Том Торк
Неповиновение

Неповиновение

«Господин N!», – трещали газеты острыми заголовками, – «Убит в собственной квартире. Известный оппозиционер, создатель печально известной теории СОГ, которая, напомним, была признана незаконной и разрушительной на двадцать седьмом собрании правительства верхней палаты низкого консульства кругом шести. Тело найдено вчера на полу, по предварительным данным, причина смерти – остановка сердца инородным предметом. Полиция отказалась давать комментарии.

– Какой бы противоречивой личностью он ни был, не стоит забывать, что, прежде всего, он такой же человек, как и все мы. Я уверен, что полиция проведёт детальное расследование, – прокомментировал ситуацию заместитель председателя по делам культуры Родион Нербин», – газета «Сухие новости».

Старый деревянный дом на углу …ной. Он не был ничем особенно примечателен. Два этажа, шесть квартир, сдаваемых в аренду всем без разбору. Маленькие комнаты с высокими потолками; жёлтые, выцветшие обои; низкие стульчики; высокие столы; огромные щели в хлипких дверях; вмятины в стенах, как от дроби; местами вскрытые полы с многочисленными выбоинами, о которые то и дело кто-нибудь за день да спотыкался; редкие тараканы, бегущие по своим делам из одной щели в другую; клопы, ожидающие свою жертву, в старых промятых кроватях; а также присущая молодёжи излишняя не прибранность квартиры – во всём этом бардаке жил Григорий Деньской, молодой человек лет девятнадцати-двадцати, бывший студент, а ныне «безработный мыслитель», дожидающийся, когда рыба сама пойдёт в его сети. Словом, человек ленивый, а оттого бедный и, как следствие, общительный. Да, пожалуй, единственным талантом Гриши, которым он был наделён от природы, были разговоры и бесконечные знакомства с самыми разными, обыденно влиятельными, а потому богатыми, людьми. Бывало, за вечер Гриша мог напиться до беспамятства с бедняком, у которого и медяка не было за душой, а на другой день ужинать в неприлично привилегированном месте с аристократичными особами, очаровывая женщин своими познаниями языков и вводя невероятные словесные обороты, делая свои монологи запутанными, создавая впечатление, что он человек умный и начитанный. Зарубежная научная литература, которую Гриша выпрашивал у поклонниц, была особенно любимой им, даже та, которая была много раз разоблачена и являлась, в общем-то, метафизикой с первых строк.

И вот, прочитав в утренней газете, просматриваемой им обычно по утрам, он почувствовал, что надвигаются большие общественные потрясения, ведь господин N. был чудовищно убит. Гриша, поразмыслив, решил собрать старых друзей и новых знакомых у себя на квартире, чтобы в малом кругу обсудить произошедшее, и понять как к ней относятся самые разные люди, разных сословий и ниш. Чтобы в высшем свете не пасть в грязь лицом, сказав какую-то неуместную глупость, что было для него чрезвычайно губительно, всё же без выгодного образа он был никем из ниоткуда. Словом, зная какой шум вот-вот начнётся, нужно было действовать незамедлительно. По плану, намеченному задолго до описываемых событий, ему предстояло жениться на богатой, но старой вдове мадам Негельской, которая часами могла говорить о делах господина N., меняя о нём мнение чуть ли не каждый день под влиянием гостей. Теперь же она слала письма, ей не терпелось услышать мнение Гриши, а тот, остерегаясь, передал пришедшему слуге послание следующего содержания:

«Мадмуазель Негельская! С сожалением вынужден сообщить, что в связи с моей ежемесячной меланхолией, о которой я вас предупреждал, прийти сегодня к вам не смогу. Однако спешу сообщить, что обязательно появлюсь завтра. Также, зная вашу нетерпимость, сообщу вам, что больным я представляю из себя жалкое зрелище, едва ли способное связать пару слов, потому настоятельно попрошу вас не беспокоить.

Лишний раз за меня не волнуйтесь, не прощаюсь и люблю.

– Деньской Г. В.»

Тем временем наступил вечер. Вот-вот должны были подойти первые гости. А пока сидел только Михаил Редько, владелец квартир, где Гриша жил. Был позван потому, что с ним в последнее время были расстроены отношения из-за неуплаты аренды вот уже четвёртый месяц подряд.

Сам домохозяин был низеньким мужичком за тридцать с лысиной, маленькими чёрными глазами и плохо выбритой щетиной. Одевался в популярный потрёпанный смокинг, ходил с тростью, атрибутом крупного буржуа, хотя таковым вовсе не являлся; носил монокль, который не мог удержать на своём плоском лице, потому часто комично ползал за ним под столом. Гриша считал его не умным, в общем-то глупым, узким человеком, ведь тот не интересовался политикой, был равнодушен к новостям, не читал никаких книг, редко говорил и часто спал до полудня, обладал железной ленью и в делах, и по дому. Однако Михаилу Редько очень уж хотелось производить впечатление человека общительного и социального. Он часто повторял, что ходит на вечера и что его-то зазря пропускают даже тогда, когда и вовсе нет никакой компании. Однако ж с ним и поговорить-то было не о чём. На всё, что хватало Мишу, – это поддакивать, когда все были единого мнения, и цыкать при общем осуждении. Даже теперешнее громкое событие многого в нём не переменило, ему было всё равно и на политиков, и на политику, и на страну – на всё, кроме мнения окружающих о себе.

