Евгений Майбурд
Карл Маркс как революционер и экономист. От рабочих кружков к незавершенному «Капиталу» / Е. М. Майбурд. – Эл. изд. – 1 файл pdf

Моей жене Лене, с любовью.

© Е. М. Майбурд, 2022

© ИП Куряев А. В., 2022

От автора

Публикуемую в настоящей книге рукопись я начал писать в середине 70-х годов и прервал работу в середине 80-х. Называлась она «Обмануть Природу: тайна стоимости Карла Маркса» и должна была состоять из трех книг: «Великий революционер», «Великий ученый» и «Великий человек» – согласно трем ипостасям, в которых мой герой существовал (существует?) в общественном сознании.

Ради конспирации и мистификации текст писался как бы рукой ученого-историка, педантичного, словоохотливого, чуть-чуть старомодного (но все же нашего современника), по имени Авель Смит. (Боюсь, этот слог, пародирующий ученый стиль, иногда не удавалось выдержать.)

Две первые книги были закончены, и я передал рукопись для публикации за рубеж, где она благополучно затерялась. Мой друг Игорь Бирман, который пытался ее издать в Америке (в эмигратских издательствах бывших диссидентов), рассказывал потом, что везде натыкался на один и тот же довод: что это еще за Майбурд такой, чтобы критиковать самого Маркса!

Короткая третья часть оставалась в черновом варианте. А скоро пришла перестройка. Атаковать марксизм стало позволительно любому, но публиковаться мог не всякий. Тут главное было – кто первым скажет «Э!». Первыми, как всегда, были люди со связями. Я к таковым не принадлежал. Две главы из книги 1 все же были опубликованы в популярном тогда журнале «Даугава» (Рига), а впоследствии кто-то вывесил эту публикацию в интернете (в сокращенном и отредактированном журнальном варианте). Но в целом я «не успел и опоздал». Конечно, расстроился, но мой друг, философ Юра Сенокосов, объяснил мне, что Маркс слишком большая фигура и потому разговор о нем не прекратится от того, что несколько шустрых людей поспешили опубликовать свои поверхностные нападки.

Так и оказалось. Сегодня опять многие обращаются к Марксу за ответами на вопросы дня или, едва ли чаще, за подтверждением своих политических склонностей и пристрастий. Больше того, можно сказать, что многое в современном левом движении («либералы», «прогрессивные») трудно понять адекватно без уяснения сути марксизма. Не той «сути», которой нас пичкали на занятиях в школах и вузах, а той скрытой сути, которую я пытаюсь выявить в настоящей работе.

В конце концов, имеются установленные исторические факты. Одним из идейных отцов современных левых был Антонио Грамши, идеолог и сооснователь (с Пальмиро Тольятти) компартии Италии. Вдохновители и идеологи «новых левых» 60-х годов – Г. Маркузе, Т. Адорно, Э. Фромм и другие члены Франкфуртской школы – все были «неомарксистами». Их коллега во Франции, Жэ Пэ Сартр, даже вступил в компартию. Они отказались от Марксовых теорий прибавочной стоимости, базиса и надстройки и пр. Но что-то все же роднило их с Марксом, они ощущали это, не стыдились этого и козыряли этим. Сол Алинский, в своих «Правилах для радикалов», прямо использовал идеи и фразеологию из «Манифеста Коммунистической партии», «Немецкой идеологии» и, возможно, других работ Маркса – Энгельса.

Так что моя работа, отчасти утратившая, возможно, былую сенсационность, все же остается актуальной, и я предлагаю вниманию читателей все, что осталось от трилогии. Наиболее важные моменты второй части были опубликованы как глава 20 моей киги «От пророков до профессоров: погружение в мир экономических идей». Существенные выжимки из этой главы можно найти в настоящей книге (Приложение 1). Третья часть написана не была, а теперь и не нужна, так как в настоящей книге все сказано.

К сожалению (или к счастью?), совсем избавиться от вступительного материала никак нельзя, и терпеливому читателю придется так или иначе продраться через, так сказать, дебри теоретизирования – возможно, местами наивного, – чтобы потом понять, что как раз здесь имеет место завязка того детектива, который вслед за тем явится на этих страницах.

Пролог

Сомнительно, чтобы избранный нами герой понравился читателю.

Гоголь. Мертвые души

«Известно, что Маркс и Энгельс были против террора», – мимоходом замечает Роберт Конквест[1].

Откуда это известно? Оказывается, из одного письма Энгельса к Марксу, где первый высмеивает якобинский террор девяносто третьего года. Энгельс пишет, что террор был на руку «мелким мещанам, напускавшим в штаны от страха» и «шайке прохвостов, обделывающих свои делишки при терроре» (33/45)[2].

Неплохо сказано, однако! Те же слова поставил С. П. Мельгунов эпиграфом для одной из глав своей книги, написанной в 1925 г.[3]

Между тем у основоположников научного коммунизма можно найти высказывания, более подходящие для эпиграфов на такую тему. Например, однажды Маркс написал такое:

Мы беспощадны и не просим пощады у вас. Когда придет наш черед, мы не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами (6/548).

Так что же, Энгельс был против террора, а Маркс – за? Но последняя цитата взята из газеты Маркса «Нойе Райнише цайтунг», где его соредактором был Энгельс. И угроза была заявлена публично от имени редакции. Как все это понять?

Мы догадываемся: два противоположных мнения относятся к разным временам.

Газета Маркса – Энгельса выходила в 1849 г. в Кёльне. И Маркс написал это не по зрелом размышлении, а сгоряча и в ярости – то был последний номер уже закрытой властями газеты – весь набранный красной краской (!).

Письмо же Энгельса написано в 1870 г. из Франции в Лондон. Видимо, за 20 лет Маркс и Энгельс в корне изменили свой взгляд на террор…

Однако проходит еще год с небольшим, и Маркс выпускает брошюру «Гражданская война во Франции», открыто одобряя террор парижских коммунаров, за что одна из английских газет даже назвала его «Доктор красного террора»…

Ну и как тут быть? Все-таки стояли Маркс и Энгельс за террор или против?

В такой постановке вопрос не имеет ответа. Не все так просто, дорогие товарищи!

Ошибку Конквеста обусловили три предпосылки. Выявляются они легко:

1) что Маркс и Энгельс имели твердое, принципиальное мнение по столь важному вопросу;

2) что Маркс и Энгельс непременно имели тождественные мнения по одному и тому же вопросу;

3) что Маркс и Энгельс всегда излагали те мнения, которых они держались.

Три молчаливо подразумеваемых презумпции, выражающих некое установившееся общественное согласие.

Совершеннейшее заблуждение.

После наших изысканий (прологи, как известно, пишутся в последнюю очередь) из цитированного письма Энгельса мы готовы допустить, как более-менее вероятный, только такой вывод: в сентябре 1870 г. некто Энгельс, возможно, придерживался того самого мнения, которое высказал словами письма. Всё.

О мнении Маркса в указанный момент времени (не говоря уже о других временах) вообще нельзя судить на основе цитированных слов его друга.

В поисках утраченного марксизма

В одной рецензии (70-х годов) на вышедший тогда монументальный труд Лешека Колаковского «Марксизм и его основные течения» было сказано: автор не облегчает себе задачу, он рассматривает подлинный марксизм, а не карикатуру на него. Книги Колаковского мы не видели. Видимо, поэтому мы с трудом можем представить себе, что понимал рецензент под «подлинным марксизмом», а что – под «карикатурой на него» и как он отличал одно от другого. Нам это представляется делом весьма непростым.

Существует, казалось бы, собственно теория Маркса… Или Маркса – Энгельса?.. Уже здесь возникает путаница…

Однако это затруднение можно деликатно обойти, если вместо «теория Маркса» употребить выражение «теория марксизма». В «измовом» варианте названия теории «энгельсизм» определенно отсутствует. Итак, теория марксизма. Которая изложена в сочинениях Маркса… и Энгельса. Никуда от этого не деться. Как увидим вскоре, это раздвоение марксизма преподносит подчас интересные сюрпризы… Но пока мы только начинаем свой поиск.

Тут сходу выявляется другая незадача. Сочинений Маркса и Энгельса недостаточно – они требуют толкования. И допускают разнотолкования. И действительно, накопился ряд почти исключающих друг друга толкований. Например, чтобы не ходить далеко, В. Ленина и Э. Бернштейна (а также Мао – и поехали…). То есть уже на этом уровне – толкований – имеется несколько марксизмов[4]. Отметим, что каждое такое толкование исходит от вождя или идейного лидера имярек и чаще всего получает название по его имени с расширением «изм» или «ианство» (в последнем случае название несет негативную окраску). Назовем весь этот ряд толкований-интерпретаций марксизмом первого порядка.

На основе указанного ряда интерпретаций учения Маркса возникает второй этаж марксизмов, который в целом характеризуется как разноречивая, эклектичная и путаная идеология, сложившаяся из:

1) теоретических высказываний Маркса (и Энгельса);

2) попыток истолковать их для невежд;

3) попыток истолковать на их основе реальные явления и исторические факты;

4) позднейших поправок к исходным положениям основоположников;

5) самооценок марксизма;

6) приписанных ему теоретических побед, никогда им не одержанных;

7) приписанных ему теоретических потенций, в нем не содержащихся;

8) приписанного ему нравственного содержания, на которое не претендовал и сам его создатель;

9) прочих измышлений и предрассудков разного рода.

Описанную идеологию (или идеологии, не имеет значения) в целокупности всех ее модификаций назовем марксизмом второго порядка. Это – достояние образованных (и не очень) последователей вождей-теоретиков-интерпретаторов.

Наконец, марксизм третьего порядка – это общественное движение (движения, если угодно). Неоднородное, преследующее конкретные политические цели, маневренное и чаще всего хорошо организованное. Оно использует в своей пропаганде марксизм второго порядка, обогащая его оттенками, нужными в конкретных политических условиях, и – при всех различиях и разноголосице – ухитряется во всех своих проявлениях и течениях оставаться верным чему-то такому в учении Маркса, что объединяет их как определенный социально-культурный феномен.

Время от времени одно или другое течение может позволить себе идеи вчерашнего единомышленника своего назвать карикатурой на марксизм, притом объект, как правило, не остается в долгу и платит хулителю той же монетой.

Как же отличить настоящий марксизм от карикатур на него?

Опять имеем некорректно поставленный вопрос. Как показали наши исследования, попытки отыскать некий подлинный марксизм среди множества теоретических и политических разновидностей не могут быть плодотворными. Успешным оказался подход, основанный на многоликости как сущностной, имманентной характеристике марксизма.

В названном явлении слишком много было переосмыслено, перетолковано, додумано, переформулировано, добавлено, убавлено, изменено, подменено – создателями, сторонниками и последователями, чтобы можно было выделить некую тождественную себе систему. Часто то, что можно было вычитать из первоисточников, подменялось тем, что хотелось бы там видеть, или тем, что должно было бы там находиться, но почему-то не находилось. И к этой работе сами Маркс и Энгельс не остались непричастными. Наоборот, основоположники марксизма явились также и основоположниками его замечательных особенностей – протеизма и мимикрии. Сегодняшние марксисты, как известно, ухитряются стать демократами, плюралистами, защитниками «буржуазных свобод», христианами и даже защитниками ислама…

«Маркс всегда сам советовал, – простодушно сообщает Меринг, – примыкать к крайне левому крылу уже существующего движения для того, чтобы толкать его вперед»[5].

Все эти марксизмы трех порядков, каждая из категорий, со своей стороны, есть некое множество экземпляров. И всех их, сколь бы они ни различались между собой, мы предлагаем считать равноценными, то есть принимать каждый как представляющий что-то от подлинного марксизма. Иными словами, мы допускаем существование какого-то подлинного марксизма.

Уже сам факт, что мы не отказываемся от общего названия для всех категорий и экземпляров, сохраняя родовое имя «марксизм», говорит о том, что мы признаем: за этим словом стоит какая-то реальность. Мы лишь предостерегаем от поисков этого феномена в готовом виде среди множества конкурирующих экземпляров.

Идея наша состоит в том, что должен существовать, так сказать, марксизм порядка Х, тот самый – подлинный, аутентичный.

Где его искать? Все идеологические течения и общественные движения, все эти марксизмы трех порядков, естественно, отпадают. Теоретические тексты основоположников – все скопом – отпадают тоже, по причинам, о которых уже было сказано. Остается одна область – деятельность основоположников, их практика.

