Василий Щепетнев
Дети Луны

Действующие лица

(в порядке появления)

Маркиза – кошка.

Корней Петрович Ропоткин – хирург и судмедэксперт

Воркунов Степан Степанович – сержант милиции, водитель.

Ракитин Николай Иванович – капитан милиции, опер

Резников Виталий Владимирович – следователь прокуратуры.

Сергиенко Борис Федорович – криминалист-эксперт.

Баклашова Надежда Ивановна – убитая

Петренко Валентин Иванович – минфин Волчьей Дубравы

Бахмагузин Сергей – шахматист

Соколов Иван – тож

Морозовский Дмитрий – тож

Алексей Васильевич – главный врач

Иван Харитонович – больничный сторож, основатель движения «Босиком для пользы».

Харитониха, его жена

Вильгельм Соломонович Нафферт – полковник в отставке

Ефим Тимофеев, Фимка – водитель «скорой помощи».

Анна – фельдшер.

Баба Настя – санитарка.

Федор Федорович Беркутов-Белопольский, «Фе-Фе» – невропатолог.

Виктор Петрович Любавин – стоматолог и начмед

Володя – сосед, добрый человек.

Вера, его жена

1

Маркиза, как всегда, первой услышала шум мотора. Подняв голову, она запустила коготки в мое бедро.

Я снял ее с колен, поставил на пол и подошел к окну.

Едут, голубчики. Свет фар, пока далекий, обещал бессонную ночь.

Удачно, что не ложился – не нужно вставать и одеваться.

Вторая удача – чайник горячий. Налил стакан кипятку, высыпал две ложки «Чибо» и пять – сахара. Смесь номер один. Сахар – он для головы полезный, для той, что ночью не спит. Смесь номер два – утренняя, в обратной пропорции.

Сейчас и я слышал машину. Половина второго. По московскому времени разгар гулянки, а по сельскому – глубокая ночь. Все кругом спит, лишь мы с Маркизой не спим. Я книгу читаю, занятная попалась, Маркиза мышей дожидается.

Машина подъехала совсем близко. Мотор стих, зато дверь хлопнула, что выстрел, сухо и громко.

Я, прикрутив фитиль лампы, глянул в окно. Луна хоть и на ущербе, но светит честно – когда тучи позволяют.

Нет, это была не больничная машина. Милицейский «УАЗ» с мигалкой. Мигалку, правда, выключили. Или сама сломалась.

Сержант постучал в дверь совершенно не по-милицейски, деликатно, тихонько. Знает, что не сплю – свет-то горит.

Я прошел крохотным коридорчиком.

– Привет, Степаныч! Что там у вас?

– Дела наши, Корней Петрович, известные.

И вопрос свой я задавал не впервые, и ответ слышал многажды. Известные, какие же еще. Будь это машина больничная, тогда возможны варианты: ущемленная грыжа, аппендицит, ножевое ранение, прободная язва, перелом, мало ли что с человеком случается.

Милиция же по ночам зовет меня только на труп.

Я быстро допил кофе. Мертвые хоть и не торопятся, а и мешкать не дают. Затем подхватил чемоданчик судмедэксперта, немецкий, правильный.

– Иду. Ты, Маркиза, дом сторожи.

Кошка хвостом хлестнула себя по бокам. Сердится.

Дождя не было третий день, но грязи оставалось изрядно, хоть продавай. Хорошо, лето. Осенью грязи больше, да еще стынь. А сейчас тепло. Глядишь, день-другой, все подсохнет, тогда хоть в туфлях ходи, по-городскому.

Я сел рядом со Степаном.

– Куда едем?

– В Волчью Дубраву, Корней Петрович.

– Что ж сразу не сказал? – Волчья Дубрава лежала в тридцати километрах, по нашим дорогам часа полтора. Пропала ночь.

– Говори, не говори, ближе не станет.

Мы поехали.

Кругом тьма. Электричество отключили. Лишь пару раз мелькнули тусклые огонечки – полуночники переводили свечи либо керосин.

– Кто там, на месте?

– Ракитин с группой. Виталик и Сергиенко.

Ага. Могучая кучка в полном составе.

Мы выбрались на шоссе. Десять километров приличной дороги промчались мигом. Потом свернули на Каменку, восемь километров дороги поплоше. И затем – уже на саму Дубраву, двенадцать километров грунтовой безнадеги.

Я оказался прав – приехали в три пятнадцать.

Месяц картинно висел меж звезд. Скоро светать станет. Ночь в июле только шесть часов, пришла на ум старая песня. На стихи Расула Гамзатова – тоже вспомнилось. В четвертом часу ночи какая дичь не вспомнится!

