Дмитрий Новак
Бетонная агония

Кленовый сироп

Вот и рассвет, слишком идеальный даже для воскресного утра. Августовский тёплый воздух поднимает людей с постелей ласковым паточным ароматом. Нежный свет, как кленовый сироп, затекает в окна, щекочет веки и заставляет открыть глаза.

За окном переругиваются птицы, рыжий кот дремлет на почти прогретой черепице, зелёные листья смешно шелестят на ветках молодых деревьев. Где-то на другом конце города проехала ранняя машинка, мелкий образчик несуразных технологий. Огненно-золотые кирпичные стены осветились ещё сильнее.

Мари потянулась в постели. Её тело изогнулось в приятной истоме, пара мышц заискрилась в предвкушении, а по венам заструились эндорфины. Из груди вырвался щенячий стон, тонкие губы растянулись в улыбке. Она всегда умела находить приятное в мелочах. Например, в том, что на столе её ждёт баночка отличного чая, а в холодильнике – любимые мамины пончики с глазурью. Раз в месяц можно, так ведь?

Или, например, в своей работе. Многим их профессии не нравились, скучные, серые, глупые, а эта работа каждое утро будила её ароматом свежего джема и игривой корицы. Чудно, не правда ли? Старый Паскаль нанимал её каждое лето, как заканчивался учебный год. Он хорошо к ней относился, платил, как следует, и безоговорочно доверял. Однажды старый пекарь сказал, что Мари напоминала ему его нерождённую дочурку…

Не так уж и плохо для студентки в съёмной квартире, а? Да ещё и близко, всего-то через улицу. В общем, по мнению Мари, дела шли неплохо. Во всяком случае, сегодня вновь была отличная погода.

Девушка прытко, словно кошка, вскочила с постели и кинулась в ванную комнату. Она поскользнулась на лохматом коврике и очень долго смеялась над тем, что чуть не рухнула в ванну ногами тормашками. Давно нужно было бы его выкинуть, но Мари нравилось проминать мягкие ворсинки пальцами ног, пока зубная щётка делает своё дело.

Косметики на полочке в ванной не было. Девушка была достаточно красивой, чтобы не подчёркивать свои достоинства. К тому же, если каждый день встаёшь почти в десять, необходимость подобных ухищрений отпадает сама собой.

Солнце уже быстро двигалось к полудню, когда за Мари захлопнулась дверь парадной. Молоденький ясень, растущий на тротуаре, поприветствовал её дружелюбным поклоном. То же самое сделал лёгкий ветерок, взъерошив ей волосы, а затем убежал куда-то вдаль. Девушка засмеялась ему в ответ.

Проехало две или три машины, смешные жёлтые важные жуки, что неторопливо плывут по улицам и ворчат двигателями. Улица постепенно заполнялась людьми. Мари радовалась этому: всё прекрасно в цветении молодости.

Звонкий и такой привычный колокольчик заявил о том, что появились первые доставки.

– Доброе утро, Мари! – поприветствовал её Паскаль.

Старый пекарь, как всегда в опрятном фартуке и идеально выглаженном чёрном кителе с белыми пуклями, выкладывал на прилавок партию свежих круассанов.

Только пёк их во всём районе. До чего же приятно они пахнут…

– Здравствуйте, господин Паскаль! – ответила Мари, – Сегодня опять заказы?

– Да, похоже твоему старому коню опять придётся поработать! – добродушный, идущий от диафрагмы глубокий голос не мог оставить никого равнодушным.

Голос словно из детской сказки.

Девушка быстренько схватила со стола перевязанные бечёвкой аккуратненькие коробки и выбежала на улицу, даже не услышав колокольчик за спиной. Старый верный велосипед ждал её на привычном месте.

Рядом с булочной с незапамятных времён стоял стальной турничок для велосипедов. Паскаль не любил машин, а эти двухколёсные озорники вызывали у него приятные воспоминания, так что им всегда были здесь рады. И одно местечко, конечно же, всегда было оставлено для Мари.

Это был старый велосипед, наверное, ещё довоенный. Зелёная краска сильно потрескалась на раме, хватало пары спиц, мастер недавно поставил новую цепь, но и только. Несмотря ни на что, девушка любила этот велосипед. Его отрывистый, по-особому музыкальный крохотный звоночек радостно шумел каждый раз, когда Мари везла очередную партию приятно пахнущего под тёплым солнцем груза.

За всё это время Куб ещё не разу её не подводил. Ни в дождь, ни в летний зной, ни в утренний туман. Хотя, о каком дожде сейчас можно думать, когда гладкое солнце уже почти выскочило наверх, парковые клёны сверкают изумрудами, а хитрая ваниль так и щекочет ноздри.

Парочка ворон посмотрели на девушку, несущуюся на велосипеде, и упорхнули в небо, видимо, решив, что на такой скорости они уже ничего не утащат. Рваный дворовый кот проводил внезапную незнакомку равнодушным взглядом. Итальянец с лохматыми бровями, что жил здесь дольше всех, помахал ей широкой, как окорок, рукой.

Сегодня всё было как обычно. Куда бы она не приходила, везде её встречали добродушными улыбками, везде с ней говорили непринуждённо и даже как-то по-родному. Все соседские споры и супружеские недомолвки отступали и благоговейно таяли перед этими большими наивными глазами.

Особенно, когда тёплые коробки с дивным запахом так аккуратно лежат в гладких красивых руках. Каждый дом, каждая семья, каждый одинокий старик или угрюмый работяга встречали её, как свою.

А день потихоньку склонялся к вечеру…

Осень напомнила о себе холодным ветром и ранними сумерками. Мари на своём верном коне взбиралась по пологому склону, когда тоскливо провыли по улицам первые порывы. Низкое небо медленно заливалось купоросом.

Обычный для этого времени ласковый цветочный запах сейчас улетучился, оставляя место холодному духу и городской вони. Трава недобро шумела, словно злобно перешёптывалась о чём-то, а редкие фонари пока ещё молча стояли чёрными когтями неведомого демона.

Девушка боязливо ехала по улице, оглядываясь по сторонам. Прохожие словно потеряли человеческий облик, закутались в одежды и угрюмо брели по своим домам. Даже свет в окнах, такой уютный и мягкий по вечерам, сейчас словно боялся высунуться из-за штор.

Яркое закатное солнце поглотили сумерки, земля словно замерла в тревожной тоске, замкнулась в себе и замолкла. Где-то вдалеке провыла скорбным воем дворовая собака. Мари только и думала, как быстрее добраться до пекарни, вечно такой светлой, будто сотканной из золота и жара.

Словно бы там и было спасение от умирающего дня.

Когда широкая старомодная витрина встретила Мари полумраком, по её венам пробежал холод. Стеклянные листы словно лёд застряли в чёрных рамах, а изнутри пробивался слабенький свет, еле заметный даже в сумерках.

Девушка спустилась с седла и покатила велосипед рядом с собой, стараясь двигаться тихо, почти на цыпочках. Тишина же вокруг просто убивала, танцевала на нервах, отдавалась стуком в висках. Как же ей хотелось сейчас услышать хоть что-то, что-то знакомое, что могло бы рассеять её сомнения, и не хотелось одновременно. Ведь сомнения могли оказаться ненапрасными.

Пустой крохотный зал, освещённый мрачным светом полуслепых ламп. Расположенные амфитеатром бледные витрины. Маленький человек с сутулыми плечами уставился дулом крохотного блестящего револьвера в лицо пекаря.