Если допустить, как мы делаем, существование некоего «подлинного», или аутентичного, марксизма, следует допустить также, что основоположники действовали именно в согласии с ним и им руководились Конечно, этот аутентичный марксизм имеет форму идеи или некой совокупности идей. Однако, и это принципиально, эта руководящая идея нигде не высказана прямо.

Претензия каждого толкования (течения, движения…) на исключительное представительство именно учения Маркса означает безмолвное, но всеобщее согласие по трем пунктам: а) существует некий «подлинный марксизм»; б) он заложен в деятельности основоположников; в) он пребывает там в неявном виде.

Мы принимаем эти три постулата. Подлинный марксизм зашифрован в фактах и свидетельствах о деятельности Маркса и Энгельса. К категории деятельности относятся также и тексты, ими написанные. Подлинный марксизм эзотеричен.

Марксистский код

Основной материал для наших исследований – тексты Маркса и Энгельса, а именно: Собрание сочинений и писем в 50 томах на русском языке, подготовленное Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (далее: Издатель). Наш предмет имеет развитую литературную компоненту, которая является ценнейшим источником информации в интересующем нас отношении. Но работать с этими источниками нужно уметь. Иначе ошибки неизбежны.

Не одна неожиданность ожидает любознательного и непредвзятого читателя, вздумайся ему всерьез ознакомиться с марксизмом по текстам его основоположников. Но первое открытие, которое ему предстоит для себя сделать, состоит в том, что далеко не все написанное Марксом и Энгельсом следует понимать буквально. И ввиду того что априори не известно, какие высказывания можно понимать буквально, а какие нельзя, наша рекомендация (вынесенная из собственного опыта) неизбежно касается всего, что написано в их текстах. И того, что способно вызвать ваш протест, и того, с чем вы готовы согласиться. И того, что написано для публики, и того, что содержится в частной переписке.

К написанному Марксом и Энгельсом нельзя подходить с обычной меркой. Объективная информация, содержащаяся в их высказываниях, не может быть получена привычным способом – восприятием того, что написано, так, как написано. Достоверная информация о мнениях, побуждениях и поступках Маркса и Энгельса закодирована в их текстах особым и специфическим – марксистским – кодом. Наличие этого кода не секрет, ему даже существует марксистское название – материалистическая диалектика. В целях экономии терминов мы принимаем это марксистское название марксистского кода.

Что такое материалистическая диалектика?

Прежде всего, не следует смешивать ее с «диалектическим материализмом». Последний есть мировоззрение (или нечто, таковым называться претендующее). Материалистическая диалектика есть метод. Метод рассуждения, изложения, общения, поведения… Важно также уметь выделять диалектическую логику. Это более узкое понятие, оно относится только к методу рассуждения и изложения.

Затем, не следует путать ее с диалектикой понятий, как она известна по Платону и Гегелю. Известные и уважаемые мыслители, например Н. Бердяев, справедливо указывали, что, кроме последней, никакой иной диалектики быть не может. И хотя мы с ними целиком солидарны и считаем, что никакой «материалистической диалектики» не может существовать в природе, тем не менее таковая существует – не только в ряду понятий, но и в ряду явлений. Феноменологией материалистической диалектики является феномен марксизма.

В процессе нашего исследования мы много раз убеждались (и не раз столкнемся с этим на страницах нашей книги), что об одной и той же вещи, в связи с Марксом, можно высказать два противоположных суждения, типа: (1) Маркс это говорил и (2) Маркс этого не говорил или (1) Маркс это сделал и (2) Маркс этого не делал.

Больше того, подобные пары высказываний позволял себе и сам Маркс – притом подчас оба подобного рода высказывания можно обнаружить в одном и том же контексте. В частности, онтологические высказывания (быть – не быть), например о своей партии (см. гл. 12 настоящей книги) или о законе стоимости. Важно отметить, что оба высказывания из подобной пары – взаимоисключающие в обычной логике – оказываются равно справедливыми и взаимодополняющими в диалектической логике Маркса.

* * *

Франц Меринг, упомянутый выше, рассказывая о докторской диссертации Карла Маркса, писал:

«Маркс глубже продумал основной принцип Эпикура и сделал из него более ясные выводы, чем сам Эпикур. Гегель называл эпикурейскую философию принципиальным недомыслием. Родоначальник этой философии, как всякий самоучка, придавал большое значение обычной житейской речи и не прибегал, конечно, к спекулятивным ухищрениям гегелевской философии, при помощи которых разъяснял эпикуреизм Маркс»[6].

Не нам и не здесь обсуждать Марксову диссертацию. Лучше обратить внимание на те особенности языка Маркса, которые биограф называет «спекулятивными ухищрениями гегелевской философии». Посредством этих приемов, по свидетельству Меринга, удалось диссертанту вывести из эпикуреизма то, чего ни сам Эпикур туда не вложил, ни сам Гегель там не увидел. Метод, который позволяет перегегелить любого Гегеля, – первое научное достижение Карла Маркса. В нем секрет небывалого успеха марксизма и необыкновенной живучести этой идеологии, теоретические положения которой непрерывно – от начала и по сей день – опровергаются тем, что в марксизме называют «критерием истины».

Ссылаясь на замечание биографа, мы можем отметить также следующее. Перетолковав Эпикура в таком смысле, как ему хотелось, Маркс установил прецедент для способа существования своего грядущего учения.

Противоречия

Значительное количество высказываний взаимопротивоположных, самопротиворечивых и попросту не соответствующих действительности находим мы на страницах научного, публицистического и эпистолярного наследия двух великих мыслителей и вождей. Что до теоретической части их наследия, то там число противоречий и тавтологий может соперничать только с числом высказываний бездоказательных и безответственных[7].

Однако любые попытки всяческих «злопыхателей» сокрушить марксизм терпели и терпят провал. Любая критика марксизма, основанная на его внутренних противоречиях – между одинаково важными утверждениями, между началом теории и ее завершением, между теорией и практикой, – оказывается неэффективной. В лучшем случае она убеждает лишь тех, кто и без того относится к марксизму критически.

Самые справедливые указания на противоречия и неувязки – сколько их ни насчитать – не только не могут нанести марксизму какого-либо урона, но даже в конечном итоге идут ему на пользу, укрепляя его реноме в глазах приверженцев. Желающий пугать диалектиков противоречиями подобен тому, кто берется (если нам позволят несколько фривольное сравнение) дерьмом отваживать мух.

Со всей ответственностью за сказанное автор этих строк солидаризируется с В. И. Лениным, по определению которого диалектика – это душа марксизма.

Первая причина поражения, которое терпит критика противоречий марксизма, заключается в том, что такая критика говорит с марксистами на их языке («капитализм», «феодализм», «производственные, отношения», «общественно-экономическая формация» и др.), в то же время уступая им в искусстве владения этим языком.

Престиж

Пишущий эти строки перелистывает «Капитал» и находит свои стародавние – первого прочтения – пометки на полях. Понятие «общественно необходимое рабочее время» автор определяет как время, которое требуется для изготовления продукта «при наличных общественно нормальных условиях производства и при среднем в данном обществе уровне умелости и интенсивности труда». По этому поводу мы тогда заметили на полях, что «среднее» нельзя понимать арифметически, что он имел в виду некую величину, взвешенную по всему множеству производителей данного вида продукта… и еще много в том же духе.

Это писал «марксист» самому себе. Может, и дельное замечание, а может, и нет. Кто знает наверняка, что «он имел в виду»? Если на тысяче страниц книги не нашлось места для не вызывающей сомнений и вопросов дефиниции фундаментального понятия всей теории, не разумнее ли предположить, что он и не имел в виду чего-то большего, чем написано? То есть что он считал свою дефиницию достаточной и самоочевидной?

Задержимся на этом примере. Указанное определение Маркса не находили удовлетворительным ученые-экономисты и посерьезнее вашего покорного слуги, например В. В. Новожилов. И что они в этом случае делали? То же самое. Они начинали искать приемлемое для себя толкование написанного Марксом. Возникает дилемма: либо за написанным плоским определением должна скрываться некая глубина, внешне не ощущаемая, либо идея Маркса и вправду малосодержательна.

Не к тому мы задели эти скучные материи, чтобы разбираться сейчас с экономическими понятиями у Маркса. Совсем на другое хотим мы обратить внимание нашего читателя. На то именно явление, что читающий Маркса подчас сам пытается восполнить недостающую глубину его построений. Мы, его читатели, сами, притом добровольно и в охотку, делаем работу, которой вправе были бы ожидать от него.

Почему вправе? Да потому, что мы считаем Маркса серьезным и глубоким мыслителем. Мы стимулированы домысливать и переосмысливать научные высказывания Маркса по той причине, что изначально приписываем им глубину и мудрость, присущую великим мыслителям и не желающую сразу открыться простакам, вроде нас с вами. Откуда у нас такое убеждение?

Вряд ли мы сообщим читателю новость, указав, что можно быть марксистом и верить в глубину теории Маркса, не прочитав «Капитала». Такая вера основана фактически на доверии к тому, что мы слышали от вроде бы признанных авторитетов. Впервые беря в руки «Капитал» (как было с нами в рассказанном случае), читатель уже знает, что книгу написал выдающийся мыслитель и ученый. Соответствующее мнение внушено нам априори. Это – предрассудочное знание.

Обычное дело – вековой престиж писателя, ученого, мыслителя. Чтобы знать доподлинно, что Макс Планк был выдающимся физиком, совсем не обязательно знать физику. В этом мнении сходятся целые поколения тех, кто понимает лучше нас. И мы им верим.

Таким же образом и мнение о теории Маркса перешло к нам от прошлых поколений. Проще говоря, мы выдаем доверенность нашим дедам судить о Марксе вместо нас. А откуда деды это взяли? Вот один случай. Меринг цитирует воспоминания Карла Шурца[8], где дается такой портрет Карла Маркса образца 1848 г.:

«Ему не было в то время 30 лет, но он уже считался признанным главой социалистической школы… Про него говорили, что в своей специальности – это замечательный ученый…»[9]. В какой специальности? В эпикурейской философии? Или ему уже успела доставить лавры политэконома «Нищета философии», где он кроет Прудона от имени Рикардо и Жорж Санд (издана за год до того на французском во Франции, первое немецкое издание – 40 лет спустя)? Как мог Маркс считаться признанным главой социалистической школы в период, когда восстановил против себя всех ведущих социалистов, агрессивно воюя против социализма во всех его формах (о чем недвусмысленно говорит 3-я глава «Манифеста Коммунистической партии»)? Какая еще «социалистическая школа», когда Маркс противопоставлял социализму свой коммунизм?

Похоже, в сознании мемуариста память о стародавних событиях трансформировалась под воздействием образа, в каковой к тому времени превратилась фигура Маркса… Но тем не менее что-то было. Мы охотно верим, мы даже убеждены, что – да, говорили, что в своей области, что считался признанным. Разве некому было про него говорить? А Энгельс? Да весь его штаб мог про него «говорить» и наверняка говорил… Дальше расскажем, что в тот период у Маркса было даже целых два штаба – в «Новой рейнской газете» и в Союзе коммунистов. Так что наверняка «говорили». Вопрос: что говорили?

У нас нет свидетельств о том, что и как они тогда говорили и что мог слышать Шурц. Не в пример ему лично мы ничего слышать не могли, магнитозаписи тогда не существовало, а протоколов таких разговоров, скорее всего, не вели. И тем не менее мы уверены, что это было. По аналогии с другими, более поздними (и, главное, сохранившимися) свидетельствами разговоров о том, что Маркс был также и великим математиком… Но мы забежали далеко вперед.

* * *

Если практика не согласуется с теорией, последним оплотом теории в общественном мнении может быть только суждение, что реализация теории была ошибочной. Тут многое можно сказать, и многое было сказано. Важно другое. Всякие споры такого рода имеют основу только в предположении, что вопрос об авторитете теории (и теоретика) решается на рациональном уровне. Предпосылка эта также принимается молча, поскольку во всех науках – вообще в науке как способе познания – дело обстоит именно так.

Уместно будет сообщить, что мы не горим желанием принижать Карла Маркса. Напротив, мы хотим показать его по возможности объективно. И если кто-то, возможно, увидит в чем-то «принижение», то это оттого лишь, что встающий на наших страницах образ, возможно, отличается от канонизированной иконы, которой люди привычно поклоняются.

В отличие от того, о чем мы пишем, мы просим понимать буквально то, что мы пишем. Вне всякого сомнения, Маркс был выдающейся фигурой и неординарным явлением в культуре XIX века. В данном же случае мы обсуждаем вопрос о его репутации как мыслителя.

