Марина Крамер
Пиранья

© Крамер М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Огромная немецкая овчарка неспешно бежала вдоль гаражей, изредка останавливаясь и оглядываясь на идущую позади парочку – высокого парня в светлой куртке и кудрявую блондинку в голубом плащике. Девушка заливисто смеялась, откидывая назад головку, а юноша из кожи вон лез, демонстрируя остроумие. Пес ждал, пока они подойдут ближе, и снова бежал вперед, грациозно переставляя тяжелые палевые лапы. Шерсть его лоснилась, красивая породистая голова то и дело вскидывалась вверх, а чуткий нос ловил запахи. Внезапно пес словно наткнулся на какое-то невидимое препятствие возле полусгоревшего заброшенного гаража, остановился и принялся настороженно вглядываться в темную пустоту.

– Карат, ты что там нашел? – окликнул собаку парень, но пес замер, превратившись в натянутую струну, и вдруг, задрав вверх голову, протяжно и страшно завыл.

– Слава… Слава, пойдем отсюда! – вцепившись в рукав светлой куртки своего спутника, испуганно попросила девушка.

– Погоди… – Он мягко освободился от ее цепкой ручки и подошел к гаражу, возле которого, не умолкая, выл его пес. – Карат, Карат, фу! – Молодой человек взял пса за ошейник и попытался отвести от гаража, но собака уперлась и не шла, только продолжала выть.

Молодой человек шагнул к гаражу и, всмотревшись, вдруг отпрыгнул в сторону, тяжело задышав и зажав рукой нос и рот.

– Нужно полицию вызвать, Ира, – проговорил он, хлопая себя свободной рукой по карманам куртки.

– Что… что там?

– Не подходи сюда. – Он снова бросил взгляд в темное нутро полусгоревшего гаража.

Там, среди пепла и обуглившихся досок, торчал обгоревший череп и верхняя половина тела со скрюченной рукой, похожей на черную ветку старого дерева.

Лена Крошина не любила выезжать на такие места преступлений. Но сегодня она дежурила, потому никакой возможности отвертеться не было, пришлось садиться в машину и ехать за город, в гаражный массив, откуда поступил вызов.

Уже темнело, и теплый осенний день постепенно сменялся довольно прохладным вечером, опускавшимся на город.

Лена поправила воротник плаща и перевела взгляд в окно. Они уже выехали из города и теперь свернули с трассы на грунтовую дорогу, ведущую к гаражному массиву.

– Кому нужны гаражи на выселках? – бурчал водитель, выбирая место для парковки.

– Этому массиву сто лет в обед, он принадлежал когда-то научно-исследовательскому институту. Сейчас, наверное, здесь мало кто машины оставляет, используют только подвалы, – объяснила Лена, глядя, как к машине бежит молодой полицейский с папкой в руках.

Она вышла из машины и вынула из сумки удостоверение, на ходу демонстрируя его полицейскому.

Тот взял под козырек:

– Младший лейтенант Пархоменко, местный участковый.

– Кто нашел труп? – Лена окинула взглядом оцепленные гаражи и увидела чуть поодаль парня и девушку, а у их ног – огромную немецкую овчарку.

– А вот… Самойлов Владислав и Ахромеева Ирина, – заглянув в блокнот, сказал участковый. – Они тут собаку выгуливали, вот, пес и нашел…

– Понятно. Я с ними чуть позже поговорю. Тело покажите.

Младший лейтенант только рукой махнул:

– Да какое там тело… останки… гараж выгорел почти полностью, а от трупа там только верхняя часть. Эксперт осматривает, они раньше вас приехали.

К величайшему Лениному удивлению, из гаража вышел оперативник Андрей Паровозников и, на ходу стягивая с рук резиновые перчатки, направился к ней:

– Привет, начальница. А я думаю – кто приедет гарь нюхать, а ты, значит, сама.

– А я дежурю сегодня, не знал, что ли? Что тут у вас, рассказывай.

Паровозников поморщился:

– У нас тут обгоревший труп, предположительно мужской. Левченко с экспертом осматривают. А у меня – вот. – Андрей указал на лежавший в раскрытом чемодане эксперта упакованный в пакет обгоревший кусочек пластика. – Все, что осталось от водительских прав. В лаборатории, думаю, что-то смогут разобрать.

Лена взяла пакет и попыталась прочесть хоть что-то, но не смогла.

– Нет, я не вижу, темнеет.

– Так очки, наверное, пора носить, – фыркнул Андрей.

– Майор Паровозников, вы не слишком много себе позволяете? Закончили осмотр места происшествия?

Двухметровый красавец Андрей вытянулся в струнку:

– Никак нет, работаем.

– Ну так и работайте.

Она повернулась и пошла к гаражу, где в свете фар припаркованной «дежурки» проводили осмотр эксперт Николаев и оперативник Левченко.

– А, Елена Денисовна, – подняв голову, пробасил Николаев. – Добрейший вечерочек, не находите?

– Особенно приятно место нашей встречи. Ну, что предварительно скажете?

– Пока мало. Труп мужской, возраст около сорока. Но самое интересное – зубные пломбы. И они не российского происхождения.

– То есть?

– То есть сделаны не на территории Российской Федерации. У нас пломбируют совершенно иначе. Исследую материал – скажу точно, но предварительно – нет, пломбы не наши.

– Иностранец? – спросила Лена, чувствуя, как заныло внутри – не хватало еще проблем с каким-нибудь консульством.

– Возможно.

– А у меня вон что есть! – вдруг раздался из глубины гаража радостный голос капитана Левченко.

– Что? – хором спросили Лена и Николаев, обернувшись на голос.

Левченко двумя пальцами в перчатке держал обгоревшее нечто, бывшее ранее мобильным телефоном.

– Да ты красавчик! – восхитился Паровозников, возникший в проеме ворот. – Это ж существенно облегчит нам задачу.

– Если сохранилась сим-карта, – охладил его радостный пыл Николаев. – Если нет – это просто бесполезный кусок сгоревшего барахла.

– Никитич, ну, ты ведь сделаешь все, что надо, правда? – вкрадчиво проговорил Паровозников, наблюдая, как эксперт распечатывает очередной пакет для вещдока.

– Я тебе факир, что ли? – буркнул Николаев. – Что смогу – то сделаю.

– Есть еще что-то интересное? – Лена присела на корточки возле сгоревшего тела и внимательно всмотрелась в то, что раньше было лицом.

– Пока нет. Вы идите отсюда, Елена Денисовна, а то плащ пропахнет гарью, – сказал эксперт, возвращаясь к трупу.

– Да, начальница, ты бы лучше с молодыми людьми поговорила, поздно уже, их бы отпустить, – поддержал его Паровозников и, протянув Лене руку, помог встать.

Лену всегда удивляло то, как умеет Андрей во время работы не демонстрировать их бывшие довольно близкие отношения. Она, если вдруг сердилась, не могла сдержать эмоций, словно проецируя прошлую жизнь с Паровозниковым на то, что происходило в настоящем моменте. «Начальницей» он звал ее и до того, как переехал в ее съемную однушку, и после того, как выехал из нее, устав «жить втроем», как он это называл.

Тень предыдущего любовника Лены, фотографа Никиты Кольцова, словно закрывала Крошиной горизонт и мешала рассмотреть того, кто был с ней рядом. Кто согласится это терпеть… вот и Андрей не выдержал. Но они сумели остаться и хорошими друзьями, и коллегами, которым комфортно работается вместе. Именно Андрей настоял на том, чтобы Лена, ушедшая в адвокатуру, вернулась назад, а потом и сама Лена не дала ему уйти в частное детективное агентство, что обоим пошло только на пользу.

Парочка, обнаружившая труп, ничего толкового рассказать не смогла – просто расписали по шагам свой путь от лесного массива сюда, к гаражам, и то, как собака завыла, остолбенев у сгоревших наполовину развалин.

– Вы постоянно здесь гуляете? – спросила Лена, и молодой человек отрицательно покачал головой:

– Нет, обычно мы в другую сторону ходим, там площадка для выгула, тренажеры стоят, бревна… а сегодня Карат сам сюда пошел, ну, и мы за ним.

– Красивый пес у вас. Много времени требует?

– Конечно. Но это совершенно незаметно и нетрудно, – оживился парень, и в его глазах Лена увидела столько любви к собаке, что даже слегка позавидовала красавцу Карату. – Это ведь очень благодарное существо – собака. Ему приятно отдавать, потому что он отдает в сто раз больше. Он же любит хозяина больше, чем себя, люди на такое не способны.

Лена перевела взгляд на девушку, но та совершенно спокойно слушала речь своего молодого человека и, с улыбкой глянув на Лену, объяснила:

– Я вообще не ревную, если вы об этом подумали. Карат мне как-то жизнь спас, и я его люблю почти так же, как Славик. Да и вообще… если человек способен так относиться к собаке, то это хороший человек. – Она плотнее прижалась к своему парню и посмотрела на него снизу вверх.

Тот смущенно улыбнулся и погладил девушку по руке, а пес, наблюдавший за ними, чуть вильнул хвостом.

– Ладно, молодые люди, спасибо за помощь, можете быть свободны, – сказала Лена, закрывая блокнот. – Если возникнут еще вопросы, я вас вызову.

Она проводила взглядом их удаляющиеся фигуры и вдруг поймала себя на том, что отчаянно завидует этой парочке. Сейчас они придут домой, сядут за стол на кухне, пес уляжется где-то рядом, они будут ужинать, пить чай, разговаривать… а ее никто и нигде не ждет.

Жила Крошина одна, в небольшой съемной квартирке, уютной, но все равно чужой. Отношения с матерью разладились задолго до того, как Лена пришла работать в ее адвокатское бюро, из которого мать же и попросила ее уволиться, мотивируя свою просьбу тем, что дочь не справляется с нагрузкой и не соответствует высоким стандартам, установленным Натальей Ивановной для сотрудников. Лена даже не поняла тогда, какие именно чувства испытала, а потом сообразила – облегчение. Облегчение от того, что не придется больше каждый день так или иначе контактировать с матерью. После гибели отца, в которой мать обвинила Лену, они словно отдалились друг от друга, перестали слышать и понимать. Отношения окончательно свелись к редким телефонным звонкам с дежурным вопросом «как дела», и то по большей части звонила Лена, а Наталья Ивановна предпочитала этого не делать вовсе.

Отношения с мужчинами тоже не складывались, словно Кольцов наложил на нее венец безбрачия, а его незримое присутствие выживало любого мужчину, появлявшегося рядом с Крошиной. Вот и писатель-детективщик Павел Голицын не выдержал, благородно объявил себя виновником их разрыва и ушел из Лениной жизни. И тогда Крошина решила, что отношения – это не ее и стоит погрузиться в работу, где она могла принести явно больше пользы. И она почти научилась быть одна, но иногда, вот как сегодня, это одиночество напоминало о себе такими болезненными уколами в самое сердце.

– Елена Денисовна, мы закончили, – отвлек ее от внезапно навалившейся душевной тоски эксперт. – Результаты экспертизы постараюсь поскорее прислать. Можем ехать?

– Да, если закончили.

– А вы?

– А я еще тут похожу.

– Я с тобой, – заявил Паровозников тоном, не допускавшим никаких возражений и споров. – Левченко, ты с экспертом поезжай, оформи все. А мы с Еленой Денисовной тут еще посмотрим.

Лена только плечами пожала. Оставаться одной, пусть и с водителем, сидящим в машине, на месте такого жестокого убийства было страшновато, потому слова Андрея она выслушала с благодарностью, хоть вслух ничего и не произнесла.

– Как думаешь – его живьем сожгли или сперва все-таки убили? – спросила Лена, глядя в темноту сгоревшего гаража.

– Хочется надеяться, что все-таки горел уже труп, – мрачно отозвался Андрей, внимательно оглядывая ворота соседнего гаража. – Ненавижу отморозков, не понимаю, как вообще такие получаются. Набор-то генов у всех одинаковый – так почему одни становятся бандитами, а другие операми?

– Ну, ты даешь… если бы это было понятно, давно бы не было ни оперов, ни бандитов, корректировали бы еще внутриутробно. Надо выяснить, кому гараж принадлежит.

– Мне кажется, никому – или тому, кого уже нет. Смотри сама – все гаражи с воротами, даже те, которые явно давно не навещались, как вот этот. – Андрей кивнул на гараж справа. – Видишь, как петли заржавели? – Он поднес фонарик и осветил верхнюю петлю ворот. – А сюда приезжают, здесь такой ржавчины нет. – Луч фонарика переместился на гараж слева. – Видишь? Его регулярно открывают. А на сгоревшем гараже ворот не было вовсе, значит, им не пользовались, иначе хоть дешевые бы поставили.

– Но проверить-то нужно. Эти гаражи принадлежали научно-исследовательскому институту, значит, был список изначальных владельцев. А там уже придется выяснять, продавали гараж, кому, когда – понимаешь?

– Понимаю. Но это пустышка, Ленка. Этот гараж выбрали как раз потому, что он ничей, – уперся Паровозников, и Лена махнула рукой:

– Делай как знаешь, но список владельцев мне принеси, сама разберусь.

Они еще около получаса топтались в гаражном массиве, но больше ничего интересного не нашли.

Лена, садясь в машину, вдруг поняла, что очень замерзла, но заметила это только сейчас, оказавшись в теплом салоне «дежурки». Она поглубже засунула руки в рукава плаща, съежилась и пробормотала:

– Как назло, термос в кабинете остался…

– Почему – в кабинете? – удивился водитель, нырнув рукой под свое сиденье. – Вы ж меня просили кипятка налить, так я налил, вот.

– Костя, ты мой ангел-хранитель, – с благодарностью произнесла Лена, принимая из его рук термос с чаем. – Замерзла я…

– Так пейте чай, и поедем. Не по себе мне тут, – поежился водитель.

– Никак не привыкнешь, что ли? – съязвил Паровозников с заднего сиденья.

– Никак, – подтвердил Костя. – Да и разве можно к такому привыкнуть?

– Это ты прав… привыкать не нужно, очерствеешь, – согласно кивнул Андрей.

Остаток дежурства Лена просматривала бумаги по новому преступлению и думала, как выстроить версию. Ничего в голову не приходило, да и без результатов экспертизы двигаться в какую-то сторону было сложно. Кто этот человек, откуда он, как оказался в гараже? Что и с кем не поделил, чтобы его убили таким жутким способом? Эксперт сказал что-то насчет зубных пломб… Это, конечно, была бы хорошая зацепка – но идентифицировать останки по зубам тоже довольно непросто. А уж если убитый – иностранец, то вообще… лишняя головная боль.

К утру позвонил Николаев:

– Елена Денисовна, а вы фартовая. Убитый – гражданин Италии Николя Паретти.

– Удалось водительские права прочитать?

– Да. Но это все, что я там разобрал.

– И этого пока вполне достаточно, Алексей Никитич. Хотя… с телефоном пошло бы веселее.

– Ну, вы даете, Елена Денисовна! – захохотал Николаев. – Вам палец протяни – вы уже до плеча дотянуться пытаетесь. Я всю ночь с водительским возился, на телефон уже сил не хватило, но попробую, день-то длинный.

– Алексей Никитич, вы уж постарайтесь, а? Так не хочется «висяков», да еще иностранных, – взмолилась Лена, и эксперт вздохнул:

– Ваше дело у меня не единственное.

– Так и у меня оно не одно.

– Ладно, сейчас посмотрю, что смогу перекинуть стажеру, чтобы вашим заняться, – сдался Николаев и положил трубку.

Через час явился Паровозников, злой и всклокоченный, бросил на стол бейсболку, уселся по привычке перед Леной и принялся жаловаться на бессонную ночь и тяжелую работу. Лена не менее привычно не слушала, перебирала бумаги, и Паровозников, заметив это, хлопнул ладонью по столу:

– Никакого сочувствия!

Лена поморщилась, закрывая папку:

– Ну, точно. Ты бы хоть словарный запас расширил, что ли. Одними ведь выражениями всякий раз оперируешь, надоело.

Андрей расхохотался и встал, направляясь к окну, где за шторой стоял электрический чайник и банки с кофе и сахаром:

– Тогда я у тебя кофейком угощусь, не возражаешь?

– Сахара нет, а так не возражаю.

– Как это – нет? – заглядывая в банку, изумился Андрей.

– Да вот так же, как есть, только наоборот. Я купить забыла, а опера, разумеется, на такую щедрость никогда не сподобятся.

– Так сказала бы.

– Ну, вот говорю – а толку? Сахара все равно нет.

– Ладно, сахар – белая смерть, умирать нам рановато, обойдемся черным, – наливая в чашку кипяток, подвел итог Паровозников. – Что эксперты? Уголька нашего не опознали?

– Если документ его, то погибший – гражданин Италии, некто Николя Паретти. Интересно, что его занесло в нашу далеко не центральную область.

– Может, работал на комбинате? Там вроде есть какие-то специалисты, надо пошуршать, – шумно отхлебнув кофе, сказал Андрей.

– Ты не проверял, заявлений о пропаже мужчин примерно его возраста не было?

– Проверял, не было.

– Нужно запросить авиакомпании, выяснить, когда и откуда он прилетел.

Паровозников картинным жестом выложил справку, в которой значились номера рейсов и даты прибытия их из Москвы. На одном из них как раз и прибыл гражданин Италии Николя Паретти. Он оказался единственным иностранцем, прилетевшим за последние несколько дней в их город.

– Не слышу аплодисментов, – заметил Андрей, пока Лена изучала содержимое справки.

Она пару раз приложила одну ладонь к другой, и оперативник, встав со стула, картинно раскланялся. Никому другому, конечно, не приходило в голову вести себя подобным образом в ее кабинете, но Паровозников был исключением. Так уж у них повелось с первого дня совместной работы.

– Значит, господин Паретти летел именно сюда, – сказала Лена, отложив справку в сторону и открывая табло рейсов в Москву из Италии. Нужный нашелся довольно быстро, и Лена развернула монитор к Паровозникову: – Вот, из Милана. В Москве наш турист провел всего пять часов – ждал рейса, даже из аэропорта наверняка не выходил. Целью поездки был наш город, понять бы еще, что конкретно.

– Выясним, кто он по специальности, может, станет понятнее, ты бы запрос подготовила в консульство.

– Это со Шмелевым надо, прокурор-то в отпуске.

– Ну, с Николаем Ивановичем тебе всегда легче договориться, – подмигнул Андрей. – Он к тебе всегда неровно дышал.

– Глупости не говори, – поморщилась Лена.

Заместитель прокурора Николай Иванович Шмелев действительно относился к ней не так, как к остальным сотрудникам, но это выражалось лишь в посиделках после рабочего дня – Шмелев приглашал Лену выпить чаю и поболтать по-отечески. Именно он поддержал Крошину после самоубийства отца, когда даже мать считала ее виновной.

– Ну, ты ведь поняла, что я имел в виду. Ты бы не тянула, а прямо с утра к нему зашла, вдруг ответ получим сегодня? – напирал Паровозников, и Лена махнула рукой:

– Да сделаю. Знаешь, о чем я подумала… пока ждем ответа, можно в интернете покопаться, посмотреть соцсети – вдруг что-то найдем?

– А ты решила, что я до фига отлично читаю по-итальянски? – удивился Андрей, допивая кофе. – Или что Сашка Левченко полиглот?

– Ты сперва найди, а там разберемся. Все, Андрей, допил кофе – иди работай, мне тоже есть чем заняться. И чашку за собой вымой.

– Ох, и нудная ты баба, Крошина… – Но он взял и свою чашку, и Ленину, и вышел из кабинета.

Лена шла домой, чувствуя страшную усталость.

«Кто сказал, что физический труд тяжелее умственного? – думала она, подкидывая ногой облетевшие листья. – Я после дежурства ощущаю себя грузчиком на вокзале, а ведь, казалось бы, всего лишь перебираю бумажки и разговариваю с людьми. И дома, как назло, есть нечего… а в магазин заходить просто нет сил. Может, готовое заказать? Долго… ну, вот почему я такая, никогда ничего заранее не планирую… конечно, какой мужик будет подобное терпеть? Да и черт с ними, сейчас меньше всего мне нужен был бы кто-то в квартире. Да еще и угораздило меня вчера пешком на работу пойти, сейчас бы на машине за пять минут доехала, а так…»

Холодильник был ожидаемо пуст, и Лена со вздохом закрыла дверку.

– Ну а на что я рассчитывала? Что добрая фея, пока я работаю, принесет мне пакет с продуктами из ближайшего супермаркета? – пробормотала она, вынимая из шкафчика банку с остатками спагетти. – Хорошо еще, что это есть, сварю сейчас… Нет, надо как-то перестраивать ведение домашнего хозяйства, так совсем невозможно.

Вода в кастрюле бурлила, пар подбрасывал крышку, но Лена, присевшая за стол и открывшая рабочий ежедневник, этого, конечно, не слышала. Она систематизировала полученную за день информацию по новому делу и, как обычно, совершенно не замечала ничего вокруг. В итоге воду на спагетти пришлось ставить заново и заодно завести таймер, чтобы дребезжащий звук напомнил о попытке приготовить ужин. Лена умела и любила возиться в кухне, экспериментировать со вкусами и готовить что-то новое, но для себя одной делать это ей всегда было лень. Разве что в воскресенье, если не выпадало дежурство по городу, Крошина иной раз вставала к плите и устраивала настоящий пир, состоявший из нескольких блюд. Правда, потом приходилось звать в гости Андрея, чтобы плоды ее трудов не пропали в холодильнике, из которого она уже завтра забудет их достать и разогреть на ужин.

«Интересно как вышло, – думала Лена, наматывая на вилку спагетти, чуть присыпанные тертым сыром. – Потерпевший – итальянец, ужин вышел в итальянском стиле… может быть, это что-то значит? Или – нет? Что же он делал в нашем городе, зачем прилетел? Быстрее бы утро, что ли… может, придет из консульства ответ на запрос, станет хоть немного понятнее. И соцсети… Да, соцсети же!»

Эта мысль заставила Лену отложить вилку и пойти в комнату за ноутбуком, который она пристроила на краю стола и вошла в одну из популярных соцсетей.

– Чего я буду ждать? Вернее – кого? У Паровозникова и так дел по горло, завтра наверняка скажет, что не успел еще, а так я сама… – бормотала Крошина, вводя в поисковик имя и фамилию убитого итальянца. – Ага, есть! – С экрана на нее смотрел симпатичный мужчина лет сорока, улыбающийся на фоне морского пейзажа.

Лена принялась пролистывать его ленту новостей, но ничего существенного для себя не нашла – футбол, вино, путешествие куда-то в Африку. Ни слова о России, никаких намеков на профессию.

– Н-да… похоже, это пустышка… – расстроенно сказала Лена, закрывая страничку Паретти. – Ладно, отрицательный результат тоже результат, как ни крути. Может, завтра станет яснее…

Привычка читать что-то на ночь сохранилась у Крошиной еще с детства, и Лена не изменяла ей вот уже много лет. Книга непременно лежала на тумбочке у кровати, особенно часто в последнее время это были сборники стихов, которые Лена очень любила. Но сегодня, пошелестев страницами, она ничего «для души» не нашла, отложила книгу, выключила бра и отвернулась к стене. Перед глазами тут же встал обгоревший череп с остатками верхней челюсти, и Лена вновь щелкнула кнопкой бра.

– И мальчики горелые в глазах… – пробормотала она, садясь в постели. – Это что еще за новости, никогда мне трупы спать не мешали, старею, что ли?

Она снова схватилась за книгу, надеясь, что это поможет отвлечься и уснуть, однако отвратительная картина не исчезала. Пришлось встать, выйти в кухню и сделать ромашковый чай, который обычно помогал расслабиться. Но уснуть Лене удалось только к утру, потому трезвон механического будильника она восприняла с особенным раздражением.

– Черт бы тебя побрал. – Хлопнув рукой по кнопке, Лена села, чувствуя, как кружится голова от усталости. – Лучше бы совсем не ложилась, буду теперь как осенняя муха весь день…

– Впервые за все время работы со мной такое, – пожаловалась она пришедшему с докладом Паровозникову. – Представляешь – только глаза закрыла, и бац! Оскал этот обгоревший… – Лена передернула плечами и зажмурилась.

– Ну, все бывает, подруга. Ничего, сегодня к вечеру устанешь – уснешь даже стоя, уж поверь старому оперу.

– Очень надеюсь уснуть все-таки дома, в постели… а ты что-то мне принес?

– Сахар, – коротко бросил Паровозников и картинным жестом вынул из кармана куртки квадратную коробочку рафинада. – Это, так сказать, от оперативников тебе, чтоб не думала, что мы жлобы.

– Да я и не думала. Но за сахар спасибо, я забыла совсем… – Лена убрала коробку за штору и вернулась за стол. – А кроме сахара?

– А кроме сахара, подруга, есть вот такая информация… – Андрей открыл коричневую потертую папку, с которой не расставался, и положил перед Крошиной листок.

Она быстро пробежала его глазами и вздохнула:

– Выходит, версия с работой на комбинате отпала. Печально. Что будем делать?

– Искать – что еще? Я, кстати, вечерком покопался в интернете.

– Да я тоже покопалась. Ничего интересного.

– То есть?

– Ну, соцсети пустые почти, там какая-то ерунда мужская – футбол, поездки, ничего такого, что могло бы нам как-то помочь.

Паровозников внимательно слушал, перекинув ногу на ногу, а потом покачал головой:

– Примитивно ты мыслишь, Елена Денисовна. Ну что еще должен писать в соцсетях мужик? Если он не журналист и не какой-то публичный деятель? А я вот с другой стороны зашел.

– Это с какой же? – Лена почувствовала себя уязвленной.