Паскаль, белый и вспотевший, старается отстраниться от чёрной дыры ствола и смотрит в глаза человека. Его широкие ладони лежат на деревянном прилавке, а плечи слегка опущены. Человек что-то бормочет и размахивает оружием перед носом пекаря. Тот же отвечает ему ровно, стараясь не провоцировать.

Мари не слышит звуков, стёкла настойчиво глушат голоса. Сама же она застыла от ужаса. Ноги девушки превратились в ватные обрубки, музыкальные пальчики прижались к открытому рту, стараются задушить рвущийся из груди крик.

Человек заметно нервничал. Он всё бормотал и бормотал, словно пытался напустить на себя уверенность. Пекарь же стоял спокойно, кажется, старался убедить грабителя уйти с миром. Но человек начал кричать, его палец плясал на спусковом крючке, на губах читались страшные ругательства.

Паскаль побледнел ещё сильнее. В его теле появилось напряжённость, словно оно само по себе готовилось кинуться на пол. Безусловно, сейчас это казалось глупым, но рефлексам не прикажешь.

В ночном госте, таком маленьком и злобном, было что-то такое…дьявольское, непредсказуемое, словно он терзался какой-то неразрешимой мыслью. Его глаза источали жгучую ненависть, направленную, прежде всего, на пекаря, такого большого и статного.

Грабитель постоянно оглядывался, словно не в силах находится в магазине. Он почти развернулся, чтобы посмотреть в окно, но Паскаль отвлёк его внимание на себя. Мари едва-едва успела спрятаться за раму витрины и сейчас тяжело дышала, тряслась от страха. Даже слёзы не бежали по её щекам, у них не было сил пробиться сквозь одеревеневшее тело.

Наконец грабитель умолк. Затем замер, задал какой-то вопрос, и Паскаль показал пальцем в тёмный проём пекарного цеха. Человек качнул револьвером, приказывая пекарю двигаться первым, затем последовал за ним.

Зачем они туда пошли? Мари знала, что все деньги были в кассе, Паскаль сам часто говорил, что у него не наберётся столько наличных, чтобы хранить деньги даже в тайнике, не то, что на банковском счёте. Так что он хочет ему там отдать?

Девушка вдруг осознала, что за всё это время, то ли минуту, то ли час, она сама точно не знала, сколько пряталась за рамой и смотрела на ужасную сцену, в глазах Паскаля не промелькнуло и тени страха.

Наконец Мари сняла башмачки, оставила их рядом с велосипедом и открыла дверь, мягко придержав колокольчик. Затем тихонько прошла по деревянному полу, только она знала, какие доски не скрипят, перелезла через прилавок и приблизилась к проёму цеха. Оттуда веяло жаром остывающих печей, запахом горячего камня и первобытным животным ужасом.

Только там был телефон. Девушка часто говорила по нему с мамой, когда Паскаль позволял, поэтому она точно знала, что он стоит в дальней комнате, где старый пекарь по вечерам разбирался с бумагами. Только с него можно было позвонить в полицию. Только этот телефон мог стать её спасением.

А значит ей придётся шагнуть в эту густую, как нефть, тьму.

Девушка немного постояла, зажмурив глаза, чтобы зрение привыкло темноте, затем – решительно шагнула вперёд. Она не услышала ни криков, ни выстрела, только равномерное шипение открытых печей. Глаза открылись.

Вокруг было темно. Только в дальнем конце цеха, где единственное окно пропускало внутрь помещения солнечный свет, лунные лучи пробивались через стекло и мерзким бледным пятном лежали на полу.

Из кабинета выглядывала блеклая, едва заметная настольная лампа. Там телефон, там спасение. Но Мари сейчас нужно было пройти через тьму и избежать проклятой луны, чтобы одной лишь рукой прикоснуться к лампе, повернуть ключ и жать помощи. Пройти через всю эту безжалостную бездну.

Маленькие ножки делали своё дело, пока мозг бился в лихорадке. Мысли скакали туда-сюда, сердце дрожало, страх и адреналин вперемешку овладели телом бедной девушки, которая двигалась словно марионетка, повинуясь тупым инстинктам.

Она была готова поклясться, что каждый раз, когда босая ступня поднималась с холодного пола, очередная плитка проваливалась из-под неё в никуда. Словно только эти крохотные кусочки керамики удерживали её от неминуемой пропасти. Вот уже скоро и лунный свет.

Ей навстречу предательски ползла густая багровая лужа крови…

Человек с замерзшими в судорогах руками лежал на полу. Глаза застыли, лицо исказилось, язык вываливался наружу. Из его распоротого горла вырывался хриплый свит…. А над ним стоял Паскаль.

В серебристом, почти белом освещении было видно, как с его широких толстых рук стекают на пол чернеющие капли. Бледная кожа пекаря казалась почти голубой, словно кожа мертвеца. Редкие седые волосы взъерошились, как волчья шерсть, а на лбу пульсировала фиолетовая жилка.

Пекарь резко поднял голову, и на девушку уставились сверкающие безумием глаза. С его зубов, обнажённых в зверином оскале, свисали густые красные слюни, весь рот до самого отглаженного воротничка был залит кровью. Чудовище улыбнулось, но его глаза оставались неподвижными. Они всё ещё сверкали....

А затем он закричал. Добрый гулкий голос пекаря куда-то улетучился, вместо него появился резкий хриплый звериный рёв, который затем перешёл на нетерпеливый сдавленный хрип….

– Достало всё!..

Потом он бросился вперёд….

Под крылом Чёрной Совы

А тут, однако, тепло, и светло, хоть и тесновато. На столике в стакане качается горячий чай, крепкий и густой, как смола: именно то, что мне сейчас нужно. Пока не набежало народу, и вагон остаётся почти пустым, он смотрится очень уютно, будто только тебя забирает домой. Сомневаюсь, правда, что с таких краёв, как тот, откуда я держу путь, наберётся много пассажиров, по крайней мере, именно в пассажирском вагоне.

Девочка-проводница, добрая девушка с огромными глазами и маленькой грудкой, не иначе, стажёрка, сделала милость и оставила меня в покое. Проверила билет, дала чайку и была такова. Это хорошо, негоже ей со мной тут, рядом, особенно, сейчас.

Рюкзак упал на пол и теперь спокойно глядел на меня из-под складного стола, шторка поднята, верный автомат по старой доброй привычке лежит подле меня. Курить, к счастью, не хотелось, к тому же не хочется расстраивать эту милую девочку и дымить, как скотина, своими вонючими папиросами.

Командировочные я положил в нагрудный карман, могли черти прицепиться. Ага, а к седым волосам не прицепятся, как же, жди.

Я открыл форточку и надел подшлемник, пусть будет свежо, хоть и холодно, пусть свежо… Скоро вечер, сумерки уже сгущаются на горизонте. Теперь, когда всё позади, ничего, пусть и холодно, пусть и свежо, главное, чтобы без остановок.

Если остановимся ночью на станции, я сразу начну нервничать. Не поймите неправильно, я не псих, просто многолетние привычки не уходят бесследно. Многолетние? А чёрт побери, мне же только тридцать пять, скоро день рождения.

Что-то я разнежился, надо глотнуть ещё чайку.

Вид за окном стремительно проносится передо мной. Бесконечные нивы, такие золотые в зените, теперь ржавеют под лучами закатного солнца. Деревеньки, затерянные в бескрайних просторах моей Родины, ложатся спать, железный мост сковал чёрную мелкую речушку. Она приветливо помахала мне рукой и скрылась где-то позади.