Ведь уже во второй половине ХХ века известный американский экономист писал: мол, многие не представляют себе, «что этот страстный агитатор был в душе ученым, кто, по замечанию Шумпетера, боролся с каждым фактом и каждой идеей и часто достигал подлинно полезных обобщений о том, как живут люди. Маркс был заинтересован, говорит Шумпетер, “в проблеме как таковой и прежде всего был озабочен совершенствованием инструментов анализа, предлагаемых наукой его времени, выправлением логических трудностей и построением теории, которая по своей природе и своим целям была бы истинно научной, независимо от ее недостатков”»[10].

Так что в одной цитате мы имеем мнения сразу двух крупных ученых ХХ века, один из них – экономист мирового уровня. Нелишне будет сказать при этом, что оба высказали в адрес марксизма немало критики…

Традиционно принято (было принято?) приписывать Марксу ряд выдающихся открытий и прозрений в политэкономии, социологии, философии. Кое о чем нам предстоит говорить подробно дальше. Сейчас же позволим указать на одно открытие Маркса, которое почему-то не принято ему вменять. Относится оно к области социальной психологии, играет в марксизме не оцененную еще роль, а заключается в способности создания устойчивых предрассудков о себе в глазах других людей.

Термин «предрассудок» мы (не вкладывая в него одиозный смысл) понимаем как мнение, основанное не на доводах разума и (или) личном опыте, а на априорной убежденности иррационального происхождения. Ничего особенного. Те три презумпции о Марксе и Энгельсе, с которых мы начали, также составляют распространенный предрассудок. А русские издатели в Америке 80-х – эмигранты из СССР! диссиденты! свободомыслящие! – отказывавшиеся публиковать мою рукопись, они что, прониклись почтением к Марксу в советских вузах, когда готовили шпаргалки к экзамену по политэкономии? Нет, раньше, ибо уже тогда они «знали»… Еще со времен, когда сидели на горшке в детском саду.

Предрассудочное знание является главной основой репутации Маркса-мыслителя.

Вторая причина неудач множественной критики марксизма заключается в попытке бороться с предрассудками инструментом рассудка.

Мы предостерегаем ученых от неверного пути. Во избежание возможных недоразумений относительно назначения и содержания настоящей монографии заявляем со всей серьезностью: мы не ставим себе целью опровержение марксистского учения.

Наша задача много скромнее. Мы просто подвергаем марксизм изучению без гнева и пристрастия. Прежде всяких выводов и характеристик, прежде борьбы за или против марксизм следует описать адекватно. Мы пришли к выводу, что мало кто из опровергателей марксизма отдает себе отчет в том, с чем они имеют дело.

Высшая категория сложности

Широко распространен предрассудок относительно причин того, почему Маркса – особенно «Капитал» – трудно читать. Считается, что причина в чрезвычайной сложности трактуемых материй. Понятное дело, глубокие мысли не лежат на поверхности.

В то же время всем известно, что необыкновенно сложные материи Маркса каким-то образом могут быть изложены на уровне понимания среднего слесаря.

Сами основоположники любили щегольнуть этой особенностью своего учения. Незадолго до смерти, в 1891 г., Энгельс (к тому времени – патриарх рабочего движения) писал:

…Насколько необразованные рабочие, для которых легко можно сделать понятными самые сложные экономические выводы, превосходят наших заносчивых «образованных» людей, для которых такие запутанные вопросы остаются неразрешимыми на всю жизнь (22/205).

Точку зрения Энгельса подтверждает рабочий Шариков, Полиграф Полиграфович[11]: «Чего мудрят? Отнять все да поделить!» Можно найти некоторую иронию в том, что это был отзыв о переписке… Энгельса с Каутским – двух именно «образованных»…

Согласимся в первом приближении, что наука есть коллективное моделирование согласованного человеческого опыта. В ней возможно различие подходов и теорий, возможно взаимонепонимание специалистов в одной и той же области и прочие хорошо известные вещи. Что мы считаем невозможным, так это принять постулат о доступности или недоступности какой-то теории в зависимости от классовой принадлежности людей. Тем более когда теория объявляется доступной для необразованных и недоступной для образованных. А ведь и репутация Энгельса-мыслителя тоже… туда же…

Тут Карл Каутский кстати подвернулся. И. Скворцов-Степанов приводит такие его слова о «Капитале»:

«…Самим содержанием первого тома в значительной степени определилось то обстоятельство, что он популярнее и оказал более глубокое действие, чем второй и третий томы. Первый том трактует процесс капиталистического производства в узком смысле – отношения, являющиеся настоящей областью борьбы между трудом и капиталом, непосредственно знакомые рабочему»[12].

Так можно далеко зайти. Все люди постоянно имеют дело со светом и тяготением – так что, пожалуй, трехлетнему ребенку может быть доступна теория относительности (даже обе…). Та же логика…

По-видимому, Энгельс был искренен, когда обращался к рабочим. Столь же искренне, хотя совершенно иначе, он подходил к тому же самому вопросу, когда обращался к «образованным людям». Например, в письме к Блоху от 1890 г.:

К сожалению, сплошь и рядом полагают, что новую теорию вполне поняли и смогут ее применять сейчас же, как только усвоены основные положения, да и то не вполне правильно. И в этом я могу упрекнуть многих из новых «марксистов» (37/394–396).

Два мнения Энгельса об одном и том же предмете противоречат друг другу. Перед нами не простое противоречие, а диалектическое. Как увидим дальше, такие противоречия «снимаются» уяснением некоторых вещей относительно феномена марксизма.

По поводу странного сочетания сложнонепонятности и общедоступности теоретических положений марксизма мы выдвигаем свою гипотезу: степень сложности изложения Маркса необязательно соответствует степени сложности его теории как таковой.

Как нам удалось установить, трудности сопутствуют восприятию текстов Маркса не сплошь, а местами. Когда он излагает свои конечные выводы, получаются такие эффектные тексты, как «Манифест Коммунистической партии» или последние разделы I тома «Капитала». Предельно доступно для «необразованных». Но вот путь к его выводам постигать в его изложении действительно бывает трудновато. «Необразованные» довольствуются выводами, не вникая в их обоснование, – они доверяют престижу великого мыслителя Маркса. А вот «образованные» (некоторые, во всяком случае) не принимали выводов, не уяснив себе рассуждений, посредством которых получены эти результаты.

Далее, в отношении проблемы трудночитаемости, а точнее, труднопонимаемости рассуждений нами тоже было выяснено кое-что. Трудности возникают в связи с тем, что Маркс часто пишет одно, подразумевая другое.

Сказанное есть атрибут художественной прозы, ибо искусство не доказывает, а внушает. Чем более суггестивна проза, тем сильнее ее воздействие на читателя. Научный же нарратив требует не образного мышления, а логического. Мы берем в руки научный трактат Карла Маркса и, настроенные на восприятие научного сообщения, включаем свой аппарат рационально-логического мышления. Мы читаем, читаем, читаем этот текст – и никак не можем ухватить логику рассуждений автора.

Зная уже, что текст принадлежит перу выдающегося мыслителя и ученого, мы начинаем чувствовать некоторую ущербность. Нам кажется, что мы недостаточно подготовлены, а может, даже неспособны понять ход мысли читаемого автора (престиж последнего поднимается еще выше)…

Читателю невдомек, что он пытается схватить пустоту, что нормальная логика научного рассуждения там только имитируется, а на самом деле развитие мысли (которое, несомненно, имеет место) определяется иными, неэксплицированными факторами и закономерностями.

Подход к проблеме

Часть 1 нашего исследования посвящена рассмотрению научного коммунизма, то есть теории и практики Маркса – Энгельса. Теория рассматривается в Прологе, практика освещается в основном корпусе книги. Столь неравномерное деление листажа на части «теоретическую» и «практическую» обусловлено не нашим произволом или априорным намерением, оно сложилось как следствие характера нашего материала. На каждую часть выпало столько объема, сколько потребовалось, чтобы осветить основные моменты плодов наших изысканий. И если «теоретическая» часть оказалась вдесятеро меньше «практической», причину тому следует видеть исключительно в теории и практике научного коммунизма.

Принципиально новым моментом нашего анализа считаем мы акцент на рассмотрении Марксова метода изложения, включая, конечно, сообщения о фактах практики. Ибо и практика Маркса дана нам не в опыте, а в марксистском изложении – самого героя, его спутника, его друзей, знакомых и адептов. Таким образом, основным содержанием нашей работы является анализ высказываний.

Все сказанное позволяет охарактеризовать наш метод в целом следующим образом: мы рассматриваем марксизм как языковое явление.

«Прометей»

Феномен марксизма сформировался по образу и подобию его основоположника. Он был подготовлен всем ходом развития европейской культуры, начиная в особенности с Ренессанса. Векторная характеристика развития культуры содержала некую неопределенную группу составляющих с непредсказуемыми последствиями. В конце концов соответствующая потенция сложилась в однонаправленную силу, материализовавшись в фигуре Карла Маркса. В этом смысле его не могло не быть.

По правде, всех богов я ненавижу! —

восторженно цитировал Эсхила юный диссертант Карл Маркс.

Прометей – самый благородный святой и мученик в философском календаре, —

заключает Маркс предисловие к своей докторской диссертации[13]. Сообщая нам об этом, Меринг находит, что это было «исповедью человека, которому суждено было стать вторым Прометеем по своей борьбе и страданиям»[14].

Так, с легкой руки партийного биографа, фигура Маркса стала уподобляться фигуре мифического титана, укравшего небесный огонь и наказанного за то орлом, беспрепятственно терзавшим его печень.

Мифосознание, учат современные структуралисты, не знает противопоставления добра и зла, в мифологии нет плюсов и минусов. Благородным героем, человеческим благодетелем и мучеником за идею Прометей стал только в театре. В исконной истории дано было только его «преступление и наказание». Мифологические истории суть сухие репортажи о поступках и событиях, без указания мотивировок. Зачем Прометей сделал то, что сделал? Неизвестно. Возможно, хотел, как лучше. Почему разгневался Зевс? Возможно, он знал, что с людьми слишком часто работает правило «хотели, как лучше, а вышло, как всегда» – Герострат, костры инквизиции, ядерное оружие… Возможно, он считал, что люди еще морально не готовы были принять огонь…

Так или иначе, аналогия Меринга сыграла злую шутку с марксистской агиографией. Набившее оскомину уподобление нашего вождя и учителя мифическому титану имеет не предвиденную марксистами параллель.

Опыт Маркса был попыткой заполучить искру Божью способом Прометея. Попросту говоря, украсть.

* * *

Итак, мы ищем, как мы его назвали, «марксизм порядка Х», или некий «подлинный марксизм». Мы решили уже для себя, что он зашифрован в практике основоположников, но сам представляет собой некую идею, каковой та практика была детерминирована.

Тема сия столь важна, что, примыкая к Прологу тематически и структурно, достойна быть выделенной в отдельную главу. Предмет указанной главы весьма неординарен. Это не идея, а сверхидея. Этот элемент марксизма возвышается над всеми другими его идеями, внося структурообразующее начало в то, что иначе оставалось бы эклектическим винегретом (в части теории) или, казалось бы, совершенно немотивированным поведением (в части практики).

Данный элемент, однако, выходит за пределы идеи как таковой. Довольно необычное место занимает он в марксистском учении, одновременно принадлежа теории и не будучи теорией. Полное и адекватное овладение означенным элементом марксизма требует не одного только мыслительного акта, но и практического действия. По указанным причинам нижеследующая глава является частью Пролога и не является ею. Мы даем ей порядковый номер 0. Так что эта глава одновременно имеет номер и не имеет его. Единство противоречий! Надеемся, что перед лицом всего сказанного никто не упрекнет нас в непонимании диалектики.

Глава 0
Сверхидея марксизма

– Маврикивна! Слыхала, что говорят-то? У Гехеля зерно нашли, у Фербаха – материю. Судить явреев будут!

Из диалогов Авдотьи Никитичны и Вероники Маврикиевны

Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос.

Совпадение изменения обстоятельств и человеческой деятельности может рассматриваться и быть рационально понято только как революционная практика.

Общественная жизнь является по существу практической.

…Он рассматривает, как истинно человеческую, только теоретическую деятельность… Он не понимает поэтому значения «революционной», «практически-критической» деятельности (3/1–3).

Это выдержки из знаменитых «Тезисов о Фейербахе» Карла Маркса (1845).