– С сайтов знакомств, подруга. Николя мужик в самом, так сказать, соку, не наследный, конечно, принц, но для наших баб и турецкий шашлычник уже олигарх. А тут – итальянец, с собственным домом, путешествия любит. Огонь же.

– Фу! Неужели кто-то до сих пор ведется на такое и ищет счастья в интернете?

– Ну, не все помешаны на работе, как некоторые. Так вот… на одном из таких сайтов я нашел профиль нашего Казановы. И знаешь, что любопытно? Что все женские профили, которые у него в друзьях, строго из России. Ну, то есть никаких итальянок, испанок, немок – никого, только русские девки разных возрастов. Преимущественно, правда, молоденькие – до двадцати шести.

– И? – загорелась Лена, чувствуя, что главную сенсацию Паровозников приберегает на финал, как обычно.

– И… – Он снова полез в свою папку и вынул из нее распечатку страницы. – Читай.

Взяв листок, Крошина увидела черно-белую мутноватую фотографию молодой блондинки, и здание за ее спиной показалось Лене знакомым. Переведя взгляд на текст, она убедилась в своей правоте – в графе «Место жительства» значился их город, а здание было Оперным театром.

– Та-ак… дамочку надо искать, и срочно. Может, они успели встретиться?

– Левченко поехал уже.

– Молодцы, соображаете.

– Ну, майора просто так не дают, – хохотнул Андрей. – Саня ее сюда привезет, я подумал, что ты захочешь сама с ней поговорить.

– Андрюшка, ты просто чудо! – Лена обошла стол и чмокнула Паровозникова в щеку.

– С тебя ужин тогда, – тут же воспользовался ситуацией Андрей.

– Нахал! Я не спала две ночи, между прочим.

– Так ты ужин приготовь и ложись, мне за столом компания в принципе не очень нужна. А я потом посуду вымою и уйду тихонько.

– Совсем ты обнаглел, Андрюша, – вздохнула Лена, возвращаясь за стол. – Пользуешься тем, что я к тебе хорошо отношусь…

– Так что – договорились?

– О чем?

– Ленка! Ну, об ужине, конечно. Девку тебе Левченко и так привезет.

Крошина вздохнула:

– Шантажист. Ладно, что хочешь?

– Рыбу. Просто в духовку сунь в фольге, чтоб возиться меньше, я ж понимаю, что дома тебя совсем разморит. А рыба – это быстро и почти без хлопот.

– Ага – если дома живая плавает. А так еще в супермаркет придется заезжать, – пожаловалась Лена, но Паровозников остался глух к ее словам:

– Все, начальница, я поскакал дальше. Опера, как известно, ноги кормят. Часиков в восемь я у тебя, как договорились.

Он ушел, а Лена принялась ждать Левченко с девушкой с сайта знакомств.

Анна Веткина оказалась миловидной блондинкой, среднего роста, но стройной, с длинными ногами и хорошей фигурой.

Лена окинула ее беглым взглядом и предложила присаживаться. Анна не выглядела ни обеспокоенной, ни взволнованной – спокойно села, перекинула ногу на ногу и спросила:

– Простите, а по какому поводу я оказалась в столь серьезном заведении?

– А вам сотрудник не объяснил?

– Нет. Сказал только, что меня вызывают для беседы к следователю.

– И вас совершенно не заинтересовало, по какой причине вас к следователю везут?

Анна пожала плечами:

– Мало ли… сейчас такая жизнь. У меня вот недавно сосед умер, так тоже полицейские попросили присутствовать – вроде как понятой, что ли, пока они квартиру вскрывали.

– Крепкие нервы у вас, Анна Дмитриевна.

– Не жалуюсь. Я ножевым боем занимаюсь, там нервы мешают.

– Ножевым боем? – удивилась Лена. – Но это же…

– Да, согласна, не женский спорт. Но я с детства холодное оружие люблю, а когда выросла – вот в секцию пошла.

– И давно?

– Да, лет пять уже. Но разве вы меня для этого вызвали? Секция официальная, все оформлено.

– Нет, дело не в секции. Скажите, Анна Дмитриевна, вы знакомы с человеком по имени Николя Паретти?

В глазах девушки мелькнуло что-то, похожее на легкое беспокойство, но ответила она совершенно спокойно:

– Да. Мы познакомились в интернете, переписывались.

– А сейчас? Переписываетесь?

– Ну разумеется. Он даже приезжал ко мне.

Лена почувствовала, как рушится очередная версия, которую они с Паровозниковым считали перспективной. Иностранец знакомится с девушкой в интернете, приезжает к ней, она его разводит на деньги, а кто-то из дружков его убивает. Но Веткина так легко призналась в том, что итальянец к ней приезжал, что это не оставляло никаких сомнений – девушка к его смерти отношения не имеет, иначе скрывала бы и факт знакомства, и тем более его визит.

– И… как вы проводили время?

– Гуляли. Я его в заповедник свозила – он в восторге остался, все фотографировал.

– И когда он улетел?

Веткина чуть наморщила лоб:

– Погодите… да неделю назад. Точно, пятнадцатого числа. Я так хорошо дату помню, потому что в этот день у моей мамы день рождения… был, – проговорила она, чуть запнувшись, и на секунду опустив глаза. – Пятнадцатого и улетел. Я, правда, проводить его не смогла, с работы не отпустили.

– И он вам писал после отъезда?

– Знаете, пока нет. Сама удивляюсь – обычно мы каждый день списывались, а тут… Но он вроде говорил, что собирается в Африку, может, сразу и уехал. Он сдвинут на африканских пустынях, регулярно туда ездит, не понимаю, правда, зачем, – пожала плечами Веткина.

– А здесь, в городе, вы его знакомили с кем-то?

– Нет. А зачем? Нам и вдвоем было неплохо.

– Извините меня за бестактный вопрос, Анна Дмитриевна, но я должна его задать… – начала Лена, и Веткина сразу перебила:

– Нет. Никакого интима у меня с ним не было, я не девочка по вызову и не потенциальная «жена в посылке». Мы действительно просто дружили, и Ник заинтересовался нашей природой и страной, его интересует русская культура, книги… спросил, может ли приехать. Ну а почему нет? Я ему сразу обозначила, что никакого интима не будет. – В ее голосе слышалось неподдельное возмущение, и Лена поспешила свернуть в другую сторону:

– Спасибо, мне все понятно. Значит, после отъезда он вам не написал… ну что ж, это неудивительно. Должна вам сказать, Анна Дмитриевна, что ваш приятель Николя Паретти был убит в нашем городе и никуда не улетел пятнадцатого числа.

Веткина уставилась на Лену совершенно пустым взглядом, как будто прихлопнутая ее словами, и через секунду заплакала:

– Господи… так вот почему… а я думала, что обидела его чем-то… а он…

– Я вам сочувствую, Анна Дмитриевна. Но мне нужно раскрыть убийство, потому еще пару вопросов задам. Господин Паретти не рассказывал вам о своих планах? Он не собирался встретиться с кем-то еще в нашем городе?

– Нет-нет… не знаю… не говорил… – всхлипнула Веткина, роясь в сумочке в поисках платка. – Мы провели вместе три дня… буквально с утра до вечера… гуляли… в заповедник вот ездили, потом в театре были, обсуждали Достоевского… он ни с кем… господи, да что же это…

– Анна Дмитриевна, я понимаю, вам нелегко принять факт, что ваш знакомый погиб. Но постарайтесь сосредоточиться и помочь мне, тогда я смогу найти того, кто его убил, и довести дело до суда, – мягко сказала Лена, с сочувствием глядя на расстроенную плачущую девушку.

– Но я… ничего не знаю больше, честное слово! Я бы сказала… – И она заплакала еще сильнее, некрасиво шмыгая носом.

Крошина поняла, что больше ничего от нее не добьется, а значит, нет смысла терять время. Подписав девушке пропуск, она закрыла дверь кабинета, сделала кофе и, присев с чашкой в руке на край подоконника, задумчиво уставилась вниз, на улицу.

«Интересно получается, – думала Лена, глядя на усыпанный желтыми листьями тротуар под окном. – Итальянец едет в нашу глушь для того, чтобы просто полюбоваться красотами? Ему не с кем обсудить Достоевского, кроме как с девушкой с сайта знакомств? В театр сходить не с кем и негде, кроме как в российской глубинке? Логичнее для этого в Москву поехать, в Санкт-Петербург… Встречается с молодой девушкой, которая не стремится забраться к нему в постель и уехать с ним в Италию? Такие платонические отношения сперва на расстоянии, что понятно, а затем и здесь, когда находишься рядом? Я как-то иначе вижу мир, что ли? Или за столько лет на следствии просто разучилась верить в людей? Ну ведь мог же этот Паретти в самом деле просто заинтересоваться природой и заодно посмотреть, как у нас в театре Достоевского ставят? А убить его могли совершенно случайно – мало ли кругом отморозков? И девушка эта, Анна Веткина, тут вообще ни при чем? Тогда кто – причем? Или я расстроилась, что рухнула такая сладкая версия об убийстве из корыстных побуждений? Надо, кстати, сказать Андрею, чтобы отследил движение денежных средств по счетам этого Паретти. Если у него карты пропали – а они наверняка были – то, может, кто-то попытается деньги снять. Пин-коды, правда… Но мало ли…»

Она отставила чашку, из которой не сделала ни глотка, и взяла телефонную трубку.

Паровозников долго не отвечал, и Лена едва не сбросила звонок, устав ждать, но услышала недовольный голос Андрея:

– Ну, чего трезвонишь? Я на трупе.

– На каком еще трупе?

– Ленка, ты чего? Я так-то не в супермаркете работаю. Труп обнаружен в мусорном контейнере за торговым центром, и, что характерно, наполовину обгоревший. Ничего не напоминает?

– Диктуй адрес, я сейчас приеду, – на ходу хватая сумку и плащ с вешалки, потребовала Лена.

Правая сторона торгового центра «Раздолье» была оцеплена, и Лене пришлось предъявить удостоверение, чтобы попасть за ленту. Николаев со стажером осматривали нечто в мусорном баке, рядом толкался Левченко, а чуть поодаль Паровозников разговаривал с мужчиной в темно-коричневом костюме. Мужчина заметно нервничал, то и дело вытирал пот со лба и переминался с ноги на ногу. Почти двухметровый Паровозников в повернутой назад козырьком бейсболке нависал над ним, как огромное дерево, и собеседник его все время задирал вверх голову, что придавало ему какой-то заискивающий вид.

– Следователь где? – спросила Лена, подойдя к ним.

– Опрашивает дворника.

– А кто?

– Петька Крашенинников.

– Прекрасно. Похоже, ему повезло, и дело это мне перекинут, очень уж почерк похож.

– Вы бы, Елена Денисовна, пока прогулялись, место преступления осмотрели, а мы тут с Валерием Борисовичем закончим беседу, и я к вам присоединюсь, – с нажимом попросил Андрей, и Лена поняла, что помешала ему.

Пришлось присоединиться к Николаеву и его стажеру, что Лену совершенно не обрадовало. Похоже, что и сегодня ночью ей предстоит мучиться от кошмарных картинок перед глазами.

– Что, Елена Денисовна, снова-здорово? – Николаев рукой в перчатке приподнял обгоревший череп. – Такое впечатление, что я уже где-то такое видел. А вы?

– Шутите, Алексей Никитич? Я сегодня ночь не спала, такое забудешь… – Она поежилась. – Что по этому трупу?

– Пока ничего, кроме того, что труп мужской.

– Надеюсь, этот хоть не иностранец, – заметила Лена, и Николаев махнул свободной рукой:

– Да какая разница-то? Обгорели одинаково…

– Ничего интересного при нем не нашли?

– Нет. И вообще, похоже, его не здесь сожгли, а привезли и бросили то, что осталось. В контейнере никаких следов гари, только то, что с тела насыпалось.

– Это что ж за отморозки такие, что обгоревший труп везли до мусорного бака? В машину же потом не сесть – пропахнет.

– А я бы для этого тачку угнал, а потом тоже сжег, – изрек вдруг стажер, и Лена с Николаевым одновременно переспросили:

– Что?

– Ну, как… – смутился стажер. – Смотрите сами. В машине копоть, запах… куда-то на мойку гнать – лишние вопросы. А так… прихватил первую попавшуюся машину, потом отогнал ее на пустырь и спалил. Концы в воду.

– А нет ли у вас, юноша, криминальных задатков? – сдвинув очки на кончик крупного носа, спросил Николаев, внимательно рассматривая стажера.

– Почему сразу – криминальных? – заступилась Лена, которой стало жалко смутившегося от собственной дерзости парня. – Наоборот. У молодого человека… кстати, как вас зовут, юный гений?

– Миша… Михаил Владимирович Желтов.

– Так вот, у Михаила Владимировича Желтова есть хорошее чутье. И эту версию я непременно отработаю, она вполне перспективна.

Лицо и уши Михаила Владимировича сделались пунцовыми, он опустил глаза и внимательно изучал асфальт под ногами.

– Ладно, гений сыска, пока ты еще мой стажер, дописывай протокол, – распорядился эксперт, – а то мы так до ночи провозимся.

– Ну, не буду мешать, – сказала Лена, – пойду Крашенинникова поищу, а вы мне потом материалы отправьте, сравню с тем, что по первому трупу имеем.

Следователь Петр Крашенинников, молодой широкоплечий парень в светлой куртке и синих джинсах, сидел на крыльце, ведущем в подсобные помещения торгового центра, и беседовал с мужчиной в оранжевой спецовке. Тот беспрестанно качал головой направо-налево и перебирал одной рукой пальцы на другой, словно пересчитывал и не мог определиться с количеством.

– Добрый день, Елена Денисовна, – поприветствовал Лену следователь, оторвавшись от протокола. – И вас вызвали?

– Нет, я сама приехала, у меня похожий труп. Свидетелей, конечно, нет?

– Нет. А вот Нурсултан обнаружил в контейнере то, что раньше было человеком, и сразу в полицию кинулся. Верно, Нурсултан? – Дворник кивнул и снова закачался, как китайский болванчик. – А у вас что?

– А у нас позавчера вечером в гаражах за городом молодая пара с собакой нашла примерно такие же останки. В общем, как закончите тут, подъезжайте ко мне, сравним и подумаем.

Петр шутливо взял под козырек и опять повернулся к дворнику. Лена снова пошла к экспертам, и Николаев, поманив ее пальцем, негромко сказал:

– А знаете, Елена Денисовна, тут ведь еще вот какая штука… у первого погорельца обнаружены колото-резаные раны грудной клетки – аккурат между четвертым и пятым ребром справа и между вторым и третьим и опять-таки четвертым и пятым ребрами слева. Нанесены предположительно ножом с широким режущим полотном. И здесь при беглом осмотре то же самое, даже в тех же точках. Подробнее в морге посмотрю, но тенденция мне не нравится.

– Понятно… значит, колото-резаные…

– Нанесены довольно профессионально, кстати, нож вошел плоско между ребер, кости не задеты, а сила удара приличная.

Лена вынула блокнот и сделала пару пометок:

– Алексей Никитич, а нож примерно какой, как вы думаете?

– Скорее всего десантный, Елена Денисовна. Там зазубрины на конце лезвия…

– Тип девяносто пять, – вдруг сказал Миша, упаковывавший останки в черный пакет.

– Что? – повернулась к нему Лена, и стажер продолжил:

– Боевой нож китайского спецназа, тип девяносто пять, длина клинка двести миллиметров, толщина пять, ширина тридцать семь, вес около двухсот десяти граммов.

– И откуда такие глубокие познания в холодном оружии китайских вооруженных сил? – поинтересовалась Крошина, подробно записав все, что сказал Миша.

– Занимаюсь ножевым боем.

«Где-то я уже слышала эту фразу, – напряглась Лена, не любившая совпадений в принципе. – Так… ну, точно – от этой девушки, Веткиной. Она так и сказала – занимаюсь, мол, ножевым боем. Интересно…»

– Скажите, Миша, а по чистой случайности вы не знакомы с девушкой по имени Аня Веткина?

– Нет. А должен?

– Я подумала, что вы в одной секции занимаетесь.

– Ну что вы, Елена Денисовна, таких секций в городе несколько. Но по уровню они все очень разные, если честно, – сказал Миша, стягивая с рук резиновые перчатки. – Теперь ведь это просто – зарегистрировал школу ножевого боя, назвался инструктором – и собирай денежки. А уж чему и как ты там учишь – кто проверит? Вот и развелось шарлатанов… мой, к примеру, тренер всю жизнь прослужил в спецподразделении «Вымпел», подполковник в отставке, боевых наград имеет целый иконостас. У нас кодекс на стене в зале висит – что можно, чего нельзя. И отбор у нас тоже есть, Виктор Петрович не берет малолетних, тех, кто на учете состоит, судимых, пьющих – понимаете? Кстати, девушек тоже не берет.

– Понятно. А вы можете меня познакомить со своим тренером? У меня есть к нему несколько вопросов.

– Запросто. – Миша пожал плечами. – В пятницу в семь у меня тренировка, клуб при конфетной фабрике знаете?

– Да, знаю.

– Ну, приходите часам к восьми, я вахтера предупрежу. Мы занимаемся до половины девятого, но вам, наверное, интересно будет посмотреть, как все проходит? А потом Петрович с вами поговорит, он точно не откажется, ручаюсь – сам ведь служил, – взахлеб говорил Миша, и Лена даже позавидовала ему – настолько увлекаться чем-то ей было не свойственно.

– Хорошо, Миша, я приду. Спасибо за помощь. – И стажер снова смутился и покраснел. – Алексей Никитич, мне бы до завтра пару фотографий с видами повреждений – сделаете?

– Сделаем, Елена Денисовна. Заодно и этого отработаем, вдруг тоже есть. Не хочу здесь в горелое залезать, вдруг ткани развалятся.

– Да, до завтра это терпит. Ну, я поехала тогда?

– Конечно, – сказал подошедший сзади Крашенинников. – Я сам закончу, материалы привезу.

– Спасибо, Петя.

В кабинете было душно, Лена открыла окно, и легкий ветерок, ворвавшийся в распахнутую створку, тут же снес на пол лежавшие на столе листы.

– Почему мои попытки создать себе комфорт всегда связаны с уборкой? – пробормотала она, собирая разлетевшиеся по всему кабинету протоколы и чистые формуляры. – Как будто мое призвание не следствие, а наведение порядка…

– Вызываешь духов? – В кабинет вошел Андрей, и открывшаяся дверь усилила сквозняк, от чего еще не попавшие в руки Крошиной листы снова закружились по полу.

– Да чтоб тебя… – чертыхнулась Лена, устремляясь за ними и теряя равновесие. Шлепнувшись на колено, она охнула и села прямо на пол. – Ну, только этого не хватало, – пробормотала она, разглядывая дыру на колготках.

Паровозников закрыл дверь, проворно собрал оставшиеся бумаги и, бросив их на стол, подал Лене руку:

– Вставай.

– Вот как теперь домой идти?

– Ой, да успокойся, довезу, – пообещал Паровозников. – Все равно ведь ужин обещала.

Лена закатила глаза:

– Слушай… давай не сегодня, а? Устала – жуть… и труп этот еще…

– Н-да… жареного не хочется, ты права.

– Андрей!

– Да что я сказал-то? И вообще… ты нервная какая-то стала, не замечаешь?

Он прошел к окну, закрыл его и щелкнул кнопкой чайника. Лена, перестав рассматривать испорченные колготки, уселась за стол и придвинула к себе папку с делом Паретти.

– Что расскажешь?

– Пока особенно нечего. На всякий случай пустил наружку за Веткиной.

– Зачем еще?

– Не нравится она мне. Мне вообще не нравятся девки, вылавливающие в Сети иностранцев. Вот честно – неужели ты думаешь, что эти бредни по поводу общей любви к русской культуре имеют под собой хоть каплю истины? – Андрей насыпал в чашку пару ложек кофе, залил кипятком и, помешивая ложкой напиток, уселся на край подоконника.

– Почему нет?

– Ты серьезно? Допрашивала ведь ее.

– И что?

– Ленка, ну ты как маленькая. У нее на лице написано, что последней книгой, которую эта Веткина прочитала, был букварь. И было это очень давно. А о театрах она знает только по названиям автобусных остановок.

– Это ты из чего такой вывод сделал?

Андрей отхлебнул кофе и вынул из кармана блокнот:

– Веткина Анна Дмитриевна у нас по образованию штукатур-маляр третьего разряда, окончила профессиональное училище номер три города Климовска, переехала в наш город сразу после окончания, работала на стройке отделочницей. Два года назад уволилась, болталась полгода без работы, потом устроилась помощником референта в фирму по продаже оргтехники. Ты знаешь, кто такой помощник референта? Это девушка, которая варит кофе и складывает документы в папки. Ну, может, еще выполняет мелкие поручения – типа курьерской доставки. Где в этой биографии Достоевский и Станиславский?

– То есть ты не допускаешь, что интересоваться искусством она может в нерабочее время? Ты что, по диплому о среднеспециальном образовании сделал такой вывод? – поморщилась Лена. – Это, знаешь ли…

– В свободное от работы время Анна Дмитриевна Веткина трется в одном спортивном клубе, где обучают ножевому бою, подруга. Владеет этим клубом некто Карманов Виталий Егорович. Фамилия ни о чем не говорит?

Фамилия Лене ни о чем не говорила, она честно попыталась напрячь память, но так ничего и не вспомнила.

– Ладно, сдаюсь. Кто это?

– Да сам-то он никто по сути, так – мажор избалованный, куча штрафов за превышение скорости и езду в нетрезвом состоянии. Но вот папа у нас – Карманов Егор Витальевич, депутат Госдумы от нашей области. Стыдно, дорогая, в твоем-то чине таких вещей не знать, – ухмыльнулся Андрей, отставляя кружку на подоконник.

Лена сжала пальцами переносицу и зажмурилась:

– Не понимаю, какая тут связь.

– Ну, ты хочешь сказать, что девушка, увлеченная Достоевским и театром, свободное время будет проводить в клубе, где до фига холодного оружия и учат им владеть? Да еще и владелец такой законопослушный. Кстати, она там единственная девица, вот так-то. А еще сторож здания, где клуб этот расположен, утверждает, что не раз видел, как уезжала она из клуба после тренировок именно с гражданином Кармановым на его спортивной дорогущей тачке.

– А говоришь – нечего рассказывать, – пробормотала Лена.

– Молодец я, что наружку приставил?

– Молодец… только что нам это может дать? Что она состоит с этим Кармановым в связи? Так это вроде не преступление.

– Само по себе – конечно, нет. Но вот ножевые раны на трупе…

– Не притягивай за уши.

Паровозников картинно закатил глаза, давая понять, что Лена опять отвергла его гениальную версию. Крошина поморщилась:

– Ну что? Скажешь, не так? Не всякий, кто владеет ножом, способен этим самым ножом кого-то убить. И вообще… С чего мы взяли, что Веткина им владеет, а? По умолчанию?

– То есть? – удивленно вытаращил глаза Андрей. – Девка посещает тренировки – и не знает, что нож берут за рукоятку, а не за лезвие? Ты совсем-то не заговаривайся.

– Андрей, – терпеливо проговорила Лена, глядя на оперативника в упор, – мы с тобой знаем только то, что Веткина посещает этот клуб. Что она делает там – мы пока достоверно знать не можем. Вдруг просто на скамейке сидит и с обожанием смотрит на кого-то из занимающихся? На того же Карманова, например?

Паровозников махнул рукой и встал:

– Все, я понял. Когда тебе нужно, чтобы я ушел, ты начинаешь гнать вот такую пургу. А могла просто сказать: «Майор Паровозников, покиньте помещение».

– Да при чем тут… – Но он перебил:

– Да при всем. Закончишь – звони, до дома довезу.

Андрей вышел из кабинета, и Лена поняла, что обидела его. Действительно, какого черта начала упираться и городить эту чушь про неумение Веткиной владеть ножом? Та ведь сама сказала – занимаюсь, мол. Наверное, Андрей прав, и Лена начинала отвергать его версии ровно в тот момент, когда хотела избавиться от его присутствия.

«Интересно, почему он никогда не обижается на меня настолько, чтобы вообще перестать разговаривать? – думала она, глядя в окно. – Ладно – работа, хотя и тут можно избежать столкновений при желании, но почему он не перестает со мной общаться? Юлька бы сейчас сказала – он тебя любит, а ты идиотка».

Юлия Воронкова, известная сериальная актриса, была Лениной подругой еще со школы, знала о жизни Крошиной все и даже чуть больше, потому никогда не стеснялась в выражениях и говорила в глаза все, что думает. Разрыв с Андреем Юлька осуждала горячо и пыталась убедить Лену сделать первый шаг к воссоединению, но та уперлась, хотя даже себе не могла четко объяснить причину этого упрямства.

Жить с Паровозниковым было вполне комфортно, хотя порой он пытался намекнуть Лене, что объем выливаемой на его голову заботы нужно бы сократить. Однако Крошина была так устроена – ей хотелось заполнять собой все пространство в жизни мужчины, не занятое работой, а в случае с Андреем – и рабочее тоже. Юлька не раз говорила, что невозможно так душить мужчину заботой и вниманием, этого не в состоянии выдержать никто – собственно, так и было. Даже зацикленный на себе нарцисс Никита Кольцов не смог терпеть Лениных попыток окружить его максимальной заботой, что уж говорить о Паровозникове, который привык все и всегда решать сам…

– Да и черт с ними, – вздохнула Лена, отвлекаясь от нерабочих мыслей. – На мужиках свет клином не сошелся, в конце концов. Почему я должна себя менять? Я себе комфорта хочу в первую очередь, а мой комфорт – такой, мне надо быть для кого-то смыслом жизни, а не скрашивать досуг в свободное от всего остального время.