Вскоре на пороге комнаты появился Митя Сарминский – разнорабочий, бедный мужчина, лет этак восемнадцати, страстный любитель выпивки и гулянок после тяжёлого рабочего дня. На попойках он, пропивая единственные заработанные деньги, много слушал говорящих вокруг, запоминая неисчислимое количество ходящих слухов и рассказов, поэтому для всех был интересным пересказчиком и слушателем, хотя своего мнения ни на что не имел, высказывая обыденно популярное.

– Гришка! – вскричал Митя, топая ногой у порога, отчего вздрогнул уже дремавший Миша, – здорова! Давно не виделись!

– Митька! Сколько лет, сколько зим! – радостно раскинул руки в стороны Гриша, подойдя к нему и пожимая протянутую руку со своей несменной, располагающей улыбкой, – давно не виделись! Какие новости?

– М-да, давненько… – протянул он, протягивая и оглядываясь, – а губа не дура, а? Хорошо живёшь, красиво! Просторно тут! Подселишь к себе? Мешать не буду, честно-честно! Шучу-шучу. Что по новостям? Да как обычно, – он почесал затылок, – опять мэр города развёлся, опять председатель благоустройства украл деньги из казны, Яша недавно покончил с собой, спрыгнул с моста, на похороны тебя не пригласили, видимо, семья помнит, как вы тогда повздорили, да…

– Не издевайся, Митя, – беспристрастно перебил Гриша, приглашая собеседника за стол, – ты знаешь, о чём я спросил. Что по убийству? Что говорят?

– Ну, что говорят… говорят, что убийцу-то в лицо кто-то видел, выбегающим с ножом, короче, поймают скоро этого врага народа не сегодня, так завтра.

– Так уж видели? – появилось в дверях новое, ухмыляющееся лицо, – что же в газетах полиция комментировать ничего не стала, так бы хоть обнадёжили людей, что спасителя-то нашего знают?

Новым лицом был Василий Прокофьев – отставной чиновник, большой любитель газет и курения дорогих сигар, которые являлись неотъемлемым атрибутом старой буржуазии. Во многом из-за преклонного возраста одевался в одежду не по последней моде, а в то, что было принято в его годы. Искренне не доверял и не признавал новые политические взгляды, считал, что молодёжь нужно переучивать, что «всё сейчас в разы хуже, чем раньше», требовал, чтобы к нему обращались на «Вы», и не терпел тех, кто этому «правилу этикета» не следовал. Знал несколько языков, но из-за отсутствия практики едва мог связать два предложения друг с другом. Во многом Василий Прокофьев опирался на мнение, написанное в газетах. Считал, что лишь там высказывается истина, а прочие мнения, высказанные внешне неприглядными особами, априори не правы. Мог часами доказывать свою точку зрения, споря до пота на лбу, но если и признавал чужое мнение, то на следующий день снова со всем не соглашался. Убийство господина N. возбудило в нём необычайное торжество: «Наконец! Наконец все поймут, что его идеи незаконны и разрушительны! Начтут думать так же критически, как и я. Месяц, два, и его забудут, а я им напомню, как они ошиблись, называя его глупую теорию бессмертной. Теперь я буду победителем в любых спорах!», – неустанно носились восклицания в его голове.

– Дак, комментировать ничего не стали, чтоб не спугнуть, – ответил Митя, смотря недоумённо на гостя.

Василий Прокофьев с презрением, как бы с высока, вдруг взглянул на Митю, осознав к кому, кроме прочих, обратился. Медленно перевёл взгляд на Гришу:

– М-да, Григорий… я ожидал, что у вас соберётся более высокое общество. Как можете вы якшаться с таким… таким! – ему не хватало слов, он скорчил лицо, будто бы в комнате стояла ужасная вонь.

– Вот как! – мигом вскипел Митя, – я честь имею! Что это вы брезгуете? Да я поумнее вас буду, жалкий старикашка! С таким как вы находится в одной комнате не стану!

– Старикашка?! – возмутившись, побагровел Василий Прокофьев, – что-ж, Григорий, выбирайте: либо этот грубиян-оборванец, либо я… Вы бы хоть одежду чистую надели, право, стыдно должно быть, – добавил он в сторону Мити.

– Господа-господа, – сказал примиряюще Гриша, – я уважаю вас обоих, к чему ссоры на пустом месте? Василий Прокофьев, право, не нужно так негативно отзываться о людях. Мы все равны.

Они его не слушали. Митя вплотную подошёл к Василию, засучив рукава, и уже готовился ударить его хоть и не в лицо, так как был сильно ниже ростом, так хоть в живот, да посильнее, чтобы тот ещё неделю помнил, как нужно обращаться с людьми. Но всё не решался, потому как подобная выходка могла выйти Мите боком – крупным штрафом, который назначался бравыми, ни в чём не разбирающимися подкупными полицейскими, за дебош.

– Что за шум, а драки нет? – появился в дверях ещё один гость.

– Родион Нербин! – облегчённо вздохнул Гриша, не зная, как разрешить конфликт, – проходите, мы вас заждались, обычно вы не так сильно опаздываете!