Похоже, мы на правильном пути. Сверхидея марксизма связана с идеей практики. Не будем бояться словосочетания «идея практики» – в марксизме встречается и не такое. Пользуясь излюбленным приемом Маркса, мы получаем из данного выражения другое, еще более замечательное: практика идеи. Второе выражение не синоним первого, оно того не замещает, а дополняет. «Идея практики» и «практика идеи» – два измерения марксизма. Третье измерение следует искать вне плоскости идей. Оно есть действие. Учение марксизма – трехмерный вектор, указующий направление практики. Какое направление? Да ведь сказано вам открытым текстом: революционная практика.

Проследим генезис[15] марксистской сверхидеи.

Идеи вообще ничего не могут осуществить. Для осуществления идей требуются люди, которые должны употребить практическую силу (2/132).

«Святое семейство». Написано за год до «Тезисов о Фейербахе», в 1844 г. Все еще не очень понятно, откуда что взялось? Почему речь об «осуществлении»? Вернемся еще назад на один год:

Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута материальной же силой; но и теория становится материальной силой, как только она овладевает массами (1/422).

Подобно тому, как философия находит в пролетариате свое материальное оружие, так и пролетариат находит в философии свое духовное оружие, и как только молния мысли основательно ударит в эту нетронутую почву, совершится эмансипация немца и человека (1/428).

Из «Введения к критике гегелевской философии права» (конец 1843 – начало 1844 г.).

Наше исследование о Карле Марксе только-только начинается, а мы уже в состоянии сделать кое-какие важные выводы.

Мы движемся назад во времени, прослеживая формирование «идеи практики». При этом чем более ранним является рассматриваемое высказывание Маркса, тем оно более конкретно и наоборот: чем позднее, тем абстрактнее. Таким путем в данном случае двигалось мышление Маркса – от конкретного к абстрактному. Одновременно из «идеи практики» все более вырастало сопряженное с нею представление – «практика идеи».

«Идея практики» есть идея о том, что философия не может считать себя самодостаточной. Она как бы жаждет осуществления. На каком-то этапе теория должна перейти в практику.

Овладев массами, теория становится материальной силой. Для чего нужна эта материальная сила? Чтобы опрокинуть пребывающую материальную силу, то есть – существующую власть, опирающуюся на вооруженное насилие. Чтобы превратиться в «критику оружием», «оружие критики» должно овладеть массами.

Есть априорная цель: ниспровержение власти. Есть потенциальная («связанная») энергия масс, развязав которую можно достичь цели. Как развязать эту энергию? В эту «нетронутую почву» должна ударить «молния мысли». Притом ударить «основательно». Должна быть создана соответствующая теория, в которой пролетариат нашел бы свое «духовное оружие». Создать теорию, способную молнией ударить в нетронутую почву энергии масс и зажечь цепную реакцию революции, – это и есть «практика идеи».

«Идея практики» означает, что в практике находят свое разрешение задачи человеческого мышления.

«Практика идеи» означает гораздо больше, чем призыв практики для арбитража теоретических дискуссий. «Принцип практики» Маркса означает, что практика ставится во главу угла общественной деятельности, а теория подчиняется практическим целям. Тем самым марксизм отводит теории роль вспомогательную, утилитарную, служебную. Но очень важную служебную роль: воспламенение массы.

На самом деле служебная роль теории – двойная. Однако говорить о второй составляющей пока преждевременно. Если отмеченная нами составляющая – воспламенение массы – достаточно ясно сформулирована Марксом еще на заре туманной юности, то вторая роль теории марксизма нигде отчетливо не сформулирована. Она выявляется только из практики Маркса – Энгельса.

Идея практики – практика идеи. В этом заключается новая, сверхфилософская идея («сверхидея»), с которой родился марксизм. Она содержит в себе мощный структурообразующий принцип, сложивший из разрозненных элементов теоретическую систему, чья практика до сих пор лихорадит человеческий мир.

Еще в докторской диссертации (1840–1841 гг.) изъявил юный Маркс предпочтение «энергического принципа» в натурфилософии Эпикура. Энергический принцип – стиль и дух Карла Маркса. Из энергического принципа вышло все учение Маркса, его теория, его собственная практика, в конечном счете – вся его жизнь. Задолго до разработки закона прибавочной стоимости, задолго до формулы базис – надстройка, даже еще прежде первых неуклюжих формулировок научного коммунизма («Немецкая идеология») – записал Маркс в своей записной книжке:

Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его (3/4).

По-разному можно отнестись к этой широко известной фразе (11-й из «Тезисов о Фейербахе») – восхищаться афористической простотой и емкостью формулы, заражаться ее романтическим порывом, видеть в ней безответственный призыв к бунту ради неизвестных целей. Взглянем на цитированное не через оценочные очки, а отстраненно: как на объективный факт биографии Маркса. Тогда увидим, что задача изменения мира возникла прежде, нежели попытка объяснения – почему и зачем его необходимо менять.

Уже было показано, что «Тезисы о Фейербахе» – это итог определенного пути, проделанного мыслью Маркса в ее «восхождении от конкретного к абстрактному». Данный тезис Маркса – философическая формулировка его энергического принципа, теоретическое оправдание практического импульса, ищущего себе выхода и реализации. В данном, 11-м, из тезисов содержится генетически весь марксизм как целостный феномен. Здесь – ключевая формула, открывающая дверь к постижению сущности марксизма. «В начале было дело!» (Гёте. Фауст. Часть I).

«Что я могу знать?..»; «Что я должен делать?» – не то, не то! Совсем не то. Прежде всего – действовать! Как, куда, во имя чего? – Там будет видно. Практика подскажет, теория оправдает. Тактика вооружается диалектикой.

Поэтому движение марксизма может побеждать, поступая вопреки теории марксизма – и все это будет по-прежнему называться марксизмом.

Не теория, имеющая практический выход. Не прикладная социальная наука. Учение Маркса есть учение практики. Мир необходимо изменить – это первично. Теория – вторична. Практика не вытекает из теории, не обуславливает ее. Скорее теория вытекает из потребностей практики. Теория создается, чтобы оправдать практику. Объяснение мира дается задним числом – в процессе его насильственного изменения. И потому учение Маркса само относится к области практики, само есть практика.

Если кому-нибудь все еще кажется не совсем понятным, что все это значит, тогда вспомним одно-единственное слово, которое внесет окончательную ясность. Это слово: ПРОПАГАНДА.

Теория нужна, чтобы обосновать претензию Маркса на единственную истинность именно его практической пропаганды. Почему «Немецкая идеология» была кинута мышам на прокорм? Потому что в ней критиковались идеи (Фейербаха, Штирнера, Б. Бауэра и т. п.), но стало ясно, что от этой ученой критики не будет ощутимого практического результата. Поэтому научный коммунизм явился миру не в форме философской критики, а в форме «Манифеста Коммунистической партии».

Маркс и Энгельс, которые до того имели только малочисленный «корреспондентский комитет», с названным «Манифестом» обрели существовавший ранее «коммунистический» рабочий союз – «Союз справедливых» – разветвленную просветительскую (до того) организацию немецких рабочих в Англии, Франции и Бельгии. Теперь он стал «Союзом коммунистов»! «Манифест» стал теоретическим «оружием критики», подготавливающим развертывание «критики оружием». Это было начало. Канун 1848 г.

ПРАКТИКА – альфа и омега марксизма. Теория – лишь руководство к действию. Все это не раз писалось и пишется до сих пор, говорилось и говорится до сих пор. Можно было бы привести десятки цитат и ссылок, от Маркса – Энгельса до газеты «Правда». И все же к марксизму многие до сих пор относятся как к респектабельной теории, к теории как теории. И потому, считаем мы, никто вовне марксизма не знает доподлинно, что за феномен есть названное учение.

Как правило, каждый видит феномен марксизма с какого-то одного боку и рассматривает этот частичный вид как целое или, в лучшем случае, как представление сущности целого. Заблуждение в том и в другом. Марксизм обладает уникальным свойством превращаться. Каждый отдельный вид марксизма – лишь одно из его превращений, одна из его превращенных форм[16], целенаправленно ориентированная на определенный род наблюдателя. Сущность марксизма непосредственно не наблюдаема.

Рассматривают отдельно: Маркс – политик, Маркс – ученый, Маркс – политический агитатор, Маркс – организатор и вождь пролетариата и т. д. Это ошибка. Была единая, цельная личность, и была у нее одна жизнь и единая деятельность. И была у той личности одна, но пламенная страсть. И было у той личности много обликов, которые менялись, замещались, накладывались один на другой, покуда сама личность не превратилась в личину, зафиксировавшись бородатым профилем на красном знамени. Мы коснемся и этих вещей.

Горы книг написаны о Карле Марксе. О его жизни, о его разносторонней кипучей деятельности, о его борьбе, непрестанной и неустанной, о его страданиях, о его великих книгах, о его могучей мысли, о его открытиях и победах, о его беззаветном служении делу освобождения пролетариата.

Мы не будем повторять сказанного ранее другими. Мы расскажем другую историю. Про другого человека. Наш рассказ о неразгаданном, никем не понятом человеке, который прожил таинственную, никому не известную жизнь. Который написал одну книгу, смысла которой никто до конца не понимает по сей день, потому что написана она на обыкновенном человеческом языке, но подлинный смысл ее не высказан открытым текстом.

О том, кто был человеком действия, но вошел в историю как мыслитель. Кто считается великим ученым, хотя не довел до конца ни одного ученого труда, не доказал ни одной гипотезы и путался в элементарных понятиях своей научной специальности. О человеке, чьи поражения объявляют победами. Которому приписываются мнимые победы, а реальные победы объявляются неудачами или скрываются.

Мы расскажем о человеке, который не стал тем, кем только и хотел стать. Который стал тем, кем быть не собирался и не стремился. О человеке, который прожил жизнь неудачника и умер неудачником, пользуясь уважением всей Европы как победитель.

О том, кто рожден был властвовать, а принужден был мыслить. Кому впору было повелевать народами, а довелось повелевать лишь собственной женою.

О человеке, который утверждал, что открыл смысл Истории, в то время как сам он явился орудием неведомого Промысла. Кто он?

По какому-то совпадению, этого человека тоже зовут Карл Маркс из Трира (еврей, беспартийный, последнее место прописки: Лондон). У него те же даты рождения и смерти (1818–1883). Та же пышная раввинская борода, те же глаза – темно-карие, с желтыми белками печеночника. Но кроме перечисленного, мало в нем общего с тем Карлом Марксом, которого сегодня знают и почитают.

О нем наш последующий рассказ. О человеке, создавшем такое учение, сокровенный смысл которого был понятен ему одному. Хотя многие с готовностью следовали за ним, немногие понимали, куда их ведут и зачем, и готовность их была обратно пропорциональна пониманию.

Мы доберемся до потаенной сердцевины учения марксизма и отделим наконец раз и навсегда подлинный марксизм от карикатур на марксизм.

* * *

Когда Маркс ушел в мир иной знаменитым мыслителем, стали появляться воспоминания о нем. В числе прочих его старшая сестра Софи вспоминала, как в детстве маленький Карл делал «пирожки» из какой-то там гадости и требовал, чтобы их ели, а в награду тем, кто их отведал, рассказывал прекрасные сказки.

Трудно сказать, где тут правда и где выдумка. Но, независимо от степени апокрифичности рассказа Софи, можно смело утверждать, что история эта является великолепной метафорой жизни и деятельности Карла Маркса.

Это смешно: Маркс не сумел объяснить мир, однако сумел изменить его.

Часть 1
Научный коммунизм: загадочные превращения марксизма и их научное объяснение

…Ума большого не надобно, чтобы заметить связь между ученьем материализма о прирожденной склонности к добру, о равенстве способностей людских, способностей, которые обычно зовутся умственными, о влияньи на человека обстоятельств внешних, о всемогущем опыте, о власти привычки, воспитанья, о высоком значении промышленности всей, о праве нравственном на наслажденье – и коммунизмом.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Святое семейство (2/145). Стихотворный перевод В. Набокова («Дар»)

Глава 1
Красный хамелеон

Поищем тайны еврея не в его религии – поищем тайны религии в действительном еврее.

Какова мирская основа еврейства? Практическая потребность, своекорыстие.

Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги.

Еврей уже эмансипировал себя еврейским способом…

Евреи настолько эмансипировали себя, насколько христиане стали евреями…

Эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства (1/408–413)[17].

Эти слова написал великий интернационалист Карл Маркс. Ничего, с выкрестами такое бывало. Еврей превратился в антисемита. Больное место, знаете ли… К тому же молод был, горяч (статья «К еврейскому вопросу» написана в 1843 г.). Молод, значит, а?