Огромная башня электропроводки страшным скелетом нависла над холмом. За ней вдали темнел лес, неприветливо хмурил на состав лохматые брови. Ох, как он мне не нравился…

Не люблю ночи, теперь не люблю. Дома ещё любил, дома они были романтичны и в чём-то даже забавны. Никогда не забуду, как встречал свой первый рассвет на крыше.

Мы тогда с девушкой достали виски, самый дешёвый, какой только могли, но уж больно хотелось попробовать. В тот вечер холодный зимний ветер притаился где-то за облаками, и вокруг нас кружил лишь тёплый бархатный снежок, а фонари рыжим нежными пятнышками освещали улицу.

Все тропинки, дворы и дорожки замело снегом, машины укутались сугробами, а мы сидели с ней, свесив ноги над пятнадцатиметровой пропастью и пили из горла. Пакость, конечно, редкая, но тогда это было скорее игривым плюсом, нежели ханжеским недостатком.

Как раз начало светать, и я впервые увидел её в такой. Красные от холода щёки, снежинки, осевшие на нежной бархатной коже, рыжие волосы торчат из-под пурпурной шапки. Её смешной носик, как сурок, всё время прятался под шарфом, отчего огромные зелёные глаза обрамлял застрявшие на ресницах кристаллики инея.

Я больше не вернулся к ней, я ушёл через три дня и больше её не видел. Думаю, она поняла меня. Все те, у кого остались жёны, дети и прочий скарб за душой, не жили долго. А если и жили, то через некоторое время раскисали, спивались и стрелялись.

Мне это казалось глупым, моим ребятам – тоже. Раскисать?.. Ха!.. Вокруг итак слишком много козлов, чтоб им ещё и помогать. Мы это отлично понимали, потому и дрались так яростно, не без странностей, конечно.

Ну да ладно, сейчас не об этом, сейчас это всё должно быть уже не важно. Тем более, темнота уже подкрадывается к уходящему солнцу. На небе ни облачка, значит ночь будет звёздной, да и чай остывает.

На всякий случай, проверю автомат ещё раз. Скоро сдавать его в утиль, надо его, наверное, подготовить да? Я знаю, что он в полном порядке, знаю, что заряжен, мне просто с ним спокойней. Изящество невежественной мощи, приятная тяжесть, существенный вес в этом мире – залог мирного сна.

С ним я могу чувствовать себя ближе к дому.

Сегодня я не буду спать, не хочу что-то пропустить. К тому же, не часто мне приходится бывать одному. Слегка непривычно, надо признать, и немного тревожно. До этого мы с ребятами дрыхли либо толпой в палатке, либо посменно боролись со сном на позициях.

Как ни удивительно, но там мы чувствовали себя на своём месте, как-то ближе к настоящей жизни. Настоящей? Нет, в ряд ли, скорее, наоборот. Там это было словно странная игра, и каждый день становился как испытание. Выжил, значит победил, а победа – это хорошо, а побед было немало. Но больше поражений.

Даже уют какой-то особый. Когда по телу бежит острая тоска адреналина, ноги дрожат и холодеют, лёгкие мнутся, мышцы сводит от внутреннего мороза, но так хорошо. И веет теплом от костра, а водка или кипяток гуляет по жилам, обжигает пищевод.

И ничего не волнует, вообще ничего, потому что всё позади, далеко и не важно. Тихо и спокойно поднимается под потолок дым папирос. Само собой, ночью курить никто не будет: крохотный красный огонёк в глухой ночи быстро ослепляет. Но на свету – просто прекрасно.

И после боя, конечно, вот прям ничего лучше нет.

Небосвод как-то резко потемнел. Жаркий красный глаз упал за край земли, и на тёмную синеву неба высыпали звёзды. За окном появились луга и окрасились в болотный цвет, скоро должна появиться луна. За окном ветер шелестит высокой травой, а подстаканник почти покрылся инеем.

Ну и что? Бывало и холоднее, в горах часто бывает холодно. Как это психологи называют? Акклиматизацией? А, пусть так, зато сейчас спокойно, ни врагов, ни друзей, один в мире. Вон, даже старая ржавая радиовышка меня приветствует, стоит по стойке смирно.

Я вернулся с чаем как раз тогда, когда на небо выплыла белая сырная луна. Она осветила несущийся за окном мир в причудливые белёсые цвета, странен и чужд был этот пейзаж. Трава словно поседела, а деревья становились выше под серебряными лучами. Гладь большой реки мерцала белыми блестящими барашками, которые резвились под сильным ветром.

Словно другая планета, полная жизни и, наверняка, непонятных существ. Таких незнакомых, но интересных.

От чая, согревая руки, шёл ласковый пар. Взор скользил по серебряной поверхности, холод начинал проникать под кожу и образовывать с телом уютный симбиоз. Ладонь снова привычно легла на цевьё автомата.

Глоток чая словно прибавил топлива для тела. Страшно захотелось выкурить сигаретку, но ночная привычка взяла своё, огонёк в темноте – словно то солнце, что внезапно исчезло с неба. Возможно, оно уже больше никогда не поднимется на востоке. Автомат снова перекочевал на бёдра.

Я всячески боролся с непреодолимым желанием взвести затвор. Я не хотел напугать ту девочку, которая так смешно посапывала за стенкой, шум пружины разбудил бы её, это не хорошо. Она итак боится меня, хоть и не показывает виду. Какая-то тварь из темноты сидит в вагоне и источает леденящий душу смрад смерти.

И самое смешное, что она права. Новый глоток чая успокоит меня? Как ни странно, да, полегчало. Крупный, жёсткий, он тяжело прошёл через горло и обварил язык. Даже зубы почувствовали, что этот самый глоток оказался почти роковым. Руки протянулись к стакану, но автомат остался на месте, мало ли что.

Чтобы расслабиться, я достал папиросу, немного повертел её пальцами и заложил между обветренных губ. Язык, хоть и обожжённый, сразу ощутил суховатую горечь смолистого табака. Слюна немного подмочила бумагу, но её можно держать во рту часами, поверьте.

Мы часто так делали. Один мой друг, снайпер, всегда держал сигарету в зубах. Какую-то вычурную, чёрную, с красной обводкой на гильзе. Говорил, что она притупляет нервозность и обостряет инстинкты, хотя, мне кажется, ему просто нравился её запах. Его так и отправили домой, в цинковом гробу и сигаретой в зубах. Многие хотели её выкурить, предлагали за неё чуть ли не душу, но…после, никто так и не решился.

Я держу сейчас свою дрянную папиросу и представляю себе его сигарету. Каждый из нас, кто остался в живых после той бойни, на которой он погиб, теперь вспоминал о нём всякий раз, когда прикуривал и вдыхал дым отечества. Где-то позади мозга обязательно проскальзывала эта мысль, и сладостная, и скорбная одновременно.

Сейчас…сейчас она была самая реальная из всего, что вокруг происходит, единственная крепкая вещь. Я всю жизнь опирался на мысли, и никогда не думал, что она останется у меня всего одна.

Только одна реальная.

Ветер нагоняет облака, мы как раз несёмся им навстречу. Чёрт, в темноте отвратительная видимость. На дороге нас может поджидать что угодно. Лунный свет скоро выключится так же внезапно, как и солнечный, и этот мир пропадёт, останется только лесная чернота.

В окне начали пролетать дорожные фонари, скоро станция, дьявол, как на зло! Мы же сейчас как одна большая мишень! Если мы остановимся, они спокойно разнесут окна, откроют двери и войдут сюда! Нужно быть внимательнее. Хотя как тут быть внимательным с этими хреновыми высокими циклопами вдоль путей!