Фары высветили первые избы. Куда нам?

Мы остановились перед добротным двухэтажным домиком. Видно, крепко живут. Точно – наш! Тускло светились окна, да еще лучи фонариков рыскали внутри. Тоже без электричества. Весь район учат.

– Сюда, Корней Петрович.

– Ты прежде бывал здесь?

– Я везде бывал. Тут – в позапрошлом годе, – но причину не сказал. Степаныч, в отличие от меня, в четвертом часу человек неразговорчивый.

Во дворе дома стоял другой «Уазик» – тот, на котором прибыла могучая кучка.

Мы прошли в дом.

Я долго мыл сапоги в нарочно на то поставленном у крыльца корыте. На диком Западе у входа прежде ставили коновязь, а у нас корыто. Очень уж земля богата плодородным элементом.

Но как ни мыл я сапоги, а снял их на крыльце. С собою культурный человек из штатских непременно туфли носит – таково мое правило. Следов меньше остается.

Милиция же подобных правил не держалась: знаки пребывания виднелись в свете китайского фонарика, которым освещал путь сержант. Я вытащил свой, немецкий, с галогеновой лампочкой и лучшими в мире щелочными батарейками. Сам себе подарил на Новый Год, штука в наших палестинах архиполезная.

Дом был велик – по моим понятиям, разумеется. Метров по двести каждый этаж. Квадратных. А вот во дворце Ольденбургских, что поблизости, в каких-нибудь сорока верстах, так и погонных метров поболее будет.

Ночью мне глупые мысли в голову лезут, как комары на человечину.

– Эй, внизу! Сюда ходите, – позвал зычный голос. Очень кстати – уж больно много вокруг дверей, а следы вели в каждую. Пока все обойдешь…

Поднялись по лестнице, теперь уже Степаныч шел за мною.

В комнате было светло – насколько вообще может быть светло от восьмилинейной керосиновой лампы.

– Где работа? – спросил я.

– Там, – показал на дверь Сергиенко.

Я не настоящий судмедэксперт. Полуставочный. Район наш и в лучшие годы давал двадцать тысяч едоков, а сейчас едва набирал семнадцать, из них десять – собственно районный центр, поселок городского типа Тёплое (до революции – сельцо Топлое), а остальные семь приходились на три дюжины сел, деревень, деревенек и вообще черт знает чего. Настоящего судмедэксперта районному управлению внутренних дел держать не по штату. Прежде ездил специалист из Плавска, соседнего городка, но сейчас услуги его вздорожали, да бензин, да время, а насильственная смертность возросла настолько, что не наездишься. Я и подрядился. Три месяца специализации, и не где-нибудь, а в Санкт-Петербурге – и вот он я. Дешево и мило.

Хоть к виду крови я привычен – пять лет хирургической практики в рядах Российской армии приучили, да и за два года работы судмедэкспертом всякого нагляделся, а все равно каждый раз приходится понуждать себя браться за дело. Все разглагольствования мои насчет кофе, дворцов Ольденбургских и прочего не более, как попытка отвлечься.

Один есть способ справиться с нервами – прыгнуть в воду, надеясь, что дно глубокое.

Я и прыгнул.

Тело лежало на ковре, обыкновенном, ширпотребовском, никакой экзотики, три на четыре. Головой к окну. Принадлежало оно женщине лет сорока, роста около ста семидесяти сантиметров, худощавого телосложения, одетой в махровый халат и трусики.

Причина смерти сомнений не вызывала: слева от грудины, в промежутке между третьим и четвертым ребром, торчал деревянный колышек.

Я осторожно повернул тело. Так и есть – острие колышка выходило из-под левой лопатки.

Следующий час я делал то, чему меня научили в Санкт-Петербурге – разумеется, применительно к местным условиям. Осматривал тело, отмечал трупные пятна, светил лампой Вуда, пытаясь обнаружить биологические жидкости (прежде всего сперму), заглядывал в естественные отверстия, проверял подногтевые пространства и т.д. и т.п. Правда, приходилось это делать впотьмах, керосиновая лампа и фонарь в двадцать первом веке являлись анахронизмом, при дневном свете все будет несравненно яснее. Но любое промедление пагубно для определения времени смерти – увеличивалась погрешность; оттого-то я и работал, как работалось.

За окном посерело, когда я в первом приближении записал полученные данные.

Оставалось дожидаться настоящего света.

– Что скажите, доктор? – капитану не терпелось действовать. То есть – думать.

– У меня сложилось впечатление, конечно, сугубо предварительное, что ее убили, – ответил я, приводя в порядок собственные мысли.

– Что бы я без вас делал, доктор!