1866 г. Карлу Марксу теперь, стало быть, все сорок восемь. Он неустанно занимается наукой, пишет «Капитал», много читает разных книг… Об одной из них, только что прочитанной, естественно-научной, пишет он Ф. Энгельсу. Автор книги – француз Тремо, который, словами Маркса:

…Считает, что ввиду преобладающего в России типа почвы славяне здесь татаризировались и монголизировались; он же доказывает (он долго жил в Африке), что общий тип негра есть лишь результат дегенерации более высокого типа (31/209).

Коли есть «более высокий тип», значит есть и «более низкий»… И как относится к этим научным бредням тот, кто их пересказывает? Он, конечно, не согласен… Он, разумеется, клеймит расистский душок прочитанной книги… Ведь это наш гениальный Маркс – великий муж науки, великий интернационалист…

Очень хорошая книга… При всех замеченных мной недостатках (о которых в письме ни словечка. – Е. М.)… эта книга представляет собой весьма значительный прогресс по сравнению с Дарвином (31/209).

Так-то. А вы и не знали?

– Ну, тут какие-то научные обсуждения, гипотезы и пр.

– Все это еще ничего не доказывает…

Ради справедливости укажем, что Энгельс в тот раз не согласился с Марксом. Просмотрев книгу Тремо, Ф. Э. ответил, что теория его «ничего не стоит», а «история о превращении белых в негров может уморить со смеху» (31/215).

С одной стороны – превосходит Дарвина, с другой стороны – никуда не годится… Кому верить? Опять противоречие!..

– Все равно, отсюда еще не следует, что Маркс был расистом…

Конечно, не доказывает. Конечно, не следует. Вот как образно писал он, то есть Маркс, про одного своего знакомого:

Мне теперь совершенно ясно, что он, как это доказывает также строение его черепа и шевелюра, – происходит от тех негров, которые…

Навязчивость этого малого также негритянская (30/212).

Дорогие товарищи, это все тоже ничего не доказывает – ни рассуждения о строении черепа «низшего типа», ни замечание о навязчивости, попахивающее Ку-клукс-кланом. Ничего это не доказывает. Не был Маркс расистом, ей-ей, не был. Ведь он в те же годы бросил мимоходом про «шесть миллионов белой сволочи» южан в США, сочувствуя, стало быть, борьбе северян[18].

Скажите, как совместить все это?

Отвечаем: только диалектически. Все может превратиться в свою противоположность: еврей – в антисемита, антисемит – в интернационалиста, этот – в расиста, а последний – в болельщика за негров.

Превращения в марксизме… Превращения марксизма… Их тьма-тьмущая. Они на каждом шагу.

В 1872 г. Маркс и Энгельс добились исключения группы Бакунина из Международного Товарищества Рабочих, они могли торжествовать победу и вести «очищенный» от анархистов Интернационал к новым классовым победам. Однако в тот же день они сознательно обрекли это небывалое содружество рабочих на гибель…

Карл Маркс (молодые годы)

Противоречия, странности, необъяснимые сцепления взаимоисключающих поступков, жестов, суждений, слов… Маркс в одном месте говорит одно, в другом – противоположное (иногда оба места – на одной странице). Энгельс, разъясняя слова Маркса, говорит совсем не то, что сказал Маркс. Поздний Энгельс опровергает молодых Маркса – Энгельса. Говорят одно, делают противоположное. И тому подобное. Все это составляет в сумме единое нечто, загадочное и непознанное в своем существе. Единство и взаимопревращение противоположностей… Хотелось бы в этом разобраться. Кому интересно – вперед за нами!

Одна западная радиостанция, вещавшая на русском на СССР, к юбилею Маркса в 1983 г. поведала советским слушателям страшную тайну: в СССР никогда не будет издано полное собрание сочинений Маркса – Энгельса. Почему? Дело, видите ли, в том, что в 1895 г., почти на одре, Энгельс несколько раз соизволил печатно сказать: «мы были не правы». Эту работу никогда не опубликуют в СССР, говорил диктор, потому что речь в ней идет об основных лозунгах «Манифеста Коммунистической партии».

Есть, есть такая работа! Это «Введение» Энгельса к переизданию работы Маркса «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.». Впервые брошюра Маркса была опубликована частями в 1850 г., «Введение», как сказано, написано 45 лет спустя.

Это самое «Введение» Энгельса благополучно опубликовано по-русски в Москве – во 2-м издании «Сочинений», т. 22, с. 529–548.

Указанный том вышел в 1962 г. За 20 лет до славного юбилея, к которому «Голос Америки» (это был он) подготовил свою халтуру[19].

Однако спасибо за подсказку! Обнаружился замечательный образец превращений марксизма. Полистав русский текст указанного «Введения», мы действительно находим такие слова:

…Однако история показала, что не правы были и мы, что взгляд, которого мы тогда придерживались, оказался иллюзией (22/553).

Какая честная, беспощадная самокритика! Кстати, о чем это, если поконкретнее?

После неудачи революции 1848–1849 гг. в Англии и Швейцарии оказалось множество политических эмигрантов из Германии, Франции, Италии, Венгрии, Австрии, даже из России. Это были деятели различных революционно-демократических и национальных движений. В терминологии наших друзей – все сплошь «вульгарная демократия». Двое лишь не принадлежали к таковой, два человека на всю Европу (угадайте кто). Так вот спустя полвека после тех событий один их этих двоих сообщает:

Вульгарная демократия со дня на день ожидала нового взрыва: мы еще осенью 1850 г. заявили, что, во всяком случае, первый этап революционного периода закончился, и что до наступления нового мирового экономического кризиса ничего не произойдет. Поэтому мы были подвергнуты отлучению как изменники революции…

Однако история показала, что не правы были и мы… —

и т. д., см. выше. На старости лет можно было бы и поменьше кривить душой, смягчая формулировки, смещая акценты и искажая факты. К примеру, не упомянут тот факт, что до осени 1850 г. Маркс и Энгельс активно готовились к новому взрыву, который ожидался «со дня на день» (см. след. главу). А в ноябре 1850 г. они уже писали со всей присущей им последовательностью и четкостью:

При таком всеобщем процветании, когда производительные силы буржуазного общества развиваются настолько пышно, насколько это вообще возможно в рамках буржуазных отношений, о действительной революции не может быть и речи. Подобная революция возможна только в те периоды, когда оба эти фактора, современные производительные силы и буржуазные формы производства, вступают между собой в противоречие… (7/467).

Как видим, все точно по теории научного коммунизма, откуда следует строго научный вывод:

…Новая революция возможна только вслед за новым кризисом. Но наступление ее так же неизбежно, как и наступление этого последнего (Там же).

Вот за это-то заявление, говорит Энгельс, «мы были подвергнуты отлучению». В действительности полная изоляция Маркса и Энгельса с 1850 г. была следствием совсем иных их действий – более практического, нежели теоретического свойства. Несколько позже мы постараемся пролить немного света на те события, сейчас же вернемся к цитированному пророчеству, которое Энгельс признает, заметьте себе, ошибкой.

Прямо скажем, небывалый случай. А главное, какой смелый и честный жест перед лицом 45-летнего отсутствия революции! Несмотря на 5 (пять) прошедших за это время мировых экономических кризисов!

Но мало и этого, на последующих страницах Энгельса находим мы новое, еще более смелое заявление:

История показала, что и мы, и все мыслившие подобно нам были не правы (22/535).

Что еще показала История? То, говорит он, что и в самом 1848 г., оказывается, неправомерно было ожидать успешной пролетарской революции на европейском континенте, ввиду того что, как выясняется теперь, нигде, кроме Англии, не было в наличии развитого промышленного пролетариата – по причине отсутствия развитой промышленности на континенте. Это уже и вправду похоже на подкоп под «Манифест» (1847), где неоднократно заявляется, что пролетариат – это громадное большинство, что развитие промышленности уже уничтожило средние классы (и продолжает их уничтожать! – еще один перл), что, наконец, «немецкая буржуазная революция, следовательно, может быть лишь непосредственным прологом пролетарской революции» (4/459 – цитата из «Манифеста»).

Тем не менее никакого подкопа. Тогда ошибались, но теперь-то везде промышленность, везде «пролетариат», так что вроде бы и не совсем ошибались. Тут тоже своя диалектика, в этом увертливом тексте Энгельса. Обратимся снова к признанию ошибки. Правомерно рассудить так: если вы и ваши единомышленники были не правы, тогда правы были те (или кто-нибудь из тех), кто тогда с вами не соглашался в данном вопросе. Почему бы так и не написать? Вот такой-то и такой-то не пошли за нами и оказались правы – почему бы так не сказать? Невозможно. Вот уж чего никогда не найти у наших основоположников, даже когда они признают свои ошибки (еще посмотрим, какова цена этих признаний)[20].

А кстати, кто же расходился тогда с Марксом – Энгельсом во мнениях о пролетарской революции? Считай, вся революционно-демократическая Европа 1848 г. оказалась права, хотя Энгельсу очень не понравился бы такой вывод из его полупризнания.

Однако поспешили мы. Наверное, не вся Европа. Ведь были же еще «мыслившие подобно нам». Кто такие? Ну, это тоже известно. На выбор: Й. Вейдемейер, В. Вольф, Ф. Фрейлиграт, Э. Дронке, Г. Веерт, Г. Бюргерс, В. Либкнехт, А. Виллих, К. Шаппер… Слышали о таких когда-нибудь?.. Нет? Ничего удивительного, о них мало кто слышал. Скоро нам придется с ними встретиться… Кое с кем даже не раз…

Были и другие кучковавшиеся вокруг Маркса личности подобного калибра. Ну а сам калибр – что ж поделаешь… Человек есть мыслящее существо, это известно, как и то, что не всякий человек способен мыслить самостоятельно. Указанной способности определенно не проявили поименованные (а также не названные) выше товарищи, как ни оценивать их революционные заслуги вообще. Они не «мыслили подобно нам» – они просто не мыслили… Все, что было им доступно, это повторять за Марксом – Энгельсом, отчего, собственно, Энгельс и назвал их всех (в письме к Марксу) тогда же, в 1850 г., «бандой ослов, слепо верящих нам» (27/122). И не иначе!

Так что вряд ли было честно приобщать старых сподвижников к ответственности за свои (с Марксом) теоретические блуждания.

Но едем дальше. Во «Введении» Энгельса, при внимательном чтении, можно обнаружить еще немало интересного. Например, кроме преднамеренных признаний («мы были не правы»), выявляются еще и признания непреднамеренные. Вот, листая немного назад:

Когда вспыхнула февральская революция[21], все мы в своих представлениях об условиях и ходе революционных движений находились под влиянием прошлого исторического опыта, главным образом, опыта Франции (22/532).

Этим предваряется последующее признание ошибок. Не замечает Ф. Э., что подобными объяснениями ставит он в сомнительное положение теорию научного коммунизма как научную теорию. Революция 1848 г. в Париже вспыхнула в момент, когда еще не просохли чернила на рукописи «Манифеста Коммунистической партии» (1847). Выходит, что пророчества «Манифеста» были результатом аналогии в большей мере, чем итогом научного постижения законов общественного движения. Как неловко получается всякий раз с этим научным коммунизмом. Что же теперь делать?

Да ничего не нужно делать. Все остается на своих местах, все было правильно, несмотря на ошибки. Обернемся к самому зачину. Энгельс начинает «Введение» так:

Переиздаваемая здесь работа была первой попыткой Маркса на основе своего материалистического понимания объяснить определенную полосу истории, исходя из данного экономического положения. В «Коммунистическом манифесте» эта теория была применена в общих чертах ко всей новой истории (в мега-масштабе исторических эпох. – Е. М.)… в статьях в «Нойе Рай-нише Цайтунг» Маркс и я постоянно пользовались ею для объяснения текущих политических событий (в микровременно́м измерении, применительно к каждому зигзагу сложной неустойчивой ситуации в Германии 1848–1849 гг., на уровне ежедневных новостей. – Е. М.)…

…Здесь же дело шло о том, чтобы на протяжении многолетнего периода исторического развития, который был критическим и вместе с тем типичным для всей Европы, вскрыть внутреннюю причинную связь и, следовательно, согласно концепции автора, свести политические события к действию причин, в конечном счете, экономических (22/529).

Коротко говоря, в издаваемой работе временной масштаб занимает промежуточное положение между эпохальным и ежедневным. Вот тут-то и обнаруживается, говорят нам, наибольшая трудность применения материалистического метода.