Я тревожно вглядывался в чернильную ночь, насколько позволяли лучи фонарей. Достал ложку из стакана, чтобы не звенела. Моё лицо еле-еле выглядывало из-за стенки вагона сквозь толстое стекло, а оно уже запотело от моего дыхания. Папироса покоилась в уголке рта, палец лежал на спусковом крючке.

Хрен они просто так подойдут, я вам обещаю! Сейчас мы остановимся, я сразу двину к противоположной стене, не дожидаясь пули. Первый получит от меня прикладом по зубам, потом я выпущу очередь в коридор. Главное, чтобы девчонка не выскочила в неподходящий момент, эх, ребят бы сюда…

Тех, что остались на гусеницах…

Стоп, поезд не замедлил хода. Он прёт без остановки дальше. Железнодорожный узел проносится мимо.

Бесконечные мёртвые поезда смотрят в моё тёмное окно своими безжизненными глазами, прожектора осуждающе светят в тёмный салон. Шпалы словно змеи стелются по земле. В далёкой сторожке горит огонь. И лица мёртвых мелькают, один за одним, один за одним, один за одним, этого я и боялся, этого места.

А оно двигается мимо меня и крутится в своём мерзком великолепии. Его мрак проникает внутрь вагона, стелется по полу, крадётся в темноте, вползает своими щупальцами в окно, которое я не закрыл, надеясь услышать далёкие выстрелы. Никакая белизна не в состоянии с ним расправиться, даже вспышка автоматной очереди.

На разбитой улице брошенный танк

Все что осталось – одна сигарета.

Моя свобода – пан и пропал,

Осень, но не все доживают до лета.

И кто-то сказал, что мы победим,

Завяжите потуже узел на шее,

Он скалился, как больной педофил,

Пока мы копали могилы в траншее.

У нас не осталось светлой мечты,

Осколки шрапнели ласкают мне брюхо,

Из конченных выродков остались лишь мы,

Шепни, что все так же любишь, на ухо.

Узел ушёл. Ушёл мрак, перестал сдавливать мне горло. Мертвецы опять скрылись в лесах. На небе боязливо выглянули звёзды. Непонятно, страшились ли они того мрака, что сейчас чуть не вырезал всех подчистую, или пришли в ужас от…

В окне я случайно увидел своё отражение. Его глаза в тупом безысходном спокойствии вперились в меня, словно оценивая, сколько стоит моя голова. Губы сжались до бела, из уголка рта тончал крохотный бычок папиросы. Видимо, я откусил остальное, когда стиснул зубы, не то от ярости, не то от страха.

Поезд не остановился, враг не ворвался в вагон, мертвецы не пришли за мной. А жаль…

Бумажный самолётик

Его схватили прямо в классе, ни куратор, ни декан навестили нас среди бела дня, а сразу полицейские. Просто зашли, взяли его под руки и выволокли из кабинета. После этого нас всех сразу выгнали оттуда в коридор, но, прежде чем закрылась дверь, я успел заметить четыре белых полосы от ногтей на зелёной доске.

Мистер Паттерсон, так его звали, щуплый мужчина в сером пуловере. Его высокая аккуратная причёска виднелась издалека, внутри его редкой рыжей бородки всегда играла наивная улыбка. Он носил круглый проволочные очки, он говорил, открыто, мягко, с чувством, он бесил меня. Но зла я ему не желал, просто такие, как он, здесь долго не живут.

Я увидел это сразу и не стал тратить временя.

Паттерсон распинался у доски, улыбался, звал нас с собой, а нам было не интересно. Кто-то просто убивал время на болтовню и журналы, категорически отказываясь думать. Кто-то уходил в себя, особенно, если его часто били родители. А кто-то сидел на первых партах и впитывал каждое слово учителя, чтобы потом отразить его в доносе. Если бы сейчас перед нами предстал самый лучший оратор в истории, мы бы даже головы не повернули, не до него было бы.

Я же просто любил рисовать, сейчас осень, а для моей чёрной ручки это самый раздольный период. За окном – серая безнадёжность, белый ливень и октябрьская слякоть. Гроз не было уже давно, солнца – тоже. Словно природа страшится мнимых последствий настолько, что не способна на разгул и пребывает в апатии, прямо как мы все.

Но я люблю её такой, мне нравится наблюдать за её томительными мучениями и отражать их в своих зарисовках.

И воронов, они забавные, если к ним приглядеться. Самое смешное, что умнейшие в природе птицы, наследники динозавров, гении в своём роде, никогда не могут сосредоточиться на чём-то одном. Всегда оглядываются вокруг, беспрестанно дёргают головой, даже когда щиплют траву. Они не похожи на хищников, скорее, на жуликов.

А ещё они живые. Им всегда всё интересно, всегда любопытно, в них больше жизни, чем во всех нас.

Сегодня даже их нет. Обычно, один или два мокрых проказника качаются на линии электропередач, а сегодня – нет. Но я представляю, что они есть, и тяжёлый провод, искрящий от дождя, для меня не просто так бесполезно режет небо. Вот, посмотрите.

Правда, красиво? Нельзя не отметить их странное изящество. Воронов можно было бы даже назвать романтичными хотя бы за неромантичный склад ума.

О чём там бормочет этот, у доски? А, опять о людях, зря он так, жаль, если приберут к рукам. Наверняка, эта старая крыса сейчас подслушивает у двери. Ей не нравятся такие люди, как он, как, впрочем, и всем остальным. Люди обожают тех, кто молчит и работает ловкими пальцами, чего я, конечно, никогда не понимал.

Паттерсон не был героем, он был обычным добросердечным учителем, весьма образованным и не ленивым. Почему-то он всё ещё верил в то, что нас можно научить жить не так, как живут все. Но он не понимает, что, как только мы выходим отсюда, то сразу же окажемся в том мире. Там, где слабых грызут слабые на правах сильных.

Вот и сейчас где-то на задних партах потихоньку травят девочку. И, если честно, мне плевать, меня интересует только то, что за окном.

И вот деверь распахнулась, пыльный воздух ворвался внутрь, а ноги в тяжёлых ботинках загремели по гнилым крашеным доскам, панически зашуршали старые поношенные туфли. Затем раздалось быстрое цоканье крохотных каблучков, и решительный женский голос с истерическими нотками приказал нам убираться из класса. Только тогда я повернул голову.

Потом было только шарканье многих разношёрстных туфель, кроссовок, ботинок, и оглушительный грохот двери. Всё, урок окончен.

Я вышел в коридор и достал телефон, до конца урока оставалось ещё двадцать минут. Все вокруг жадно, но очень тихо обсуждали случившееся. Из разговоров учеников можно было узнать многое, сколько радости им принесло это событие, например. Жаль, что занятие Паттерсона было не последнее, но, если ещё кого-нибудь заберут, я точно смогу уйти пораньше домой.

Также стало понятно, кто его сдал, странно, что я даже не удивился. Говорил же, что он любил откровенничать, вот директриса и настрочила на него жалобу. Какие-то свои грешки она захотела спрятать за кем-то, а кого ещё принести в жертву, как не учителя литературы?

Что ж, одной отдушиной для меня меньше. Появится какой-нибудь пропагандист, будет нести свой маленький локальный бред. Придётся рисовать втихую, а, если так пошло, то точно надо закурить.