Но глубоко в душе Крошина уже не была так уверена в своей правоте…

Вдруг выглянуло солнце. Для осени в их регионе это было весьма редким явлением – чтобы вот так ярко и даже обжигающе с самого утра светило в окно, словно намекая на предстоящий хороший день. Лена, разбуженная солнечным лучом, зажмурилась, потянулась в постели и села, нашаривая рукой телефон на тумбочке.

– Еще полчаса можно было спать… – простонала она вслух, но вдруг подумала, что в такой теплый день лучше бы выйти пораньше и прогуляться до работы пешком.

Решительно откинув одеяло, она прошлепала в ванную, быстро закончила все утренние процедуры и принялась варить кофе и готовить завтрак.

В последнее время Лена приучила себя делать это, хотя прежде обходилась чашкой кофе с молоком.

«Пирог, что ли, вечером испечь? – думала Крошина, помешивая овсянку в кастрюльке. – А что… можно с дрожжевым тестом не заморачиваться, сделать просто заливной, тоже вкусно».

Однако на смену мыслям о пироге тут же подкрались другие – о том, что размер одежды за последний год изменился в сторону увеличения, и этот факт Лену очень печалил. Она никогда не была худой, но и назвать ее пышкой было бы преувеличением, однако то, что любимые джинсы перестали застегиваться, а «молния» на форменной юбке предательски топорщилась и грозила разъехаться в самый неподходящий момент, убеждало Лену отказаться от пирога на ночь.

– Не представляю, как Юлька всю жизнь ест и не поправляется, – вздохнула Лена, глядя на свое отражение в стеклянной дверце посудного шкафа. – Ведьма, не иначе…

Сегодня же Крошиной пришлось пропустить не только планировавшийся ужин, но и завтрак. Едва она села за стол, как зазвонил телефон – это оказался Андрей.

– Ты еще дома? – спросил он без всяких приветствий.

– Да, а что случилось?

– Выходи, заеду через десять минут, у нас опять труп.

Бросив полный сожаления взгляд на тарелку с овсянкой, Лена наскоро выпила кофе и, прихватив с вешалки в прихожей плащ и сумку, вышла из квартиры. На ходу пытаясь попасть в рукав и стараясь при этом не уронить зажатую локтем сумку, она спустилась по лестнице и толкнула подъездную дверь.

Пришлось зажмуриться – солнце светило совершенно по-летнему, и вместо плаща стоило прихватить очки, однако возвращаться времени уже не было – во двор въехала машина Паровозникова.

– Что за труп? – поинтересовалась Лена, усаживаясь на переднее сиденье.

– Не знаю, – буркнул Андрей, – не видел еще.

– А где?

– На свалке.

– Где?!

– Ты же слышала.

Лена бросила тоскливый взгляд на свои туфли.

– Ты бы хоть предупредил, что ли…

– У меня в багажнике сапоги резиновые валяются, их наденешь.

Крошина не стала говорить, что ее тридцать шестой размер никак не сопоставим с сорок пятым Андрея – в конце концов, она не на танцы в этих сапогах, потерпит. Все лучше, чем бродить по горам мусора в туфлях на каблуке, пусть и невысоком…

– Больше никаких подробностей? – спросила она, и Паровозников пожал плечами:

– У меня – нет, а там вроде Петька должен уже быть, он дежурит.

– Ты чего такой злой с утра?

– Не выспался.

– А-а…

Лена замолчала, глядя в окошко. Солнечное утро, подарившее надежду на хороший день, оказалось всего лишь миражом – сейчас придется неизвестно сколько времени провести на свалке, стараясь не дышать глубоко, осматривать непонятный труп – и все это под аккомпанемент карканья стай ворон, коих на свалке водилось великое множество. Так себе денек…

С трудом переставляя ноги в здоровенных резиновых сапогах, Крошина шла за Андреем, стараясь не сильно отставать – ей было не по себе на этой огромной территории, заваленной мыслимым и немыслимым мусором. Откуда-то издалека слышался собачий лай – бездомных псов здесь тоже хватало.

Наконец, они увидели полицейского в медицинской маске – видимо, таким образом парень пытался хоть как-то защититься от отвратительного запаха.

Паровозников ткнул в его сторону «корочками», Лена тоже вынула из кармана удостоверение, и парень указал рукой направление:

– Еще метров двести, увидите металлический гараж, так вот возле него. Следователь и эксперты там.

Крашенинников, Николаев и его стажер Миша действительно были возле обшарпанного гаража. Там же крутился мужчина в мятом костюме с портфелем под мышкой, а чуть поодаль прямо на куче мусора сидели два бомжа и о чем-то тихо переговаривались.

– Картина протухшим маслом, – изрек Андрей, оглядывая место.

– Здрасте, Елена Денисовна. – Подошедший Крашенинников выглядел уставшим, видимо, ночью даже не прилег.

– Рассказывайте.

– Труп принадлежит мужчине, возраст эксперт определить пока не смог – тело сильно обгорело. Убит не здесь, следы волочения ведут в сторону дороги – во-он туда, – рукой указал направление Петр. – А вот сжечь его пытались здесь. Вот по дыму эти ребята и обнаружили тело. – Он кивнул в сторону бомжей. – Случилось это ориентировочно около трех часов ночи. Собственно, все.

– А что скажут специалисты? – Лена посмотрела на сидевшего возле трупа на корточках Николаева, и тот пожал плечами:

– Только то, что тело сильно обуглилось. Но вот в области грудной клетки пять отчетливых ран, предполагаю – от ножа. А Михаил настаивает, что орудие убийства то же, что и в прошлый раз.

– Нож китайского спецназа?

– Да.

– Там зазубрины на лезвии, – подал голос Миша. – При выдергивании лезвия из нанесенной раны остается не ровный край, а как бы рваный.

– Да, вы говорили в прошлый раз, я помню. Андрей Александрович, надо бы поискать, где у нас торгуют подобными вещами, – повернулась она к Паровозникову.

– Я тогда поехал, – отозвался Андрей. – И примерно с месяц меня не дергать.

– Почему это?

– Да потому это. Интернет – слышала такое слово? Наверняка такие вещи покупаются именно там. В оружейном магазине нужно паспорт показать, документики разные – разрешение, например. Сама подумай – кто вменяемый будет это делать?

– Но ведь необязательно оружие приобретается для совершения убийства, правда? Могли купить для подарка.

– Боевой-то нож? Говорю ведь – все, у чего длина лезвия более девяноста миллиметров и есть еще ряд признаков, считается холодным оружием и требует наличия разрешения. Такие ножи сертификацию проходят в экспертно-криминалистическом центре, не знала? Там дается заключение эксперта и сертификат на партию или конкретное изделие. – Андрей вынул сигареты. – Так что вряд ли, гражданка начальница, мои походы в оружейные магазины что-то нам дадут.

– А вы все равно попробуйте, – настойчиво сказала Лена, сделав упор на официальное «вы», чтобы Паровозников прекратил пререкаться.

Тот шутливо козырнул:

– Слушаюсь. Закончим здесь – поеду.

– В городе всего два официальных оружейных магазина, не перетрудишься.

– А хочешь, скажу, сколько нелегальных лавок?

– Не хочу. Просто отработай – и все.

– Примерно хоть что ищем-то?

– Миша, расскажите Андрею Александровичу то, что говорили мне в прошлый раз, – попросила Лена, направляясь к трупу.

Пока Паровозников записывал в блокнот характеристики предполагаемого орудия убийства, Лена внимательно осмотрела обгоревшее тело – оно выглядело почти так же, как два предыдущих, и раны на груди были похожи. Следы волочения были видны отчетливо – настоящая дорога, видимо, труп оказался тяжелым для убийцы.

– Или их было несколько, – сказал Николаев.

– Я вслух, что ли?

– Бывает, – усмехнулся эксперт. – Но скорее всего убийца был не один. Раны нанесены разными руками и с разной силой – видите, вот эта, например, глубокая, а правее – почти поверхностная? И угол удара другой, как будто человек, ее наносивший, ниже ростом, чем тот, кто нанес первую.

– А на предыдущих двух трупах было так же?

– На теле итальянца нет, а вот на том, что в баке у торгового центра – да, так же. Отчет я написал.

– А как вы думаете, какой из трупов был первым?

– Итальянец, тут даже сомнений быть не может.

– А вот чисто теоретически… женщина могла нанести такой удар? – почему-то вспомнив свой спор с Андреем, спросила Лена, но эксперт покачал головой:

– Не думаю. Удар довольно сильный. Женщина должна быть в ярости, чтобы так ударить.

– Погодите, – вмешался писавший протокол Крашенинников, – а не могут быть эти трупы попыткой спрятать убийство?

– Замаскировать одно убийство еще двумя? Оригинально, – фыркнул Паровозников, но Лена уцепилась:

– Нет, постойте… это вполне себе версия. Женщина – ну, опять же теоретически, если брать во внимание состояние аффекта, могла убить итальянца. А кто-то теперь помогает ей замаскировать его убийство под серию.

– Тогда у тебя только одна подозреваемая – Веткина, – сразу понял ход ее мыслей Андрей. – И все сходится – она знала Паретти, проводила с ним время, он, кстати, вполне мог к ней приставать – почему нет? Она занимается ножевым боем…

– И носит в сумке нож китайского спецназовца! – перебила Лена. – Ты фантазию-то поумерь все-таки. Хотя версия рабочая, надо вызвать ее еще раз и расспросить на эту тему.

– Нет, серьезно, Елена Денисовна, – снова встрял Крашенинников, – а ведь вполне могло так и быть – Веткина в припадке чего-то там убила Паретти, а кто-то решил помочь ей избавиться от тела и заодно направить нас в другую сторону – искать серийника.

– На трупе Паретти обнаружен телефон, а на двух других – ничего, – задумчиво протянула Лена. – В принципе, может, вы и правы… Там не было времени думать и зачищать следы, а два последующих убийства продумывались, потому следов минимум. Надо бы еще навестить эти клубы ножевого боя, посмотреть, что там и как.

– Ну, тебя же стажер Алексея Никитича приглашал, как я слышал, – фыркнул Паровозников, – вот, и прогулялась бы сама.

– А я и прогуляюсь, – согласно кивнула Крошина, – хотя бы просто присмотрюсь, с чем это едят, а потом уж в тот клуб, куда Веткина ходит, загляну.

– А вот Веткину лучше оставь мне.

– Почему?

– Не будем ее волновать лишний раз. Тебя-то она в лицо знает, знает, кто ты – к чему такие сложности? Да и наружка ее водит, если что – будем в курсе.

Спорить Лена не стала – Андрей был прав, и мозолить глаза Веткиной действительно не стоило, вдруг она замешана и может насторожиться. Будет лучше, если этим займется Паровозников.

Телефонный звонок раздался около пяти часов, когда Лена почти закончила оформлять бумаги для передачи в суд одного из своих дел.

Звонила Воронкова. Лена очень обрадовалась, услышав в трубке веселый голос подруги:

– Ленка, привет! Ты на работе?

– Привет! Конечно, где мне быть-то в это время? А ты поболтать или по делу?

– Я по делу. Скажи, я могу пожить у тебя неделю с завтрашнего дня? Выдался небольшой перерыв в съемках, хочу приехать, к Саше на могилу сходить.

Муж Юльки Саша погиб несколько лет назад, родители уехали куда-то в Индию, оставив Юльке квартиру, которую она теперь сдавала, потому остановиться в родном городе ей было негде – только у единственной подруги.

– О чем ты спрашиваешь? Конечно! Только… ты ведь в районе десяти утра прилетишь, я не смогу встретить…

– И не надо, – перебила Юлька, – я на такси доеду, ты мне только ключи оставь у соседки. Насколько я помню, она из дома почти не выходит.

– Хорошо, договорились.

– Вот завтра и наболтаемся, – заключила Воронкова весело.

Положив трубку, Лена тоже улыбнулась – хорошо, что приезжает Юлька, целую неделю можно будет не чувствовать себя одинокой в пустой квартире.

С утра, оставив ключи соседке, Лена попыталась завести машину, однако та не поддалась ни уговорам, ни угрозам и осталась стоять на парковке.

Вздохнув, Крошина направилась к трамвайной остановке. Трамвай подкатил только минут через десять, Лена еле втиснулась внутрь и оказалась плотно зажата между высоким пожилым мужчиной и парочкой студентов. Голову одного из них украшали блестящие наушники, и Лена, будучи плотно придавленной к молодому человеку, вынуждена была всю дорогу слушать доносившийся из них монотонный мужской голос, картаво начитывавший какой-то совершенно бредовый текст под музыку, больше напоминавшую скрежет железа по стеклу.

В буквальном смысле вывалившись из трамвая на своей остановке, Крошина долго трясла головой, словно хотела выбросить из нее бессмысленные фразы, как назло, застрявшие в мозгу, как елочные иголки в ковре.

«Ну, совсем хорошо – мне сейчас Шмелеву докладывать, а я ему вместо доклада вот эту чушь зачитаю ненароком», – раздраженно думала она, поднимаясь по ступенькам в здание.

В коридоре на нее налетела секретарша Шмелева Кристина:

– Елена Денисовна, вы не забыли, что Николай Иванович вас ждет в девять тридцать?

– Не забыла. Я только плащ сниму… – бросив беглый взгляд на большие настенные часы, пробормотала Лена – времени оставалось всего семь минут.

Шмелев встретил ее спиной. В буквальном смысле – стоял, отвернувшись к окну, и даже не пошевелился в ответ на приветствие.

Лена растерянно замерла прямо на пороге – никогда Николай Иванович не позволял себе подобного.

– Слушай, Елена Денисовна, а что это у тебя творится с этими обгоревшими трупами? – начал он, все так же не поворачиваясь.

– Работаю, – коротко ответила она, не понимая, как себя вести – то ли остаться стоять у двери, ожидая приглашения сесть к столу, то ли пройти и расположиться там самостоятельно.

– Работаешь, значит? И что – результаты есть? – Что-то в голосе Шмелева Лене не нравилось, какая-то незнакомая интонация, не предвещавшая ничего хорошего.

– Особых результатов пока нет, но разрабатываем ряд лиц, которые могут быть причастны…

– А что с личностями убитых?

– Первый – Николя Паретти, гражданин Италии, двух других устанавливаем.

– Паретти – это тот, что в гаражах нашли?

– Да. При нем обнаружился мобильный телефон, сильно обгоревшие водительские права, эксперт смог прочесть имя.

– Вот повезло-то гражданину Италии, что права при нем были! – с сарказмом отозвался зампрокурора. – А остальным бедолагам, выходит, не повезло совсем – раз они до сих пор не опознаны и не установлены? – Шмелев наконец развернулся, и Лена увидела, что его лицо покрыто красными пятнами.

– Николай Иванович, вы бы таблетку приняли… – осторожно попросила она. – У вас, похоже, давление поднимается…

Шмелев опустился в кресло и вдруг изо всех сил ударил ладонями по столешнице так, что Лена вздрогнула:

– Давление?! Давление, говоришь?! Да как тут ему не подняться, когда меня прокурор с утра чуть не четвертовал?! Ему аж из Москвы звонили, интересуются, а мне и сказать нечего, у меня старший следователь Крошина может личность убитого установить, только если при нем документы были! – рявкнул он, но полез в ящик стола за таблетками. – Воды дай.

Лена быстро налила в стакан воды из графина и протянула Шмелеву. Тот бросил в рот таблетку и шумно запил, едва не пролив часть на китель. Лена чувствовала себя проштрафившейся школьницей в кабинете директора – вроде как ничего особенного не натворила, но ругают в принципе по делу. Прошла неделя, результатов нет – Шмелев прав, она топчется на одном месте и не двигается никуда.

– Николай Иванович… – начала она, но тот махнул рукой:

– Ой, Ленка, перестань! Я же все понимаю – дел много, следователи загружены выше крыши, но ты и меня тоже пойми – начальство требует, а по этому делу сегодня звонили из городской управы. Сама ведь понимаешь – как только просачивается информация к журналистам, так начинается – почему бездействуете, когда раскроете-поймаете-накажете… А тут еще и иностранец, вот-вот в посольстве забеспокоятся. Ленка, ты же умная девка у меня, ну напрягись, а? Хочешь, я часть твоих дел другим перекину?

Лена отрицательно затрясла головой – передавать свои дела кому-то она не любила, как не любила и брать чьи-то, это, считай, нужно начинать все снова.

– Не надо, Николай Иванович, я справляюсь.

– Да? Ну тогда к вечеру жду отчет о подвижках в деле об обгоревших трупах. Все, свободна. – Шмелев откинулся на спинку кресла и снял галстук.

– Может, «Скорую», Николай Иванович? – осторожно спросила Крошина, но он только отмахнулся:

– Иди уже, работай, без тебя тут разберусь.

Лена вышла из кабинета и, плотно закрыв за собой дверь, громко прошептала секретарю:

– Кристина, ты бы почаще к шефу своему заходила, у него давление поднялось.

– Хорошо, Елена Денисовна, я прослежу, – невозмутимо отозвалась та, не отрывая взгляда от монитора.

– У него уже был инфаркт.

– Я все поняла, не волнуйтесь.

На столе в кабинете ее ждал отчет «наружки» по Веткиной. Лена даже обрадовалась – хоть что-то, пока Андрей не привезет материалы по отработке оружейных магазинов, а Левченко – по школам ножевого боя.

Она погрузилась в чтение и практически поминутно проследовала за Анной Веткиной от ее дома до работы, затем до торгового центра, где девушка купила спортивный костюм, туристические ботинки и рюкзак, потом снова вернулась на работу, где пробыла до семи часов вечера. После этого Веткина оказалась в ресторане «Ротонда» – довольно дорогом заведении со средиземноморской кухней, куда Анна пришла в качестве сопровождающей своего шефа. Деловой ужин с двумя партнерами и их дамами затянулся, и домой Веткина вернулась только в половине двенадцатого – на машине шефа, он же и проводил ее в подъезд. «Наружник» сменился сегодня утром еще до того, как Анна покинула квартиру, поэтому отчет обрывался на времени семь-тридцать.

– Значит, вчера она в клуб не ездила, – отложив бумаги, проговорила Лена. – А поеду-ка я с ее шефом пообщаюсь, вдруг что-то интересное расскажет.

Фирма по продаже оргтехники «Орион-Д» располагалась в большом офисном центре неподалеку от здания мэрии. Судя по внешней отделке, месторасположению и крытой парковке для сотрудников, аренда офиса обходилась ее руководителю Антону Максимовичу Гаврилову в хорошую сумму.

«А Паровозников говорил, что фирма не крупная, – вспомнила Лена, поднимаясь в прозрачной кабине лифта на пятнадцатый этаж. – Какой же смысл арендовать такой недешевый офис? Сейчас уже не то время, когда принято было пускать пыль в глаза клиентам обстановкой и локацией своей конторы».

На случай, если в приемной будет находиться Анна, Лена заготовила версию проверки ее алиби на день убийства Паретти, но это не понадобилось. За столом сидела довольно пожилая женщина в строгом костюме и больших очках и с какой-то немыслимой скоростью набирала текст, стуча пальцами по клавиатуре.

– Вы к Антону Максимовичу? Вам назначено? – не отрывая взгляда от монитора, на котором возникали строчки текста, спросила секретарь, и Лена предъявила ей удостоверение:

– Я старший следователь Крошина Елена Денисовна. Мне не назначено, но Антону Максимовичу придется меня принять.

– Разумеется, – без тени удивления отозвалась секретарь и встала. – Секунду, я только доложу.

Она, тяжело передвигаясь, направилась к двери в кабинет Гаврилова, а Лена подумала, что хорошенькую Анну держат здесь явно не за деловые качества – монументальная женщина-секретарь, совершенно очевидно, не нуждалась в помощниках и со своими обязанностями справлялась сама. А вот варить кофе, сопровождать шефа на деловые ужины и, возможно, скрашивать ему досуг, конечно, не годилась.

– Проходите, Антон Максимович вас ожидает, – пригласила секретарь, распахивая перед Леной дверь и отходя чуть в сторону.

– И пусть Аня сварит нам кофе, – раздалось из глубины кабинета.

– Аня сегодня отдыхает, Антон Максимович.

– Да… совсем забыл. Тогда сварите сами, Надежда Климовна.

На лице Надежды Климовны отразилась вся скорбь, на которую та была способна – судя по всему, она считала обязанность варить и подавать кофе шефу и его посетителям унижающей ее достоинство.

Лена вошла в кабинет и остолбенела. Во всю стену справа от двери был установлен аквариум, в котором плавали неизвестные ей рыбы.

– Нравятся? – с гордостью отца, представляющего гостям сына-вундеркинда, спросил владелец кабинета.

– Не сочтите за грубость, но нет. Не вижу ничего красивого.

– А зря. Вы на челюсти посмотрите.

Лена шагнула ближе – у рыбок были странные, чуть выдающиеся вперед челюсти, оснащенные клиновидными зубами.

– Это что же, пираньи? – удивилась она, никогда прежде не слышавшая о том, что этих хищных рыб содержат в аквариумах.

– Да! – подтвердил Гаврилов. – Эти считаются, кстати, самыми красивыми. Это краснобрюхие пираньи, они водятся в Амазонке. К тому же полагают, что они наиболее свирепые из всех. Знаете, как переводится слово «пиранья» с одного из южноамериканских диалектов? Зубастый демон.

– Впечатляюще… только… как-то странно в офисе держать… – пробормотала Лена.

– Это что-то вроде талисмана. И потом, согласитесь, всегда хорошо иметь перед глазами напоминание о том, что в этом мире, как в дикой природе – всегда найдется кто-то, пусть даже уступающий тебе в габаритах, кто может в любую секунду обглодать тебя до костей.

Лена пожала плечами:

– Как-то не думала об этом. Если позволите, я бы хотела вернуться к теме своего визита. Меня зовут Елена Денисовна Крошина, я старший следователь. – Она снова развернула удостоверение и показала Гаврилову. – Могу я задать вам несколько вопросов, касающихся вашего помощника референта?

– Ани? – удивился Гаврилов, отодвигая для Лены стул. – А в чем дело?

– Она была знакома с человеком, чье убийство я сейчас расследую. Мне бы хотелось узнать об Анне побольше.

– А почему вы решили, что я настолько близко общаюсь с ней? – Гаврилов уселся в большое кресло, обтянутое темно-вишневой кожей, и развернулся так, чтобы хорошо видеть сидевшую за столом Лену.

– Антон Максимович, давайте избавим друг друга от ненужной траты времени. Вряд ли такой человек, как вы, будет брать с собой на деловые ужины девушку, о которой совершенно ничего не знает, правда?

Гаврилов вздернул правую бровь:

– Оперативно стала работать полиция. Ну, допустим. И что вы хотите знать об Ане?

– Все, что вы сочтете нужным рассказать. А я после задам вопросы, если они появятся, – так пойдет?

Гаврилов задумался на секунду, потер пальцем переносицу:

– Знаете, Елена Денисовна, мне кажется, что подозревать Аню…

– А я не сказала, что подозреваю ее. Я сказала, что она была знакома с убитым, мы отрабатываем круг его общения, и Анна Веткина в него входит, потому мне пригодится любая информация о ней. Скажите, она никогда не упоминала некого Николя Паретти?

– Паретти? – нахмурился Гаврилов. – Погодите… это тот итальянец, что приехал в наш город, чтобы по заповеднику пошататься и о русской культуре узнать побольше?

– То есть Анна о нем упоминала?

– Конечно. Отпросилась на целый день, я тогда еще подумал – ну на кой черт итальянцу наша глушь, чтобы культуру изучать? Логичнее Москва, Санкт-Петербург.

– Анна не говорила, откуда его знает?

– На сайте каком-то познакомилась. А он оказался какой-то ненормальный, захотел приехать. Я думаю, что никакие театры и заповедники тут ни при чем. – Гаврилов достал из ящика стола пачку сигарет и вопросительно посмотрел на Лену.

– Закуривайте, мне дым не мешает.

– А вы?

– Спасибо, я не курю. Так как по-вашему, зачем Паретти на самом деле приехал?

– Мне кажется, он на Аньку запал. А что? Она вполне во вкусе горячих парней с юга – блондинка, маленькая, глупенькая.

– Глупенькая? И это не помешало вам взять ее на работу?

– Ой, перестаньте, Елена Денисовна, – чуть скривился Гаврилов. – Вы же понимаете, в чем заключается ее работа, там высокий уровень интеллекта не требуется, достаточно смазливого лица и умения кофе сварить. Вот Надежда Климовна – работник, а Анька так, приятное украшение. Так что в байки этого итальянца о русской природе и культуре я лично не поверил. А кстати… почему мы обсуждаем Паретти? Это что же… его убили? – вдруг спросил Гаврилов, и лицо его чуть изменило выражение.

– Да.

– И Анька… погодите, но вы ведь сказали, что ее не подозреваете?

– Именно так. Но мне необходимо отработать всех, с кем Паретти встречался в нашем городе, а Анна провела с ним больше всего времени.

Гаврилов погасил сигарету, поерзал в кресле и решительно заявил, глядя на Лену в упор:

– Нет. Аня не могла быть причастна к убийству. Она не такой человек, понимаете?

– А каким должен быть человек, причастный к убийству, Антон Максимович? Я вот всякий раз удивляюсь, когда сталкиваюсь – почти про любого убийцу можно сказать «а ведь такой хороший с виду человек, тихий, спокойный, мухи не обидит». Теория Ломброзо не всегда работает, к сожалению, – сказала Лена, постукивая кончиком ручки по обложке ежедневника, в котором не сделала еще ни единой записи за сегодняшний день.