В многовековом охвате – вполне, в повседневном режиме – запросто! А вот объяснить период в несколько лет – труднее всего. Вслед за цитированным читаем:

При суждении о событиях и цепи событий текущей истории никогда не удается дойти до конечных экономических причин.

Вот как объясняет это Ф. Э. Постоянно происходят изменения в экономической конъюнктуре, притом важнейшие из них «действуют скрыто в течение долгого времени».

Ясной картины экономической истории какого-нибудь периода никогда нельзя получить одновременно с самими событиями, ее можно получить лишь задним числом, после того как собран и проверен материал (Там же).

Необходимое вспомогательное средство – статистика, но она всегда запаздывает, пишет он дальше. Приходится при анализе пользоваться устаревшими данными и известными лишь фактами. Поэтому материалистическому методу приходится прибегать к упрощениям, «сводить политические конфликты к борьбе интересов наличных общественных классов и фракций классов». Так объясняет Энгельс (в 1895 г.) и продолжает:

Само собой разумеется, что такое неизбежное игнорирование совершающихся в то же время изменений экономического положения, этой подлинной основы всех исследуемых процессов, должно быть источником ошибок (22/530, курсив наш).

Видите, сколько уважительных причин открыто через полвека. И чтобы не осталось сомнений о том, к чему все это:

Когда Маркс, принялся за эту работу, упомянутого источника ошибок было в еще большей мере немыслимо избежать.

Ибо, говорит Ф. Э., во время революции следить за непрерывными экономическими изменениями «или даже сохранять их в поле зрения было просто невозможно».

Если подумать, все это очень похоже на правду. Действительно, трудно во время революции, когда политические события мелькают и проносятся, как в кино, следить за изменениями экономических процессов – не до того, пожалуй. И как это в текучке повседневной журналистики «мы» ухитрялись пользоваться методом исторического материализма? А ведь сказано именно так в начальном абзаце «Введения», притом без признания ошибок – вероятно, таковых и не было. Не чудеса ли?

Но вот уже в прошлом революция и, вместе с нею, – текучка. «Мы» уже сидим в домашнем кабинете, перебирая материалы прошедших двух лет, – теперь можно взяться за статистику? Нет!

Также невозможно это было и в первые месяцы изгнания в Лондоне, осенью и зимой 1849–1850 годов…

Отчего же невозможно, чего не хватало? Статистики? Желания? Денег? Не сказано. Деньги точно ни при чем – их Марксу всегда не хватало. Желание тоже было, ибо «именно в это время Маркс и начал свою работу» (к переизданию которой пишется «Введение»). В общем, замято для ясности.

Такова преамбула «Введения» Энгельса, призванная оправдать две ошибки, признаваемые на последующих страницах его работы и упомянутые на предыдущих страницах нашей.

Итак, честная самокритика? Ну, это как посмотреть:

И, несмотря на эти неблагоприятные обстоятельства… Маркс смог дать такое изложение событий, которое вскрывает их внутреннюю связь с непревзойденным до сих пор совершенством (22/530).

В общем и целом теория научного коммунизма абсолютно верна, две упомянутые ошибочки – мелочь, обусловленная запаздыванием статистики и другими внешними, досадными обстоятельствами. Но только не самой теорией, в которой эти ошибки ничего не меняют и не отменяют (см. наш курсив в цитате из 22/530 на с. 44). Эта теория применима для любых пространственно-временны́х измерений – от повседневной текучки в Кёльне до всемирной истории. Такова общая идея Энгельсовой диалектики «Введения».

Ради такой идеи можно и блефануть разок-другой, к примеру намекнуть, будто теория научного коммунизма обладает или когда-либо обладала неким аналитическим аппаратом, который хотя бы в принципе позволял бы выводить разнородные общественно-политические явления из цифрового материала экономической статистики.

Таким вот образом выглядит на деле признание Энгельсом прошлых ошибок Маркса – Энгельса. Что до действительных подкопов под «Манифест», то их не заметил ни сам Энгельс, ни позднейшие его критики. Цель «Введения» не дезавуировать теорию научного коммунизма, а подкрепить ее и охранить. В данном случае цель была достигнута. И потому «Введение» преспокойно опубликовано по-русски. Кто все это читает, кроме марксистских начетчиков?

Про операциональные возможности упомянутой теории сообщаем следующее наше наблюдение. Она позволяла превосходно интерпретировать события задним числом, что никогда не трудно владеющему диалектикой; касательно же весьма многочисленных предсказаний будущего, то тут, как правило, выходила осечка (все получалось как раз наоборот – вопреки закону больших чисел – гораздо более, чем в половине случаев).

* * *

Охранять и подкреплять исторический материализм приходилось сплошь и рядом. В 1890 г. Энгельс пишет Конраду Шмидту:

И у материалистического понимания истории имеется теперь множество таких друзей, для которых оно служит предлогом, чтобы не изучать историю. Дело обстоит совершенно так же, как тогда, когда Маркс говорил о французских «марксистах» конца 70-х годов: «Я знаю только одно, что я не марксист» (37/370).

Французы, которых Энгельс называет марксистами (в кавычках) конца 1870-х годов и чьи имена он дипломатично опускает как не имеющие значения (какие-то там французы…), доподлинно известны. Вот что сообщает о том случае Меринг:

«…Он был недоволен тем, как его зятья излагали его мысли: “Лонге в качестве последнего прудониста и Лафарг в качестве последнего бакуниста! Черт бы их побрал!” Тогда именно у него вырвалось то крылатое слово, за которое так ухватились потом все филистеры, – что сам он, во всяком случае, не марксист»[22].

Ш. Лонге и П. Лафарг были близки Марксу не только по-родственному, но и как непосредственные адепты, получавшие учение из первых рук. И эти-то люди не могли отличить доктрины Маркса от проповедей Прудона и Бакунина – самых непримиримых (для Маркса) «идейных врагов»? Глубоко же запрятана сокровенная сущность марксизма. Только что взять с этих французов, когда подобные же вещи позволяли себе и сами основоположники – просто их двоих уже некому было проклинать за подобные зигзаги, выше них авторитета уже не было.

Портрет Пьера Жозефа Прудона, написанный Гюставом Курбе

Из официальной историографии и изучения первоисточников мы узнаем, что Маркс непримиримо критически относился ко всем без исключения буржуазно-либеральным движениям. Столь же нетерпим был он ко всем течениям в рабочем движении, которые всерьез допускали возможность коренных общественных перемен путем мирных социальных реформ, – прежде всего это относится к последователям Прудона. Сотрудничая с тред-юнионистами в Англии, Маркс постоянно покушался на разгром прудонизма во Франции, где положение рабочего класса было гораздо менее реформировано и потому скорее можно было бы добиваться и ожидать реформ по английскому образцу.

А вот другой исторический факт на тот же сюжет: допуская победу рабочих парламентским путем в Англии, он высмеивал борьбу Лассаля за всеобщее избирательное право в Германии, а после смерти Лассаля в 1863 г. не только препятствовал вступлению в Интернационал основанного Лассалем Всеобщего германского рабочего союза, но и всеми силами стремился к его разложению и ликвидации. Заметим же при этом, что при такой непримиримости к реформизму самая ожесточенная борьба, какую пришлось вести Марксу в рабочем движении, – это борьба с фанатичным бунтарем Бакуниным.

Фактически Маркс враждовал со всеми течениями в европейском рабочем движении, не говоря уже о «буржуазно-демократических» революционных группировках Италии, Германии, Франции, Венгрии…

После 1850 г. у него не было никакой организации.

За исключением одного короткого периода, у него не было своей газеты.

Никто тогда не знал такого течения – «марксизма», оно существовало лишь в лице Маркса и Энгельса, которые были малопопулярны в рабочей массе.

В этих условиях в 1863 г. создается Международное Товарищество Рабочих («Международное» – это же и есть «Интернационал»!). И фактическим руководителем его тут же становится не кто иной, как Маркс, хотя далеко не сразу это многим стало ясно. Он не был председателем Интернационала и впоследствии, когда этот пост был ему предложен, отказался его занять.

В течение долгих лет, в 1840-е, 1850-е, 1860-е, 1870-е годы, рабочее движение Европы развивалось под знаками Прудона (Франция), Лассаля (Германия), Бакунина (Швейцария, отчасти Италия и Испания) и тред-юнионов (Англия), а в 1880-е годы, после смерти Маркса, как-то вдруг обнаружилось, что это именно он был вождем мирового пролетариата, к концу же века марксизм стал почти синонимом рабочего движения и социализма. Никто тогда не вспоминал, что Маркс, «во всяком случае, не марксист».

Смолоду и до конца жизни Карл Маркс твердо считал единственным средством освобождения рабочего класса пролетарскую революцию. Согласно главному его тезису, неоднократно им сформулированному в разное время, промышленное развитие создает предпосылки для революционного общественного переворота, и чем выше уровень промышленного развития, тем меньше подвержен рабочий класс мелкобуржуазным влияниям, тем он более сплочен и тем более созрел для пролетарской революции.

В этом свете мы должны констатировать еще одну странность. Именно к концу прошлого <XIX> века, когда промышленное развитие европейских стран достигло небывалого уровня и когда марксизм стал доминировать наконец в рабочем движении, вопрос о революции стал все более отодвигаться марксистскими вождями в неопределенное будущее.

Странным выглядит, с другой стороны, и тот факт, что именно тогда, когда марксизм стал ведущим знаменем рабочего движения, Марксово самоназвание «коммунист» исчезло, сменившись осторожным «социал-демократ».

Дальше – новая странность. Ее отмечали многие. Наиболее революционной оказалась марксистская группировка из наименее промышленно развитой страны Европы. Во II Интернационале левая циммервальдская фракция Ленина выступала с наиболее революционно-марксистских позиций, и притом была в меньшинстве. Все три крыла II Интернационала – левое, правое и центр – не только называли себя истинно марксистскими, но и находили у основоположников достаточно высказываний, чтобы обосновать свою позицию как наиболее адекватную духу и букве марксистского учения.

Пойдем дальше и вспомним, что Октябрьская революция в России, случившаяся совершенно не по теории Маркса и вопреки ей, с начала и до конца шла под знаменем марксизма. Еще удивительнее, что осуществление Марксовой программы общественно-экономического переустройства, всякий раз приводившее к небывалым экономическим и социальным бедствиям, остается и ныне образцом для иных стран. И совсем умонепостижимо – перед лицом того факта, что реализованный по Марксу социализм всегда и везде означал одно и то же: экономическое разорение страны и бедствия для населения, – что перед лицом этого факта, говорим мы, значительные группы западных и восточных интеллектуалов продолжают считать социализм тем желательным будущим, которое должно сменить нынешний капитализм.

Маркс не в ответе за эти реализованные «социализмы», говорят нам, он имел в виду другой социализм (по-нынешнему – «демократический», или «социализм с человечьим лицом»).

Так, значит, Маркс не в ответе за все эксцессы реального социализма. За что же он в ответе? В чем его заслуга перед человечеством?

Он разработал научные основы развития общества, говорят одни. Он открыл путь к освобождению человека от эксплуатации, эгоистического интереса и отчуждения, говорят другие. Он предсказал и обосновал неизбежность лучшего общественного устройства, говорят третьи.

В ином плане слышим мы такое: Маркс вскрыл главнейшие закономерности капитализма – источник и генезис прибыли, нестабильность экономики, органичность кризисов, обнищание работника…

Еще один уровень аргументации относится к научному методу Маркса. Но здесь мы уже не выдерживаем соблазна и начинаем снова цитировать. «Метод Маркса содержит в себе ряд решающих коренных пунктов, которые подтвердили свою жизненность. Сегодня ни один обществовед, ни один ученый в области гуманитарных наук не может обойтись без этого метода. В чем же состоит этот метод? Тут уже мнения расходятся…» – свидетельствовал Отто Рейн-гольд (член ЦК СЕПГ, ректор АОН ГДР)[23].

Короче, метод Маркса используют все, хотя никто не знает, что это такое… Немец-то всерьез, а у нас это ходило анекдотом. Что немцу здорово, русскому – смех…

Еще одно характерное рассуждение «в защиту» Маркса. Он, говорят нам, оптимистически смотрел на будущее сельского хозяйства, не разделяя пессимизма Рикардо, предвещавшего полное исчерпание земель и бесконечный рост земельной ренты. Маркс предрекал-де, что на более высокой стадии развития производительных сил продуктивность сельского хозяйства значительно увеличится, и оказался прав. Так докладывал, к примеру, д-р Карл Кюне (тогда – референт при главном управлении Общего Рынка) и продолжал: «Моря молока и вина, горы зерна и масла в странах Общего Рынка и в США» подтверждают правоту Маркса[24].