У меня в кармане завалялась пачка сигарет в мягкой упаковке, самых дешёвых, какие только может достать человек в моём положении. Жаль, что на улице сейчас дежурят полицейские, если я выберусь за привычный угол, меня схватят. На крыше наверняка тоже кто-нибудь есть, может быть даже, люк на чердак закрыт. Значит, остаётся только каморка.

О, это легендарное место, целый маленький пыльный мир, освещённый мутным слуховым окном. Взрослые о ней не знают, старшеклассники курят на своих трёх работах, поэтому каморка полностью наша. Даже девочки не доносят о ней. По той же причине, что и мальчики, думаю, вы догадались, о чём речь.

Сейчас ученики разбрелись по углам, как перепуганный скот, так что никто не заметит скромного парня, который поднимается на второй этаж. Быстро, но спокойно, я зашагал в сторону дальней лестницы. Это более длинный путь, к тому же, можно попасться на глаза учителям, но с другой стороны…

С другой стороны стоят полицейские, именно туда увели Паттерсона.

Дети старались не смотреть друг на друга и говорили шёпотом, оглядываясь по сторонам. Кто-то пытался гулять с невинным видом, сдерживая дрожь в тощих коленях, я тоже пытался.

Вот только горький табак в нагрудном кармане под пиджаком грел мне сердце через рубашку. Линолеум под ногами шуршал и скрёб о подошвы, мне казалось, что меня слышит весь мир. Но весь мир сейчас был занят не мной, а тем, что прятал голову. Значит, и мне следует заняться этим, пока пролёт постепенно приближался ко мне.

Всё-таки я добрался до лестницы, грязные ступени стелились под ботинками, а ноги сами несли меня наверх. Учителя прятались по классам, ученики толпились внизу, верхняя рекреация будто вымерла. Рядом пролетела проснувшаяся муха, жужжание её крыльев грохотом отразилось от бетонных стен.

Я уже хотел снимать ботинки, чтобы пройти весь оставшийся путь в носках, но тут где-то на другом конце коридора послышались тяжёлые шаги. Вот чёрт!

Чего им тут понадобилось? Если они его уже взяли, то какой им смысл здесь ошиваться? Обыскивают? Проверяют, все ли загнаны вниз? Или может….

Шаги начали медленно удаляться. Мне пришлось шагать за ними след в след, прижимаясь к стенке коридора. Хорошо, что я оказался таким медленным, иначе они пересеклись бы со мной, поднимаясь по лестнице. Теперь до каморки рукой подать.

Вот она, родимая, рука по привычке аккуратно взялась за засаленную ручку и потянула на себя и чуть вверх. Я вошёл внутрь, в ноздри ударил запах гнили, плесени, крысиного дерьма и старой древесины. Ноги будто сами зашагали по привычной тропинке между жестяными вёдрами и сломанными лыжами.

Да, любой чужак опрокинул бы всё это богатство на себя. Эта каморка была словно память атрофированного мозга, заполнена обломками былых воспоминаний. И я в них, в этих обрывках образов и чувств, был свой.

Шкаф, как всегда, был пуст, три полки сиротливо посмотрели на меня в подсветке телефона. Задняя фанерная стенка хитро улыбалась крохотной чёрной щёлочкой в самом низу. Кое-кто забыл добавить туда гвозди.

Я слегка приподнял пыльный лист, пригнулся и аккуратно прополз под нижней полкой. А затем тихонько закрыл дверцы шкафа. Хорошо, что я научился выделывать такие фокусы, не пачкая форму, иначе приходилось бы стираться чуть ли не каждый день.

Ну, вот я и на месте. Это почти как родной дом, только в нём можно ещё и курить. Поеденным ковром стелился на полу тусклый, в разбитое слуховое окно заливались дождевые капли, поливая гнилые доски. На бледных лучах летала пыль, с потолка свисала паутина. Я достал из тайника в кирпичике общую зажигалку и резко чиркнул колёсиком.

С третьего раза появилось крохотное ровное пламя, сигарета машинально появилась у меня в зубах. Первая смачная затяжка отправилась в лёгкие, обитель приняла меня в свои объятия и закружила в пыльном вальсе.

Горький табак, почти пепельный на вкус, смоляным пятном разлился у меня на языке, затем – камнем упал в грудь. Самое отвратительная вещь, что я курил в жизни, однако, это было хоть что-то. Я выдохнул в разбитое окошко струйку белого дыма и затянулся снова.

Если приглядеться, то на подоконнике можно увидеть послания, оставленные предыдущими поколениями, в основном, матом, конечно. Иногда попадались строчки поэтов, английские, французские, испанские, даже греческие и русские, кто бы мог подумать. Некоторые послания стёрлись от времени, но вот это…

Мы в цирке, ты и я – смотри,

Два клоуна арены цирка

Ты, белый, сопли подотри

Весь в слезы с мокрою ширинкой.

Я помогу тебе подняться, друг,

И тотчас же огрею палкой,

И смех, и слезы, и испуг

В нашей словесной перепалке

Зритель смеется, все – экстаз

Катарсис, место преступленья

И место действия – матрас,

Готовься к присовокупленью

Достану из своих штанин,

Со смехом плюну на ладошки,

Всажу свой дьявольский аршин,

Он не пятнадцать, он побольше.

Зритель смеется, все – успех

Конферансье кричит: довольно

Лишь только ты орешь, что грех,

Но ты же любишь жить прикольно.

Странно, чем новее были заметки, тем мудрее они становились. Например, про розы и паровозы было не очень красиво, но зато душевно, и запись была довольно затёртая. Меня всегда интересовало, как только ребята проносят ножи и зажигалки? Может быть, их не обыскивают, как нас, или у них есть деньги на взятки, хотя, скорее всего, и так, и так, досконально мне не будет известно.

В прочим, всё это пустяки, вот вид из окна – другое дело, он меня радовал гораздо больше. Окошко выходило на улицу, как раз на тротуар, а по нему, внизу, часто бродили суицидальные офисные клерки. С каждым годом их становиться все меньше и меньше.

Вот и сейчас люди с обвисшими животами в костюмах уныло шагали по лужам в стёртых ботинках. Ни дождь, ни снег, ни град, ни камнепад не могли стереть с их лиц тупую тоску. Не скрою, я был рад стоять здесь и знать, что я – не они. Я тут, с сигаретой, стою и курю, а меня никто не видит.

Голова наполнилась приятным туманом, пальцы почувствовали приятную немоту. Мысли забродили ленивее, глаза закрылись, плечи распрямились, впервые за несколько дней я улыбнулся. Может, я, конечно, поступаю неправильно, плохо, но последнее время не видно, чтобы кто-то поступал иначе.

Вот сейчас, например, под окном прошлась пьяная компания. Один из них разбил пустую бутылку о фонарный столб и, гогоча, пошёл дальше. На глазах у полицейских, возможно, они них знают. И, может, пьют после работы на одной детской площадке.

По крайней мере, один из них помахал компании на прощание.

– Ты совсем обнаглел, урод очкастый?!

Тело мигом превратилось в слух. Мышцы вновь напряглись, сигарета отправилась в банку из-под тушёнки. Глухой голос доносился из-за тонкой деревянной стены, разделявшей коморку и выход на лестницу, как раз рядом с люком на крышу. Оттуда же доносились еле слышные всхлипы. Кажется, они нашли место для допроса.

– Я тебе сейчас все зубы выбью, понял?!