– Как? Родион Нербин? – удивлённо спросил обернувшийся Василий Прокофьев, тут же позабыв о перепалке, – и вы здесь?

– С кем имею честь говорить? – спросил тот, усаживаясь на предложенный стул.

– Василий Прокофьев. Чиновник департамента образования, – соврал он, потому как был уже год в отставке, – ваш большой поклонник.

– Что ж, – кивнул Родион Нербин, – а вы? С кем имею честь? – обратился он к Мите.

– Он – неинтересная, потерянная вошь, что вы! – ответил, морщась, за Митю Василий Прокофьев.

– Это уже ни в какие ворота! – заорал Митя, ринувшись с замахом на обидчика, тот лишь начал смеяться, вытряхивая застоявшийся табак из трубки на стол.

– А ну прекратить! Не сметь! – встав между ними, повысил голос Родион Нербин, – что ты себе позволяешь! – продолжал горячиться он, строго посмотрев на Василия Прокофьева, – как можно так себя вести! Мы все равны! Прочтите конституцию в конце концов, закон! Или мне вызвать участкового, чтобы он вам всё разъяснил?

Василий Прокофьев замолк, но надулся, как индюк, выпучив глаза, и развалился на стуле в дальнем углу.

– Дмитрий Сарминский, – сказал Митя довольно, улыбнувшись и протягивая руку Родиону Нербину, – приятно, что мир ещё не до конца прогнил.

– Приятно-приятно, – согласился Родион Нербин, пожимая руку. – А вас как, голубчик? – тут же спросил он встревоженного Михаила, глупо хлопающего глазами.

– Михаил Редько. – быстро и, пожалуй, слишком тихо проговорил тот, будто бы его за ответ немедленно приговорят к пожизненной каторге. В действительности же он был поражён, как удалось погасить назревавшее побоище, а потому ловил каждое движение, предпочитая не участвовать в диалоге, лишь наблюдать.

– Понятно-с, – кивнул Родион Нербин, – мы ждём ещё кого-то? – учтиво спросил он у Гриши.

– Вероятно, ждёте нас! – послышался весёлый голос в коридоре.

В комнату зашли два молодых человека. Первым был Борис Лотминский. Старый друг Гриши ещё со студенчества, ныне занимающийся переводами, что приносило ему единственный, хоть и не слишком большой доход. Одевался в удобную лёгкую одежду, которую редко менял, потому как каждая сэкономленная монета приближала его к мечте о переезде в другую страну. Был новых взглядов и искренне негодовал, как могло произойти убийство господина N., которого он считал героем, а его теорию единственно верной. Был приглашён потому, что часто без умолку болтал обо всём на свете, не стесняясь выражать самые смелые мысли, и вместе с тем с упоением слушал, ловя каждое слово собеседника, имел манеры общения и мог легко вписаться в любую классовую компанию.

Вторым был Жан Прусс. Был, конечно, иностранцем, едва говорившем на неродном языке. Он не был приглашён, однако взят по дороге, потому как казался интересным слушателем и ломано, но мог высказать новые идеи по поднятым вопросам.

Борис пожал руку Грише и посмотрел на Родиона Нербина с улыбкой:

– Борис Лотминский! С кем имею честь? – тут же поздоровался он.

– Родион Нербин.

– О! – подняв брови, воскликнул Боря, – Какая удача! То-то я чувствую, что где-то вас уже видел. Мы как раз с моим спутником обсуждали ваши недавние работы. Но что ж я так неучтив? Это – Жан Прусс. Увлекательный собеседник. Иностранец, так ещё и учёный человек! Учится на… – он начал щёлкать пальцами, силясь вспомнить, – в общем, учится. Но важно ли на кого? Главное, что не стоит на месте, и то хорошо, что скажите, верно говорю? – Боря забегал вокруг стола, не дожидаясь ответа Родиона Нербина, причитая себе, что он ужасно неучтив, – Борис Лотминский! – протянул он руку Василию Прокофьеву (однако тот даже не поднял головы); не отчаиваясь, Боря посмотрел на Михаила Редько, помахал тому рукой, решив, что не стоит так далеко идти, протискиваясь между стульями, чтобы только поздороваться. Миша глупо улыбнулся и отвёл взгляд, мастерски сделав вид, будто бы о чём-то задумался.

– Что ж, в целом, я с вами согласен, – кивнул Родион Нербин и, выждав, пока тот закончит со всеми здороваться, продолжил, – стоять для человека в развитии равносильно смерти, помнится я писал о чём-то подобном много лет назад… работа, кажется, называлась: «Когда человек умирает духовно».

– Да-да-да! Она! Истинный автор! – затараторил Боря, усаживаясь рядом и протягивая стул иностранцу, который хотел уже было уйти, – я недавно встретил одного писателя, работы которого переводил, так он и двух слов не смог связать относительно тонких моментов собственного произведения! Ну что за ушлые люди пошли! Всё лишь бы выдать за своё, украсть чужой труд или, вы только вдумайтесь, нанять никому неизвестного автора, чтобы после издавать книгу от собственного имени! Ну как можно? И ведь без упоминания истинного творца! А как же честь, а как же совесть? Справедливость, нравственность? Как можно только и делать, что думать о собственной известности и деньгах? Когда люди стали надевать овечью шкуру? Когда потеряли человечность? – горячился Боря, – вот вы другое дело! Сами сделали себе имя, сами всего добились с низов! Вы же чиновник по делам культуры, так? Вот ответьте мне, когда человек перестаёт быть человеком, вы же поняли мою мысль? Когда человек начинает думать лишь о собственной выгоде?