Д-р Кюне переплюнул герра Рейнгольда. Известно, что Маркс исключал подобное благосостояние при капитализме и прогнозировал изобилие только после победы пролетариата. Почему бы д-ру Кюне и его единомышленникам не привести в пример правоты Маркса состояние сельского хозяйства и продовольственную ситуацию в странах, где марксизм давно уже имеет возможность реализовать его предвидения на государственном уровне?

Итак, Маркс не отвечает за все то, что реально делается его именем. Заслуга же его в том, чего до сих пор реально не наблюдалось. Когда же пытаются привлечь реальность в защиту Маркса, появляются доводы на уровне эстрадного конферанса.

Вот это-то учение, вопреки перманентному самоопровержению на словах и на опыте, продолжает считаться наукой.

* * *

В основе всего здания марксистской системы лежит теория научного коммунизма, превращенного в науку из утопии, в основе той теории – положение о материальной основе всех общественных процессов. Это тезис о базисе и надстройке.

Излагая сказанное учение в «Манифесте Коммунистической партии», Маркс и Энгельс вынуждены были объяснить его появление на свете как аномалию классового сознания кучки буржуа. Но они провозгласили его адекватной идеологией рабочего класса, борясь долгие годы с преобладающими в рабочем движении «мелкобуржуазными» взглядами пролетария Прудона. Сегодня марксизм меньше всего можно назвать идеологией рабочего класса именно в странах победившего марксизма. В странах капитала марксизмом также нынче тешатся больше буржуа, чем пролетарии.

Что-то не получается из марксизма классовой идеологии пролетариата. Очень похоже на то, что для марксистской надстройки нет адекватного базиса именно в рабочей массе. А игры буржуев в марксизм – это, согласно марксизму, всего лишь аномалия. Можно сказать, что, согласно упомянутой теории базиса и надстройки, существование и выживание марксистской идеологии в нынешних условиях не может иметь места. Для нее нет «базиса» ни на Востоке, ни на Западе.

Живет и побеждает учение, которое невозможно со своей собственной точки зрения.

Ни в коем случае не рассчитываем мы этими своими замечаниями смутить поборников марксизма и сочувствующих. Мы бы сразу осрамились в своей претензии объяснить марксизм как явление, если бы ожидали такими формулировочками поставить в тупик его приверженцев. Ни смутить, ни тем более припереть к стене эту публику невозможно никакими средствами. Полемизировать с ними бесполезно – это показала история вопроса: истина в таком споре никогда еще не родилась.

Из сказанного следует исходить в любом анализе названного – теоретически не существующего – учения.

Поэтому мы отказываемся от полемического тона и собственных оценок. Наш метод – цитирование, сопоставление и констатация. Во избежание упреков в выдергивании цитат из контекста мы везде даем ссылки на контекст, дабы любой желающий мог с ним свериться. Продолжаем рассмотрение доктрины исторического материализма. Тема эта нами еще далеко не исчерпана.

Здесь уместно еще раз напомнить два факта. Во-первых, предмет настоящего разговора еще недавно считался (и до сих пор некоторыми считается) великим научным открытием. Во-вторых, указанное положение о базисе и надстройке является подлинным теоретическим базисом марксистского учения научного коммунизма. Но цель наша не критическая, а описательная. Мы хотели бы установить все-таки, что вложили в этот тезис сами его создатели минус всякие толкования.

Еще из одного частного письма Энгельса в конце его жизни:

Согласно материалистическому пониманию истории, в историческом процессе определяющим моментом, в конечном счете, является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не говорили. Если кто-нибудь это положение извращает в том смысле, что будто экономический момент является единственно определяющим моментом, то он тем самым превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу (37/396).

Большего не говорили – правильно. Да и куда уж больше? Впрочем, больше говорили или меньше, судите сами. Наверняка многим памятна чеканная формула из Предисловия к работе «К критике политической экономии» (1859 г.).

Общий результат, к которому я пришел и который послужил затем руководящей нитью в моих дальнейших исследованиях, может быть кратко сформулирован следующим образом…

Цитирование прерываем, чтобы констатировать: то, что последует за сим, считается в марксизме отражением факта не менее достоверного, чем единственный научный довод автора в обоснование своего открытия (я, мол, пришел к такому вот результату, и баста!). Тут же следует и «классическая» формула этого, с позволения сказать, «научного» открытия:

В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру обществ, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще (13/6, курсив наш).

Что экономика влияет, подчас сильно, на политику и законодательство – достаточно очевидно из опыта. Эта правдоподобность тут же используется великим мыслителем, чтобы протащить далеко не очевидный тезис об определяющем влиянии экономики на «духовный процесс жизни вообще». Но надо отдать должное Марксу – формула изложена четко и однозначно, не оставляя места разнотолкованиям. Так же и следом:

Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что он сам о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями (13/7, курсив наш).

Снова тот же примитивный прием. Первая часть тирады достаточно очевидна – до тривиальности. Но силлогизм замечательный: едва ли заключение имеет какую-то логическую связь с посылкой. Тем не менее отметим еще раз: сказано однозначно, безо всякой диалектики, что первично, что вторично. Ср. с предыдущей цитатой из Энгельса: «если кто-нибудь это положение извращает…» и т. д.

В том же письме Энгельс добавляет (напомним, в 1890 г.):

Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии. Но как только дело доходило до анализа какого-либо исторического периода, то есть до практического применения, дело менялось, и тут уже не могло быть никакой ошибки…

(Тут уже все выводилось из «классовой борьбы», как объяснил тот же Ф. Э. в цитированном выше «Введении» к переизданию брошюры Маркса. Итак…)

…Не могло быть никакой ошибки. К сожалению, сплошь и рядом полагают, что новую теорию вполне поняли и смогут ее применять сейчас же, как только усвоены основные положения, да и то не всегда правильно. И в этом я могу упрекнуть многих из новых «марксистов»; ведь благодаря этому также возникала удивительная путаница… (37/396).

Непросто согласиться со сказанным. Путаницы немало как раз у самого Энгельса. «Определяющим моментом является, в конечном счете» или «является единственным определяющим моментом» – если есть разница, тогда в чем она? Энгельс не объясняет этого ни здесь, ни в ином другом месте. Нигде[25]. И снова замечаем мы, как готов он переложить на других вину за свои (с Марксом) ошибки или упущения. То ли дело Маркс – никакого виляния. У него можно найти даже еще более четкие формулировки, например в письме к П. В. Анненкову в Париж из Брюсселя (1846 г.):

Что же такое общество, какова бы ни была его форма? Продукт взаимодействия людей. Свободны ли люди в выборе той или иной общественной формы? Отнюдь нет. Возьмите определенную ступень развития производительных сил людей, и вы получите определенную форму обмена (commerce) и потребления. Возьмите определенную ступень развития производства, обмена и потребления, и вы получите определенный общественный строй, определенную организацию семьи, сословий, классов, – словом, определенное гражданское общество. Возьмите определенное гражданское общество, и вы получите определенный политический строй, который является лишь официальным выражением гражданского общества. Вот чего никогда не поймет г-н Прудон… (27/402).

Все просто, чего мудрить! В «Манифесте» прямо так и написано:

Нужно ли особое глубокомыслие, чтобы принять, что вместе с условиями жизни людей, с их общественными отношениями, с их общественным бытием изменяются также и их представления, взгляды, понятия, – одним словом, их сознание (4/445).

Фридрих Энгельс

Что правда, то правда. Не требуется особенного глубокомыслия для постижения этих гениальных откровений. (Никто не скажет теперь, что мы уж прямо совсем не находим ничего правильного у Маркса – Энгельса!)

Зато для усвоения позднейших поправок Энгельса определенно требуется особое глубокомыслие. Вот еще одна из них (опять в частном письме):

Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т. д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и на экономический базис (все-таки «базис»! – Е. М.). Дело обстоит совсем не так, что только одно является активным, а все остальное – лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете, всегда прокладывающей себе путь (39/497).

Поняли что-нибудь? С одной стороны, то и другое влияют друг на друга; с другой стороны, одно основано на другом. Вроде бы нету односторонней причинно-следственной связи, а вроде бы что-то есть. О, недаром Энгельс в последние годы жизни много занимался диалектикой природы.

По-видимому, экономический детерминизм Маркса и основных марксистских работ, именуемый официально «историческим материализмом», или «материалистическим пониманием истории», не давал покоя многим сочувствующим интеллектуалам. Можно полагать, что разъяснения Энгельса вполне удовлетворили их интеллектуально-либерально-левоориентированную совесть. Ибо не придавалось значения тому (и ныне не акцентируемому) факту, что все эти поправки к теории сделаны Энгельсом в частной переписке, но ничего похожего не было сделано при переизданиях ранних работ Маркса и Энгельса.

В те же 1890-е годы несколько раз переиздавался «Манифест» на различных европейских языках (немецком, английском, испанском, итальянском, польском…), к каждому изданию Энгельс добросовестно писал предисловие, но не ищите в них чего-либо подобного тому, что он одновременно писал в частных письмах.

Вот какая получается диалектика! Частные письма оставались при адресатах, позволяя им чувствовать себя достаточно глубокомысленными, а в публикациях вопрос излагался со всей прямолинейностью, необходимой для практической работы. Невозможно вести пропаганду и агитацию, когда неизвестно, до какой степени можно выводить идеологию из классовой борьбы в каждом отдельном случае. При каких обстоятельствах экономический «базис» определяет законодательство или литературное творчество, а при каких определяется ими? Практический марксизм не должен требовать особого глубокомыслия (см. цитату из «Манифеста»: 4/445).

Вспомним современную тираду о подлинном марксизме и карикатурах.

В данном случае у нас на руках, вне всякого сомнения, два подлинных марксизма.

Один, предназначенный для пропаганды среди простых людей, имеет целью научить их именно тому, чтобы «применять, теорию к любому историческому периоду было бы легче, чем решать самое простое уравнение первой степени» (как иронизировал Энгельс в письме к Блоху).

Другой «подлинный марксизм» (образец которого – упомянутое письмо к Блоху) предназначен для людей образованных, захваченных бунтарским, или, извините, «нравственным», пафосом учения, но подчас шокированных теоретическими вульгаризмами пропагандного марксизма.

Два «подлинных марксизма» сразу: один для «голодных», другой для «сытых».

В одном случае говорится: везде классовая борьба – в экономике, в суде, в университете, в беллетристике, везде буржуи навязывают вам свою идеологию, чтобы отвлечь от вашей справедливой и священной классовой ненависти.

В другом случае дается понять, что марксистская теория, достаточно глубокая сама по себе и приемлемая для людей мыслящих, в силу разных независимых обстоятельств подвергается упрощениям и искажениям, за которые наши основоположники ответственны лишь в крайнем случае, лишь «отчасти» (по недостатку времени и пр.).

Достаточно четко различаются два «подлинных марксизма» по своей аудитории. Ничего подобного разъяснениям, которые Энгельс приватно дал Блоху или Боргиусу, не найти ни в программных документах, ни в публицистике основоположников. Здесь марксизм прямолинеен и топорен, как доска. Спрашивается, что – оригинал и что – карикатура?

* * *

Можно согласиться с тем, что спекулятивные диалектические ухищрения и специальная терминология не отвечают уровню понимания малообразованной массы. Поэтому для «просвещения» рабочего класса ученые выкладки необходимо максимально упростить. Однако совершенно ясно, что речь в данном случае о принципиально разных двух точках зрения, об аргументированной «просвещенной», «научной» позиции (с одной стороны) и о пропагандистской, вульгарной сумме взглядов (с другой стороны).

Второе и первое имеют общим лишь авторство. Первое можно обсуждать в академическом тоне, делать поправки, уточнять или дополнять отдельные положения – все это остается достоянием сравнительно узкого круга «интеллектуалов». Второе подлежит не обсуждению, а пропаганде – формированию «научного мировоззрения» широких масс трудящихся, их «идейной закалке». Очень важно помнить, однако, что упрощенный вариант марксизма преподносится массам в качестве результата высочайшей науки. Оба варианта отнюдь не противополагаются один другому, каковое впечатление пытается создать Энгельс в цитированных письмах.