– Нет, вы не понимаете… Аня… она же сирота, у нее с двенадцати лет ни отца, ни матери. Она в детдоме воспитывалась. Только представьте – каково это, из нормальной семьи, устроенного быта и благополучной жизни оказаться вдруг среди тех, кто отродясь своих родителей не видел? – По лицу Гаврилова пробежала тень, и Лене показалось, что он говорит искренне и сопереживает трудному детству Анны тоже не напоказ, а изнутри, из сердца. – Она там буквально выживала – можете ведь представить, как подростки жестоки и как накидываются всей стаей на того, кто уязвимее? А Аня была уязвима – из любимой дочери превратиться в никому не нужную сироту. Удивительно, как при таком раскладе она не озлобилась, не нахваталась всякого. У нее ведь даже привычек вредных нет, можете себе такое представить? Не курит, спиртное не больше бокала, занимается спортом.

– Каким?

– Ножевым боем, – тут же ответил Гаврилов. – Да, не очень женский спорт, согласен, но почему бы и нет?

– Она вам сама об этом рассказала?

– Я даже был с ней на тренировке пару раз.

– Скажите, Антон Максимович, ведь у вас более близкие отношения с Анной, нежели могли бы быть между руководителем и наемным работником? – спросила Лена, настроившись услышать бурное опровержение своих подозрений, однако Гаврилов отпираться не стал:

– Да, вы правы. Но что это меняет? Я не женат, Аня тоже свободна. Мы друг другу нравимся, почему не провести вместе какое-то время, если обоих все устраивает? Она знает, что замуж я ее не позову – и не потому, что меня ее происхождение не устраивает, а потому, что вообще не собираюсь жениться. Я ей так об этом и сказал сразу.

– А она?

– А она рассмеялась и сказала, что замужество – это последнее, о чем она думает.

«Ну, сказать-то она могла что угодно, даже то, что ты особенно хотел бы услышать, чтобы с крючка не сорвался, – подумала Крошина, делая пометку в ежедневнике. – Если я что-то в этом понимаю, то практически любая девушка стремится создать семью – особенно та, что была ее лишена».

– А в поведении Анны в последнее время ничего не изменилось?

– Нет, – твердо сказал Гаврилов – как показалось Лене, слегка поспешно. – Аня ведет себя как обычно, – лицо его при этом сделалось вдруг замкнутым, и Лена поняла, что продолжать разговор не имеет смысла.

Она попрощалась и вышла из кабинета, подумав, что нужно прислать сюда Паровозникова – пусть разговорит пожилую секретаршу, которая ей, Лене, наверняка ничего не скажет – такие основательные дамы охотнее общаются с мужчинами, не считая женщин профессионалами.

«Очень интересный персонаж, – думала Лена о Гаврилове, сидя в трамвае. – Такое впечатление, что он влюблен в эту Анну, потому что не будет работодатель с такой теплотой и участием рассказывать историю жизни девушки, которая ему кофе варит, даже если иногда с ней спит. Он ее даже знать-то не будет, если ему все равно и интересует только вкус и температура приносимого напитка. А Гаврилов, похоже, знает о Веткиной куда больше».

Она не могла до конца понять, какое впечатление оставил у нее разговор с Гавриловым. Вроде бы человек ничего не скрыл, ответил на все заданные вопросы, рассказал даже чуть больше… но у Лены осталось ощущение недосказанности, какой-то легкой недоговоренности, словно бы Гаврилов за потоком слов и фраз умудрился спрятать что-то важное.

Смущало еще и то, что Анна Веткина не скрывала своих занятий ножевым боем. Это вроде как даже делало подозрения в ее адрес не такими убедительными – зачем ей давать такой козырь в руки следствия? Можно было промолчать, пусть бы следователь копалась и искала ниточки сама. Наивной дурочкой Веткина не выглядела, глупой – тоже. Вариант с тем, что кто-то подсказал ей такую линию поведения, Лена отмела после разговора с Гавриловым – похоже, что авторитетов у Анны никаких не существовало, и свою точку зрения она отстаивала.

В сумке завибрировал телефон, и Лена вспомнила, что убрала звук и забыла об этом. Как назло, мобильник оказался на самом дне, под ежедневником, упаковкой салфеток, косметичкой, кошельком и еще целой горой всякого дамского добра, что практически любая женщина таскает в сумке.

Звонил Андрей:

– Значится так, начальница, записывай. – Голос его в трубке звучал сухо, даже без намека на шутку, и Лена послушно вынула ежедневник и ручку. – То, что прежде было телом, обнаруженным на свалке, принадлежало некоему Терентьеву Алексею Петровичу, одна тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения, бывшему метателю молота, чемпиону страны и даже участнику чемпионатов мира. После ухода из большого спорта господин Терентьев слегка загрустил, а потому запил и угодил в места заключения по обвинению в изнасиловании. Как ты понимаешь, в деле фигурировали материалы, при помощи которых труп и идентифицирован. Господин Терентьев аккурат как год освободился из колонии, нигде соответственно не работал, а шатался с такими же бывшими людьми по свалкам и прочим злачным местам. Записала? – Лена кивнула, словно Андрей мог это видеть. – Ну и славно. Ты подумай, куда это пристегнуть, а я дальше побежал, мне тут из миграционки звонили, похоже, второе тело у нас тоже не безымянное.

Андрей сбросил звонок, а Лена, задумчиво глядя на листок, испещренный неразборчивыми строчками, стала прикидывать, как могут быть связаны между собой Николя Паретти и некто Терентьев Алексей Петрович, бывший спортсмен, а ныне отбывший тюремный срок бомж.

«Интересно, а что Паровозников по этому поводу думает?» – этот вопрос возник внезапно, и Лена решила узнать мнение оперативника сразу, а потому снова достала телефон.

Андрей ответил недовольным тоном:

– Да, я слушаю.

– Ты занят, что ли?

– «Что ли»! – передразнил он почти зло. – Я, между прочим, не только по твоему делу работаю и сейчас на месте происшествия.

– Ты же сказал, что в миграционную службу поедешь.

– Поеду, но потом. А сейчас я на квартире, у нас очередное нападение на бизнесмена. Если у тебя не срочно, то я кладу трубку.

– У меня не срочно. – Лена вдруг почувствовала, что обиделась на Андрея за этот тон и за то, что не стал обсуждать с ней ее дело.

– Тогда до вечера, я забегу с отчетом.

– Ты меня извини, Ленка, – Паровозников сидел за столом, обхватив руками кружку с кофе, – я совсем зашиваюсь, этих бизнесменов мелких трясут, как груши, – совсем как в девяностых. Мы с ног сбились, а следов никаких, все нападения как под копирку – звонок в дверь, удар в лицо, на голову пакет – и пошло-поехало. Вымогают деньги, суммы каждый раз разные – соответственно тому, какой бизнес у потерпевшего. С владельца мастерской по ремонту обуви – одно, с хозяина супермаркета – другое. И никто не может ни примет нападавших вменяемо назвать, ничего описать не могут. Только говорят, что приходят, похоже, двое, один здоровенный, второй поменьше, это все. И как я должен этих Тарапуньку и Штепселя найти без примет совсем? Хватать по городу парочки «длинный-короткий»?

– Да я все понимаю… просто… ты как-то совсем уж по-хамски меня отшил.

– Ой, да ладно тебе… ты меня отшила похлеще – ничего же, выжил, даже вот сижу тут. – Андрей сделал глоток и поморщился.

Лицо Лены вспыхнуло, она наклонила голову и пробормотала:

– Андрей… ну, мы ведь договорились… если ты не можешь со мной работать, то не надо, буду просить других оперов…

– Если хочешь сама – проси других. Я не отказывался с тобой работать. Просто ты должна понять, что я не могу все бросать и по первому твоему звонку заниматься исключительно твоими делами. Другие следаки тоже дергают и хотят быстрее со своим разбираться.

– Да, ты прав… извини.

– Ты не извиняйся, я же просто ситуацию обрисовал, чтобы ты понимала, почему я иной раз рычу. Лично к тебе это отношения не имеет, я и на других следаков точно так же срываюсь, если достанут. Давай лучше отчет мой посмотри.

Он придвинул ей пару листков, и Лена, вздохнув, взяла справку из миграционной службы. ДНК обгоревшего трупа, найденного в баке за торговым центром, совпадала с таковой гражданина Таджикистана Рашида Хусейнова, одна тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения. Как следовало из справки, Хусейнов приехал в их город год назад, работал дворником в управляющей компании Центрального района.

– Н-да… – отодвинув листки, пробормотала Лена. – Вообще ничего общего с двумя другими. И если к бомжу-спортсмену мы еще как-то дворника можем притянуть, хотя не хочется вляпываться в какое-нибудь нацистское дерьмо, но вот к благополучному преподавателю Миланского университета – вряд ли. Европеец, благополучный, обеспеченный… Я вообще не знаю, куда мне теперь двигаться.

– Куда-то все равно придется, – заметил Андрей, потягивая остывший кофе. – Но, если честно, я пока тоже никакой связи не вижу. Единственное, что у них общего, это способ убийства – ножевые раны и последующая попытка кремации. Да, кстати… – вдруг оживился он и полез в карман за блокнотом. – Помнишь, стажер этот, Миша… он про угон машины говорил? Что лучше для вывоза тела угнать машину и потом ее тоже сжечь?

– Ну…

– Так Сашка Левченко перетер с кем-то в ГИБДД, и ему повезло – примерно в те сроки, что обнаружены наши погоревшие, у них есть три машины в угоне, и две из них уже нашли – и, прикинь, сгоревшими, – возбужденно говорил Андрей, перелистывая странички. – А, вот, читай. – Он протянул блокнот Лене. – Машины, как видишь, не супер, на то, видимо, и был расчет – мол, не кинутся их искать с большим рвением.

– Ну, только дурак угоняет «Мерседес», чтобы в нем труп везти, – заметила Лена. – И что? Машины-то осмотрели?

– С Петькой ездили. Николаев с одной даже отпечатки снял – руль каким-то чудом не обгорел, да и сама тачка не выгорела, кто-то из жильцов дома увидел и пожарных вызвал. Ты просто представь, какие идиоты – они на пустырь у кладбища тачку пригнали, а там же три жилых дома, девятиэтажки.

– Мне начинает казаться, что мы имеем дело с каким-то умалишенным, – пожаловалась Крошина, вставая из-за стола и открывая форточку. – Никакой логики вообще ни в чем, так ведь не бывает. Для случайных убийств слишком много совпадений, а для серии – слишком мало. Такие глупые проколы вроде попытки поджога машины у жилых домов… и профессиональные удары ножом. Мне кажется, я сама уже вот-вот тронусь…

Андрей бросил взгляд на часы и подскочил:

– Ох ты ж… опаздываю, заболтался тут с тобой! Чашку завтра вымою, хорошо? – Он сунул пустую чашку за штору и быстро выбежал из кабинета, Лена даже не успела спросить, куда он направляется.

– А мне теперь сиди тут и думай, куда и каким образом привязать эти горелые тачки, – пробормотала она. – Что-то напасть просто – трупы горелые, машины тоже… Поджигатель какой-то, пироман…

Воронкова заехала за Леной к семи – Крошина ждала ее на крыльце прокуратуры. Юлька, как всегда эффектная и очень похорошевшая за то время, что они не виделись, с ходу кинулась к подруге в объятия:

– Боже мой, Ленка! Как же я соскучилась!

– Чего ж не ехала так долго? – смеялась Лена, отбиваясь от ее поцелуев.

– Ну, ты ведь знаешь, что я была на натурных съемках, три месяца на Алтае, представляешь? Вот где красотища… – Юлька мечтательно закатила глаза. – А у тебя все по-старому, как я поняла?

– Успела квартиру исследовать? – Лена убрала в сумку сползший с шеи шелковый шарфик.

– Что там исследовать? – фыркнула Юлька. – И так было понятно – ты не отказала мне в возможности провести у тебя эту неделю, так что мужчина явно не появился. А если и появился, то живет не с тобой. Ну и в квартире, тут ты права, никаких следов пребывания живого существа мужского пола. Не надо быть детективом. Я, кстати, ужин приготовила, так что нам бы поторопиться – мясо в духовке, не пересушилось бы.

– Вот ты неугомонная. – Лена покачала головой и взяла подругу под руку. – Можем такси вызвать.

– Ой, да тут ведь рядом совсем, если через сквер срезать. Заодно и прогуляемся.

– Не надышалась – на Алтае-то?

– Да какое… Работа же. Снимали днем и ночью, я к концу уже вообще спать не могла – только ляжешь, будильник трезвонит…

– Но выглядишь ты отлично, прямо на зависть.

– Работа обязывает, – хохотнула Юлька.

Они свернули в большой сквер, за которым располагался спальный район, где Лена снимала квартиру, и пошли по аллейке. В этом сквере они провели много счастливых часов, когда учились в старших классах – встречались небольшой компанией, гуляли, слушали песни, которые исполнял, аккомпанируя себе под гитару, учившийся на класс старше Славка Лиходеев, в которого они обе были тайно влюблены. Сейчас сквер, конечно, сильно изменился, деревья были аккуратно подрезаны, кроны их сформированы так, чтобы ветви не свисали слишком низко над дорожками, сами дорожки замощены брусчаткой, кругом скамейки, клумбы, на которых все еще цвели последние осенние цветы.

– Я уже забыла, как здесь хорошо, – задумчиво произнесла Юлька, подкидывая ногой ярко-желтый лист, опустившийся с дерева прямо ей на ботинок.

– Да? А я не замечаю, – откликнулась Лена. – Как-то не до того… На работу ухожу затемно, возвращаюсь примерно так же…

– Тебе надо на что-то отвлекаться хоть иногда. Кстати, я на досуге как-то Паровозникову звонила, так вот он сказал, что вы… – Но Лена перебила:

– Ну что «мы»? Пару раз поужинали? Юля, ничего больше не будет. Ну не могу я вот так – без любви, просто чтобы кто-то был…

– А я не могу понять, что в Андрее не так для тебя? – Воронкова перебросила сумку с одного плеча на другое и продолжила: – Ну вот скажи – чего ему не хватает до твоей планки с надписью «мужчина моей мечты», а? Он красивый, надежный, умный. Самостоятельный – что немаловажно. Он тебя любит до сих пор – что вообще, по-моему, странно.

– Что же – меня, по-твоему, любить нельзя? – чуть обиделась Лена.

– Тебя-то? Можно. Только ты этого не оценишь. Тебе же надо, чтобы об тебя ноги вытирали, пренебрегали тобой – вот тогда ты ринешься к такому персонажу и начнешь его обхаживать.

– А если мне по-другому неинтересно, а?

Юлька только головой покачала и махнула рукой, давая понять, что тема себя исчерпала.

Несколько минут они шли молча, ровно до тех пор, пока буквально не врезались в группу людей, собиравших какую-то аппаратуру в большие кофры и оживленно переговаривавшихся между собой. Чуть поодаль на раскладном стуле сидела девушка с диковинной прической, завернутая в большой клетчатый плед, и пила кофе из пластикового стакана, а рядом с ней закрывала чемодан с косметикой невысокая полная женщина. У Лены при виде этого антуража почему-то заколотилось сердце – она поняла, что здесь только что закончилась фотосъемка.

И тут она увидела его. Никаких сомнений не оставалось – это мог быть только он. Никита. Это его резкий голос с недовольными интонациями, его куртка, его кофр… Это не мог быть никто другой…

Лена застыла как вкопанная – Кольцов, обернувшись, тоже ее увидел и теперь шел навстречу. Юлька сперва даже не поняла, что происходит, но, когда увидела приближающегося Никиту, зашипела, как рассерженная кошка, и почти отпрыгнула в сторону, зашла за неработающий цветочный ларек, оставив Лену совершенно без поддержки. Но Крошина этого даже не заметила, словно все ее поле зрения сузилось до размеров, вмещавших только высокую, чуть сутуловатую фигуру Кольцова в его обычных мешковатых штанах, туристических ботинках и распахнутой куртке, под которой виднелся полосатый свитер.

– Лена? – чуть удивленно произнес он, останавливаясь напротив. – Давно тебя не видел. Как ты?

– Я… хорошо, – выдавила она, не в силах отвести взгляда от его лица, такого родного и, казалось, почти уже забытого. – А ты… как здесь? Я слышала, что ты уехал…

– Вернулся. Москва – не мое, – чуть брезгливо скривился Кольцов. – Много людей, много пафоса, много суеты… Ты все еще работаешь в прокуратуре?

– Да… – Она, казалось, не замечает совершенно очевидных глупостей, о которых он спрашивает – распахнутое пальто открывало форменный костюм, не увидеть этого было совершенно невозможно.

– Я почему-то так и подумал. Ты ведь очень постоянная в своих привычках.

– Ленка, мы опаздываем! – не выдержала Воронкова, слышавшая этот диалог и возмущенная Лениным поведением до глубины души.

– Добрый вечер, Юлия, – церемонно поклонился Кольцов. – Вы, смотрю, посетили родные пенаты? Снизошли, так сказать?

Юлька проигнорировала этот выпад, сухо кивнула и, подойдя ближе, взяла Лену под руку:

– Идем, нам пора. Всего доброго, господин Кольцов.

– К чему эти формальности? Кстати, я бы был не против с вами поработать.

– А я была бы против! – отрезала Юлька. – Я работаю только с теми фотографами, которых приглашает киностудия.

С этими словами она развернула Крошину и потащила за собой буквально волоком. Лена даже не сопротивлялась и только в следующей аллее, шедшей параллельно основной, вдруг очнулась, вырвала руку и остановилась:

– Ты что?! Ты зачем с ним так разговаривала?!

– Хочешь, я тебе по лицу врежу сейчас? – абсолютно спокойно поинтересовалась Воронкова.

– В смысле?

– В коромысле! Чтобы ты в себя пришла, идиотка! Опять начинается?! Смотрит на него, как кролик на удава, а он же ничтожество! Ничтожество, хам и самовлюбленный павлин! Нарцисс! Ему же никто, кроме него самого, не нужен и не интересен, Ленка, очнись уже! Как мы вообще на него наткнулись, не понимаю?! – распаляясь все больше, почти кричала уже Юлька. – Ты бы себя видела, дурища! На тебя же больно смотреть – как лужа растеклась!

– Ничего я не растеклась… – вяло отбивалась Лена, слегка ошарашенная таким напором подруги и такой ненавистью к Никите, что сквозила в каждом ее слове. – Идем домой, я устала и есть очень хочу…

Мальчишка-курьер нетерпеливо переминался с ноги на ногу у подъезда. В его руках был огромный букет лилий, упакованный в прозрачную бумагу.

– Кому-то счастье привалило, – хмыкнула Воронкова.

Лена шагнула к подъезду и приложила чип к замку домофона:

– Вам в какую квартиру, молодой человек?

– В сорок вторую.

Лена слегка опешила – это была ее квартира.

– Не поняла…

Парень поднес к глазам планшет, на котором был укреплен бланк заказа, и прочитал:

– Улица Пограничников, дом девять, квартира сорок два. Крошина Елена Денисовна.

– Это она, – бесцеремонно ткнув пальцем в подругу, вмешалась Юлька. – А от кого такое богатство?

– Там не указано.

– Ну, что стоишь, расписывайся, не держи молодого человека, ему ведь работать нужно, – снова ткнув Лену в бок, распорядилась Юлька, забирая у курьера букет. – Нет, жизнь однозначно несправедлива – в кино снимаюсь я, а букеты несут старшему следователю!

– Ой, а вы ведь Юлия Воронкова, да? – ожил курьер, сунув Лене в руки планшет и ручку. – А дадите автограф для моей девушки? Она ваша поклонница.

– Разумеется, – очаровательно улыбнулась Юлька.

Курьер суетливо полез в рюкзак, вынул блокнот и протянул Воронковой. Та, забрав ручку у Лены, острыми мелкими буквами начеркала что-то на листке и оставила замысловатую подпись.

– Расскажу – не поверит, – пробормотал парень, убирая блокнот. – Спасибо!

– И вам спасибо за букет. Передавайте привет вашей подруге. – Юлька забрала у Лены ключ, открыла дверь и буквально впихнула оторопевшую подругу в подъезд. – На, держи. – Сунув в руки Лены букет, Воронкова вздохнула: – Как тебя угораздило въехать в дом без лифта? Хорошо еще, что этаж не такой высокий…

– Что ты все время жалуешься? Ты ж у нас «звезда», должна быть в форме – вот и занимайся зарядкой, пешком ходить полезно, – огрызнулась Крошина, пришедшая наконец в себя. – Интересно, от кого бы это могло быть?

– Ну, букет не из дешевых…

Они уже вошли в квартиру и даже успели снять верхнюю одежду, когда у Лены в сумке задребезжал мобильный.

– Алло! – пристраивая букет на краю стола в кухне, проговорила она в трубку.

– Ну как? – раздался голос Паровозникова.

– Что – как?

– Цветы, говорю, привезли тебе?

Лена испытала почти физическую боль от разочарования. Стараясь не выдать себя ничем, она помолчала секунду, набрала в легкие побольше воздуха и выдохнула:

– Спасибо… но зря – я лилии терпеть не могу…

– Да? – как-то растерянно произнес Андрей. – Ну, извини… хотел порадовать…

– Ничего… все равно спасибо. И… – начала она, но в трубке уже было тихо – Андрей сбросил звонок.

– Кто звонил? – поинтересовалась Юлька, уже успевшая вымыть руки и переодеться в шелковую пижаму.

– Паровозников. Это от него цветы.

– Однако… А ты, конечно, дуреха, надеялась, что от кого-то другого, да?

– Ни на что я не надеялась, – буркнула Лена, отворачиваясь. – Вообще не понимаю, с чего ты это взяла.

– Вот смотри, я тебе сейчас объясню так, что даже ты поймешь, – с оттенком снисхождения в голосе проговорила Юлька, глядя, как Лена старается поставить букет таким образом, чтобы не натыкаться на него взглядом. – Это твои любимые цветы, верно? Можешь не отвечать, я это со школы помню. Так вот. Паровозников присылает тебе твои любимые – подчеркиваю – любимые! – цветы, и ты говоришь ему, что терпеть не можешь лилии, я слышала, не отпирайся. Врешь ведь, и я это знаю. И Паровозников знает, потому что не раз видел ту единственную фотографию, на которой ты в обнимку с незабвенным Дядюшкой Ау – с Кольцовым, и в руках у тебя тот единственный букет лилий, что этот павлин подарил тебе за все время ваших недоотношений. И лицо у тебя на той фотографии такое счастливое, какое не сделаешь, если тебе не те цветы подарили. А Андрей у нас кто? Верно – опер. И опер, насколько я знаю, отличный. Думаешь, он не понимает, что ты не лилии не любишь, а его, Андрея? Думаешь, так сложно догадаться, что вот от Кольцова ты бы букет гадюк приняла и с благодарностью к груди прижимала, а от Андрея не хочешь даже любимых цветов – потому что Андрея не любишь? Ты, Ленка, всегда считаешь, что остальные глупее тебя, а зря. – Юлька протянула руку и взяла из вазочки фундук в шоколаде, забросила конфетку в рот и насмешливо посмотрела на Лену, чьи щеки стали напоминать два помидора. – Что, раскусила я тебя, гражданка следователь? Ну вот так. В общем, либо честно скажи Андрею, что у вас больше никогда ничего не будет – либо постарайся осознать, что, кроме него, тебя никто по-настоящему и не любил никогда. А иногда даже лучше, когда любят тебя, а не ты.

– Если, по твоим словам, Паровозников такой догадливый и все про Никиту понял, то почему продолжает на что-то надеяться? – буркнула Лена, отворачиваясь к окну.

– Потому что он тебя понимает. И чувствовал бы примерно то же, если бы другая женщина, а не ты, проявляла к нему знаки внимания. Ему другая не нужна – с условными борщами или без них, а ты нужна даже без борщей. Все просто, Ленка, не стоит усложнять. Ты ведь тоже все еще надеешься, что Кольцов вернется к тебе, – уколола Юлька, совершенно не заботясь о том, какой силы боль причинит подруге этими словами. Она, словно нарочно, старалась сделать эту боль как можно более невыносимой, чтобы Лена одумалась хотя бы из-за этого, раз уж не может взять себя в руки усилием воли. – А он не вернется ни-ког-да! Слышишь? Потому что он тебя не любит. И никого вообще не любит – только себя. Прекрати страдать, Крошина, на это невыносимо смотреть!

– Я не страдаю, – пряча глаза, пробурчала Лена. – Просто… это так неожиданно было, я ведь думала, что он теперь в Москве…

– А вот скажи, на фига ты вообще о нем думаешь? Ты, Ленка, никогда не изменишься, – вздохнула подруга, отодвигая кофейную чашку. – Нельзя, понимаешь, невозможно реализовывать материнский инстинкт через мужчину. Ты сперва пытаешься взять все под контроль, окружить заботой, оградить от проблем, показать, что сама все можешь и умеешь лучше, а потом ждать от него мужских поступков. А ему это зачем? Ты ведь лучше знаешь, лучше делаешь, к чему напрягаться самому? И потом – даже если вдруг он пытается что-то сам решить, ты тут же критикуешь и переделываешь, потому что мамочка ведь не так хотела. А ты попробуй принять то, как сделал он. Но нет! Ты этого не умеешь и учиться не хочешь! А мужчина – любой – он не твой сын, Лена. У него своя мама есть.

Лена обиженно засопела.

– Почему я должна привыкать к тому, что человек делает неправильно, если могу это исправить? Ради чего?

– Ради того, чтобы не убивать в мужчине его мужское. Чтобы рядом с тобой он себя чувствовал защитником, а не маленьким мальчиком, которого мама за любую оплошность ругает. Ради того, чтобы ты могла опереться на его плечо, а не он привык опираться на твое – разницу чувствуешь?