– Вы, голубчик мой, задаёте большое количество вопросов разных тем, чем, буду честен, изрядно утомили меня, не расстраивайтесь так, я не хотел вас обидеть, вы, наоборот, разожгли во мне огонь интереса. Однако на ваш вопрос о поведении людей так сразу ответить достаточно затруднительно, о таком нужно длительное время думать и размышлять, обдумать и ещё с сотню раз передумать, чтобы дать вразумительный ответ. Но я могу выразить вам свою точку зрения, которую имею последние несколько лет. Мне думается, что подобных людей стоит разделить на две категории: на приобретённых и на имеющих. Разъясню: приобретённые это те, кто получил своё богатство самостоятельно в процессе жизни, а имеющие – кто имеет состояние с рождения, по праву наследства. Тут ведь в чём дело: приобретённые прошли чрез многие трудности на пути к желаемому, обычно таким не нужно чьё-то признание, слава и так достанется им со временем. Другое дело имеющие, которые родились и выросли в богатстве. Да разве это дело? Какое воспитание достаётся обычно таким детям? Они быстро привыкают к тому, что имеют, получают то, что хотят, а родители и рады осчастливить ребёнка, с которым не знают, что делать, ведь обязательно же нужно, чтобы кто-то унаследовал огромный мешок денег, который они накапливали всю жизнь. И вот, в комфорте юношество проходит. У них последние безделушки, всё имеется, а делать-то что? Всё вроде бы имеется, но кое-чего всё же не достаёт – внимания. Друзья уже знают каковы они: и богаты и делают, что хотят без ограничений. Пожелают кого-нибудь похитить – похитят, убить – убьют, а полицейских, не имеющих, подкупят, сделают приобретёнными и дальше бесчинствовать. Лишь бы быть замеченными. Ведь это главное для человека, у которого всё есть. Сами понимаете, что купить подобное очень трудно, а искреннее – невозможно. А им-то что? Денег полно, тратить их они не умеют, да и не учил никто, образование может и имеют, но разума нет. И начинается. Кто куда: одни скупают последние цацки дорогих, обязательно зарубежных дизайнеров, другие, как вы говорите, выдают чужое за своё. Им кажется, что мир лежит перед ними только потому, что у них есть много денег.

Не торопитесь меня перебивать, господа, дайте мне договорить мысль, я осознаю, что вы можете быть со мной не согласны. Понимаете, внимание – вещь волновая, то придёт, то уйдёт, поэтому важно таким людям это не выдавать, чтобы не учудили. Пускай тратят деньги, пускай продают предприятия родителей. Нам же лучше, чтобы компании уходили в руки приобретающих. А имеющие, не читающие ни книг, ни статей, как вы правильно выразились, «стоящие на месте», всё равно останутся у разбитого корыта, и наша задача, как не приобретённых и не имеющих, приблизить этот час. Зачем? Затем, чтобы не дать подобным людям управлять важными предприятиями или, скажем, встать у руля власти, потому как страна не только разорится, но и станет рабом имеющих, а этого допустить никак нельзя, – Родион Нербин закончил говорить и, изрядно устав, попросил стакан воды, который тут же получил.

– Но не все же такие, – возразил Гриша, – возьмите Негельскую, она хоть и имеющая, но лишь приумножила своё богатство.

– Закономерно, что в системе всегда найдутся исключения, – ответил Родион Нербин, – всё зависит и от того, какой пример подаётся им в детстве, и от того каковы были родители, какие ценности были получены. Моя модель быстра и очень упрощена. В ней, безусловно, есть много «но», однако, признайтесь, примеров, подтверждающих мою точку зрения много, хотя бы один на примете у вас точно есть.

– А господин N.? – вдруг спросил Митя, – он – приобретённый или имеющий?

– Вы, вероятно, читали мою сводку, данную газете «Сухая правда». У меня на него особенное мнение, – начал Родион Нербин, польщённый всеобщим интересом, – известно ли вам, что он имеет большие связи с западом и в общем-то является его ставленником?

– Вздор! – перебил голос из дверей, – господин N. – честнейший политик, а его идеи новы и единственно правильные!

В дверях показался Константин Когтёв. Последний из гостей. Богатый чиновник, служащий заместителем в богом забытом департаменте, в котором водились приличные деньги, успешно отмываемые участниками. Тем не менее Константин Когтёв был ярым поклонником господина N. и изрядно финансировал его деятельность, когда у того была «нехватка» денег. Делал он это, впрочем, только лишь за тем, чтобы быть не забытым тогда, когда тот придёт к власти, ожидая, что, когда это произойдёт, его капитал увеличится десятикратно. Весть же о кончине не слишком повергла его в шок, напротив, он ожидал, что после этого народные волнения выйдут на улицу свергать и крушить «ужасные и отвратительные» устои, что было для него чрезвычайно выгодно. Потому Константин Когтёв во всеуслышание кричал, что негоже молчать, что только действия способны единственно помочь стране, которая задыхается в цензуре и нищете. И хотя он догадывался, что связь с западом имела место быть, чиновник постоянно принимался защищать честь мёртвого, являясь для народа единственно правильным, а потому уважаемым политиком.