– Если судить по температурной кривой, к моменту осмотра прошло не менее десяти часов от наступления смерти. Скорее даже двенадцать. Тело остыло практически полностью, двадцать три градуса при температуре воздуха двадцать два. Непохоже, что ее насиловали – нет характерных признаков, нет и спермы. Вскрытие, возможно, кое-что и добавит.

– Значит, убили ее около четырех часов дня?

– Наука говорит – да. Плюс-минус час.

– Тело обнаружили в одиннадцать вечера. Пока сообщили нам, пока мы приехали, пока приехали вы, доктор…

– Как и кто нашел ее? – я спрашивал не из пустого любопытства. Чем больше судмедэксперту известны обстоятельства, тем точнее его заключение – так меня учили.

– Сосед. Заметил, что открыта дверь. Позвал. Никто не ответил…

– Зоркий сосед. В одиннадцать темно.

– Деревня ж.

Я зевнул. Зевают от скуки, от волнения, от недосыпа, зевают и ради времяпрепровождения.

Зевота – штука заразительная, могучая тройка минут пять соревновалась в этом древнем искусстве.

– Нас Петренко ждет в конторе, с чаем, – сказал Ракитин.

– Чай – хорошо. А кто такой Петренко?

– Чему вас только в институте учат, доктор. Петренко – волчедубравский министр финансов. Председатель в отпуске, с семьею на Кипр уехамши, а его, Петренко, на хозяйство посадил. Мы тут Степаныча оставим на всякий случай, а сами пойдем.

Мы и пошли Солнце встанет еще когда. То есть скоро встанет, но пока поднимется… А идти всего ничего. Пять минут. Но мы, конечно, не пошли, а поехали. Те же пять минут вышло – пока завелись, пока развернулись, пока подъехали, пока опять развернулись.

Но грязи меньше на ногах.

Контора походила на все колхозные конторы, виденные мной ранее. Даже портрет Ленина остался с прежних времен – то ли из дерзости, то ли руки не дошли снять.

Петренко оказался толстым лысым колобком неопределенного возраста – ему могло быть и тридцать пять, и пятьдесят лет; последнее, впрочем, вернее.

На столе высилась четверть мутноватого самогона, рядом лежали малосольные огурцы, сало, хлеб и лук.

Мы выпили по стаканчику – граненому, пятидесятиграммовому, их, поди, лет пятнадцать, как не штампуют. Но вот сохранились. Оно, конечно, пить в рабочее время нехорошо, но попробуйте сами среди ночи – а хоть и дня – поработать с убитой женщиной, тогда и поймете, что есть пьянство, а что – производственная необходимость.

– Что-нибудь нашли? – спросил Петренко.

Ракитин только крякнул.

– А что мы могли найти? – прожевав бутерброд, вопросом на вопрос ответил Виталик. Формально именно он, а правильнее – Виталий Владимирович Резников, как следователь прокуратуры, был здесь главным. Ракитин – оперативник и формально только выполняет поручения следователя. Но если бы люди работали формально, любое дело встало бы в одночасье. Он, Виталик, свой выход не пропустит.

– Мало ли…

– А все-таки?

– Что в кино находят – всякие пуговички, стеклышки, гильзочки, – Петренко, видно, любил ласкательные слова, у него и бутерброды были бутербродиками, и огурцы огурчиками, и вообще он пригласил за стол «кушинькать». – Лейтенанта Коломбо смотрите?

– Непременно. Когда в кране электричество есть, – ответил Ракитин. – Общедоступные курсы повышения квалификации. Но мы, как и Коломбо, храним все пуговички до решающего момента.

– Еще? – Петренко взялся за четверть.

– Нет, довольно, – стаканчики были небольшими, зато самогон крепким, градусов под шестьдесят, и вышло самый раз: голова ясная, а душу чуть отпустило. – Чаю обыкновенного, настоящего, нельзя?

– Как же, как же, – Петренко выкатил из комнаты, чтобы через минуту вернуться с горячим чайником. – С пылу, с жару, с керогазу, – он разлил воду по кружкам и достал откуда-то пакетики «Пиквика».

Чай получился душистым – смородина с керосином напополам. Или мне показалось?

Пока мы пили чай – мелкими глоточками, чтобы не ожечься, окончательно рассвело. Время работать.

При свете, настоящем дневном свете, вновь осмотрели труп. Тут же, за столиком, Виталик начал писать протокол осмотра места происшествия.

Мой черед придет позднее: «на месте происшествия мнения и объяснения врача не являются заключением, а носят лишь консультативный характер и даются следователю только устно» – заучил я крепко.

Я осмотрелся повнимательнее. Хорошая комната. Хороший дом. Убитая оказалась сестрой директора хозяйства. Она и сама по себе – главный зоотехник.