– Какая разница, кто кого поддерживает?

– Вот поэтому ты и одна, Крошина.

– Может, мне так проще…

– Ой, да не ври ты. Было бы проще – ты бы не страдала.

– А я страдаю, по-твоему?

Юлька смерила ее насмешливым взглядом, но ничего больше не сказала. Говорить с Леной о ее личной жизни было сложно. Крошина, такая умная, хваткая и решительная, когда дело касалось работы, в отношениях с мужчинами становилась совершенно невменяемой и переставала слушать любые доводы. Ей мнилось, что без ее подсказок мужчина просто не в состоянии даже с кровати встать, и то, что до нее у него была какая-то жизнь, в которой он прекрасно справлялся с любыми задачами, не казалось Лене веским аргументом. Так было с Никитой Кольцовым, с Андреем Паровозниковым – они просто не справлялись с потоком Лениной заботы и сбегали при удобном случае. Юлька терпеть не могла Кольцова, но признавала, что Ленка чересчур старалась оградить его от всего, взять на себя как можно больше, не интересуясь, а надо ли это самому Никите.

– Слушай, давай спать, а? Я с ног валюсь, – взмолилась Лена, посмотрев на часы. – Ты-то завтра сможешь хоть до обеда дрыхнуть, а у меня дело сложное.

Подруга смерила ее насмешливым взглядом, но не стала говорить, что отлично понимает причину такой внезапной сонливости. Лена Крошина с детства отличалась умением уклоняться от продолжения неприятного для себя разговора, вот так ссылаясь то на нездоровье, то на занятость, то на усталость.

На работу не хотелось, зато отчаянно хотелось спать, но Лена, недолго поторговавшись с собой, выбралась из-под одеяла и тихонько прошла в ванную, чтобы не разбудить укутавшуюся в одеяло с головой Юльку.

«Везет… сейчас отоспится, потом начнет по городу бегать, разгонять ностальгию», – с завистью подумала Крошина, включая душ.

В трамвае она села на свободное место у окна, прислонилась к стеклу и принялась бороться с попытками уснуть прямо здесь.

«Хоть бы Паровозников сегодня не пришел. Не представляю, как ему в глаза смотреть… Может, он еще не все закончил?» – думала она, понимая, что это все несбыточные мечты. Андрей должен был принести отчет по оружейным магазинам и отчитаться по результатам беседы с сотрудниками фирмы Гаврилова, так что он объявится непременно, и избежать неловкости ей не удастся.

Явился майор только в шестом часу, Лена уже успела порадоваться, что не придется с ним разговаривать, но Паровозников ввалился в кабинет, снял куртку и устроился за столом:

– Привет, начальница, – произнес он как ни в чем не бывало. – Отчеты слушать желаешь?

– Даже если нет, тебя ведь это не остановит? – пошутила Лена, радуясь, что Андрей ведет себя совершенно обычно. – У тебя полтора дня было, чтобы все сделать.

Он потер шею, сделал пару вращательных движений головой, разминая затекшие мышцы, и пробормотал:

– Было бы у меня только твое дело, я б не переживал. Но у меня вон еще нападения на хаты бизнесменов – пять случаев уже, Егоров заколебал, а доказухи – ноль. Камеры наблюдения отключены по всей округе, как будто специально, ни один из тех подъездов, где квартиры, не просматривается. Соседи ничего не видели – не слышали, ну, как всегда. Только у одной входной двери эксперт отпечаток ладони снял – и все. Но что это? Ничего ведь. Кто угодно мог опереться, деду какому-то плохо стало, когда в булочную топал… – Паровозников хлопнул потрепанным блокнотом по колену: – Не знаю я, что с этим делать.

– А Егоров что говорит? – поинтересовалась Лена, рассеяно слушавшая этот монолог.

– А что он может говорить, когда вообще ничего нет, кроме заявлений от потерпевших? Это еще какие-то смелые попались…

– И что – никакой связи между потерпевшими?

– Кроме того, что все при деньгах, никакой. Ни по бизнесу не пересекались, ни по жизни, между собой не знакомы, трое вообще иногородние, здесь недавно обосновались. Хаты у всех хорошие, в нормальных местах – просто удивительно, как налетчикам удается камеры наблюдения обезвреживать.

– Ну, при наличии какого-нибудь компьютерного гения это не так сложно, – осторожно заметила Лена, уловив в голосе Андрея нотки отчаяния, что для Паровозникова было очень странно. Обычно он мог в самом безнадежном деле уцепиться за какую-то мелочь и размотать весь клубок, а тут совсем расклеился.

– Предлагаешь дать объявление о поиске?

– Андрей… ну, я ведь хочу как лучше… любая версия годится, когда нет ничего.

– Мне почему-то кажется, что этот потенциальный «висяк» Егорову достался в наказание. Ну, а мне рикошетом прилетело, – пожаловался он, вставая и направляясь к подоконнику, где за шторой у Лены хранились сахар, чай и кофе. – Давно не помню таких дел, чтобы вообще никаких зацепок.

– А потерпевшие-то что говорят? Ну, они ведь худо-бедно видели нападавших.

– Какое там. – Андрей махнул рукой и взял чашку. – Как сговорились – лиц не рассмотрели – в квартирах предварительно вырубали свет при помощи рубильников на площадках. Жертва выходила из квартиры – сразу удар в лицо, на голову пакет, заталкивают обратно в коридор, там месят почем зря и требуют деньги.

– Погоди… – Лена поморщилась. – Ты хочешь сказать, что у всех в квартирах хранились ощутимые суммы?

– Да вот то-то и оно, что только у одного из потерпевших оказалась такая сумма, что мы с Егоровым рот открыли, я даже нули пересчитал. А у остальных требовали банковские карты и пин-коды.

– Что за бред? Как только за нападавшими дверь закрылась, звони в банк и блокируй все. Идиотская схема, не кажется?

– Нет. У терпил забирали сим-карты и деньги снимали буквально сразу, в ближайших банкоматах.

– Все равно глупо.

– Ну, Ленка, глупо не глупо, а сработало. – Андрей налил себе кофе и уселся за стол, поставив чашку перед собой. – Знаешь, что еще весело? Мы запросили записи с камер банкоматов – и ни фига там нет. Сплошной черный квадрат, прямо как у Малевича. Но фиг с ними, с этими нападениями, давай по нашему делу поговорим, да я побегу дальше. Смотри, что я про этого Гаврилова нарыл. – Андрей полистал блокнот и нашел нужную страницу. – Вот… он приличный мужик, бизнес ведет практически без нарушений, налоги платит, зарплату сотрудникам выдает «белую». Любит путешествия, предпочитает экзотические страны.

– Ага, я заметила – у него пираньи в аквариуме, – усмехнулась Лена, вспомнив поразивших ее рыб.

– Серьезные питомцы… ну, в общем и целом, зацепить господина Гаврилова нам совершенно не на чем, и скорее всего он тебе не врал, рассказывая про Веткину. Кстати, его сотрудники о своем шефе слова худого не сказали, даже те, кого он уволил по разным причинам.

– Не бизнесмен, а ангел… бывает же…

– Ты чего злая такая? – спросил Андрей, покручивая чашку.

– Не злая… просто не верю в то, что люди могут оставаться добрыми и порядочными, занимаясь бизнесом.

– Ой, да брось – что там за бизнес-то? Барыжит принтерами? Да и на олигарха явно не тянет. У него, судя по всему, все сбережения уходят на поездки, живет он в обычной квартире, не в центре даже, и машина у него хорошая, но без понтов – средство передвижения, короче, а не фетиш. И девка эта ему, между прочим, явно нравится.

– С чего ты это взял?

– А я секретаршу обаял, – улыбнулся Андрей, и Лена удивилась:

– Это Надежду Климовну? Ну, ты силен, Паровозников… это ж гарпия какая-то…

– Нормальная тетка она, просто одинокая. Много лет у Гаврилова работает, с первого дня практически, а до того с отцом его трудилась. Относится к нему как к сыну почти, потому так ревностно приглядывается, какие девки к нему ходят. И Веткину эту терпеть не может, кстати, говорит, что про детдом и трудное детство эта Анна все выдумала, чтобы на жалость надавить. – Паровозников шумно отхлебнул кофе и поморщился: – Остыл совсем…

– А ты проверял, кстати, эту историю?

– А то ж! Вот тут Надежда Климовна ошиблась, и все, что тебе Гаврилов напел, чистая правда – и про детдом, и про погибших родителей. Да и вообще… замуж-то она не согласилась.

– Так Гаврилов и не звал. Веткина ему первая сказала – мол, замуж не хочу, меня и так все устраивает. Я еще подумала, что это хитрый ход такой – обозначить мужчине то, что он хочет услышать, чтобы потом его именно на это и прогнуть.

Андрей изумленно уставился на Лену, даже рот слегка приоткрыл:

– Постой-ка… это ты сейчас сказала? Ты? С ума сойти…

– Ой, да ладно… я давно распрощалась с мечтами выйти замуж, если ты об этом. Наверное, будь я хоть вполовину так хитра, как эта Анна, давно бы уже вышла… а так… я ведь прямолинейная, ты меня хорошо знаешь. Представляю, как вас всех веселили мои матримониальные притязания… – Лена почувствовала, что краснеет и вот-вот расплачется, потому быстро поднялась и отошла к окну, отодвинула в сторону штору и сделала вид, что рассматривает что-то на улице.

– Лен… слышь, Ленка, … я того… не хотел обидеть, вообще не тебя имел в виду, – виновато заговорил за ее спиной Андрей.

– Не оправдывайся, – не поворачиваясь, сказала Крошина, продолжая изучать улицу. – Ты сказал именно то, что хотел – что я навязчивая дура, хватающаяся за любые брюки как за спасательный круг. Ты прав. Но что мне с этим поделать, если я иначе не умею? Вот не нужно мне иначе, понимаешь? И наверняка найдется человек, которому это все будет нужно – со мной. Которому я нужна буду такая, как есть…

– Ты мне нужна была такая, как есть.

– Не ври, Андрей. Ты первое время терпел, а потом начал попытки меня изменить так, как тебе было бы комфортно. А нельзя, невозможно изменить взрослого устоявшегося человека.

Паровозников поднялся и подошел к Лене, положил руки ей на плечи и крепко сжал:

– Лена… никто тебя не пытался поменять. Но ведь невозможно постоянно быть под наблюдением, как будто я ребенок. Ты же не усыновила меня, правда? Я как-то жил до тебя – сам. Но тебе ведь не докажешь, ты всегда лучше знаешь, что мне нужно, как я должен сделать, как поступить, что сказать.

– Ну вот ты и не выдержал.

– Ты сама меня выгнала.

– Чтобы тебе не пришлось произносить фразу «я от тебя ухожу».

– Вот видишь! – Он убрал руки и отошел к столу. – Ты даже тут решила за меня. А я, может, никуда и не собирался, а? Может, все бы утряслось со временем? Я, может, проглатывал даже твои страдания по Кольцову – не заметила, нет?

– По Кольцову?! – Лена даже задохнулась от возмущения, обернулась и вдруг осеклась, поняв, что Андрей прав.

Пусковым моментом для того, чтобы выгнать его, стала как раз статья с фотографиями, сделанными Никитой, так что Паровозников не лукавил, говоря о том, что терпел и это.

– Ладно, все ясно. – Он сунул в карман свой потрепанный блокнот и взял с вешалки куртку. – Пойду я, у меня дел полно. Задания будут – звони. Сводку по оружейным магазинам завтра принесу, почти закончил.

Лена не успела ничего сказать, даже от окна отойти не успела – Андрей развернулся и быстро вышел в коридор. Его шаги постепенно стихли, а Крошина так и стояла, опираясь на подоконник, не в силах пошевелиться и сделать хотя бы шаг.

«Я его опять обидела. Как с цветами. Почему в моей жизни всегда возникает Никита и портит все? И почему, хотя я отлично это вижу, меня все равно к нему тянет? Сколько бы гадостей он ни сделал – это не влияет на мое отношение. Я вижу, что он эгоист, нарцисс и вообще не очень порядочный человек, но ничего не могу с собой поделать».

Домой она вернулась поздно – все-таки решила съездить на тренировку в клуб ножевого боя, куда ее приглашал стажер Миша. Лена честно отсидела все полтора часа, внимательно вслушиваясь в каждое слово тренера и всматриваясь в то, что делают тренирующиеся. В группе она насчитала пятнадцать человек, и среди них действительно не было ни одной девушки – все сплошь парни старше двадцати лет. У некоторых была видна какая-то техника, видимо, они служили в армии либо проходили подготовку где-то еще. К таким Лена присматривалась особенно внимательно, но это ничего ей не принесло – обычные парни, увлеченно повторяющие за тренером движения и отрабатывающие их в парах. Миша тоже занимался сосредоточенно, совершенно не обращая внимания на сидевшую в углу зала Лену, хотя перед занятием вскользь заметил, что будет стесняться:

– Вы все-таки почти мое начальство.

– Ваше начальство – эксперт Николаев, так что постарайтесь не обращать на меня внимания. А после занятий, если можно, мне бы с вами поговорить. Вы ведь всех в группе знаете?

– Конечно, – кивнул Миша, – мы давно занимаемся, иногда встречаемся и вне клуба. А вы что, кого-то из наших подозреваете?

– Пока нет, – улыбнулась Лена. – Но вдруг у меня возникнут вопросы. И с вашим тренером мне бы тоже хотелось пообщаться.

– Это я устрою.

– Спасибо, Миша. И не обращайте на меня внимания.

Когда тренировка закончилась, Миша, весь мокрый и с раскрасневшимся лицом, подвел к ней тренера – крепкого мужчину лет пятидесяти с короткой седой стрижкой и аккуратными усиками.

– Позвольте представиться, – произнес он низким голосом, – подполковник в отставке Кравчук Сергей Семенович.

– Старший следователь Крошина Елена Денисовна. – Лена встала, одернула китель и протянула подполковнику руку для пожатия. – Сергей Семенович, мы могли бы минутку поговорить?

– Да, разумеется, Михаил просил, чтобы я вам рассказал все, что вас заинтересует. Здесь удобно или пройдем в мою киндейку?

– Я вас надолго не задержу. – Лена полезла в сумку и вынула несколько фотографий. – Взгляните, пожалуйста, на эти фото. Можете что-то сказать о характере повреждений?

Кравчук взял снимки, долго перебирал их, внимательно вглядываясь в каждый.

– Н-да… вот тут одна рука, а вот здесь и здесь – две разных. – Он быстро рассортировал снимки на две части. – Но и там, и там бил тот, у кого хорошо поставлена рука. Работали скорее всего китайским спецназовским ножом, тип девяносто пять. Идемте все-таки в киндейку, я вам покажу кое-что.

«Киндейкой» Кравчук называл небольшую комнатку на втором этаже, где стоял диван, стол и узкий, как пенал, шкаф для одежды. Из стола подполковник извлек несколько снимков и разложил перед Леной:

– Вот так выглядит этот нож.

Она всмотрелась в лезвие, вспомнив слова эксперта о зазубринах на лезвии:

– А откуда у вас такие фотографии?

– Это нож из моей коллекции. Если хотите, предъявлю, так сказать, живьем вместе с документами и разрешением. Хранится у меня все по правилам, участковый в курсе, проверяет регулярно. Если нужно – приезжайте на адрес или вызывайте к себе, приеду и привезу. Снимки я делал, чтобы показывать ребятам – у меня неплохая коллекция холодного оружия, которое используют спецподразделения в разных странах. Каждый раз привозить сюда ножи смысла не вижу, а так – рассказываю и показываю.

– Тогда, если вам не сложно, завтра приезжайте ко мне часам к десяти утра – удобно? Я была бы благодарна за консультацию.

– Хорошо, – спокойно кивнул Кравчук. – Но могу гарантировать, что из моих никто этого не делал.

– Да я никого и не подозревала. Мне просто хотелось увидеть, как вообще происходит подобная тренировка. И еще вопрос – а женщина могла бы нанести такой удар?

– Тренированная – запросто. Но я не знаю женщин, занимающихся ножевым боем в нашем городе. У меня в клубе в основном ребята из органов либо военные, из штатских человека три, включая Мишу, но тот по отцовским стопам идет, мы с ним служили вместе. А вот чтобы женщины – нет, такого не знаю.

– Сергей Семенович, а вообще в городе много таких клубов?

– Официальный только мой. А подпольные… ну, может, есть где-то.

– Я знаю как минимум один.

– Погодите… – нахмурился вдруг Кравчук, – это вы не клуб Гаранина имеете в виду? Ему еще помещение оплачивает депутат Карманов?

– Да.

Кравчук махнул рукой, и лицо его приняло слегка брезгливое выражение:

– Шарлатан чистой воды, к тому же еще и беспринципный. Берет малолеток, тех, кто на учете в полиции состоит, – куда это годно? Это же провокация. Такого научи ножом владеть – и вот такое получится. – Он кивнул на фотографии с мест преступления.

– И что же – это никак нельзя контролировать?

– Наверное, можно. Но никто не хочет этим заниматься, а фамилия Карманова – отличная «крыша», вы ведь понимаете.

– А самого Гаранина вы хорошо знаете?

– Знаю, но не то чтоб близко. Из армии за пьянку полетел, чуть на зону не угодил – избил подчиненного.

– Понятно. Спасибо, Сергей Семенович, я тогда вас завтра жду? – Лена убрала фотографии в сумку.

– Да, конечно. Может, еще что заинтересует, так вы спрашивайте.

– Непременно.

Лена попрощалась и вышла из комнатки, нашла лестницу вниз и вышла в холл клуба, где ее ждал Миша.

– Я вас провожу, Елена Денисовна, а то темно уже. Вам далеко?

Ей было далеко, этот район она знала плохо, потому предложение приняла с удовольствием.

Юлька накинулась на нее с порога:

– Ты с ума сошла, что ли? Ночь на дворе, я тебе звоню-звоню, телефон не отвечает!

– Ой… я звук выключила и забыла совсем, – виновато пробормотала Лена, снимая плащ. – Я ездила в клуб один на тренировку, там отключила, а потом совсем из головы вылетело…

– Вылетело у нее! – продолжала возмущаться Воронкова. – Совести у тебя нет! Я уже не знаю, что думать, куда бежать, к кому! Андрею позвонила – он какой-то злой, не сильно был настроен общаться. Сказал, что видел тебя живой и здоровой около шести, потом ушел. Вы опять, что ли, поцапались?

– Так… по работе, – уклонилась Лена, не желая рассказывать подруге об истинной причине размолвки с Андреем. – Ты чем занималась весь день?

– Навестила квартирантов, переговорила со всеми бабулями в бывшем доме, раздала кучу автографов и несметное количество раз сфотографировалась с желающими, – захохотала Воронкова, удаляясь в кухню. – Кругом один сериальные маньяки!

– Ничего, вот выйдет твой полный метр – вообще на руках носить начнут. Ты мне, кстати, так ничего и не рассказала про съемки. – Лена наскоро сменила форменный китель и рубашку на халат и домашние тапки и тоже устремилась в кухню, откуда умопомрачительно пахло жареной картошкой и салатом.

– Ты кефир будешь? – Юлька стояла у открытого холодильника.

– Фу! – сморщилась Лена. – Ты каждый раз покупаешь его и каждый раз задаешь мне этот вопрос. Я с детства кефир на дух не переношу.

– Да, прости, я все время забываю… Сама-то чаще всего только им и ужинаю. Это сейчас можно расслабиться и картошечки нажарить. – Воронкова налила себе полный стакан кефира и села, подогнув под себя ногу. – А про съемки… да что там рассказывать… места только нереально красивые, даже воздух совсем другой. А так… те же морды, те же интриги, те же сплетни. И пьют все, как не в себя.

– А режиссер твой что же?

– Ой… – сморщилась Юлька, и Лена только теперь заметила огромный букет роз, небрежно засунутый в трехлитровую банку.

– Ого… это от него?

– От него. Сто процентов – опять накозлил где-то, – беспечно отозвалась подруга, потягивая кефир с таким видом, словно это было дорогое шампанское. – Мы же расстались перед моим отъездом.

– Да?! – ахнула Лена и даже отложила вилку. – Почему?

– По кочану, – отрезала Юлька. – Козел потому что. Нет, я это давно знала, никаких иллюзий на его счет у меня не было. Я ему нужна – как же он фильм доснимет, но козлиное нутро пересиливает. Ни одной юбки не пропускает, а я такое терпеть не подписывалась даже за главную роль.

– И… что же теперь?

– А что теперь? Ничего. Доснимем, озвучим, премьеру отведем – работа же. Но его ноги больше в моей квартире не будет.

– Юлька… он ведь тебе может карьеру сломать.

– Ну, если ради карьеры мне нужно терпеть этого блудливого козла – мне такая карьера вообще не сдалась, – совершенно спокойно и твердо ответила Воронкова. – Я не собираюсь ничего терпеть, прощать и закрывать глаза. Пусть найдет себе молодую дуру – их вокруг него вертится достаточно. И вообще… не все, над чем роятся насекомые, на деле оказывается медом. Бывает и наоборот.

Лена не нашлась что сказать. В сочувствии подруга совершенно очевидно не нуждалась – очень уж спокойно говорила о расставании, складывалось впечатление, что она давно все решила и обдумала.

– Может, ты и права… – Лена со вздохом снова взялась за вилку.

– Лена, конечно, я права, это даже смешно обсуждать. В мире нет ничего такого, ради чего стоит терпеть унижения и измены, я в этом абсолютно уверена.

– Мне бы твою силу воли, – пробормотала Крошина, налегая на картошку.

– Что, бородатый Нарцисс даже не позвонил?

– К счастью, мне сегодня было не до него, – уклонилась Лена, которую эта фраза здорово задела за живое.

Юлька знала ее даже лучше, чем хотелось, и была уверена в том, что после встречи с Никитой все мысли подруги устремятся в его сторону. И если бы не суета сегодняшнего дня, все так бы и случилось, и признавать подобное Лене было неприятно.

– Да, Крошина, ничему-то ты не учишься, – вздохнула Юлька, вставая из-за стола. – Я надеялась, что хоть спустя время ты найдешь в себе силы пережить это, но, вижу, опять ошиблась.

– Юль… давай не надо, а? – взмолилась Лена, отодвигая тарелку. – Мне уже Андрей сегодня… – И осеклась под буравящим ее взглядом подруги.

– Так вот почему он со мной сквозь зубы разговаривал, – констатировала Воронкова. – Опять твой драгоценный Дядюшка Ау.

– Это случайно получилось…

– Ой, все, Ленка, тошно слушать. Убирай посуду, раз уж я готовила, и идем, приляжем. Я что-то набегалась сегодня, а завтра на кладбище собиралась.

– Ты не хочешь, чтобы я с тобой поехала? – огорчилась Лена, собирая тарелки.

– Почему – не хочу?

– Ну, раз среди недели собираешься ехать.

– Мне не принципиально, можем и в выходной. Просто себя надо чем-то занимать, ты же на работе весь день, а мне скучно – Юлька взяла полотенце и принялась вытирать вымытые Леной тарелки и вилки.

– У меня дело сложное, не могу даже отгул взять, – виновато сказала Крошина, прополаскивая губку от пены. – Столько времени вожусь – и ни на сантиметр не продвинулась, чувствую, скоро Шмелев меня вздует.

– Да я ведь понимаю, Ленка. Просто… видимо, я давно не оставалась совсем одна – вот так, чтобы вообще никого, пустая квартира. В экспедиции не уединишься особенно, а тут предоставлена сама себе, мысли всякие… ой, короче, – отмахнулась Юлька, убирая посуду в шкаф. – Идем лучше сценарий новый читать, мне сегодня прислали с курьером.

– И ты молчишь весь вечер?! – возмутилась Лена.

– Ой, подумаешь – событие. Сценарий как сценарий, сериал на восемь серий, детектив. Я, кстати, на роль следователя пробоваться буду, – расхохоталась подруга. – Возьму тебя за основу.

– Не советую, – развеселилась и Лена, – я же размазня, не крутая, не раскрываю дела, едва взглянув на труп, – у вас в кино ведь так это делается?

– Я, дорогая, не сценарист, а актриса, мне вот что режиссер говорит, то я и играю, даже если лично мне происходящее кажется откровенным бредом. Но тут зато смогу аргументированно спорить и ссылаться на реального человека. Погоди, я тебя еще в консультанты протащу, – не переставала хохотать подруга.

– Нет уж! У меня вон три трупа – не до консультаций, самой бы у кого чего спросить.

– Считай, что сейчас ты потеряла возможность попасть в упоительный гадюшник, именуемый кинематографом, – подытожила Юлька, увлекая Лену за собой в комнату, где на журнальном столике лежала толстая папка со сценарием.

Едва Лена открыла утром дверь кабинета, как по внутреннему телефону позвонил дежурный:

– Елена Денисовна, к вам тут человек просится, говорит, что срочно.

– Срочно? А как фамилия?

– Кравчук.

– Пропустите, пожалуйста, я не успела пропуск выписать, ждала его позже.

Через пару минут Кравчук буквально ворвался в кабинет – бледный, всклокоченный, с красными глазами.

– Сергей Семенович, что с вами? – удивилась Лена.

– Еле до утра дожил, честное слово! – выпалил подполковник. – Не представляете, что случилось. У меня украли несколько ножей, в том числе и тот, о котором мы говорили!

– Стоп, погодите, – попросила Лена, слегка обескураженная новостью. – Что значит – украли, у вас ведь сигнализация и все как положено?