– Позвольте же узнать, что правильного в его империалистических идеях? – спросил Родион Нербин, вставая, но, решив, что руку жать такому человеку не станет; сел на место.

– Позвольте, а что за идеи у него? – едва слышно спросил Михаил Редько, сам от себя не ожидая, что скажет хотя бы что-то, если не спросят напрямую.

– Как же? Вот это человек! Удивлён, Гришка, умеешь людей находить! – рассмеялся Константин Когтёв. – Позвольте, Родион Нербин, так? – перевёл он взгляд на Родиона Нербина, – Я Константин Когтёв из бумажного департамента, вы, наверное, уж знаете, коль я знаю вас. Я расскажу нашему невежде. Как вас? Михаил Редько… Хм, не слышал такого имени, оно и понятно. Не выходите в свет? Уважаю, хотел бы быть на вашем месте, но, сами понимаете, должность не позволяет. Так о чём я? А, да. Идея. Гениальность и важность её в том, чтобы смыть границы всех стран, создав или оставив только одну, единую. Иными словами, превратить здешнее бесчинство и хаос в порядок. Только представьте, более не нужно платить межграничные пошлины, покупать заграничный паспорт…

Вы же не местный, так? – спросил Когтёв у Жанна Прусса, сидящего на стуле, как на иголках. – Покажите свой паспорт. Что с ним? Языка не знает? – он повторил просьбу на чистом иностранном, получил заветную книжку и с гордостью открыл, – вот они: бесчисленные штампы бессмысленных стран, таможен, вот учёт личных вещей, адрес проживания. К чему всё это? – он небрежно швырнул документ на грязный стол. – Почему я должен таскать кучу документов только лишь для того, чтобы куда-то поехать? Ну нет, земля принадлежит народу, слышали такое выражение? Нет? Право, вы – удивительный человек! Тогда прислушайтесь к гласу разума, ведь все от этого страдают: бизнес, терпящий таможенные издержки, из-за чего цена вечно колеблется, бизнесмены, которые не могут, не декларируя землю, построить дом, открыть быстро дело, счёт в банке. А кому принадлежит вся земля? Разве можно, чтобы кто-то что-то национализировал? Ответ, конечно, нет. Наконец, обычный народ, золотой средний класс, который не может спокойно работать без постоянного надзора местных властей, не может общаться с иностранцами из-за незнания языка. К чему всё это? Почему бы не оставить один, единый язык? Вот посмотрите на бедолагу, – Когтёв показал на Жанна Прусса указательным пальцем, – он, ведь, совсем не понимает о чём мы говорим, а он, может быть, непризнанный мыслитель на своей родине, а вынужден сидеть и дрожать, боясь привлечь наше внимание. Кто его привёл и зачем? Впрочем, это – прямая иллюстрация необразованного, потерянного человека. А мог бы сейчас говорить с вами на равных. Ладно опустим язык, не главный он, вспомним валюту. Господа! Курс бывает просто сумасшедший! Разве такое годится? Отчего в сотнях метров цены могут отличаться в два, а то и в три раза? В современном обществе подобного быть не должно. А войны? Бесконечные побоища, по счастью которых сейчас не наблюдается, их же тоже можно избежать: нет чужого, всё наше. Территория, деньги – всё одно, ведь можно же, чтобы стало единым. А наука? Она ведь тоже может стать общей и понятной для всех учёных. Может, лет так через двадцать-тридцать освоим космос, а там и большие открытия, задумайтесь, прислушайтесь к гласу разума! Ведь вот оно счастье, только руку протяни. Стоит только выйти на улицу в эти выходные. Пустяк. Ну как согласны, Редков? Так же вас? А, Редько, запамятовал, уж извините! Согласны? Идея ведь полезная и верная для общества. Долой разобщённость, пришло время объединиться! Прислушайтесь к гласу разума!

Все повернулись в сторону Миши Редько. Тот долгое время молчал, испарина появилась на его лбу. После некоторых раздумий он неуверенно произнёс:

– Да, пожалуй, хорошая идея.

– Потерянный человек! – тут же воскликнул Родион Нербин. – Разве можно? Идеи его разрушительны и несостоятельны, разве это не видно? Взять только язык, культуру, национальные интересы!

– Язык? Культура? К чему? – встрял в разговор Василий Прокофьев, почувствовав, что может кольнуть ненавистных ему людей, – всё это пережиток прошлого, которым интересуются лишь старики, а с них, как известно, пыль сыпется. Признаться, я сам считал убийцу господина N. нашим спасителем, а теперь как-то горько стало. В газетах о подробностях теории не говорили совсем. Лишь: эксперты решили, что идея разрушительна и всецело неверна. Если всё будет так, как говорит господин Когтёв, то нас ждёт славное будущее.

– Да как можно-то? Голубчик, вам подсунули оголтелую, к тому же, ужасно глупую пропаганду! – воскликнул раздосадованный Родион Нербин, – подумайте хотя бы о культуре…

– Вы назвали меня глупым? – поинтересовался Когтёв, разглядывая с интересом Василия Прокофьева.