Крепко живет главный зоотехник. Вот удивительно – хозяйство при смерти, в долгу по самое темечко, а начальство особняки ставит, на Кипр ездит. Есть, оказывается, скрытый резерв у деревни!

Дополнительно отметил я одно: мало крови. Ковер пропитался чуть, на первый этаж не просочилось. Либо убили ее не здесь, либо…

Лампочка мигнула, потом засветила ровно. Значит, проснулись и в чубайснике. Ночью, перед сном, отключат район, а утром включат, радуйтесь, селяне.

Я спустился, подождал, пока опечатают дом.

Двумя машинами мы вернулись в город – так громко называли Тёплое деревенские обыватели.

2

Замечательные прозекторские видел я по телевизору. Агент Скалли или иной киногерой со скальпелем в руке диктует то, что видит и чувствует, видео снимает, рядом камеры-ячейки, где трупы могут храниться вечно, кондиционеры, секционные столы из нержавеющей стали с автоматической системой дезинфекции и стерилизации, электрические пилы и прочая техника… Условно сносную прозекторскую видел я в Санкт-Петербурге, на курсах.

А здесь, у нас, в Тёплом… Прозекторская настолько же отличается от киношно-американской, насколько дощатая, годами нечищеная уборная (в смысле – сортир) отличается от буржуазного гигиенического заведения. Никаких морозильных установок бюджет не позволяет. А и позволял бы – десятичасовые отключения электроэнергии, особенно летом, сделают свое дело. И какое дело! О чем говорить, не позволяет бюджет, и баста. Он, бюджет, даже лампочку не позволяет сменить, за свои кровные покупаю и меняю, а они, негодные, перегорают из-за скачков напряжения с быстротой необыкновенной.

Но нам повезло: морг, он же кадаверная, в больнице не просто старый, а очень старый. Построен в конце девятнадцатого века, и построен с умом и на совесть.

Вместо современного морозильника внутри ледник, и даже сейчас, в июле, холод держится. Неглубокий, правда, но холод. Все-таки со вскрытием нужно торопиться. В области и специалисты не чета мне, и оборудование какое-никакое, но ведь за все нужно платить. Куда дешевле меня держать. Да и очередь на вскрытие в области большая. Убивают часто, а еще чаще вешаются, травятся, прыгают в окна, попадают под колеса. Уж такие времена.

Вскрывать мертвых – это вам не живых оперировать. Судебно-медицинская экспертиза есть научно-практическое исследование, проводимое врачом по постановлению органов следствия. Как написано в учебнике, «его может проводить только лицо объективное, незаинтересованное лично, имеющее хорошую репутацию и высокие моральные качества».

Научно-практическое исследование! И я его провел. В который раз. А теперь пытался адекватно отобразить результаты на бумаге. Агенту Скалли хорошо – она то диктует, то на компьютере колдует. Не понравится слово, предложение, даже абзац, поправит, не намарав.

А у меня всей оргтехники – пишущая машинка «Москва» с западающими литерами «В» и «Щ». Но печатать нужно чисто, без помарок, чеканно и недвусмысленно формулируя выводы и заключения. Что я и старался сделать по мере сил. Но то ли ночь бессонная сказывалась, то ли тяжелый день (пришлось оперировать запущенный флегмонозный аппендикс, три дня мужик терпел, бо хозяйство не на кого оставить), то ли просто случай выходил за пределы моих знаний, только заключение не выпечатывалось. Причина смерти была понятна совершенно: когда сердце пронзают деревянным колом, устоять невозможно. Но вот время смерти… Температурный метод говорит о том, что смерть наступила не позднее шестнадцати часов вчерашнего дня. Свидетели утверждают, что живой гражданку Баклашову Надежду Ивановну, 1962 года рождения, последний раз видели в 13 часов 45 минут – она купила спички, свечи и бутыль керосина. Следовательно, смерть могла наступить только в промежуток в два часа пятнадцать минут. Для деревни, где все на виду, очень короткий промежуток. Наверное, легко вычислить убийцу.

Но помимо температурного метода, остальные суправитальные реакции давали полный разнобой. Если верить им, смерть наступила от четырех часов до четырех недель назад.

Да и сама Баклашова… Дом богатый, а она весит сорок один килограмм при росте метр семьдесят. Мало даже с учетом обескровливания. Голодала для здоровья? Одно время голодать было модно : Пол Брэгг, Шаталова. Никитины и остальные. Но какое здоровье? Баклашова была больна. И больна тяжело. Только вот чем? В амбулаторной карте, которую я взял в регистратуре поликлиники, имелись лишь любимые уездными докторами диагнозы – холецистит, панкреатит, гастрит, и ОРЗ. Последнее обращение датировалось прошлым веком, а именно мартом двухтысячного года. С тех пор она в поликлинику – ни ногой.