– На даче я жил две недели, домой только набегами, в комнату, где коллекцию хранил, даже не заглядывал, а там отдельная сигналка поставлена, я ее и не снимал. А вчера приехал вечером, решил сразу нож приготовить, чтобы с утра к вам, смотрю – а комната не на пульте, там зеленая лампочка светится, а должна – красная. Я полицию вызвал, сам даже заходить не стал. Ребята подъехали, вошли – а там две витрины разбиты и четырех единиц не хватает.

– Погодите, но кто-то ведь снял комнату с пульта, если сигнализация не повреждена?

– В том-то и дело! На пульте охраны не было сигнала тревоги, значит, сняли из квартиры, но как? – Кравчук взялся обеими руками за спинку стула, и Лена заметила, что левая рука его подрагивает.

– Сергей Семенович, вы успокойтесь сейчас, уже ведь все произошло, изменить невозможно, – наливая в стакан воду и протягивая Кравчуку, сказала Лена. – Полиция заявление приняла?

– Да, но… как я могу успокоиться, если моим ножом убили трех человек?

– Мы этого не знаем. Такой нож мог быть у кого угодно.

– Нет! – рявкнул подполковник, испугав Лену. – Нет – я в этом уверен! Этот нож мне подарил приятель-китаец, его изготовили по спецзаказу, потому количество зазубрин на лезвии не такое, как на стандартном ноже! И на ваших снимках это четко видно – количество рваных следов. Это мой нож, понимаете, Елена Денисовна?

– И все-таки давайте успокоимся и попытаемся прикинуть, кто и каким образом мог попасть в вашу квартиру и беспрепятственно снять комнату с охраны.

– Представления не имею. Я одинок, детей у меня нет, родственников нет. В квартире бывали несколько ребят из клуба, но это такие люди, за которых я абсолютно ручаюсь, – удрученно произнес Кравчук, опуская голову. – Давать ключи соседям я не склонен, со своими делами справляюсь сам. Не представляю, как вообще такое могло произойти.

– А в последнее время кто-то проявлял интерес к вашей коллекции?

– Нет.

– Договор на охрану у вас с кем заключен? С частниками?

– Боже упаси! Я боевой офицер – с чего бы мне связываться с дилетантами? Вневедомственная охрана, все по закону, договор вот привез. – Он положил на стол перед Леной экземпляр договора.

– А кто принял заявление?

– Следователь Шувайкин.

Лена записала номер телефона, который продиктовал ей Кравчук, решив, что позвонит этому Шувайкину как можно скорее, и подписала пропуск снова разнервничавшемуся подполковнику, велев идти домой и ждать результатов.

– Вот же черт… – пробормотала она, когда за ним закрылась дверь. – Такое впечатление, что его кто-то решил подставить. Кто-то, кто знал, что у Кравчука имеется редкое холодное оружие. И круг подозреваемых я бы сузила до конкурирующей фирмы, то есть до господина Гаранина – раз они знакомы. Надо этому Шувайкину подсказать, чтобы на допрос его дернул, а я подъеду и послушаю. – И Лена решительно взялась за телефон.

Разговора с Шувайкиным не вышло – он выехал куда-то на квартирную кражу, и Лена с сожалением положила трубку. У нее в голове почему-то засела мысль, что к ограблению квартиры подполковника Кравчука может быть причастен кто-то из сотрудников вневедомственной охраны – у них есть ключи и наверняка код. Других версий, мало-мальски похожих на реальные, у нее не было, а эта казалась вполне жизнеспособной.

– Некогда мне еще и об этом думать, – пробормотала Крошина, открывая дело о сгоревших трупах.

«Я совершенно никуда не продвинулась, – думала она, листая протоколы допроса Веткиной и Гаврилова. – У убитых нет ничего общего, машина, на которой, вероятно, привезли в мусорный бак за торговым центром труп Рашида Хусейнова, сгорела – никаких отпечатков, понятно, не получим, на свалке вообще глухо, допросы местных бомжей не дали ничего. Я где-то ошиблась и теперь иду не туда. У меня есть только предположения по орудию убийства, которое, кстати, вполне вероятно, было украдено из квартиры тренера по ножевому бою. Уж не пытается ли настоящий убийца подсунуть мне Кравчука как наиболее вероятного подозреваемого?»

Она отодвинула от себя папку и снова набрала Шувайкину. Трубку опять не сняли, Лена разочарованно вздохнула.

Примерно через час приехал Паровозников, привез отчеты по оружейным магазинам, они ожидаемо оказались пустыми.

– Время только убил, – заметил Андрей, красноречиво посмотрев на Лену – мол, сразу говорил тебе, что бесполезно, но ты ж умнее всех.

– Зато я, кажется, нашла вероятное орудие убийства. Вернее, не я нашла, а кое-кто потерял.

– А теперь эту же мысль, но понятно и по-русски, – попросил Андрей, усаживаясь за стол. – Кто на ком стоял?

– Я вчера поехала в клуб ножевого боя, где Миша занимается. Там познакомилась с тренером – подполковником в отставке Кравчуком. Он посмотрел фотографии и подтвердил Мишкину мысль о ноже. А сегодня утром он прилетел сюда с выпученными глазами – оказывается, именно такой нож пропал у него из квартиры, причем не вчера. Следов взлома нет, скорее всего, грамотно сняли с пульта охраны. Я думаю, что причастен кто-то из сотрудников, но дозвониться следователю, ведущему дело, не могу, он на выезде.

– А с чего ты решила, что это имеет отношение к нам?

– Кравчук категорически утверждает, что это его нож – он на заказ сделан, там количество зазубрин на лезвии отличается от стандартного, – объяснила Лена, и Паровозников вздохнул:

– Ну, час от часу не легче. Ехать в отдел, допрашивать вохровцев?

– Это не наша компетенция, дело в районе. Я потому и пытаюсь следователя этого поймать, чтобы совместно отработать. Конечно, неплохо бы потрясти конкурирующую фирму, так сказать – клуб, где Веткина занимается. Кравчук сказал, что руководит там некто Гаранин, бывший военный. Он, кстати, знал о наличии у Кравчука коллекции холодного оружия частей спецназа разных стран, вполне мог организовать, если его кто-то попросил.

– Ты думаешь, это мог быть Карманов?

– А почему нет? – пожала плечами Лена. – Я так поняла, парень любит адреналин, риск…

– Ленка… ну, убивать-то ради адреналина…

– А то нам с тобой не попадались отморозки, – возразила она.

– Попадались. Но этот вроде из хорошей семьи, папа – депутат, не думаю, что младший Карманов стал бы так папашину карьеру под откос пускать.

– Судя по тому, как часто папаша активно его отмазывает от лишения прав, например, этот парень что угодно может сделать, – заметила Крошина, и Андрей скривился:

– Ну, я бы не ставил знак равенства между ездой не по правилам и убийствами трех человек, согласись, это как-то слишком.

– Пусть так. Но я бы проверила все-таки и Карманова-младшего, и Гаранина этого заодно. Вызову, пожалуй, повестками, пусть сюда идут, может, вид нашего заведения немного их напугает.

Паровозников посмотрел на нее насмешливо и покачал головой:

– Ох, наивная ты… Давно уже никого не пугает вид вашей конторы и даже ее внутреннее убранство. А уж «золотых мальчиков» с такими папами – и подавно.

– А я все-таки рискну.

Она стояла на трамвайной остановке и даже не заметила, как со стороны бульвара подошел Кольцов. В распахнутой куртке, в мешковатых штанах, в которых предпочитал работать, в высоких туристических ботинках, на плече – кофр с аппаратурой – видимо, возвращался со съемки.

– Привет! – как ни в чем не бывало подошел он к Лене. – С работы? Поздновато.

– Привет, – выдавила она, чувствуя, как заколотилось сердце. – Да, засиделась, дело сложное. А ты?

– Мастер-класс проводил, – с обычной чуть брезгливой гримасой ответил Никита. – Теперь ведь каждый богатый бездарь покупает «зеркалку» и мнит себя великим мастером, взяв два-три урока.

– Зачем ты себя так мучаешь, Никита? Ведь тебе это тяжело.

– А что прикажешь делать? Отказаться от заработка? Такие хорошо платят, а мне нужно сыну помогать, он один семью содержать не в состоянии, – раздраженно бросил Кольцов. – Здоровый лоб, женился – а денег заработать не может.

– Но ты ведь тоже не обязан их содержать, – осторожно сказала Лена, совершенно забыв, что ступает на запрещенную территорию. Разговоров о семье Никита терпеть не мог.

– Что ты в этом понимаешь?! – предсказуемо взорвался он. – Это мой сын! Я и так виноват, что развелся с его матерью, должен теперь хоть чем-то это компенсировать.

Лена хотела сказать, что сын Никиты немного моложе ее самой и давно пережил развод родителей, к тому же вполне способен заботиться о себе сам, но подумала, что не стоит – Никита и так уже завелся, а она почему-то решила, что он хочет провести вечер с ней, раз подошел и заговорил. Она даже не отдавала себе отчета в том, что это унизительно – вот так по-собачьи заглядывать в глаза и ждать, предложит ли он продолжить общение, пригласит ли куда-то. Лена забыла, что устала, что планировала приехать домой и лечь спать, что дома, в конце концов, Юлька – сейчас все это отошло на второй план, оставив единственную мечту – чтобы Кольцов произнес одну-единственную фразу: «Ну что, поедем куда-нибудь?». И она тут же бы с радостью согласилась.

Но Кольцов не торопился с предложением, нервно теребил свисавшую из кармана на брюках цепочку от ключей и всматривался в ту сторону, откуда должен был появиться трамвай. Лена украдкой любовалась его лицом в свете фонаря – оно казалось ей таким красивым, почти идеальным… правда, бороду он запустил, она выглядела неопрятной, и у Крошиной зачесались руки пригладить ее хотя бы сверху, но она одернула себя – Никита терпеть не мог прикосновений к себе на людях, вполне мог шлепнуть по руке, такое часто бывало.

Наконец послышался трамвайный грохот, и Лена ощутила разочарование почти на вкус – Кольцов, похоже, и не собирался никуда ее приглашать, а подошел просто потому, что это было неизбежно – на остановке, кроме них, стояло еще трое, не затеряешься.

– Ты домой? – спросил он, когда трамвай уже почти подошел. – Торопишься или можем где-то посидеть? Я весь день на ногах и очень голоден.

Лена едва не вскрикнула от радости, но все-таки сумела сдержаться и неопределенно кивнула:

– Я не спешу…

– Тогда поехали в «Жар-пиццу», – распорядился Никита, пропуская Лену перед собой в салон трамвая.

Она терпеть не могла пиццу, практически никогда ее не ела, и Никита об этом знал, но, по привычке, никогда не придавал этому значения. Если он сам хотел пиццу, то Лене выбора не предоставлялось – или ешь, или сиди голодная. Как и раньше, она решила не спорить – Никита голоден, устал, зачем еще и раздражать его дополнительно?

В сумке надрывался телефон, наверняка звонила Юлька, но Лена не хотела брать трубку, прекрасно понимая, что едва скажет, где и с кем, как подруга начнет язвить и подкалывать ее, и Лена, не выдержав, может отказаться от вечера с Никитой и вернуться домой, а делать этого она не хотела.

– Да возьми ты трубку, в конце концов! – раздраженно бросил он, неприязненно покосившись на ее сумку. – Сил нет слушать этот рингтон!

Лена вынула мобильный и отключила звук, так и не ответив на звонок.

– Кто это? – спросил Никита. – Поклонник?

– Нет, это Юлька.

По его лицу пробежала довольная ухмылка, и Лене на секунду стало за него неудобно – взрослый мужчина, а ведет себя как школьник, злорадствует, вроде как победил.

– Где ты сейчас живешь, Никита? – спросила она, помня, что свою квартиру он делил с сыном и его женой, но был этим недоволен.

– Там же. Сын все подбивает на размен, но у меня совершенно нет желания терять такую квартиру. Говорю ему – хочешь жить отдельно, так съезжайте, а он – ни в какую. Обременительно, конечно, но что поделаешь. Есть надежда на квартиру его матери, но никто не знает, когда это случится.

Лена внутренне содрогнулась от этих слов. Бывшая жена Никиты тяжело болела и жила отдельно, в хорошем жилищном комплексе. Кольцов помогал ей материально, но очень этим тяготился, а теперь, выходит, еще и ждал, когда бывшая супруга естественным путем освободит жилплощадь для сына…

«Почему я не могу сейчас встать и выйти на первой же остановке? Что я делаю рядом с ним, он же чудовище, нарцисс? Он никого не любит, и меня не любил никогда, только терпел, зажав нос, потому что со мной было спокойно и без передряг, – думала она, отвернувшись в окно. – Едем в этом трамвае на одном сиденье – два совершенно чужих человека, ничто нас не связывает, кроме секса. Неужели это все, что мне нужно, чтобы я за ним вот так шла? И почему мне так трудно отказать ему?»

– Выходим, – чуть толкнул ее в бок Никита, и Лена встрепенулась:

– Уже? Я задумалась.

На выходе он подал ей руку, помог спуститься и оказаться на тротуаре. Лена хотела взять его под руку, чтобы идти рядом, касаясь бок о бок, но не посмела – побоялась, что Никита опять вспылит.

В пиццерии оказалось многолюдно, Кольцов поморщился, не любил толпу, но выбора не было. Хостес проводила их к столику, совсем крошечному, притулившемуся в самом дальнем углу, под кондиционером, и Никита, бросив на технику недовольный взгляд, сварливым тоном поинтересовался, работает ли он.

– Хотите уменьшить поток или увеличить? – тут же предложила девушка, и Никита пробурчал:

– Я спросил, работает ли.

– Да, конечно.

– Позовите официанта.

– Одну минуту. Приятного вечера. – Девушка отошла, а Кольцов буркнул ей вслед:

– Сильно в этом сомневаюсь.

Предлагать ему пойти в другое место, где не будет столько посетителей, Лена тоже не рискнула – такие разговоры непременно заканчивались публичным скандалом, потому что, устав за день, Никита не мог и не хотел себя контролировать, совершенно не беспокоясь о том, какое впечатление производит на окружающих и обижает ли его поведение Лену.

К счастью, официант оказался расторопным, заказ принял быстро и так же быстро его принес, и Никита, немного успокоив свое раздражение, принялся за еду. Лена же, заказавшая себе только кофе, рассеянно помешивала напиток в чашке и не могла сделать ни глотка, словно горло свело спазмом.

Это было странное и новое для нее ощущение – испытывать одновременно радость и почти отвращение, предвкушать продолжение вечера и бояться его. Она знала, что Никита непременно позовет ее куда-нибудь в отель – к себе не приводил, объяснял это тем, что не хочет стеснять сына и его жену – но потом ей придется ехать домой на такси, потому что ночевать с ним Кольцов не предложит. Раньше ее это вполне устраивало, теперь же очень хотелось, чтобы он попросил остаться до утра, хотелось проснуться рядом с ним, выпить вместе кофе утром, сидеть на краю ванны и смотреть, как он умывается, стоя в белом отельном халате… Лена вдруг поняла, что страшно тосковала по Никите все это время, хотя и давала себе слово никогда больше этого не делать. Но – случай, судьба, стечение обстоятельств – и вот она снова нарушает данное себе слово, потому что просто не в состоянии противиться тому магниту, который тянет ее к Кольцову.

«А надо ли противиться? Почему я должна отказывать себе в том, чего хочу больше всего? Чтобы не попасть под град язвительных замечаний Воронковой? Только потому, что она считает, будто я унижаюсь и теряю себя? А может, я только с ним себя и нахожу? И мне никто больше не нужен?»

Эти мысли укрепляли в Лене уверенность в правильности своего поступка, и она смогла чуть-чуть расслабиться и сделать пару глотков кофе.

– Остыл ведь совсем, тебе невкусно, – заметил Никита и подозвал официанта. – Замените даме напиток.

– Не нужно, – запротестовала Лена, но Никита настаивал:

– Не стоит пить остывший кофе, в нем нет никакого смысла. Замените.

Официант вернулся с новой чашкой минут через десять, все это время Никита, к которому вернулось хорошее настроение, рассказывал Лене о новом проекте, в который его пригласили. Она никак не могла сосредоточиться на его словах, половина пролетала мимо, и Лена, спохватившись, постаралась придать лицу заинтересованное выражение. Она знала, что Кольцову не требуется от нее никакой реакции – достаточно вот так сидеть и смотреть на него с обожанием, ему важно только то, что он говорит и как при этом выглядит, а то, как реагирует слушатель, было не важно. В какой-то степени это было даже удобно иногда…

– Почему ты никогда не благодаришь официанта, когда уходишь? – спросила Лена, когда они оказались на улице.

– Это зачем еще? Я оставляю чаевые – к чему расшаркивания?

– Мне кажется, это элементарная вежливость…

– Ты такая зашоренная… все живешь в мире навязанных правил, словно тебе лет семьдесят. Нужно жить так, как удобно тебе.

– Даже если мое удобство причиняет неудобство кому-то другому?

– Почему тебе должно быть дело до этого?

– Не знаю… может, потому, что это нормально – чувствовать чужое неудобство или чужую боль? Может, потому, что именно это делает людей людьми?

Кольцов снова брезгливо скривился:

– Это делает людей идиотами, мешающими себе жить. Почему меня должна волновать чужая боль, если она не имеет никакого отношения ко мне? Да если даже имеет – это же не моя боль, к чему мне забивать этим голову?

«Вот потому ты очень плохой портретный фотограф, – едва не выпалила Лена. – Вот поэтому люди на снятых тобой портретах выглядят уродливо и неправдоподобно. Потому что ты не видишь их изнутри, не чувствуешь и не понимаешь. Ты умеешь снять радугу в капле росы на травинке – и совершенно не можешь рассмотреть и передать красоту человеческой души».

К ее огромнейшему разочарованию, закончивший свой монолог Никита посмотрел на часы и озабоченно проговорил:

– Ох ты… я опаздываю уже. Поймать тебе такси?

– Опаздываешь? – растерялась Лена. – Куда, уже ведь почти ночь…

– У меня мастер-класс по ночной съемке, ученики ждут уже, а надо еще добраться. Как я так увлекся… так что – такси поймать или справишься сама?

– Ты иди… тебя ждут ведь, неудобно… я сама… – пролепетала Лена, не в силах даже скрыть, как сильно разочарована и обижена.

Однако Никита, по своему обыкновению, этого не заметил, небрежно чмокнул Лену в щеку и, поправив ремень кофра на плече, пошел к пешеходному переходу.

Крошина постояла какое-то время, дожидаясь, пока его чуть ссутуленная фигура скроется из вида, и, вздохнув, подошла к обочине, поднимая руку, чтобы поймать такси.

Сидя на заднем сиденье, она глотала слезы разочарования и отчаянно жалела себя. Такое поведение Никиты было не в новинку, но почему-то именно сегодня, после такой долгой разлуки, она надеялась, что у них еще может быть какой-то шанс. И вот он снова ее бросил, в буквальном смысле – бросил посреди улицы в чужом районе поздним вечером.

«Наверное, я большего и не заслуживаю. Со мной можно – вот так, а с той же Юлькой – нет, потому что она-то подобного ни за что бы не позволила. И мужчин она выбирает таких, что готовы ради ее внимания в огонь и в воду. А мне всегда приходится довольствоваться тем, кто посмотрел в мою сторону хотя бы дважды».

Лена знала, что Юльку всегда удивляет ее низкая самооценка, ее склонность к самоуничижению – как будто в детстве Лену недолюбили, хотя это, разумеется, было совершенно не так. Папа, Денис Васильевич, обожал единственную дочь, баловал, проводил с ней все выходные, насколько это позволяла его работа. Мать, Наталья Ивановна, хоть и была довольно строгой, но практически ничего Лене не запрещала, привечала в доме ее приятельниц и устраивала для них чаепития. Это потом, когда Лена сперва отказалась идти по стопам родителей и становиться адвокатом, Наталья Ивановна начала выражать недовольство, а уж когда застрелился Денис Васильевич, не выдержавший того, что дочь узнала правду о его деятельности в девяностых, мать и вовсе отдалилась от нее. Сейчас они изредка перезванивались, но почти не виделись – если только Наталья Ивановна не была адвокатом в тех делах, что вела Лена, но и тогда их отношения ничем не отличались от служебных. Никто, глядя на них, не догадался бы, что это мать и дочь. Но это все случилось гораздо позже, у Лены не было шансов вырасти неуверенным в себе человеком, ее любили и поддерживали, однако в личной жизни Крошиной всегда творился бардак. Она была успешна на работе и совершенно бездарна в личной жизни. И что с этим делать, так и не поняла.

В квартире было тихо, только в ванной шумела вода – значит, Юлька дома и принимает душ на ночь глядя. Лена повесила плащ, скинула туфли и сунула ноги в старенькие тапки, чувствуя, как в носу защипало.

«Вот, и я для Никиты как такие тапки, – в который уже раз подумала она. – Надо – надел, не надо – задвинул в пыльный угол под кровать».

– …И не смей мне больше звонить, понятно? – вдруг донеслось из ванной, и Лена прислушалась – похоже, Юлька разговаривала со своим Стасом, и они явно ссорились. – Нет, меня не интересуют твои оправдания, прибереги их для следующей дурочки. Да! А я не собираюсь терпеть твои выходки. Нет, не боюсь. Гладышев, ты не единственный режиссер в этой стране, под чьи проекты дают деньги. И я уже не провинциальная актриса, которую пригласили на второстепенную роль в сериал! Да, вот так!

Шум воды прекратился, и Лена еле успела юркнуть в комнату, чтобы Юлька не подумала, будто она подслушивала.

– О, ты вернулась наконец? – Голос Воронковой звучал так, словно минуту назад не она разносила своего любовника по телефону. – Горишь на работе?

– Вроде того, – вымученно улыбнулась Лена, понимая, что не может сказать Юльке правду.

– А с лицом что? Ты плакала?

– Нет… устала просто, – пряча глаза, пробормотала Крошина, но обмануть подругу, знавшую ее с первого класса, конечно, не удалось.

Юлька обошла ее, взяла за подбородок пальцами и задрала голову вверх:

– Так… суду все ясно. Опять?!

Лена только кивнула, пытаясь освободиться от Юлькиной руки, но Воронкова держала крепко.

– Мне иногда кажется, что ты мазохистка, Крошина. И чем сильнее тебя унижает этот Ау, тем сильнее ты к нему привязываешься. Ты классическая жертва!

– Ничего я не… – попробовала возразить Лена, однако Юлька не желала ее слушать:

– Молчи! Тебе не просто надо усыновить мужика, тебе надо, чтобы при этом он еще и ноги об тебя вытирал вместо благодарности! Я не понимаю, как ты живешь? Что тебя заставляет с ним быть, Лена? Он же… он… у меня слов нет приличных!

Она выпустила Ленин подбородок и умчалась в кухню, словно боялась взорваться от возмущения.

«Ну, вот этого-то я и пыталась избежать, – с печальной жалостью к себе подумала Крошина. – Можно подумать, ее слова что-то изменят. Сто раз уже все говорено-переговорено, я и сама большую часть понимаю и признаю, но – что делать-то с собой? Сердцу не прикажешь – это, конечно, банальность, но по сути ведь так и есть».

– Ты ужинать будешь? – донеслось из кухни.

– Нет… я очень устала и хочу спать.

– Тогда ложись, я тогда здесь посижу, почитаю.

Юлька вернулась в комнату, прихватила папку со сценарием и, не глядя больше на Лену, ушла, прикрыв за собой дверь.

«Дала понять, что сердится – как на кошку».

Лена сходила в душ, натянула ночную рубашку и легла, накрывшись одеялом с головой.

Тренер по ножевому бою Гаранин был полной противоположностью Кравчуку. Коренастый, приземистый, с землистым лицом и тонкой сеткой капилляров на щеках, что выдавало в нем любителя алкогольных напитков, он смотрел исподлобья и все время подергивал левым плечом.

– С вами все в порядке? – спросила Лена, заметив это.

– Не обращайте внимания, – зажав плечо рукой, буркнул Гаранин. – Это после перелома – нерв защемило, хожу вот на физиотерапию, а не проходит никак. Зачем вызвали? Вроде ничего не натворил, тихо живу, работаю.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, касающихся вашего вида деятельности.

– Это вы про ножи? Что интересует? Лицензия у меня в порядке, можете проверить.

– Какой вид ножей вы используете при обучении?

– Деревянный, – фыркнул Гаранин. – Вы что же думаете – мы там настоящими ножами машем? Это ж курсанты, любители – пырнет один другого, а я потом сяду? Нет, мне этот экстрим ни к чему. Полный шкаф деревянных муляжей. Как выходят из потребного вида, так я новые заказываю, есть у меня специалист по резьбе.

– И настоящих ножей в клубе нет?

– В клубе – нет, – подтвердил Гаранин, совершенно не нервничая.

– А у вас дома?

– А дома имеется, но на него есть документы, и участковый в курсе.

– Нож один или?..

– Я не пойму, куда вы клоните. Нож у меня один, по улицам я его не таскаю, колбасу тоже не режу. Лежит в сейфе.

– Вы знакомы с подполковником Кравчуком?

Лене показалось, что в этот момент левое плечо Гаранина дернулось куда сильнее, чем до этого, но он снова сжал его рукой:

– Знаком.

– И дома у него бывали?

– Нет, дома не бывал, мы не друзья. Знакомы – и все.

– Вы служили вместе и говорите, что просто знакомы?

– А вы всех сослуживцев близко знаете? На всех пяти этажах здания? – огрызнулся Гаранин.

– Кого-то лучше, кого-то хуже.

– Ну, вот и я – кого-то хуже. Кравчука, например.