– Не смейте меня так называть-с! – побагровел Василий Прокофьев, вскакивая со стула. – Никакой я вам не «голубчик», извольте обращаться ко мне только на «Вы», так, как я обращаюсь к вам! Я не потерплю подобного бахвальства! Что это за неуважение, да ещё от председателя культуры?! – всплёскивал он руками, топча газету, улетевшую на пол.

– Я же наоборот, – возразил Родион Нербин, медленно вставая со стула, – только из чистого уважения к вашей персоне.

– Вы ставите меня ниже себя! – продолжал горячиться Василий Прокофьев.

– Да, Родион, неуважительно получается, – вторил Когтёв.

– Как можно? Вы же действующий чиновник! – возразил Родион Нербин, – к тому же, то, что я обращаюсь к вам на «ты» говорит лишь о том, что я считаю вас равным себе, я ставлю вас не ниже себя, а на собственный уровень, ежели вам кажется, что вы этого недостойны, то это вы ставите меня ниже себя, чем, безусловно, сильно оскорбляете.

Отставной чиновник уже было полез с кулаками на председателя культуры, однако был остановлен, тут же появившимся перед ним Митей.

– Господа! Господа! – вскричал Гриша. – К чему ссоры? Выслушайте меня, Василий Прокофьев и вы, Родион. Для начала сядьте. Вот так. А вы, Когтёв? Не стойте, сядьте, – Когтёв подошёл к Василию Прокофьеву, но сесть не захотел и остался стоять, смотря на окружающих, как коршун на добычу. – Хорошо. Думаю, стоит разъяснить по какой причине я вас сегодня собрал, в первую очередь для тех, кто до сих пор не догадался, а во вторую для тех, кто переходит все рамки приличия. Как уже все заметили, вы совершенно разных слоёв общества, имеете разные жалования, едите разную еду, одеваетесь в разную одежду, однако почему вы испытываете неприязнь друг к другу? Я в первую очередь про вас, Василий Прокофьев. Разве можно говорить об уважении к себе, когда вы не уважаете других? Подождите говорить, у вас будет время высказаться. Все люди равны в своих правах, я надеюсь, никто не станет спорить с этим высказыванием. Откуда же это пренебрежение? Разве вы в праве указывать человеку, с кем он может общаться, а с кем нет? Разве можно дерзить тому, кто зарабатывает меньше, чем вы? Он молод, вы – нет. За ним будущее страны, за вами – погибель. Уж простите меня за мои слова, но вам уже больше пятидесяти лет, жены нет, детей тоже. Каждый день вы ходите до канцелярии и обратно за последними сводками, потом до газетной, после к себе на квартиру. Там вы запираетесь, читаете «Сухую правду», едите, засыпаете и по новой. Редко, но выходите в свет и о чём говорите? Только о том, как должна вести себя молодёжь, как учиться, куда идти работать, что есть, с кем говорить, и что уж тут, я слышал, как вы разрушали браки только лишь потому, что это никому невыгодно. Какое право вы имеете, разве это ваше дело? И что ж? Разве я вас прогоняю, разве говорю о хищениях Когтёва, разве говорю, что всё его существование – вред обществу, разве заявляю, что он вместе со своими друзьями наворовали и увезли за границу столько, что можно было бы победить бедность в стране? Нет. Для меня вы и Когтёв – прежде всего люди, безусловно, алчные и корыстные, сребролюбивые, но люди, потому я отношусь к вам с уважением, не распускаю руки и готов выслушать любое мнение без чувства презрения. Я не готов и не стану линчевать людей только за то, что в их жизни нет ничего кроме личной выгоды, наоборот, даже выслушивать таких паразитов общества бывает полезно, чтобы понять какие настроения витают в обществе. Однако, пока вы, оскорблённые, не повставали со стульев, собираясь уйти, я тем не менее не испытываю к вам чувства презрения. И знаете почему?

– Потому что вам выгодно и наше, и ваше положение, – тихо, но так, чтобы все услышали, прошептал Василий Прокофьев. Когтёв улыбнулся, спрятав улыбку рукой.

– Вы не слышите меня, я готов общаться на равных и с богатым, и с бедным, потому как считаю, что все люди на земле равны и в глубине души одинаковы.

– Что же вы не встречаетесь с бедной? – ехидно спросил Когтёв, – коль уж вы такой добродетельный. Нет уж, деление на классы и сословия должны быть, кто-то должен делать чёрную работу, кто-то должен всем этим руководить, так устроен мир, так было, так и будет. Люди равны в своих правах, пускай, однако, я считаю, что вовсе не нужно тратить время на бедняка, клянчащего медяк, чтобы потом пропить его в ближайшей псарне.

– Даже бедняк может в любое мгновение жизни измениться. Что же касается моих отношений с Негельской, Когтёв, то это по чистой любви. И не нужно смеяться, не оскорбляйте меня, я подобного не потерплю! То, что она богата – чистая случайность, да будь она хоть тысячу раз бедной, мы бы всё равно встретились, это наша судьба.