Все сказанное относится, разумеется же, не только к одному из принципов «исторического материализма», но и ко всей теории марксизма. Данный пример отражает не один частный вопрос, но положение с марксизмом как целым. Здесь, в данной конкретной форме, сталкиваемся мы с одним из наиболее существенных свойств марксистского учения и марксистской практики – приобретать окраску и форму, подходящую к конкретным данным обстоятельствам.

Указанное диалектическое свойство мимикрии и протеизма, не идентифицированное еще достаточно ясно, имеет принципиальное значение в понимании этого «вечно живого» феномена.

Как только предпринимаем мы попытку выяснить, какая именно соль заложена в существе марксизма, мы убеждаемся, что выяснить это очень непросто. Только что было продемонстрировано, как Энгельс аккуратно (не очень-то аккуратно) поправил Маркса, а ведь основоположники – оба. В подобных случаях, когда выясняется, что творцы пролетарского мировоззрения поют вразнобой, в игру вступает новое правило: положение о творческом подходе к марксизму, который не есть установленная раз навсегда догма. Однако и тут не нужно полагать, что дело этим упрощается. В истории марксизма находятся факты самого твердолобого догматизма наряду с фактами совершенного отступления от буквы Маркса – на позиции тех же Лассаля, Бакунина, может быть, Ткачева и хуже того, причем все эти отступления марксисты ухитряются проводить… под знаменем Маркса.

Наблюдая «творческие» поправки Энгельса к основному догмату Маркса, обратим внимание на то, что поправки эти преподносятся как раскрытие подлинного содержания Марксовых формулировок – то есть того, что в них якобы имеется, но недопонимается, например, какими-то марксистами в кавычках.

Нечего говорить, кабы не поздний Энгельс, никогда не знать миру об обратном воздействии «надстройки» на «базис» и т. п. Друг и соратник Маркса продемонстрировал всем, какую принципиальную роль в марксизме играет экзегетика. Подтверждается тезис, авансом высказанный у нас в Прологе: перед нами учение, необходимо предполагающее свои дальнейшие толкования.

Наша теория – не догма, а разъяснение процесса развития, который заключает в себе ряд последовательных фаз (36/497), —

писал Энгельс в 1886 г. одной своей американской корреспондентке. Речь в письме шла о том, что рабочему движению в Америке, только еще набиравшему тогда свой разбег, не следует сразу навязывать марксистскую науку в качестве единственно достойной теории классовой борьбы.

…Но, прежде всего, дайте движению укрепиться и не усиливайте неизбежной на первых порах путаницы, навязывая людям такие вещи, которые они в данный момент не могут по-настоящему понять, но которым вскоре научатся.

…Все, что могло бы отсрочить или не допустить эту национальную консолидацию рабочей партии, – на основании какой бы то ни было программы, – я считал бы большой ошибкой (Там же).

С точки зрения пользы рабочего движения, а не амбиций тех или иных его лидеров подход Энгельса представляется нам разумным и дальновидным. Как сообщает Меринг, подобные вопросы были в числе непреодолимых разногласий Маркса с Лассалем. Учтем при этом, что высказанная Энгельсом точка зрения весьма согласуется с тем, что за четверть века до того делал… нет, не Маркс – Лассаль![26]

Крайне существенно, что описанный маневр проделан не кем-нибудь, а самим Энгельсом, поскольку он был одним из двух людей в мире, кто обладал монопольным правом экзегезы марксистского учения. Подобное поведение характеризует его в данном случае как человека, способного учиться на прошлых ошибках (либо сменившего внутреннюю установку), и заслуживает одобрения. Это, однако, не меняет характера марксистского учения – учения, требующего авторитетного толкования.

Дело в том, что, при непрестанных поворотах и маневрах основоположников, сами они не очень любили публично признавать свои ошибки. «Введение» Энгельса, о котором говорилось выше, едва ли не единственный случай, и можно видеть, какова истинная цена подобного «признания ошибок». Во всех остальных случаях признание ошибок преподносилось Энгельсом как разъяснение, как аутентичное толкование первоначальной мысли. Произведения Энгельса вошли в марксистский канон и стали лишь одним из дополнительных источников разнотолкований.

Понятно (и хорошо известно), что в каноническом марксизме невозможно найти каких-либо указаний на то, когда, при каких обстоятельствах, в каких вопросах, в какую сторону и до какой степени следует уходить от буквы ради сохранения духа. Все подобные вопросы относятся уже к тактике, а принятие соответствующего решения есть прерогатива авторитета. Высший авторитет в марксизме представлен его основоположниками. Поэтому наиболее гладкий случай – это такой, когда отступление от той или иной буквы может быть мотивировано другой буквой. Для этой цели подойдет любая чепуха, лишь бы она была написана одним из признанных вождей. Например, мимолетная банальность Маркса: «Каждый шаг действительного движения важнее дюжины программ…» (19/12) – может помочь, если при обсуждении какого-то программного вопроса вам грозит остаться в меньшинстве. Кстати, Маркс для того и написал эти слова.

Последняя фраза содержится в работе Маркса, известной ныне как «Критика Готской программы». В ней проект новой партийной программы раскритиковывается в пух и прах посредством ссылок на «Манифест». И хотя этот последний, будучи написан тридцатью годами раньше, не очень подходил к новым условиям в Европе, именно Готскую программу назвал Маркс «шагом назад». «Важнее дюжины программ» считал он свою критику Готской программы. Жесткий разгром, со ссылками на букву заплесневелого документа, учинил Маркс – обратите внимание – проекту объединительной программы для двух течений в рабочем движении Германии. При этом мотивы критики изложены так:

Вожди лассальянцев пришли к нам потому, что их вынудили к этому обстоятельства. Если бы им заявили с самого начала, что ни на какое торгашество принципами не пойдут, то они должны были бы удовлетвориться программой действия или организационным планом в целях совместного действия (9/12).

Одновременно с письмом Маркса к Бракке (оно-то и было опубликовано позже под названием «Критика Готской программы») Энгельс писал о том же к А. Бебелю. При этом претензии лондонских вождей к своим друзьям в Германии изложены гораздо более разборчиво:

…Раз эти господа теперь сами приходят с предложением примирения, значит, они находятся в дьявольски затруднительном положении. Но, имея в виду хорошо известный характер этих людей, мы обязаны были использовать их затруднительное положение и выговорить себе все возможные гарантии, чтобы эти господа за счет нашей партии не укрепили вновь в глазах рабочих свои поколебленные позиции (19/1).

Заметим, что Маркс протестует против «торгашества принципами», в то время как Энгельс пеняет как раз за то, что его адресаты не предприняли «торгашества принципами». Между тем оба имеют в виду одно и то же. Еще такая вот бывала диалектика…

Однако для нас подобная диалектика – счастливое обстоятельство. Она позволяет нам констатировать одно важное правило в нашем исследовании. Не часто, но иногда срабатывает: что у Маркса на уме, то у Энгельса в письме. Это неоценимое методологическое наблюдение не раз выручало нас в затруднительных моментах нашего исследования. Поможет оно нам и сейчас, немедленно.

Однажды Фридрих Энгельс так сформулировал метод Марк-совой работы в Интернационале:

…Заниматься пустяками на публичных заседаниях, а настоящее дело делать потихоньку… (32/120).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Конквест Р. Большой террор. 1968. С. 73.

Вернуться

2

Все ссылки на тексты Маркса – Энгельса даются по: К. Маркс и Ф. Энгельс. Собрание сочинений и писем. 2-е изд. / Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. В скобках указывается: номер тома / номер страницы. Цитаты из Маркса и Энгельса выделены бессерифным шрифтом. Ссылки на книгу Франца Меринга «Карл Маркс. История его жизни» обозначаются как «ФМ», с указанием номера страницы. Шифр «ЧС» в некоторых ссылках означает издание: Переписка членов семьи Маркса с русскими политическими деятелями. М.: Политиздат, 1974. Число после запятой – номер страницы. Все выделения в цитатах сделаны их авторами, кроме оговоренных случаев.

Вернуться

3

Мельгунов С. П. Красный террор в России. Нью-Йорк, 1970. С. 20.

Вернуться

4

О том, сколько разных «марксизмов» возникло в Европе после Второй мировой и какая между ними шла идейная борьба, подробно рассказал американский профессор Пол Готфрид в книге «The Strange Death of Marxism», изданной Университетом Миссури в 1990 г. (русск. изд.: Странная смерть марксизма. М.: ИРИСЭН; Мысль, 2009).

Вернуться

5

ФМ, 334.

Вернуться

6

ФМ. Ссылка на страницу утеряна.

Вернуться

7

Традиционно принято говорить о трех составных частях марксизма: (1) диалектический и исторический материализм, (2) политическая экономия и (3) научный коммунизм. Формально говоря, в каждой из указанных составных частей налицо по меньшей мере по одному принципиальному противоречию. В (1) – между четким указанием Маркса о «базисе и надстройке» и позднейшими поправками Энгельса об обратном влиянии «надстройки» на «базис». Во (2) – между важнейшими положениями I и III томов «Капитала» о законе стоимости. В (3) – между недвусмысленными указаниями Маркса о насильственной революции как единственном пути завоевания власти рабочим классом и предсмертными указаниями Энгельса о тщетности вооруженных восстаний и необходимости легальной борьбы за власть.

Вернуться

8

1829–1906. В юности – участник революции в Германии 1848–1849 гг., в зрелости – общественный и государственный деятель США (журналист, генерал армии северян, сенатор от штата Миссури, посланник в Испании, министр внутренних дел). Основал несколько газет. Его книга воспоминаний вышла в Берлине в 1906 г., в России (сокращенный перевод) – в 1912 г.

Вернуться

9

ФМ, 198.

Вернуться

10

Ben B. Seligman. Main Currents in Modern Economics. NY, 1963. Р. 48–49. Книга была издана по-русски в СССР (Бен Б. Селигмен. Основные течения современной экономической мысли. М.: Прогресс). В русском издании, однако, глава о теории Маркса была опущена (она содержала ряд критических замечаний). Цитирую в своем переводе по оригиналу.

Вернуться

11

Михаил Булгаков. Собачье сердце.

Вернуться

12

В предисловии к изд.: Гильфердинг Р. Финансовый капитал. М., 1912.

Вернуться

13

ФМ, 58.

Вернуться

14

Там же.

Вернуться

15

Девушка, переводившая рукопись из машинописного формата в электронный, написала здесь: «Прославим генезис…». Что ж, можно и так сказать.

Вернуться

16

«Превращенная форма» – термин Маркса, введенный им в III томе Капитала» в попытке согласовать свою теорию ценности и прибавочной ценности с наблюдаемыми явлениями реального рынка.

Вернуться

17

Напоминаем, что все свои выделения в цитатах мы всегда оговариваем, выделения же без оговорок принадлежат авторам.

Вернуться

18

Есть основания полагать, что округленное число «6 млн сволочи» – это все белое население штатов Конфедерации, включая сюда также и такие пренебрежимые мелочи, как женщины, дети, аболиционисты, ну и то большинство населения Конфедерации, которое никогда не владело рабами.

Вернуться

19

Передача являлась кратким обзором книги проф. Радеца (или Радеса), из ФРГ, «Карл Маркс. Политическая биография», вышедшей тоже лет за 10–15 до того. Если судить по передаче, книга Радеца содержит ряд грубых фактографических ошибок, не замечаемых обычно в силу всеобщего незнания основных фактов жизнедеятельности Карла Маркса.

Вернуться

20

Пройдет еще несколько лет, и Э. Бернштейн с цифрами в руках покажет, что классовый состав европейских обществ не поляризуется вокруг обездоленного пролетариата или все более богатеющей буржуазии, а, напротив, усложняется за счет появления множества промежуточных групп; что число мелких собственников не сокращается, а растет и др.

Вернуться

21

Париж, 1848.

Вернуться

22

ФМ, 551.

Вернуться

23

New Gesellschaft. Bonn. 1983. Jg. 30. № 3.

Вернуться

24

Там же.

Вернуться

25

Современный исследователь указывает, что послевоенные коммунисты – как рабочие, так и интеллектуалы – «не интересовались всерьез “наукой социализма” – факт, который привел в замешательство французского коммуниста Луи Альтюссера в 1960-е годы». Этот Альтюссер написал книгу «За Маркса», где оспаривал мнение, будто схема «базис – надстройка», скажем так, примитивна. В обоснование глубины исторической теории Маркса он цитировал… Энгельса (как раз те места из писем, что и я в этих главах). См.: Пол Готфрид. Странная смерть марксизма. М.: ИРИСЭН – Мысль, 2009. С. 59 и далее.

Вернуться

26

ФМ, 334.

Вернуться