«Что-то мне подсказывает, что это совершенно не так. Очень уж ты зол на человека, с которым знаком, как утверждаешь, шапочно. Надо Андрея попросить покопаться в боевом прошлом этих отставников».

– Борис Иванович, а почему вы из армии уволились?

– По глупости.

– А конкретнее?

– Какое это теперь имеет значение? – нахмурился Гаранин. – Ну, пил много, едва подчиненного не угробил. Посадил солдатика за руль и рванул за водкой ночью по мокрой дороге. Подгонял еще – мол, быстрее давай. Ну и… авария, пацан голову ушиб и ноги сломал, полгода в госпитале провалялся. Меня и вышибли. Хорошо еще, что не посадили и пенсии не лишили.

– Какое отношение к этому имел подполковник Кравчук?

Гаранин дернулся как от удара:

– Кравчук?! Да эта гнида… – И он осекся, поняв, что попался в совершенно детскую ловушку.

Его плечо задергалось еще сильнее, глаза сделались злыми, и Лене даже стало на какой-то момент страшно, но она справилась с собой и молчала, ожидая, что будет дальше. Гаранин, похоже, старался успокоиться и не наговорить лишнего, попутно успокаивая дергающееся плечо, которое, видимо, изрядно его нервировало.

– Борис Иванович, я не из праздного любопытства спрашиваю, – мягко произнесла Лена. – Квартиру Кравчука ограбили, и сделал это тот, кто точно знал, где лежит то, что ему нужно.

– Да? И что же это? Насколько я знаю, золотых слитков у него не было.

– Слитков не было, вы правы. Было кое-что более значимое.

– Если дело в его коллекции… поверьте, там не было ничего ценного, – усмехнулся Гаранин. – Такие ножи можно купить в интернете, если хорошо поискать в нужных местах.

«То есть ты в курсе и о коллекции, и о том, что в нее входило. И похоже, даже о том, что именно пропало».

– На меня не грешите, гражданка следователь, – продолжал Гаранин, словно подслушав ее мысли. – Я Кравчука терпеть не могу, это правда, но квартиру его я не обносил.

– А вы говорили с кем-то о коллекции? Может, в разговоре со своими курсантами или с приятелями?

Гаранин нахмурил брови, вспоминая. Лена внимательно следила за его лицом и пыталась понять, старается ли он выдумать что-то или все-таки скажет правду.

– Честно – не помню. Да и кому это может быть интересно? Свалка хлама…

– Борис Иванович, я могу попросить вас позвонить мне, если вдруг вспомните что-то еще?

– Без проблем.

– И еще. О содержании нашего разговора лучше тоже ни с кем не говорить.

Гаранин усмехнулся и сделал рукой движение, показывающее, что его рот на замке. Лена написала на листке свой номер телефона, подписала пропуск, и Гаранин ушел.

«Ну, значит, что мы имеем… Гаранин терпеть не может Кравчука, это тянется еще со времен службы. О коллекции знал, возможно, с кем-то обсуждал – с кем-то, кому это было интересно. Надо все-таки связаться с этим Шувайкиным, я не успокоюсь, пока он вохровцев не допросит, мне кажется, что иначе и быть не могло. Андрей, конечно, может поговорить, но не напугаем ли мы фигуранта? Ведь кто-то заказал этот нож, кто-то, кто потом им воспользовался. Интересно, Карманов-младший явится или нет?»

Но вызванный повесткой на три часа дня Карманов так и не появился.

– Следующую пошлю с участковым, – пробурчала Крошина, делая пометку в ежедневнике.

Паровозников ворвался в кабинет в половине четвертого, сразу метнулся к чайнику и банке кофе, заварил себе большую кружку и, сделав глоток, блаженно закрыл глаза:

– Кайф… весь день мечтал…

– Ты по делу или так, кофейку попить? – поинтересовалась Лена, садясь на край стола.

– Сначала кофейку. Имей совесть, я с семи утра в бегах, как гончая. Кстати, удалось отловить твоего неуловимого Шувайкина. Оказался отличный мужик, принял нашу идею о вохровцах на ура, – сказал Андрей и снова отхлебнул кофе. – Между прочим, он тоже считает, что комнату именно что сняли с пульта, а не повредили сигнализацию. Но это и так понятно – при повреждении линии на пульт поступает сигнал, и бригада выезжает на вызов. Они вскрывают квартиру ключом, осматривают, составляют акт. Но Шувайкин проверил уже журнал выездов – нет, на адрес Кравчука никто не выезжал.

– То есть наша мысль об участии кого-то из охранников, похоже, единственная и наиболее вероятная?

– Да. И Шувайкин нам безмерно благодарен. Настолько, что пообещал держать в курсе, как продвигается расследование. Ты домой-то собираешься или тут заночуешь?

– Если ты меня довезешь, буду просто в восторге.

– Ну, куда тебя денешь-то? – притворно вздохнул Андрей. – Собирайся, я на улице покурю пока.

Устроившись на сиденье машины Андрея, Лена блаженно закрыла глаза и пробормотала:

– Какое все-таки счастье иметь друга с машиной…

– Свою бы починила уже, лентяйка.

– Знаешь, я уже привыкла, что ее нет, но добираться домой не на трамвае, безусловно, приятнее.

– У меня, кстати, кое-что новенькое, – выворачивая на главную дорогу, сказал Андрей. – Мне только что следак этот звонил, Шувайкин.

– И?

– Опросили они вохровцев. Говорит, все с алиби и в категорической несознанке. Но есть там фрукт один, Харитонов Максим Викторович… так вот он, следак говорит, как-то странно задергался и сразу после разговора побежал за угол звонить. Очень, говорит, нервничал, как будто хвост ему прищемили. Алиби проверят, конечно, но мне кажется, надо в эту сторону порыть, я так следаку и сказал.

– А сам попутно не выяснил, чем дышит гражданин Харитонов? – Задавая этот вопрос, Лена наверняка знала, какой ответ получит, и не ошиблась:

– Обижаешь, начальница. Харитонов отслужил в армии, вернувшись, устроился в охрану. Замечаний по работе нет. Но есть одна интересная деталь. – Андрей чертыхнулся, прижимаясь к обочине – его подрезал какой-то лихач на спортивной машине. – Так вот, есть одна деталь… Харитонов – одноклассник Карманова, того самого лихого водителя и депутатского сына.

– Не понимаю, что в этом интересного. Все чьи-то одноклассники, даже мы с тобой.

– А я бы об этом подумал.

– Ой, да брось! Может, Карманов с этим Харитоновым и не общались-то совсем. Сам посуди – Карманов сын депутата, да и до депутатства папа бизнесом неплохо занимался, деньги были, жизнь налажена. А Харитонов после школы в армию пошел – думаешь, потому, что Родину здорово любил и хотел защищать? Не уверена. И что, скажи, у них общего?

– Ну, это можно и выяснить. Но мне не нравится, когда по разным делам начинают пересекаться одинаковые фамилии, понимаешь? – Андрей свернул в переулок, ведущий к Лениному дому.

– Я тебе честно скажу – у меня нет ни сил, ни времени, ни желания копаться в этом. Я вот сегодня Карманова вызвала – и что? Он, естественно, не пришел. Завтра отправлю повестку с участковым. Но даже это не гарантирует, как я догадываюсь, того, что этот мажор осчастливит меня своим присутствием.

– Хочешь, я его к тебе привезу? – с готовностью предложил Андрей. – Серьезно, Ленка, его ведь зацепить – плевое дело, он даже дышит с нарушением закона!

– Давай посмотрим, как завтра пойдет, а потом решим. Мне ведь ему и предъявить нечего, только факт владения клубом.

– Так вот под этим предлогом можно и дернуть – мол, масштабные проверки.

– Говорю же – давай завтра, я уже соображаю плоховато, – взмолилась Лена, радуясь, что они уже приехали и теперь стояли в ее дворе на парковке.

– Да ладно, я понял, в гости не напрашиваюсь, – рассмеялся Андрей, – хотя Воронкова, между прочим, приглашала.

– Какие все добрые и гостеприимные – на моей-то жилплощади! – улыбнулась Лена, берясь за ручку двери. – Серьезно, Андрюшка, в субботу давай, мы на кладбище собирались, потом можем у нас посидеть, Сашку помянем.

– Так я вас отвезу, хотите? Как без машины поедете? – предложил он, и Лена согласилась:

– Будет отлично. В общем, завтра и договоримся. Спасибо, что довез. – Она быстро дотянулась до его щеки, клюнула ее губами и выскочила из машины.

Воронкова снова сидела в кухне со сценарием, поджав под себя ноги и то и дело забрасывая в рот фундук из вазочки. На вошедшую Лену она даже не обернулась, сделала вид, что погружена в чтение так, что не замечает ничего и никого вокруг.

– Так и будешь меня игнорировать? – Лена бесцеремонно забрала вазочку и переставила на подоконник.

– А толку с тобой разговаривать? Ты ж опять исполняешь свой любимый танец с граблями, только теперь к их ручке, кажется, еще и топор привязан – того и гляди, череп расколет тебе, – отозвалась подруга, не отрывая взгляда от текста.

– Зато я договорилась в Паровозниковым, он нас в субботу на кладбище свозит.

– Это кстати. Не горю желанием ехать в маршрутке.

– Может, ты все-таки уберешь сценарий, и мы поужинаем? – примирительно попросила Лена, и Юлька, соизволив наконец-то оторваться от чтения, произнесла:

– Но чтоб ни слова о Кольцове, ясно тебе? Ни единого словечка – иначе я не выдержу.

– Договорились. Только знаешь… мне кажется, дружба – это когда принимаешь человека и его выбор, даже если тебе лично он не нравится.

– То есть дружба – это дать человеку оказаться в психушке, потому что не вмешиваешься, когда он себя калечит? Оригинальная трактовка.

– Да никто никого не калечит, что ты драматизируешь, – возразила Лена, расставляя тарелки и стаканы, в то время, как Воронкова вынимала из духовки глиняную жаровню с запеченой рулькой. – Ты сдурела?! – ахнула Крошина, увидев это. – Нам за неделю не съесть!

– Ничего, в субботу ее отлично уничтожит Андрей, а я еще что-нибудь завтра приготовлю. Знаешь, как я скучала по вот этому на Алтае? Там же еда все больше общепитовская, некогда готовить, да и за продуктами тоже было кататься не с руки. А тут – ну, красота же – рынок рядом, супермаркет вообще через дорогу, продукты любые…

– Когда ты успела этому всему научиться? – наблюдая за тем, как подруга ловко отрезает куски ароматного сочного мяса и выкладывает их на тарелки, спросила Лена.

– По ходу жизни, – рассмеялась Юлька. – Ты не сиди, картошку раскладывай, она вон, под одеялом стоит, я ж не знала, во сколько ты явишься, а так горячая будет.

– Не уезжай! – взмолилась Лена с набитым ртом. – На кого ты меня бросишь теперь, когда я привыкла к горячим ужинам, которые не надо изобретать самой? Совести у тебя нет!

Воронкова только рассмеялась в ответ, но ничего не сказала, и Лена заметила, как в глазах подруги промелькнуло что-то незнакомое.

– У тебя все в порядке? – спросила Крошина, отодвигая пустую тарелку.

– Да, – состроив невинную гримасу, отозвалась подруга. – Что может быть не в порядке? Я в отпуске, читаю неплохой сценарий – что еще?

– Ну, не говори, если не хочешь, – слегка обиделась Лена.

– Нечего мне говорить или не говорить. Если ты про Стаса хочешь спросить, так я все сказала – больше никаких отношений. Уж лучше одной, чем с этим бабником.

– Юль… может, ты немного категорична, а? – осторожно спросила Лена. – Может, стоило дать ему возможность объяснить?

– Объяснить – что? – Ноздри тонкого Юлькиного носика раздулись от сдерживаемого гнева, глаза превратились в щелки. – Что надо объяснять в ситуации, когда тебя буквально застали на горячем? Что это не его тело? Ты всерьез считаешь, что я должна выслушать его бредни и простить? Ленка, ты себя не уважаешь, ладно – я с этим почти смирилась, но меня ты не заставишь поступать так, как ты. Я ни за что не прощу мужчине того, что он решил сравнить меня с кем-то, понятно? И дело не в том, что я актриса и мы все на себе зациклены, нет! Я прежде всего женщина, у меня есть достоинство, и я никому не позволю его унижать! – Воронкова почти перешла на крик, и Лена невольно зажала руками уши, что мгновенно отрезвило подругу – она притихла, обхватила себя за плечи и замерла на табуретке, став похожа на мраморное изваяние.

– Юль… прости меня… я ведь не знала… – пролепетала Лена, глядя в пол, а сама подумала, что вот она-то простила бы Кольцову что угодно – лишь бы он снова был с ней.

– Ты ни при чем тут, Ленка… просто я не хочу жить во вранье. Ну, ты только прикинь – вот он задержался где-то, а я уже представляю его в постели с другой, поехал в экспедицию – и я уже думаю, с кем он туда поехал. Как можно жить в таком кошмаре, а главное – зачем? Ради чего? Чтобы, проснувшись утром, видеть рядом заросшую щетиной морду? Чтобы было, кому носки стирать? Нет, я так жить не хочу.

Лена не стала ничего больше говорить, почувствовав себя виноватой в этой Юлькиной вспышке. Зная свою подругу с самого детства, Крошина ни на секунду не сомневалась, что упрямая и гордая Юлька поступит именно так, как сказала – никогда больше не подпустит к себе Гладышева на пушечный выстрел.

«Наверное, она права, так и надо, – думала Лена уже ночью, лежа без сна и боясь пошевелиться, чтобы не потревожить уже уснувшую на диване Воронкову. – Как можно терпеть такое? Ведь это на самом деле очень унизительно – жить с человеком, который тебе изменяет. Конечно, Юлька не заслужила такого, она красивая, талантливая, умная. Да к ней сейчас очередь выстроится из поклонников, как только станет известно, что они со Стасом разошлись. Все-таки публичным людям в какой-то мере легче… или, наоборот, сложнее? А как бы я себя повела, случись подобное со мной? Наверное, тоже не простила бы». Но внутренний голос насмешливо произнес с Юлькиными интонациями: «Ой, да не смеши ты, Крошина! Простила бы как миленькая, и старательно бы делала вид, что вообще ничего не произошло. Потому что ты – тряпка, дорогуша».

Это было обидно, но Лена понимала, что ее подсознание тоже дает знак – бери себя в руки, прекращай страдать о том, кто никогда с тобой не останется, начни жить какой-то другой жизнью, собственной, не подчиняя ее ничьим интересам и капризам.

«Еще бы знать, как ее начать, эту новую жизнь», – подумала Лена, наконец-то засыпая.

Пятница всегда была днем заполошным – вроде как конец рабочей недели, а если не выпало дежурство в выходные – вообще праздник, но, как назло, именно к пятнице скапливается такая куча незаконченных рабочих вопросов, что голову от бумаг поднять некогда. Лена ощутила это, когда поняла, что вот уже битый час таращится в монитор, пытаясь закончить какую-то фразу в протоколе, но никак не находит слов.

– Нет, надо прерваться… – пробормотала она, сжав пальцами переносицу.

Переведя взгляд в угол кабинета, она увидела на вешалке прямо над своим плащом бейсболку, забытую, видимо, вчера Паровозниковым.

«Надо ему напомнить» – подумала она и встала, разминая затекшую спину и ноги.

Заварив себе кофе, Лена приоткрыла окно и устроилась на подоконнике, держа в руках чашку. Внизу две женщины в спецовках управления городского зеленого хозяйства убирали с большой клумбы давно отцветшие и облетевшие георгины, выкапывали какие-то луковицы и складывали их в коробки, стоявшие вокруг клумбы. Лена с огорчением подумала, что скоро выпадет снег, и клумба, на которую она так любила смотреть из окна, исчезнет до самой весны, когда ее снова засеют цветами. Каждый год уборка цветов с клумбы означала для Крошиной начало долгой зимы и ожидание следующего лета, в котором опять не будет ничего для нее нового. Она даже в отпуск предпочитала ходить зимой – чтобы иметь возможность не выходить из квартиры или делать это как можно реже.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник довольно высокий молодой человек в модных бежевых штанах, подкатанных до щиколотки, и ярко-красной кожаной куртке с какими-то эмблемами и значками.

– Это вы – следователь Крошина? – скосив глаза в какую-то бумажку, что держал в руке, поинтересовался невежливый посетитель.

– Это я. А вас не учили стучать, прежде чем входить?

Лена спрыгнула с подоконника, поставила чашку и задернула штору.

– Учили, – кивнул молодой человек. – Но я необучаемый, – он хихикнул, довольный своим остроумием, и Лена почему-то сразу догадалась, кто перед ней.

– Проходите, Виталий Егорович, присаживайтесь. – Сама она вернулась на свое место, развернула монитор так, чтобы посетитель не видел экрана, и протянула руку: – Повестку позвольте.

Парень положил повестку перед ней, сел, закинув ногу щиколоткой на колено и поинтересовался развязно:

– И чего вы меня дернули?

– Во-первых, не дернула, а вызвала. Во-вторых, сделайте одолжение, ведите себя нормально, вы не в ночной клуб пришли.

Видимо, ее тон и ее форменный китель все-таки сделали свое дело, потому что Карманов убрал ногу и немного выпрямился.

– У меня к вам несколько вопросов, Виталий Егорович, – после всех формальностей сказала Лена.

– Ну, спрашивайте.

– Вы знакомы с Анной Веткиной?

– Да, встречались несколько раз, она вроде в клубе занимается, где я спонсором.

– В каком конкретно клубе?

– Ножевого боя. Только не спрашивайте, что она там делает, я этого не знаю и сам не занимаюсь, только помещение тренеру оплачиваю.

– А фамилия Паретти вам о чем-то говорит?

– Как? Пиретти? – переспросил Карманов, перепутав вторую букву.

– Паретти. Николя Паретти.

– Нет, не слышал. А кто это, итальянец, что ли, какой-то? – расслабленно поинтересовался Карманов, и Лена отметила, что в его лице не дрогнул ни один мускул, не поменялось и выражение.

– Вы давно знакомы с Борисом Гараниным?

– С Борисом? – сделав ударение на первый слог, усмехнулся Карманов. – Давно, лет пять.

– При каких обстоятельствах познакомились?

– Он у моего отца одно время в службе безопасности работал, но потом ушел.

– Сам ушел?

– Не знаю. Может, сам, а может, батя его попросил – у меня батя строгий, чуть что не по его – все, звереет, – с явным намеком произнес Карманов, внимательно наблюдая за реакцией Лены. Но Крошина слишком давно работала на следствии, чтобы реагировать на такие дешевые, совсем детские провокации.

– И на какую же тему у вас с Гараниным общение происходит? Насколько я понимаю, он вам в отцы как раз годится.

– Ну и что? – пожал плечами парень. – Возраст – всего лишь цифра, кто на это сейчас ведется? Борис классный тренер, ножом владеет профессионально, вот решил свой клуб открыть, а с баблом напряги. Ну, чего не помочь хорошему-то человеку? Я помещение нашел, договорился, плачу бабки за аренду, Борис мне долю отстегивает каждый месяц, вот и вся тема.

– Вам что же – денег не хватает? – не удержалась Лена.

– А кому их сейчас хватает, покажите мне, я у него мастер-класс по выживанию возьму, – захохотал Карманов. – У меня тачка дорогая в обслуживании, ну, и всякие другие нужды – я ж молодой еще, хочется погулять, побалдеть, то-сё… на все у бати не разживешься.

– Работать не пробовали?

– Ой, гражданка следователь, вы вот молодая вроде, а мыслите какими-то доисторическими категориями, – поморщился он. – Типа – труд сделал из обезьяны человека? Я, может, еще себя не нашел.

– Вам двадцать семь? Обычно к этому возрасту мальчики уже знают, кем хотят стать, а некоторые уже и становятся.

– Ага! – радостно подхватил Карманов. – А некоторые уже и того-с… в земельке лежат по разным причинам. И что – мне им тоже подражать? У всех свой путь.

– И вы, значит, свой еще не нашли?

– Не-а! – подтвердил парень.

– Может, не в ту сторону смотрите?

– Я вас умоляю! Вы если про Аньку что-то еще хотите спросить – так спросите, а учить меня жизни не надо, для этого батя с маманей существуют. Хорошо, что живут в столице, сюда только набегами, а то б совсем труба мне.

– Хорошо, оставим вопрос вашего взросления. Вы сказали, что Веткину знаете не близко?

– Откуда посмотреть. Пару раз пивка вместе выпили, в клубешник затусили – это считается близко или нет?

– И о Николя Паретти она вам ничего не рассказывала?

– Вот вы второй раз эту фамилию называете, не пойму – с чего я-то его должен знать? Даже если Анька с каким-то импортным встречалась, то меня-то это как касалось? – чуть раздраженно спросил Карманов. – Она же не моя телка, в конце концов, с чего бы я в ее жизнь лез?

– Наверное, вы правы. А фамилия Харитонов вам знакома?

– Харитонов? Макс, что ли? Ну, одноклассник мой, а что?

– Вы с ним общаетесь сейчас?

– С кем, с Харитоном? Да о чем с ним общаться-то? Он же сапог натуральный, вохра, – с оттенком брезгливости процедил Карманов и снова закинул ногу на ногу. – Он и в школе дебилом был, да и теперь ничего не изменилось. Я его, кажется, уже лет пять не видел.

– Тогда почему вы сразу поняли, о ком речь?

– Потому что у меня был одноклассник с такой фамилией – чего тут непонятного? А он вам зачем?

– Мне – абсолютно незачем.

– Ну а мне так тем более! – захохотал Карманов и посмотрел на часы. – И это… гражданка следователь, если у вас все, можно, я пойду, а? У меня встреча назначена, а ехать на другой конец города.

– Да, вы можете быть свободны, я спросила все, что хотела. Возьмите пропуск. Если понадобитесь, я вас вызову снова, только постарайтесь уж прийти самостоятельно, без сопровождения участкового, договорились? – Лена протянула ему подписанный пропуск, и Карманов, сжав его в кулаке, шутливо поклонился:

– Всего вам доброго! – Он резко развернулся и налетел на вешалку, которая упала, попутно ударив Карманова по плечу. – Ох ты ж… простите, я соберу сейчас… как не заметил-то, совсем ошалел, душно у вас… – Он вернул вешалку на место, расправил Ленин плащ, еще раз извинился и взялся за дверную ручку.

Когда за ним закрылась дверь, Лена испытала облегчение – парень оказался неприятным, наглым и каким-то фальшивым. Ей казалось, что он не сказал ни слова правды, пытаясь завуалировать свое вранье идиотским поведением, глупыми шутками и неуместным сарказмом.

«Видимо, надеется на помощь влиятельного папы, если что-то вдруг пойдет не по его сценарию. Надо и за ним наружку пустить, вдруг что-то интересное парни увидят».

Она позвонила Андрею, попросила его обеспечить наблюдение за Виталием Кармановым и немного успокоилась. Ничего ценного допрос не дал и оставил больше вопросов, чем принес ответов, Лена ужасно не любила такие вот «послевкусия», когда не получалось никакой ясности, а наоборот, все только запутывалось.

На кладбище в субботу они поехали рано, около девяти, чтобы успеть убрать могилу Юлькиного мужа и отца Лены до обеда, а потом вернуться к Крошиной. Юлька, как и обещала, испекла мясной пирог, какие-то невообразимо ароматные ватрушки с творогом, приготовила салат и даже сварила компот из купленных на базаре сухофруктов. Всю дорогу она со смехом рассказывала, как продавец, молодой восточный парнишка, уговаривал ее выйти за него замуж и уехать на его родину.

– Под шумок еще, поди, и обсчитал тебя рублей на двести – минимум, – заметил Андрей, глянув на Юльку в зеркало заднего вида.

– Фу, Паровозников, какой ты противный, – надув губы, огрызнулась она. – Наоборот, мне сушеный инжир достался безвозмездно, то есть даром – почти полкило, а я за сушеный инжир могу душу продать. И потом – ко мне полбазара сбежалось за автографами, у кого бы поднялась рука меня обсчитать?

– Ну да, не так часто звезды кинематографа заглядывают на наш рынок, – хохотнул Андрей, – можно и на полкило инжира расщедриться, не так уж накладно.

– Как ты с ним работаешь, скажи? – Юлька возмущенно посмотрела на Лену, но та отмахнулась:

– Я привыкла. Это он сегодня в хорошем настроении еще…

На кладбище было тихо, чуть ветрено и как-то особенно печально, Лена сразу уловила эту эмоцию, которую прежде не замечала. Возможно, виной всему были низкие тяжелые тучи, с самого утра закрывшие все небо. С деревьев, росших тут в огромном количестве, еще облетели не все листья и теперь шелестели в порывах ветра.

– Почему на кладбищах всегда так дует? – поежился Андрей, застегивая куртку до самого подбородка.

– Не знаю, не замечала, – отозвалась шедшая впереди Юлька. – Мне тут всегда спокойно и совершенно не страшно.

– А я вот вроде трупы вижу чаще, чем кто-либо, а на кладбищах все равно не по себе, – пожаловался Паровозников.

– Живых бы лучше боялся, мертвые-то что уже могут? – Воронкова свернула на нужную аллею, и через пару минут они оказались у могилы Александра – серый мраморный памятник с высеченным на нем мотоциклом. Муж Юльки был заядлым байкером, много колесил на своем «Харлее» по стране и даже за границу и умер так, как жил – в седле своего железного «коня».