Но внутренние органы, безусловно, не в порядке. Некоторые – так почти атрофировались. По правилам патологоанатомического искусства, необходимо гистологическое исследование – анализ под микроскопом после специальной обработки ткани. Но кто их выполняет, правила? В районе грошовые детские пособия платят с перебоями, это при нынешних-то ценах на нефть…

Будь у меня аппаратура получше… Или хоть какая-нибудь… Что делать, если даже группу крови определить не удалось – ничто не агглютинировало ни с чем. Четвертая группа, в конце концов решил я. И записал для памяти – заказать свежие реактивы.

На всякий случай – мало ли что, – я отобрал образцы и залил формалином. Вдруг удастся уговорить область провести исследование даром.

А вот зубки – зубки у покойной отменные. Все тридцать два, все свои, и все здоровые. Просто уникум для нашего района.

Ладно. И болезни, и зубы, и гистология – все это имеет интерес чисто академический. Главная же и единственная причина смерти ясна. Кол, вернее, колышек, шестьдесят сантиметров в длину и два сантиметра в диаметре, заостренный с одного конца. Осиновый он или еще какой – меня не касается. Я эксперт медицинский, а не плотницкий. Вместе с санитаром мы спустили тело на ледник (лифт на ручной тяге), присыпали сосновыми опилками, и санитар, выпив стопочку, побрел домой. У него рабочий день закончился.

А я остался писать бумаги.

Когда я, наконец, поставил последнюю точку, наступил вечер. Девятнадцать десять. Устал я, как ездовая собака (прочим собакам, дворовым и диванно-сторожевым уставать не с чего). От усталости даже отказался от законных ста граммов. Спирт отпускают для дезинфекции и прочих надобностей на каждое вскрытие. Но для дезинфекции есть у меня хлорамин, еще лучше выходит – дух маскирует, запах. А спирт я разбавляю дистиллированной водой в классической пропорции Менделеева и пью. Пьющий я. В дни вскрытий особенно, чтобы спать без сновидений. Не такое это простое дело – извлекать внутренности по методике Абрикосова. Но сегодня я решил, что усну и без допинга, потому слил спирт в заветную баклажку и спрятал там же, на леднике. Чтобы не прокис. Уже около литра скопилось. Вдруг наступит в трупах перебой, а выпить захочется…

Позвонил Виталик. Следователь. Я пообещал прислать заключение завтра, а пока прочитал его по телефону.

– Так она ничего не ела?

– По меньшей мере, сутки. Желудочно-кишечный тракт без малейших следов пищи или ее остатков.

Виталик заверил, что данные, полученные от меня, как всегда, бесценны, и дал отбой.

Что ж, будем считать, что день окончательно кончился. Хорош оборотец – «окончательно кончился», хоть по телевизору на всю страну сказать.

Я пошел домой. Пока набиралась ванна, съел фирменный теплинский бутерброд – сало с лимоном. Очень способствует восстановлению сил. Варить суп, даже из пакетика, не хотелось – не успели они восстановиться, силы.

Маркиза с моего стола не живет, иначе давно бы лапы протянула. Она к сухим кормам привычна. Ваша киска пила бы виски, да кто ж ей нальет? Вот и хрустит сушняком. После него Маркиза особенно яростно охотится за мышами.

Отчего бы и для человека не придумать сухой корм вроде кошачьего? «Здоровый Кощей без каши и щей!»

Принял ванну – душистую, пенную. Вылез, огляделся. Не Кощей, отнюдь. Живу просто, порой сурово, сухомятка через день, а свинья свиньей: толстый, розовый. И брюхо растет. Гимнастику, что ли, делать? Трусцой бегать? Сало перестать жрать? Хотя бы перед сном?

И я решил не спать. Рано. Лучше займусь общественной жизнью. Человек, он принадлежит обществу! Вот и пойду принадлежать.

3

Из всех искусств главнейшим в наше время является искусство выпить. Применительно к Тёплому – пойти в одну из трех пивных, работающих в вечернее время, пойти и культурно принять литр-другой продукта местной пивоварни. Дом Культуры черным квадратом виднелся на фоне угасающего неба. Кино осталось только в телевизоре, платить же по пятьдесят рублей за новый фильм, и даже по двадцать пять за старый теплинцы не хотели, а большей частью даже не могли. Самодеятельность, художественная и не очень, оживет, ближе к зиме, после уборки.

Но в пивную, согласно неписанным законам, сельский хирург ходить не должен.