Шаг за шагом, я медленно, словно кот, двигался к стенке, паук в углу, кажется, смотрел на меня при этом, как на дурака. Ну что ж, может, он прав, так оно и есть, однако такие события, как это, пропускать нельзя. Во всяком случае, если я дошёл до сюда и не попался, то уходить обратно было бы глупо, тогда я бы себе точно ничего не простил.

Пальцы на телефоне сами выбрали функцию диктофона.

Казалось, стук моего сердца можно было расслышать на первом этаже. В висках пульсировала кровь, дыхание улетучилось и больше ко мне не возвращалось. Я изо всех сил старался не шататься, идти аккуратно, но получалось, честно говоря, не очень, меня всё время куда-то относило, а мысли отказывались повиноваться. Я тонул в поту.

Из недр стены пробивалась крохотная полоска, белый лучик. Её можно было бы и вовсе не заметить, если бы пыльные глаза так не изголодались по свету. Маленькая щель уместилась между двумя досками, она была совершенно невидна с другой стороны, и даже я её никогда раньше не замечал.

Я осторожно подошёл к ней, к счастью, доски не заскрипели, включил диктофон, а сам прильнул глазом к свету. Само собой, обзор оказался отвратительным. Лишь совсем маленькая частичка площадки, но того, что я увидел, хватило с лихвой.

Угол стола в обшарпанном лаке и треснутые очки. Рядом с ними – несколько капель крови. По толстой линзе медленно течёт прозрачная росинка. Ко мне обращена худощавая спина в потёртой безрукавке. Сутулая, согнутая над столом, трясущаяся в судорогах. Отчётливые всхлипы, частые, влажные и глубокие, теперь не оставляют сомнений.

Прижавшись к стене стоит полицейский в маске. Он откровенно скучает, смотрит на лестницу вниз. Остальных почти не видно, только сложенные на груди руки и отстукивающий медленный ритм ботинок.

А напротив – это лицо, да, такие я видел и раньше. Эти лица можно часто увидеть на лестничных клетках, в парках на скамейках, в тёмных подворотнях и узких переулках. Опухшие, дряблые, они словно служили мешками для мутных, почти белых глаз. У этого короткая стрижка спускалась вниз к беспорядочной седой щетине, внутри которой прятались толстые искривлённые в гримасе ненависти губы.

– Мне плевать, что ты там говоришь, козёл, – его зубы, крупные и желтоватые, двигались во рту, как камни, а с губ при каждом слове слетала слюна, – мне всё равно, что ты там сказал, что ты сейчас скажешь, на тебя подан сигнал, понял?!

Он резко повысил голос, словно на излёте. От бетонных стен отозвался почти стеклянный звон, эхо прокатилось по лестнице и вернулось обратно. Кто-то из полицейских вальяжно усмехнулся.

Следователь с медленным скрипом откинулся на стуле и сложил руки на обвислом брюхе, обрамлённом в синий свитер. Его голос, эта манера говорить, ничем не отличали его от того любого, кто подстерегает школьников по пути домой с «розочкой». От того, кто не стесняется сломать девочке челюсть ради бижутерии.

Порождения чужой лени и чужого же страха. И да, они наказания не понесут. Кто же понесёт?

Паттерсон всхлипывал, он уже был готов разрыдаться, мне даже показалось, что у него поседели виски, когда он на краткий миг поднял голову.

– Я бы вас умников, без суда и следствия, забивал насмерть трубой, – процедил следователь, – чтобы пулю не тратить. Чего лезете, когда не спрашивают?

Жирное лицо исказилось в кривой ухмылке. Я даже отсюда, через гниль, пыл и запах сигаретного дыма, чувствовал смрад его перегара. Это выглядело как ночное ограбление, только бежать от него было некуда.

Я знал, что нельзя защитить себя от реальности в полной мере. Потому что вся реальность – это и ты тоже, в первую очередь.

Я видел перед собой двух покойников, только один умер сейчас, а второй – при рождении, первого он заберёт с собой.

– Что, нечего сейчас сказать, а, выродок? – продолжал издеваться мертворождённый, – Ничего, там, где надо, там и запоёшь.

А потом я понял: это не ненависть, ненависть я знаю, она выглядит по-другому. Я вижу её в глазах учителей, когда кто-то забывает отвечать по стандартам, родителей, каждое утро и каждый вечер, старшеклассников, когда они грабят тех, кто помельче, своих друзей, когда начинаешь расспрашивать их об этом.

Ненавистью пропитано это место, этот город, весь мир, и мы все слишком хорошо знаем, что такое ненависть. Она в воздухе, в мыслях, в поступках и будто бы в самой коже, а это – совсем другое.

Превосходство, вот что это, притом, не аристократичное, скорее, превосходство некроза над обескровленной плотью. Следователь мстил Паттерсону, хотя даже сам этого не осознавал, и не знал, за что именно мстил. Это было видно в его глазах.

– Сядешь и не выйдешь, – говорил он, – сядешь и не выйдешь, тварь. Я тебя навечно запру.

– За что?…

Сквозь всхлипы и вздохи, с самого низа страданий раздался едва слышный голос Паттерсона. Тихий, безнадёжный, цепляющийся за призрак последней соломинки.

– За то, что ты в этой стране живёшь! – немедленно отозвался следователь под общий громкий хохот, – А ну встал и пошёл!

Спины заслонили мне обзор, свет погас, послышался скрежет стула и скрип плотно сжимаемой кожи. Я отшатнулся от щели, протёр глаза, отряхнулся.

Теперь запись была у меня в кармане. Не знаю, что бы я с ней делал, куда бы я с ней пошёл, и пошёл бы ли, но она была. А даже если бы и не было, я бы итак всё запомнил.

Только рассказать бы никому и ничего не смог, да и не стлал бы. Если я отнесу это в газету, её закроют, если я дам послушать это кому-то из тех, кого знаю, меня заберут. Если я дам послушать это Иуде Искариоту, при этом напишу ему свой адрес, школу, имя, фамилию и так далее, и вскользь упомяну об этой записи при своих родителях, я на сто процентов уверен в том, кто первым добежит до отделения полиции.

«Для себя», такой вывод я сделал, когда в спешке уходил из коморки, заметая за собой следы. Для себя, чтобы не забыть, не строить иллюзий, не расслабляться, всегда быть начеку. Если вокруг нет угрозы, значит недостаточно хорошо смотришь, и даже самый слабый лучик надежды всё равно остаётся призраком.

Об этом знаю я, знают они, остальные меня не заботят.

Рефлексы сработали сами собой. Коморка закрылась тихо, рекреация пронеслась перед глазами в мгновение ока. Даже быстрее, чем я успел привыкнуть к свету, при этом я почти забыл о шуме. Мне было так важно побыстрей оттуда убежать, что даже страх пустых коридоров остался где-то в том чуланчике, рядом с недокуренной сигаретой.

Ну и чёрт с ним, я должен их опередить, появиться внизу прежде, чем пронюхают наши сердобольные учителя. Прежде, чем Паттерсона выведут вниз.

Ступеньки прыгали под ногами, облезлая краска летела из-под ботинок. Быстрей-быстрей-быстрей, там, внизу, переведу дух. По счастью, пролёт оказался пустым, а у проёма как раз толчётся случайная компания. Если я там появлюсь, никто и не заметит.

Должно быть всё в порядке, сигареты, телефон, ничего не забыл. Теперь перейти на шаг, слегка отдышаться, вытереть пот, будто бы ничего и не было. А, может даже, так оно и есть.