– Не знал, что вас привлекают старухи, – улыбаясь, сказал Когтёв. Василий Прокофьев в голос рассмеялся, – но учту. Говорите, что вы бы непременно встретились? Не могу в это поверить, потому как вы бы тогда не стали расспрашивать всех вокруг об их состояниях. Мне доносили, что вы спрашивали и про меня, интересовались, есть ли у меня дочь. А коль уж и была, то, что же, судьба бы изменилась? Вы аферист, Григорий Деньской, крутитесь в высшем свете, однако посмотрите, где живёте. Жалкое зрелище, могли снять хотя бы для нашей беседы что-нибудь поприличнее, хотя что это я? У вас же ни гроша за душой. И такой человек станет упрекать, тех, кто выше и богаче него, говорить про равенство? Взгляните на себя и ответьте, с кем вы чаще якшаетесь? С ними, – он кивнул в сторону Мити и Михаила Редько, – или с нами? Думаю, ответ всем очевиден. Говорите, что за молодыми будущее? За ними смерть. Их легко обработать, переделать так, как захочется. Будущее за теми, у кого есть опыт, кто имеет собственное мнение. Что же вижу я? Своё мнение есть только у тех, у кого есть знание, власть, они задают выгодный им политический вектор остальным, последние же потребляют, не задумываясь ни о чём, не думая о политике, о «больших играх». И лучше бы вы нашли в подворотне старуху и жили счастливой беззаботной жизнью, но вам ведь нужно знать общественные настроения, наблюдать за теми, кто выше вас, чтобы подражать и бесконечно копировать, кто же из нас паразит общества? Думается мне, что вы – пустышка, существующая за счёт других, за которой нет багажа знаний и опыта. Вы совершили большую ошибку, позвав меня, так как я сделаю всё, чтобы вы более никогда в высшем свете не появлялись. Так любите равенство, что-то не устраивает в верхушке цепи? Вы подписали себе смертный приговор, обвиняя и оскорбляя меня в том, что я не совершал, так будьте уверены, что вы более никогда не появитесь в нашем обществе.

– Выходит, что мне уже нечего терять? – усмехнулся Григорий, встав и облокотившись на стол, пристально смотря в глаза Когтёву, – боитесь правды? Страшно, когда о ваших гнусных поступках известно всем? Не нужно волноваться, мне нетрудно рассказать присутствующим о ваших кражах, о том, как вы стащили более двух миллионов, например? Это известный факт. Но на что вы их потратили? Может быть, помогли больным детям, изменили чью-то жизнь? Нет. Прикупили себе кораблик дальнего плаванья размером с мэрию и отправились покорять юг. И где же стыд, сострадание? Страна загибается, медленно приближается к своей кончине, а вы в довольстве делаете себя богаче, ненасытно крадя всё больше и больше. На что, позвольте? К чему так много? Неужели жалования в десять тысяч мало для счастья? Да за подобную зарплату люди бы насмерть бились, чтобы потом рассуждать на какой бумаге должны выходить законы. Мне кажется, что человеку хватит и сотни в год, чтобы только была еда, кров и одежда. Говорите страдает бизнес, бизнесмены? Идея СОГ вовсе не об этом. Она о равенстве людей. Пускай все получают ровно столько, сколько сил было вложено. Пусть шахтёры, моряки, учителя, врачи и учёные имеют большие зарплаты, а руководители, сидящие в тёплых кабинетах и пересчитывающие деньги, не будут пересчитывать деньги и будут получать чуть-чуть, соизмеримо с трудом и ответственностью. Пусть не будет частного бизнеса, а вся прибыль уйдёт на благоустройство жизни и на пособия нуждающимся. Вы же, ища лишний способ подзаработать, делаете ставку на господина N. и ждёте, чтобы люди, которых вы не цените и не уважаете, встали ради вас на путь революции и перемен. Что ж, может, в эти выходные что-то и произойдёт, но прежде, чем выйти, задумайтесь, кому выгодны народные волнения, уж не бесполезному ли политику, смысл жизни которого в воровстве? Уж не потому вы агитируете людей на действия, потому что считаете идею невыполнимой, не потому что видите в ней лазейку? Так поделитесь с нами, не стесняйтесь, или, может быть, вам это невыгодно? Называете меня паразитом? Говорите, что больше я не появлюсь на верхушке цепи? Ошибаетесь, потому как скоро не будет ни цепи, ни света.

– Вы сами-то верите в то, что говорите? —спросил Когтёв, изрядно утомившись, – света не будет. Смешно. Без моего слова, без моих средств и революция не случится, а идея СОГ так и останется всё такой же недостижимой, как и в день своего появления. Вы не понимаете как устроена человеческая душа, разве не сталкивались с соблазном? Например, когда решали стоит ли любить богатую старуху или всё-таки пойти по тернистому пути молодой, но бедной. Тут главное – деньги. Прикупил ли я кораблик, как вы изволили выразиться. Нет. Мне его подарили, а миллион не мой, мне казалось, что я ясно выразился об этом ещё в «сухих новостях», но молодёжь всегда верит только тем, кто разделяет их точку зрения. Подумайте, какие сказки рассказывает господин N., как хорошо заживём! Отнюдь. При таком разоблачителе, как он, вы заживёте ещё хуже, цензура станет жёстче, а нищета в долгосрочной перспективе выше. Ему ведь была известна вся подноготная, едва ли появится господин N. для господина N. такой же разоблачитель, тоже с утопичной идеей. Нет, такой человек не успеет выступить на своей первой демонстрации, как будет заточён за решётку или сослан, или ещё бог что. Но зато сейчас, когда всё находится в подвешенном состоянии, приятно размышлять, что сейчас верха сменятся, и все станут жить лучше и богаче. Но так не будет. Никогда не было. Никогда и не будет. Но ведь и мне выгодно. Новая власть начнёт искать сторонников, начнёт искать деньги, а у кого их в достатке? Всё завязано на деньгах и знании. Но ведь гораздо легче быть «безработным мыслителем», ведь так? Фокусироваться на личной выгоде. Вы лишь нашли причину всех бед. Вам не дано увидеть всю картину или хотя бы её часть так, как мне. И то, случится ли завтра восстание или нет, сменятся ли верха или останутся сидеть в своих креслах, не имеет большого значения. Человек всегда ищет выгоду, и сегодняшний разговор лишь заставляет задуматься о том, правильный ли я процесс запустил, вступаясь за честь, такой жалкой марионетки, как господин N.