И я пошел в спорткомитет, где любители со всего Тёплого играли в шахматы. Клуб четырех коней, каждый из которых по-своему хромой. Сам я по приезде в Тёплое усердно старался стать первым шахматистом района, но сейчас амбиций поубавилось, и я довольствовался номером два. Нас было человек пять, вторых номеров. Первым же оставался Саблин, местный почтмейстер. Игрок силы страшной, живи он в Москве какой-нибудь, или даже в Черноземске, быть ему гроссмейстером, но здесь… К тому же год назад

Саблин по случаю выпил дурного коньяка и тяжело отравился. Выжить – выжил, но с тех пор на себя не похож. Мы, местные шахматные корифеи, единогласно присудили Саблину звание чемпиона Тёплого и окрестностей навсегда.

Долгое время шахматная жизнь едва теплилась, но постоянное отключение электричества неожиданно разбудило творческие силы. Когда молчит телевизор, столько вдруг времени высвобождается! Особенно у сельской интеллигенции из белоручек, что ни огородов не заводит, ни скотины, ни даже кур. Вроде меня.

Спорткомитет ютился в плохоньком домишке, постепенно уходящем в землю. Не калмыки мы. Черноземцы. У нас не степи знамениты, а пашни. Чернозема на аршин. Воткни палку – растет!

Вот одни палки и растут… Нет, хлебушек тоже родится, и родится неплохо, но сколь его с земли не возьми, все убыток. Долги только в гору идут – за горючку, за запчасти, за кредиты, за красивые глаза. Не дается богачество в руки народу, плачь, не плачь. Но по отдельности есть и у нас богатенькие, немного, но есть.

По пути купил баллон пива. Большой, двухлитровый. Покупать пиво хирургу теплинское общественное мнение дозволяет. Шахматисты пиво любят. У нас хоть и не «Режанс», но кружки большие, старинные, еще с советских времен: граненые, на пол-литра.

Я угадал: в спорткомитете шахматистов было трое. Я – сам-четвертый. Как раз по кружке на брата.

Бахмагузин и Соколов играли, а Морозовский томился без соперника. Мы, вторые номера местной шахматной иерархии, время от времени играли с соседями из Веневского, Рамонского и Поворинского районов, а раз в году дружно ездили в Черноземск защищать честь района. Защитнички не хуже других…

Я поставил баллон на свободный столик.

– Пиво без водки – деньги на ветер, – заметил Бахмагузин. Мысль эту он привез из потерянной страны Чехословакии, в которой побывал еще в темном социалистическом прошлом, будучи молодым хлеборобом-ударником. Там, на вечерах чехословацко-советской дружбы, они вместе с чешским пивом пили московскую водку, и получалось полное взаимопонимание

– На ветер, так на ветер, – я расставил фигурки.

– У нас самогоночка, марганцовкой правленая, противогазом чищенная, медком сдобренная, смородинкой облагороженная, – соблазнял Бахмагузин.

– Нет, я свою норму выбрал. Еще с утра, уж пришлось.

– Говорят, в Волчьей Дубраве того… пошалили… Насмерть.

– Было дело, – я не люблю распространяться ни о живых пациентах, ни о мертвых. В первом случае врачебная тайна. Во втором – тайна следствия. И вообще, я отдохнуть хочу. Отвлечься.

– В магазине слышал, колом проткнули сердце, – продолжил Бахмагузин. Судя по всему, позиция его безнадежна.

– А что ты в магазине делал-то?

– Так… Зашел…

– Должно быть, разбогател?

Поняв, что подробностей от меня не дождаться, он вернулся к позиции на доске.

Я сделал с Морозовским три быстрые ничьи, а Бахмагузин с Соколовым мучили ладейный эндшпиль.

Свет мигнул – и погас. Добрый вечер, район!

– Стоит игра свеч? – спросил Бахмагузин. – Или будем считать – ничья?

– Какая ничья? – возразил Соколов. – Хочешь слить, говори прямо.

Затеплился, замерцал огонек.

– Этот огрызок последний, – предупредил Морозовский. – Давайте на лампу скидываться.

– Скинемся, но сначала отложим, – предложил Бахмагузин. – До лучших времен.

Соколов пожал плечами.

– Отложим, так отложим.

К счастью, партия не моя. У меня и без того список отложенных дел длинный – поставить на зуб коронку, поменять водопроводный кран, купить коричневой ваксы для обуви, починить табурет и дочитать, наконец, взятый месяц назад в библиотеке американский детектив.

– Который час? – Бахмагузин был в печали. Часов не наблюдают лишь счастливые, а несчастным следить за временем просто вменено в обязанность.

– Сейчас, двадцать два на сорок восемь разделю, – бородатой шуткой ответил я.