Как я и ожидал, меня никто не заметил. Стайка боязливо оглядывалась по сторонам и совершенно не обратила внимания на троянского ученика. Среди них отыскался мой друг, и это позволило мне, отвечая автоматом на тупые вопросы, слиться с толпой.

Мы стояли, не подсоединив мозг к языку, а в моей голове проносилась эта сцена с Паттерсоном. Как его со скрипом хватают под руки, как его тащат вниз по лестнице, как он еле волочит ноги. Его лицо наверняка покрывается потом, как моё недавно, бледная кожа свисает вниз, оставляя место только красным глазам.

Он уже покойник.

А потом полицейские как-то подозрительно зашевелились. С улицы в дверь зашли несколько человек, один встал у той лестницы, по которой я недавно спустился в холл. Неужели что-то случилось? Неужели они нашли меня? Не может быть, они заняты другим, им не до меня. Коморку в ряд ли кто-то проверил, её ещё надо было найти.

И, тем не менее, холл стал всё больше и больше заполняться людьми в форме.

Теперь уже несколько человек направлялись к пролёту, грубо расталкивая перепуганных детей. Неужели я где-то наследил?

– Ещё один, – донеслось до меня откуда-то с лестницы.

Точно. Дьявол, откуда они узнали? Почему решили, что я им так нужен?

И тут мой взгляд упал в окно: там, за ржавой решёткой и пеленой серого дня, лежала улица. У самой дорожки к школе стоял большой грузовик, несколько полицейских машин и … чёрный тонированный фургон. Он смотрел на меня своими пустыми окнами и молча ждал, пока я к нему приду, сам, без приглашения.

Они засекли сигнал телефона. Нас же просили их выключать в школе. Оказывается, не потому что учителя не хотели, чтобы их снимали на камеру, и не для того, чтобы ученики не отвлекались от учёбы, никто не был настолько наивен.

А потому что проверка могла прийти в любой момент. Как-то я услышал, от кого-то, что частые проверки – признак развала системы. Кажется, она успеет захватить меня с собой.

Они уже близко. Нужно выбираться отсюда.

Нужно неторопливо отправиться в туалет, стараясь уйти с пути полицейских. Не выдавать себя было чрезвычайно трудно, но я старался держать себя в руках. Телефон внезапно стал чертовски тяжёлым для меня…

Карман тянул меня вниз, почти умолял сдаться, прижаться к земле и дожидаться собственной участи. Даже если от неё избавиться, меня найдут. Даже если выкинуть телефон без карты, меня найдут. Найдут и навечно запрут в одиночке.

Но оставался призрачный шанс просто оказаться не рядом, в другом месте. Доберусь до туалета, запру дверь и выпрыгну через окно, а там уж хоть трава не расти. Пусть исключают, пусть отстраняют, пусть жалуются кому угодно, главное, чтобы я при этом был на свободе, лишь бы остался жив.

Нырнул в закуток как раз вовремя, за углом прошли двое полицейских. Я подавил вздох облегчения и оглянулся. Направо идти нет смысла, там всегда кто-то есть. Знаю, что одна из девчонок очень любит сочетание кокаина и сиденья унитаза, готов поспорить, что такой стресс ей захочется пережить будучи бодрой. Рисковать не стану, не хочу, чтобы она увидела меня, особенно, в таком состоянии.

Остаётся идти налево. Банально, но попробовать стоило.

Я приоткрыл дверь, нырнул внутрь, защёлкнул щеколду, смрад немедленно ударил мне в лицо. Из кабинок доносился густой запах человеческой жизнедеятельности, в раковине опять предательски краснели маленькие пятнышки крови. Стараясь не дышать, я прошёл мимо вонючих кабинок, кафельных стен, разбитых зеркал прямо к побитому жизнью окну.

Оловянная ручка никогда не ржавела, петли никогда не скрипели, половина школы сматывалась через это окно. И пусть не смущает решётка, она отлично отходит от стены. Даже самые принципиальные крысы об этом знают, и, конечно, молчат, потому что сами уходят тем же путём. А теперь я выхожу на подоконник, отвожу ржавые прутья и спрыгиваю вниз.

Влажный асфальт и мокрая трава околдовали меня на месте. После школьной пыли и вони, они плясали и переливались в голове в каком-то неистовом языческом танце. Именно так пахнет свобода: мокрая, серая и чуть живая, потрясающая в своей неочевидной красоте.

Она теплится, как костерок в угольной тьме, пока я бегу со всех ног подальше от этого проклятого места прямо под благосклонными взглядами огромных лип. Лёгкие горят, полы пиджака развиваются сзади, пот стекает с подбородка. По щекам текут слёзы, плевать на всё, плевать на всех, думать некогда.

Сердце рвётся наружу, адреналин делает мышцы воздушными. Только бы не заметили, только бы не нашли, только бы не выбежали на улицу, только бы на остановку пришёл автобус, всё равно куда, лишь бы подальше отсюда, от этих уродов. От всех, хватит с меня!

Пуская чёрные клубы дыма, на остановке появился автобус, старый, гнилой, почти развалившийся, но сейчас такой родной, словно не отсюда. Треснутые стёкла и песочные борта выглядели так славно, манили к приключениям, радовали глаз.

Да он ещё и полупустой, отлично! Всё, вот он путь к спасению, приветливо распахнул передо мной двери. Надеюсь, водитель тоже торопится домой. Там, на заднем сидении, и передохну, уеду, спасусь!

О чём ещё может мечтать парень в пятнадцать лет?!

Выстрел был громким.

Пуля штурмовой винтовки раздробил мне позвоночник. Сердце разорвало так быстро, что я даже не почувствовал боли, только медно-солёный вкус крови во рту. Колени подкосились, тело с размаху рухнуло вниз.

Сигареты вылетели из пачки и рассыпались по асфальту. Их медленно шевелило вместе с сухими листьями, пока серую бумагу не начала разъедать багровая лужа. Глаза не могли закрыться, руки не двигались.

С края мира упали горячие осколки.

Стук тяжёлых ботинок, завывание ветра, плач новорождённого дождя.

И ещё угодливый, истеричный женский смех.

Хоть кто-то рад.

Стены

Разгони тоску, разгони печаль,

Укутайся в плед, как последняя тварь,

Купи по акции душу, а по скидке – сердце,

Какого-то пива, вместе с чипсами с перцем.

Вруби музыки, но чтоб погромче с басами

Голос в наушниками перекричит в голове спор с голосами.

Одна черная полоса. Какая-то хрень с глазами.

Завтра же никуда не надо…

А в жизни на утро порвал простынь.

Остынь, бро… Пора меняться.

Начни с начала, вытри сопли с дерьмом.

Покончи с мечтами.

Две таблетки на ночь, чтобы не бояться.

Мерзкое утро потихоньку подбиралось к городу. Окружающие фермы и поселения оно уже захватило, а теперь тянуло клешни в открытые окна жаркой сентябрьской ночи. Невнятный свет из-за свинцовых облаков включал будильники людей, отчего по улицам катилась еле слышная волна тоскливого воя.

Недостаточного ни для того, чтобы боль безысходности вышла наружу, ни для того, чтобы окружающие тебя несчастные не узнали о твоём неблагопристойном поведении. В общем, как и принято у цивилизованных людей. Потому что нецивилизованные сейчас уже счастливы под галоперидолом.

Джонатан был исключением. Он только-только вернулся с ночного дежурства, но уже поднимал голову с подушки и раздумывал о том, что в холодильнике последние дни пряталось лишь огорчение. Открывать его смысла не было. На тумбочке рядом с кроватью стояла кружка недопитого чая.