– Жалкой марионетки? – произнёс внезапно иностранец.

Все удивлённо повернулись в его сторону. Поражённый тем, что даже намёка на акцент в словах Жанна не было, Родион Нербин шокировано плюхнулся на стул. Михаил Редько, удивлённый не меньше, разинул рот, пожалуй, больше, чем следовало и дольше, чем того требовала ситуация. Митя, всё то время хмурившийся, стал хмуриться ещё больше, он не мог помыслить, что приведённый им иностранец иностранцем не окажется. Василий Прокофьев вновь уронил на пол свою газету, которую успел во время разговора поднять и несколько раз помять от разыгравшихся нервов. Когтёв же, на мгновение растерявшись, стал беспокойно озираться, но, быстро спохватившись, начал пристально смотреть на нового участника затянувшейся беседы. Наконец, Гриша, готовившийся возражать о главенстве денег и его фокусировании на личной выгоде, вдруг потерял все мысли и тупо уставился на Жанна Прусса.

– Позвольте, жалкой марионетки? – повторил он, непринуждённо и внимательно посмотрел на Когтёва, – кто же руководит им? Запад, деньги, а может быть, вы? Нет, мне казалось, что главной на балу была теория. Идея была не в том, чтобы кровью что-то выбить или отобрать, не в том, чтобы искоренить личную выгоду. Она о том, чтобы изменить мышление людей, привыкших жить однобоко, расшевелить, сподвигнуть на «большие игры», на эксперименты, показать, что существует другой мир, способный осчастливить не только пять процентов населения. Но жалкой марионетки? Ни в коем случае! – он поднялся со стула, поравнявшись с Когтёвым. – Что если показать людям, куда уходят деньги с их налогов, но лишь для того, чтобы они, когда рано или поздно придут к власти, не думали о том, как бы обогатиться, а стали думать о стране, о жизни низших слоёв, чтобы стали размышлять о равенстве, о равном распределении ресурсов. Теория важна для молодого поколения, который недоволен тем, что происходит на их земле. Не так важна смена власти или модели поведения, как важна революция сознания, если удастся изменить мышление, остальное само придёт. Выйдут ли люди из-за ваших денег, Когтёв, или нет – это неважно, задача заключалась в другом, и мне грустно, что все вы неправильно поняли её условия, а потому вышли на неверный ответ, это говорит о том, что у господина N. ничего не вышло, но, может быть, это выйдет у кого-то другого?..

Мгла

– Дорогие братья и сёстры, некоторые из вас, как мне прискорбно сообщили, усомнились в нашей вере и в Боге, но, вспомните, что слово божие свидетельствует! Наш Бог дождит на праведных и на грешных, как солнце сияет для всех, так и Бог свою энергию передаёт всему творению, а значит, и всем людям. Нет ни одного, кого бы ни касалась эта божественная энергия, но почему одни, соприкасаясь с ней, воспламеняются навеки, а другие медленно тухнут? Люди испокон веков утверждают, что вера – это убеждение. Да, действительно, убеждения человека, рациональные рассуждения могут помочь открыть человеку божественное присутствие, но вспомните, что вера живёт в сердце каждого, в его душе, и даже когда рационально-верующий человек сталкивается с фактами, которые не может объяснить или которые люди неверующие используют для доказательства своего неверия – вера от этого не страдает. Почему же так? А потому, что помимо знаний и убеждений люди опытно переживают свою веру, сомневающиеся сегодня сбились с пути, в наших силах направить их на путь истинный. Я от всего сердца желаю всем сохранить свою веру, несмотря ни на какие внешние обстоятельства, чужеродные мысли и вновь найти веру тем, кто опять-таки по каким-то личным причинам её потерял, с этим могу помочь и я, и сёстры, и вы, и молитвы искупления. Ведь найти веру – это значит увидеть Бога, обрести дар его благодати, обрести возможность жить с ним, а жизнь с Богом – это и есть спасение, наша единственная возможность вознестись после смерти над прочими грешниками, – так, высказав свой длинный монолог, Анна Плутовская вознесла руки к куполу. Прихожане, практически все жители острова, повставали со своих мест, – помогите сегодня сомневающимся, и в будущем, когда ваши души вознесутся, они будут молиться за ваш упокой, за ваши души. Спаситесь и вознеситесь!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.