Мы вышли на крыльцо. Редкие огоньки свечей да керосиновых ламп напоминали, что мы живем в райцентре, а не в диких местах. Действительно, нужно скинуться. Лампа куда удобнее свечи. И ярче, и экономнее. Да чего скидываться, тоже мне, проблема. Завезут в магазин, возьму да и куплю.

– По капельке?

– Какой такой капельке?

– Да вот, – Бахмагузин вытащил из ниоткуда четвертинку. В лунном свете она казалась волшебным сосудом, заключившем в себя духа могущественного и знатнейшего. Например, джинна Гассана Абдурахмана ибн Хаттаба. Прячется, лицо арабской национальности! Милиции боится!

– Водка? – не поверил Морозовский.

– Натуральнейшая!

– Можно погладить?

– Пожалуйста!

Соколов вернулся в комнату, где, после поиска, стоившего полкоробка спичек, нашел стаканчики. В пивные кружки четвертинку разливать как-то несолидно. Если б четверть!

– А с чего – водка-то? Чай, не графья! – спросил Морозовский.

Действительно, водку у нас пьют редко. При нынешнем уровне самогоноварения оно как-то даже стыдно.

– Ну, у меня ведь теща гостила, знаете?

– Знаем!

– Вот. А сегодня уехала!

Повод не хуже других.

Бисмарк говорил, что человек не имеет права умереть, не выпив пяти тысяч бутылок шампанского. Мы люди не прусские, а русские, жизнь измеряем водкой.

Четвертинка на четверых – просто смазка, шагать веселее.

Мы весело и зашагали: Соколов на север, Морозовский на восток, а мы с Бахмагузиным на юг. Попутчики. На километр. Затем я пойду домой, а Бахмагузину еще километра четыре. Он иногородний, из соседнего хозяйства «Плодовод». Велика страсть к шахматам…

Летний вечер. Собственно, уже и ночь, Тёплое засыпает. Где-то орал пьяный, не разберешь, поет или власть обличает. Мы шли по дороге, сторонясь проезжающих машин. Дорога просохла, грязи нет, но ведь и водители люди. Любят принять для смазки…

С Бахмагузиным мы распрощались на перекрестке. Я потрюхал к себе, размышляя, куда уходит жизнь. Большая деревенская философия. Сократ глубинки.

Дом, двухэтажная панелька, младший брат городских хрущоб, темнел впереди

Тускло светилось два окошка.

Вдруг я услышал за спиною шаги. Бахмагузин? С него станет. Захотел еще в шахматы поиграть, или надеется, что у меня есть чего выпить. Вообще-то и я бы не прочь и того, и другого, но именно сегодня мне нужно передохнуть.

Я остановился. Подожду и попытаюсь убедить его пойти восвояси. Из дома-то гнать неловко.

Луна, как нарочно, ушла в тучу, ничего не видно. Помстилось, верно. Глюки. От переработки и нездорового образа жизни.

Я плюнул и поплелся дальше. У нас тут не город, бояться нечего. Преступность ничуть не меньше, чем в городах, давешний случай тому доказательство. Разного я нагляделся, и того, кто толкует о высокой духовности деревни, я бы взял себе в помощники на пару месяцев, пусть повскрывает трупы со мной. Но в девяти случаев из десяти деревенские убийства – «на бытовой почве». Выпили, вспомнили старые обиды или придумали новые, и пошло-поехало. Пьют много. Не пьют – пьем. Нужно завязывать. Потихонечку. Сначала рюмочку сбавить, через неделю – две, потом три и так до полной трезвости.

Сколько я выпиваю в среднем, в пересчете на водку? Какими рюмками мерить…

Вдруг – о чудо! – вспыхнул уличный фонарь! И в окнах домов засветилось! Ура! Пустили-таки Днепрогэс!

Я обернулся. Ну, где мой попятошник? Никого. Горел-то один фонарь, рядом со мною, остальные кто разбит, кто просто перегорел….

Ладно, никого – и не нужно.

Пока не погасло, хорошо б дойти до дома.

Через пятьдесят шагов я, неожиданно для себя, резко оглянулся.

Опять никого.

А через сто шагов я уже был за дверью своей квартиры.

Что я напуган, я осознал, когда запер дверь. На два оборота, еще и цепочку навесил. И чего испугался, а? Расшалились нервы, плюс зреющий алкоголизм. Сколько таких, как я, спиваются с круга?

Проявлю волю и брошу. Прямо сейчас. Сию же минуту. Не выпью ночную рюмку, вот. Не очень то и хочется.

Действительно, не хотелось.

Я лег в постель. Завтра на работу выйду попозже. Отосплюсь.