Сколько она уже здесь? Наверное, недели две. Он точно не помнил, как она тут оказалась, но отодвигать её боялся: влага наверняка оставила на дереве просто адский след. Если бы парень бывал здесь почаще, такого бы не случилось, но такие, как он, вообще редко появляются дома.

На негнущихся тощих ногах Джонатан поплёлся в ванную. Жилистые пятки разбрасывали одежду, костлявые руки продирали красные глаза. Спать три часа за трое суток? Конечно, почему бы и нет, отличная идея! Кудрявые волосы оставляли за собой след из перьев на линолеуме пола.

Ванная комната, современница Кромвеля, если не считать новенькой душевой кабинки за авторством Чарли Бронсона, встретила парня отвратительным миганием сине-зелёного света. Если бактерицидные лампы ультрафиолета очищают поверхность от бактерий, то этот свет наоборот разбрасывал их по всему телу.

Белый мужчина с подглазниками цвета ламинарии уставился на Джонни из зеркала. Его ровный нос отважно боролся с чёрными точками, лопоухие уши смялись от противостояния с тощей подушкой, а впалые щёки облепили идеально кривые зубы.

Короткий взгляд на тело дал понять, что со времён учебки прошло много времени, изрядно много. Паренёк не был столь хорош, как в былые времена, но он настолько уставал, что забывал об этом даже подумать. Как и обо многом другом.

Джонатан опёрся руками о раковину. Раковина в ответ угрожающе заскрипела. Его спина настойчиво требовала отдыха, а тощий живот предательски урчал. Но мужчина понял, что попытка сесть хотя бы на секунду, хотя бы на холодный шахматный кафель, станет для него синонимом комы.

Эти туфли его доконают. Престиж? Образ? Просто у департамента не было желания покупать нормальную обувь. Он слишком хорошо знал, какова цена политкорректности. Ровно та же самая, что и у всего остального.

Зубная паста отправилась на старую мягкую щетину. У молодого человека недавно открылась повышенная чувствительность эмали, и недавно на дежурстве он заскочил в аптеку за особым средством. Позже ему знатно влетело от начальства, но об этом и говорить нечего. Гадостный сладковато-мятный вкус заполнил рот, который не видел еды уже несколько часов и не увидит ещё столько же. Парень поморщился, спюнул. Прополоскал рот, смывать лекарство полностью было нельзя.

Приятного аппетита, Джонни, радуйся тому, что имеешь.

Но Джонатан всё ещё попадал в разряд исключений. Его от моря таких же дураков по всему миру отличал только один интересный момент: его выбор был добровольный. Каждый проклятый час из его проклятой жизни подвергался вороху оправданий.

Он мотался по окраинам столицы, таскался по вокзалам, спускался в метро, гонялся за отребьем по трущобам, только чтобы увидеть Саманту и девочек. Его семья жила слишком далеко от этой грязи, в маленькой деревушке, окружённой бесконечными лугами.

Может, там и не было идеально, но один взгляд в окно говорил обо всём. Булыжная мостовая, ещё не уничтоженная асфальтом манила к себе, представлялась такой мягкой. Её холодные каменные объятия обещали избавить тебя от любой проблемы, вторили любой идее, клялись в покое и вечном футляре.

И многих манил этот зов.

И многие уходили в полёт.

Но не Джонни, Джонни знал, что он кому-то нужен. Белые волосы, васильковые глаза и ослепительная улыбка среди трав маячили перед его глазами каждую ночь. Две рыжие смешные девчонки бегали вокруг неё, а он вставал перед ней на колени и улыбаясь обнимал за пояс.

А потом наступало утро, просыпался город, и просыпалась всякая мразь. Кто-то должен был за ней прибирать.

На душ времени не было. Он наскоро оделся, застегнулся по уставу, нацепил значок, большей условности и представить нельзя, надел фуражку и вышел вон из квартиры.

Холодный утренний дух тут же встретил его шквальным огнём холодного воздуха. Другие обречённые так же выползали из своих унылых домов в унылые мирки. Некоторые узники показательно-образцово улыбались, зная, что сегодня от самих себя получат пулю в лоб. А те, кто даже пулю себе позволить не сможет – верёвку.

Прочие же не стеснялись выглядеть естественно, им не было смысла кому-то что-то показывать, и они знали, что никогда не вырвутся из круга. Все, кому надо, уже проявили достаточно храбрости и ума, чтобы уйти. А что делать им?

Один парень, оборванный ирландец, неизвестно как сюда попавший, шёл по тротуару со злобной улыбкой. Он сегодня вечером намеревался напиться, как собака, и разбить кому-нибудь башку. Черноволосый ублюдок был второй по показателю счастья, отдел маркетинга записал бы его в образец идеальной модели.

А первым оказался он, Джонатан. Он шёл к вокзалу, блаженно поглядывая на часы. Через восемнадцать часов он сядет на поезд, затем ещё одна бессонная ночь, ему не привыкать, и он будет дома. Он сказал "дома"? Нет, эта кутузка самостоятельного заключённого никогда не была ему домом, просто местом, где он спал и зализывал раны.

У него для этого было не слишком много средств, кроме надежды. Слишком молод, чтобы пить, и слишком стар, чтобы мастурбировать. Однако, несмотря ни на что, парню повезло: он любил молодую жену, дочек, и совместный быт не тревожил их чувства.

Джонатан знал, что скоро он с ними увидится. Осталась только эта смена, а потом – заслуженный отдых в объятиях семьи. Он уже чувствовал, как поцелуи его дочек будут обжигать кожу. Крохи такие смешные, наверное, уже подросли....

Вокзал был почти пуст. Его коллег не наблюдалось, только парочка контролёров, тройка бездомных, которых уже знали настолько, что не трогали, и несколько людей с сумками, которые ждали неведомых поездов или которым просто некуда было идти.

Первые лучи солнца показались на платформе, началось привычное марево, которое превращало мозги в кашу, а сердце в моторчик от фена. Сержант, старая австралийская пьянь, не просыхающая со Вьетнама, специально поставил его на это место. Он знал, что парень уходит в отпуск и впервые в жизни решил подумать о ком-то, составляя расписание.

Почему здесь? Потому что в других местах, знайте ли, режут. Здесь же намного легче: стоишь, протекаешь, таскаешь бомжей за шкирку, может быть, разнимешь драку, проверишь документы, но не больше. Проверять загородные проезда – мечта откровенного дегенерата. Никакого использования мозга, никакого смысла.

Для томительного ожидания хуже места не придумаешь.

Во рту держался запах противного автоматного кофе, часы тянулись, люди сновали туда-сюда, поезда не задерживались надолго. Уставший равнодушный женский голос объявлял о прибытиях и посадках, повторяя информацию словно по формулярам. Каждое слово – через точку.

Стоя на скамейке какой-то малец передразнивал громкоговоритель, другие смеялись над ним и по-доброму улыбались. Джонатан погрозил ему пальцем, мальчишка сел и демонстративно положил руки на колени. Полицейский показал ему язык и улыбнулся, парнишка в ответ звонко засмеялся. Прохожие хмурились и опускали уставшие глаза. Мать мальчика сидела с выражением скорбной тупости на лице.

Платформа постепенно начала превращаться в парник. Прозрачная крыша стала покрываться капельками влаги, и не было солнца, чтобы высушить её. Джонни снял фуражку и вытер пот со лба рукавом. Его лицо блестело от недосыпа, а ворот голубой рубахи с каждым часом становился всё темнее и темнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.