Но сон не шел. Обиделся, что трезвый?

Я пялился в потолок, причем пялился совершенно напрасно, ведь темно.

Маркиза завыла – долго, протяжно. И сон, было подступивший, сразу исчез.

Я сел, начал искать фонарик – он у меня обычно под рукой лежит. А сейчас запропастился.

Дошло, что можно просто лампу включить.

Включил.

Кошка стояла у двери, выгнув спину, скалясь и выпустив когти.

Незваные гости?

Я, шатаясь от усталости, прошел в коридорчик.

С той стороны двери ничего не слышно. Дверь у меня тоненькая, почти фанерная. Железную заводить, или дубовую все как-то не собрался. К дубовой двери квартира моя никак не подходит.

Кошка зашипела теперь уже на меня. Не пускает.

Дурное самолюбие заставляет открыть дверь, посмотреть, нет ли кого. Или я не мужчина? Страшно показаться трусом. Но страх я пересилил и дверь не открыл.

Пережду.

Никто не стучал, не сопел и не кашлял, не ломился, в замке не ковырял. Где-то гудел водопровод, только и звуков.

Я послушал-послушал, да и успокоился. Но не раньше, чем Маркиза отошла от двери. Она легла в кресло, но продолжала посматривать в коридорчик.

Второй час ночи.

Я вернулся в постель и лег, тоже лицом к коридорчику.

Лег – и уснул.

4

Спать я надеялся часов до девяти, лучше – до десяти. Но в половину девятого меня разбудил стук, торопливый, раздраженный.

За дверью стояла санитарка:

– Срочно до главврача требуют!

– Случилось что?

– Кадаверную обокрали! – она произносила «котаверную». Коты ей были понятнее кадавров.

– Иду, – отпустил я ее.

Телефон у меня есть, хирургу просто положено иметь дома телефон, но неделю назад рыли канаву и порвали кабель, и потому связь моя с больницей беспроводная. Курьеров посылают.

Особенно торопиться я не стал: когда срочно, курьер приезжает на «скорой помощи», а если ногами, то аллюр один крест.

Приготовил яичницу с салом (три яйца – двести калорий, сто граммов сала – еще девятьсот, поел. Выпил крепкий кофе без сахара. Умылся, побрился, посмотрел в окно на лужу у дороги. Края ее подсохли, солнце палит, небо без туч, следовательно, можно идти в туфлях.

Яичница, кофе и яркое солнце наполнило меня бодростью, оптимизмом. Ночные страхи улетучились вместе со тьмой, жизнь стала красивой и удивительной. Вот только кража в кадаверной… Зря я вчера спирт оставил.

Но пошел я не в кадаверную, а в кабинет главного врача. Вовремя попасть начальству на глаза – главное в сельской жизни. Отличие села от города не в грязи, не в воздухе, а в особенностях найма. Нанялся – что продался. В городе поругался с начальником, директором, главврачом – и пошел в другую фирму, в другую поликлинику. Нет, и в городе, конечно, сложности, но есть возможность хотя бы теоретическая, уйти. На селе же идти остается только в петлю. Или в бутылку. Сначала второе, потом первое.

– Утро доброе, – поздоровался я и почтительно, и приветливо, и слегка независимо.

– Доброе вчера было, – ответил главврач.

– Кому как, Алексей Васильевич, кому как, – подбавил независимости я.

В кабинете, помимо главврача, сидели на старых расшатанных стульях Ракитин и Виталий.

– Повысили? – спросил я Ракитина. – На кражи посылают?

– Оно какая кража, – протянул Ракитин, пожимая руку обыкновенным, не фирменным пожатием. Значит, очень устал.

– Вы, Корней Петрович, вчера кадаверную хорошо закрыли? – задал свой вопрос главврач.

– Как обычно. И кран закрутил, и форточку прикрыл.

Алексей Васильевич подумал, что бы еще спросить, и решил – хватит.

– Тогда пошли смотреть, что же еще пропало, – Ракитину в чужих кабинетах не сиделось.

– Еще?

– Именно. Прежде всего, пропал сторож, Иван Харитонович. Не явился на утреннюю пятиминутку, верно?

– Верно, – подтвердил главврач слова Ракитина.

– Начали его искать и обнаружили, что дверь прозекторской взломана. Тогда послали за вами.

– Ага, – я постарался вложить в коротенькое слово побольше раскаяния, что заставил ждать.

И мы вчетвером – главврач, Ракитин, Виталий и я – пошли к моргу.

Идти недалече. Миновать инфекционный барак, гараж, и вот он, морг и прозекторская под одной крышей. Кадаверная. Трупарня. Как вам больше нравится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.