Лена хорошо помнила тот день, когда он разбился. Было воскресенье, они с Юлькой бродили по торговому центру в поисках платья для Лены – у Воронковой скоро должна была состояться премьера спектакля, и она, конечно, пригласила подругу. Юлька была оживленной, блестела глазами, то и дело выхватывала из рук Лены неподходящие, по ее мнению, платья и снимала с вешалок другие, отправляя подругу в примерочную и придирчиво потом рассматривая результат. Лена подчинялась, хотя не особенно любила все эти магазинные вояжи.

В очередном бутике у Юльки зазвонил мобильник, она, жестом велев Лене зайти в примерочную и одеваться, ответила на звонок. То, что случилось потом, Лена не могла забыть до сих пор. Ей всерьез показалось, что подруга сошла с ума – Юлька изящным жестом бросила телефон в сумку, висевшую на плече, и вдруг расхохоталась странным, звонким, каким-то русалочьим смехом – Лена всегда думала, что русалки смеются именно так. Воронкова кружила по бутику, поднимая вверх руки, вертелась вокруг себя и хохотала, хохотала, вызывая недоумение у продавщиц и посетителей. Лена выскочила из примерочной в наспех натянутом вечернем платье и пыталась остановить подругу, но та вырывалась и ничего не говорила, только все хохотала, хотя из глаз при этом текли слезы. Когда Лене удалось наконец схватить Юльку за руку и крепко врезать по лицу, та обижено захлопала ресницами, с которых черными ручейками стекала тушь, и растерянным голосом произнесла:

– Саши больше нет.

– Что?! – Даже не сразу поняла Лена, настолько чудовищными показались ей слова подруги.

– Саши больше нет, – повторила Юлька ясным, звонким голосом и вдруг захрипела, упала на пол и забилась в судорогах.

Приехавшая бригада «Скорой» забрала ее в психиатрическое отделение, откуда через трое суток она вышла притихшая, какая-то пришибленная и совершенно безголосая. Воронкова могла только хрипеть и произносить шепотом абсолютно невнятные фразы. Лена, тогда еще жившая с родителями, забрала подругу к себе, ночами просиживала у ее кровати, держа за руку. Она взяла отпуск на работе – отец помог, потому что и похоронами, и поминками, и самой Юлькой заниматься пришлось именно ей, Лене. После девяти дней Юлька немного пришла в себя, но голос по-прежнему не возвращался, ни о какой премьере уже речи не шло, все понимали, что на сцену в ближайшее время Воронкова не выйдет, и неизвестно, выйдет ли когда-то вообще.

Но Юлька справилась. Голос вернулся примерно через месяц, а через два она уже играла в спектакле, на премьеру которого не попала. Лена же до сих пор иногда во сне слышала ее голос – холодный, совершенно без эмоциональной окраски, русалочий…

Убрав всю траву вокруг Сашиной могилы, они помыли памятник и оградку, протерли лавку, положили цветы и немного посидели молча. Андрей отошел покурить, то и дело бросая на них тревожные взгляды.

– Ну что, – произнесла Юлька, поднимаясь с лавки, – идем к Денису Васильевичу?

– Да, – эхом откликнулась Лена.

Навещать отцовскую могилу ей всегда было тяжело, как будто она ощущала вину за то, что он сделал. Много раз Лена прокручивала в голове обстоятельства того старого дела, которое ей пришлось снова поднимать, чтобы раскрыть убийство двух человек. Именно там она и нашла подтверждение тому, что Денис Васильевич Крошин в свое время поступился совестью ради денег. Лена порой очень себя за это ругала – возможно, прислушайся она тогда к просьбе отца отказаться от дела, и все сложилось бы иначе. Но потом она понимала – нет, не сложилось бы. Не тогда, так позже, но все это непременно всплыло бы – и кто знает, чем могло закончиться. Отец принял решение сам, и его уход из жизни, возможно, был тяжелым, но правильным выбором. Мать же не простила Лену до сих пор.

На отцовском памятнике не было фотографии – так решила Наталья Ивановна, и Лена не стала возражать. Сейчас ей казалось, что так даже лучше – невыносимо было бы каждый раз смотреть ему в глаза. Могила оказалась чисто убрана, лежали свежие цветы – видимо, мать приезжала буквально на днях. Лена вздохнула, положила свой букет рядом, провела ладонью по мрамору – он был почему-то теплым.

Паровозников за оградкой курил очередную сигарету, Юлька выдергивала какие-то случайно сохранившиеся травины, торчащие у надгробия:

– Эх, дядя Денис, не видишь ты, какими мы стали…

– Я иногда думаю, что это и к лучшему, – отозвалась Лена. – Мне кажется, что в жизни все складывается именно так, как должно, и никак иначе. И это не обманешь, не объедешь, не спрячешься. Судьба…

– Это тебя могилы так на философию толкают? – пробурчал Андрей, которому было слишком уж не по себе в этом месте.

– Почему? Я всегда так думала.

– Мне не понять… может, потому, что я никого не хоронил? Даже Сашку…

– Ты тогда в район на задержание уехал, – произнесла Юлька, и Лена с Андреем уставились на нее – им казалось, что в тот день Воронкова вообще ничего не соображала, не слышала и не запомнила. – Ну, что вы вытаращились? Все я помню, просто не говорю – зачем?

– Так, все, девки, давайте уже отсюда поедем, – взмолился Паровозников. – У меня сердце вот-вот остановится от страха.

– Никому больше не рассказывай, – хмыкнула Юлька. – Курам на смех – оперативник боится кладбища до дрожи в коленках…

– И так бывает, – огрызнулся он, первым выходя на дорожку.

Только отъехав от кладбища почти на пять километров, Андрей немного расслабился. Навстречу им из города тянулась вереница машин – люди ехали на дачи заканчивать сезон, убирать листья, сворачивать теплицы, закрывать на зиму дачные домики, просто жарить шашлыки – кто знает, сколько еще осталось дней без дождя. Тучи, висевшие над городом с утра, понемногу разошлись, выпустив на волю неяркое осеннее солнце.

– Хоть бы на работу не дернули, – мечтательно произнес Андрей, поворачивая на эстакаду.

– Вот накаркаешь сейчас, – откликнулась Лена, – ненавижу, когда в выходной дергают.

– Кто у вас дежурит сегодня?

– Петька.

Паровозников хлопнул себя ладонью по лбу:

– Ну, если что, покой нам только снится…

– Ой, перестань. Петька – нормальный следователь, просто вы его считаете молодым и неопытным, а это не так.

– Ну, тебе, конечно, виднее.

– Конечно, – подтвердила Лена. – И будем надеяться, что сегодня ничего экстренного не произойдет, а то Юлька там еды наготовила на армию, нам двоим не осилить, а вот ты, пожалуй, справишься.

– Поесть – это мы завсегда! – захохотал Паровозников, предвкушая разнообразные деликатесы, которыми всегда баловала его, приезжая в гости, Юлька.

– У меня сложилось какое-то странное впечатление об этом депутатском сынке. – Лена откинулась на стену и едва дышала – обед вышел плотный, а Юлька все время подбрасывала ей в тарелку то кусочек пирога, то ломтик рульки. – Он знает куда больше, чем говорит, и все время врет и выкручивается. Я пока не смогла его поймать ни на чем, но вот нутром чую – врет. Веткину выставляет шапочной знакомой – мол, так, легкий флирт без обязательств, а из отчетов наружки видно, что встречаются они едва ли не каждый день, она и ночевать у него остается – если только не ночует у Гаврилова.

– Я вот не пойму, чего она Гаврилова-то не захомутает, куда более перспективный вариант во всех смыслах. – Андрей курил, открыв форточку, и прихлебывал кофе из большой кружки.

– Мне тоже непонятно. Гаврилов, судя по всему, в нее влюблен, хотя в разговоре со мной тоже старался говорить отстраненно, как будто стесняется, что ли. Но я тебе одно точно скажу – он ее жалеет. Не знаю, хорошо это или плохо, но он на многое, мне кажется, готов для нее. А вот почему она не хочет получить все, что к Гаврилову прилагается, даже не знаю… с ее-то прошлым сейчас могла бы все душевные раны залечить – и деньги, и мужчина привлекательный, и возможности, и отношение… Не понимаю. – Лена потянулась к вазочке и взяла фундук, к которому ее так пристрастила Воронкова. – Вот скажи, Юлька, есть два мужчины – мажористый папенькин сынок, весьма, кстати, средней наружности и довольно противный по характеру, и взрослый, состоявшийся мужчина. Так почему девушка, попавшая из нормальной семьи в детский дом в двенадцатилетнем возрасте, выбирает первого?

– Я тебе психолог, что ли? У всех свои тараканы. Может, у нее какая-то детская травма так причудливо сработала. И потом, дорогая, далеко не всегда женщина выбирает заботливого, состоявшегося, умного, привлекательного – и далее по списку. Зато с легкостью бегает хвостом за тем, кто вытирает об нее ноги, – устремив на подругу взгляд голубых глаз, невинным тоном произнесла Воронкова. – Мне кажется, уж это-то ты должна понимать.

Крошиной захотелось забраться под стол, стянуть скатерть пониже и просидеть там до тех пор, пока Андрей не уедет домой, потому что уж кто-кто, а Паровозников четко понял, что и кого имела в виду Юлька.

– Так, девочки, не ссоримся! – вмешался Андрей, заметив, как покраснела Лена. – Жизнь иной раз подкидывает задачки, сами же знаете. Вот и Веткина эта… ну, не нравится ей положительный Гаврилов, зато приклеилась к отбитому Карманову – что удивительного? Бывает… Кстати, наружку за Кармановым я вчера пустил, – обращаясь к Лене, сказал он. – Поглядим, что из этого выйдет.

– Оказывается, Гаранин одно время работал в службе безопасности у Карманова-старшего, и они с младшим хорошо знакомы. И именно Виталий на отцовские деньги открыл этот клуб. А еще у Гаранина зуб на Кравчука, и мне кажется, он вполне мог либо сам организовать этот налет на квартиру, либо слил кому-то информацию. Кому-то, кто хотел заполучить оригинальный нож ручной работы.

– Так, мне с вами скучно! – объявила Воронкова, вставая из-за стола. – Вы все о работе и о работе, так я тоже пойду поработаю.

– Ну, хочешь, мы перестанем? – перехватив ее за руку, спросил Андрей, но Юлька, улыбнувшись, покачала головой:

– Нет, я же понимаю. Мне тоже надо дочитать сценарий и обдумать, наконец, соглашаться или не стоит. Отпуск заканчивается, нужно что-то заранее решить, соломки подстелить, чтобы без работы не остаться.

Она высвободила руку и ушла в комнату, хлопнула там дверью, и все стихло. Андрей, проводив Юльку взглядом, повернулся к Лене:

– Что это она имела в виду – под соломкой?

– У нее, похоже, с режиссером этим все, расход, – понизив голос, сказала Лена. – Она толком ничего не рассказывает, но я по обрывкам разговоров и по ее отдельным фразам поняла, что все, финиш. Юлька из тех, кто вообще ничего не прощает.

– Он что, изменил ей, что ли?

– Я точно не знаю, но похоже, что да.

– Какой придурок, – покачал головой Андрей. – Такую женщину поискать…

– Ладно, что мы с тобой, как бабки-сплетницы… некрасиво.

– Мы же не со зла. Я тоже переживаю, она мне как сестра уже. Но Гладышев этот, конечно, редкий идиот. Вот не могу понять, чего этим творческим людям все время не хватает? Все у них поиски какие-то, метания, драмы… а в конце посмотришь – остаются у разбитого корыта и одиноки, как пеньки.

– У них голова иначе устроена. Чтобы что-то создать, нужны эмоции, взрывы, только так что-то приходит. – Она вдруг поймала на себе внимательный взгляд Андрея и подумала, что, если он сейчас произнесет что-то вроде «ну, ты-то знаешь», она просто упадет тут замертво – нет сил терпеть эти постоянные подколы. А еще друзья называются…

Но Паровозников промолчал – или сделал вид, что не все понял.

В понедельник к обеду Андрей явился с отчетами работы наружки за выходные. Лена просмотрела их бегло, но на первый взгляд ничего особенного или интересного там не было.

– Карманов куда-то выходил вечером в субботу, вернулся около трех часов ночи, но один. Веткина к нему тоже не приезжала.

– Может, у них тоже расписание? – хмыкнул Паровозников.

– Я бы на твоем месте так не веселилась.

– А чего бы мне не повеселиться? С шести утра на ногах, заколебался бегать – и сейчас вот снова побегу, поэтому, уж не обессудь, я кофе у тебя выпью.

– Ты просто гений, Андрюшка. И кофе для тебя мне не жаль. А что по нашим трупам?

– Камера наблюдения на дороге, ведущей на городскую свалку, засекла «девятку» с изрядным превышением скорости – почти под сто тридцать шла. Я номера пробил и…

– …И машина числится в угоне, а теперь еще и наверняка сгорела где-нибудь в глухом углу, – закончила Лена удрученно.

– Скучно с тобой, ничем не удивишь.

– У меня такое чувство, что кто-то издевается надо мной. Вокруг все горит – от трупов до машин, и я не успеваю сориентироваться, ухватить какой-то кончик…

– Ничего, Ленка, разберемся. А у меня по делу Егорова очередной эпизод, – пожаловался Андрей, отставляя пустую кружку. – И на этот раз с летальным исходом.

– Ого… разбой плавно перерос в убийство?

– Да. Банкир очень не хотел расставаться с деньгами, вот и огреб. Был жив, когда приехал наряд – сам и вызвал, у него второй телефон был, основной-то ребятки по традиции забрали. Но ничего толкового сказать не успел, кроме того, что нападавших было трое. Это, конечно, новость – мы считали, что нападающие работают в паре, оказывается, это трио, но все равно не густо – хоть бы зацепку какую-то дал, приметы там или что еще…

– А причина смерти какая?

– Три ножевых в область живота.

– Серьезно… что Егоров говорит?

– Чешет репу и матерится, больше ничего, – усмехнулся Андрей. – С тобой в этом смысле работать куда приятнее, ты хоть матом не кроешь в случае неудачи.

– Большое преимущество… Довезешь домой? – спросила Лена, представив, что сей-час придется идти на остановку и трястись в трамвае.

– Довезу, куда тебя денешь, – улыбнулся Андрей. – А то, может, погуляем сначала? Такая осень стоит – редко когда в нашем регионе увидишь, дождей нет, сухо, тепло, красота…

– Я не выспалась, – пробормотала Лена, которой меньше всего хотелось наткнуться где-нибудь на Кольцова, который любил такие вечера проводить с учениками на улицах города.

– Ну, как хочешь. – Андрей поднялся. – Тогда выходи, как закончишь, я никуда не тороплюсь сегодня.

Они стояли в пробке, начинавшейся буквально за зданием Следственного комитета. Андрей, открыв окно, пытался рассмотреть, что происходит впереди, но перед ними стояла «Газель» с натянутым на кузов брезентом и закрывала весь обзор. В пробке то и дело кто-то сигналил, как будто звук мог ускорить продвижение или изменить дорожную ситуацию. В машине рядом с ними самозабвенно целовалась парочка, Лена отвернулась, чтобы не смущать их, но, похоже, те вообще ничего вокруг не замечали, увлеченные своим занятием.

– Хоть кому-то это на пользу, – пробормотала Крошина.

– Да что ж такое-то? – возмущался Андрей, постукивая по оплетке пальцами. – На этом участке вообще никогда не бывает пробок!

– Ты же сказал, что никуда не торопишься.

– Ну, может, торопишься ты.

– Андрей… ты отлично знаешь, что меня дома ждет только Юлька, но и она не очень расстроится, если я приду позже. Не понимаю, какой смысл нервничать, если ты лично изменить ничего не можешь.

– Если бы в пробках еще и пиццу разносили, я был бы самым счастливым человеком и проводил в них всю жизнь, – пробурчал Паровозников. – Тебя-то дома ужин ждет, а мне надо еще куда-то заскочить.

– Женись, – пошутила Лена, – и будешь возвращаться домой к накрытому столу.

– Ты умудрилась как-то получить это, не выходя замуж.

– Сам знаешь, что такое счастье выпадает мне только в те моменты, когда Юлька приезжает в отпуск. Но скоро меня из этого рая снова выкинут, и все придется делать самой. – Крошина рассмеялась и похлопала Андрея по плечу. – Но ты подумай о моем предложении.

– Нет кандидаток, Ленка, понимаешь? Я ведь пробовал, помнишь?

– Ты просто слишком многого от Нади требовал.

– Я?! Да это она от меня требовала – постоянно, круглосуточно и без выходных! – возмутился он. – Ты-то должна помнить, к кому я с этим бегал-то? Она же мне дышать не давала – где мои пятьсот сообщений в сутки, почему ты не звонишь мне, чтобы сказать, как соскучился, милый, у нас сегодня вечеринка, вернись пораньше и будь веселым и интересным! А мне после дежурства только бы до кровати добраться – и вовсе не за тем, чего она хотела, а элементарно выспаться! И не мог я названивать каждый час, особенно когда свидетелей опрашиваешь или догоняешь сбежавшего подозреваемого!

– Ты на меня-то не ори, – Лена легонько стукнула его по колену, – надо было сразу границы обозначить.

– Крошина, ты что – во сне с кровати упала? – изумился Андрей. – Границы? Я хочу посмотреть на мужика, который установит эти границы в отношениях с тобой! Ты же такая же, как Надька – тоже с претензиями и желанием влезть под кожу и там обосноваться! Границы!

Лена обиделась и замолчала. На эту тему они с Андреем давно уже разговаривали спокойно, она признавала, что во многом Паровозников прав, но сейчас его слова прозвучали как обвинения.

– Ты, наверное, прав. И скорее всего в моей жизни никогда не появится такой мужчина. Ну, что ж… значит, со временем заведу котов, – проговорила она, отворачиваясь к окну.

Парочка в соседней машине по-прежнему целовалась, не обращая внимания ни на что, а Лена, переведя взгляд, вдруг заметила на тротуаре Гаврилова. Он с кем-то разговаривал, но его фигура загораживала собеседника.

– Смотри, вон Гаврилов стоит. Странно, да? Что он тут делает?

– Пришел на пробку года полюбоваться! – огрызнулся Андрей, все еще не успокоившийся.

– Нет, погоди… плохо видно… о, все! Там с ним сотрудник стоит, что-то записывает.

– Какой еще сотрудник?

– Дорожной инспекции, очевидно. Похоже, там авария, и Гаврилов – ее участник.

– Схожу, пожалуй, гляну.

– Я с тобой.

– Нет. Мало ли, что там, а тебя он в лицо знает, давай не будем лишний раз интерес свой демонстрировать. – Андрей вышел и, маневрируя между стоящих машин, пересек дорогу и подошел к Гаврилову и его собеседнику.

Лена открыла окно, но это, конечно, не принесло никаких результатов – на улице было довольно шумно, и о чем говорил Андрей с сотрудником и Гавриловым, она не услышала.

Потом все трое пошли куда-то вперед, и Лена больше ничего не видела. Оставалось только ждать, когда вернется Паровозников. Она достала телефон и позвонила Юльке, попросила, чтобы та не волновалась и не ждала ее.

– А ты где? – с любопытством спросила подруга.

– Не поверишь – стою в пробке с Андреем, тут, видно, авария.

– Бедный Паровозников опять шофер? Вези его тогда к нам ужинать.

– Юля, неизвестно, сколько мы тут проторчим вообще.

– Ну и что? Мы с тобой все равно не ложимся раньше двух, а Андрея тоже никто дома не ждет.

– Ладно, посмотрим. Но если что – ты ложись.

– Ой, да уж разберусь как-нибудь, – рассмеялась Воронкова и положила трубку.

Вернулся Андрей, сел на свое место и чертыхнулся:

– Ну, мы тут надолго. Этот твой Гаврилов въехал в зад микроавтобусу, тот бабахнул впереди стоящий «жигуль», в «жигуле» у деда сердечный приступ, а машина въехала в фонарный столб, и тот согнулся, перегородив дорогу, – короче, полный комплект. Самое плохое во всем этом – объездных дорог здесь нет, придется ждать, пока все растащат. А Гаврилов, кстати, очень расстроен, куда сильнее, чем должен бы, хоть его тачка нормально покорежилась.

– Ну, мало ли…

– Если хочешь, тут трамвайная остановка недалеко, я провожу, – предложил Андрей, но Лена замотала головой:

– Ты что! Я тебя одного здесь не брошу, даже не проси.

Андрей сжал ее руку и пробормотал:

– Вот как друг ты, Ленка, просто идеальна.

На совещании, которое Шмелев созвал неожиданно в десять утра, Лена клевала носом и все время боялась, что вот-вот уснет. Домой она попала только к пяти утра, не хотела бросать Андрея одного, а потому сидела с ним до тех пор, пока пробка не рассосалась. Поспать удалось всего час, и Лена страшно жалела об этом, лучше было бы не ложиться вообще, а теперь ее развозило все сильнее.

– Крошина, ты по своему делу отчитываться будешь? – услышала она голос Шмелева и затрясла головой, прогоняя сонливость:

– Пока работаю.

– Ну, плохо ты работаешь, медленно. Сроки, между прочим, никто не отменял, – забрюзжал Шмелев.

– Стараюсь, как могу, – чуть огрызнулась она. – Опера с ног сбились…

– Кстати, об этом. Начальство просило, чтобы мы ускорились по делу о нападениях на квартиры. Где Паровозников?

– Я ему с утра дозвониться не могу. – Следователь Егоров, ведущий дела о налетах, развернулся на стуле и пожал плечами. – Он должен был поехать на адрес и еще раз осмотреть там все.

– На какой адрес?

– Улица Молодости. На квартиру убитого Котова другой оперативник выехал.

– Зачем вы повторные осмотры делаете, я не понимаю? – раздраженно бросил Шмелев. – Не умеете сразу осматривать так, чтобы по сто раз не бегать?

– Умею, но…

– Что – «но»?! Что – «но»?! – рявкнул вдруг Шмелев, хлопнув по столу ладонью так, что от неожиданности все вздрогнули. – Вы совсем, что ли, расслабились? Одна, понимаешь, битую неделю не может даже подозреваемого найти на три трупа, у второго четвертую квартиру обносят – никаких зацепок! Гоняете оперов почем зря! Где, я вас спрашиваю, результаты? Кто в ближайшее время хоть что-то в суд передаст, а?

Поднялись две неуверенные руки, и Шмелев, сдернув очки и сунув в рот их дужку, ткнул пальцем в сторону следователей, их поднявших:

– Вот! Хоть кто-то здесь работает! Хоть кто-то! Егоров, через час жду справку по делу о квартирных налетах. Крошина, от тебя тоже. Но по сгоревшим трупам. Все свободны.

Лена выскользнула в коридор первой, но чуть задержалась, дожидаясь, пока выйдет Егоров. Схватив его за рукав кителя, она потащила упирающегося от неожиданности следователя за собой на ближайшую лестницу:

– Рома, это что было сейчас, как думаешь? Почему именно нас прилюдно нагнули?

– Наверное, потому, что у нас «висяки» намечаются, не подумала?

– То есть «висяки» только у нас двоих, остальные работают результативно. Нет, Рома, тут что-то не то…

Егоров в это время терзал мобильник, пытаясь кому-то дозвониться.

– Где, хрен дери, его носит? – в сердцах выругался он, убирая телефон.

– Ты кому названиваешь?

– Да Паровозникову же – кому еще?

– Может, это он на твой номер не хочет отвечать, давай я наберу, – предложила она, но Андрей не снял трубку и на ее звонок.

– Ладно, объявится же он, в конце концов, – махнул рукой Егоров. – Пойдем, что ли, справки составлять, а то снова нагорит, как школярам.

Телефон Андрея не отвечал весь день, и это насторожило Лену – обычно Паровозников хотя бы перезванивал, если не мог ответить на звонок сразу, но сегодня она никак не могла его поймать. Она позвонила Саше Левченко, но тот не мог сказать, где именно находится его начальник и чем таким он занят, что не отвечает на звонки следователя.

– Очень странно, – пробормотала Лена, откладывая телефон после очередного безответного звонка, – что могло произойти?

Все прояснилось к вечеру, когда ее неожиданно вызвал к себе Шмелев. Лицо заместителя прокурора было растерянным, и это удивило Лену – Николай Иванович всегда был человеком жестким, не позволявшим себе никаких эмоций в рабочем кабинете.

– Что-то случилось? – спросила она, присаживаясь к столу.

– Чертовщина какая-то, Ленка, – произнес Шмелев, сняв очки и протирая стекла платком. – Чертовщина, – повторил он, водружая их обратно на переносицу. – Андрей задержан.

– Кто? – не сразу поняла Лена, но, повторив про себя произнесенную Шмелевым фразу, даже подскочила: – Как?! В каком смысле – задержан, кем?! За что?

– Ой, не скачи, – сморщившись, попросил Шмелев, – я сам ничего не понимаю. Позвонили, сказали – майор Паровозников задержан по подозрению в нападении на квартиры бизнесменов.

Лена почувствовала, как нижняя губа начинает дрожать, прикусила ее на секунду и, стараясь говорить спокойно, произнесла:

– Это те нападения, которые вот-вот «зависнут» у Егорова?

– Они самые.

– Что за бред?! Паровозников?! Серьезно?! Это кто же додумался?

– Ленка, просил ведь – не ори. Это пока не для общего пользования информация, но тебе скажу, вы ж вроде как с Андреем… ну… Словом, на одном из мест преступления найдена бейсболка. И эта бейсболка принадлежит Андрею.

– А она что – по индивидуальному заказу пошита? – возмутилась Лена.

– Нет, дорогая, она типовая, массовое производство. Но вот потожировой состав…

– Что, уже и экспертизу сработали?

– Ленка! Зря я тебе сказал.

– Вы не волнуйтесь, от меня дальше не уйдет. Но вам не кажется, что здесь не то? Что-то не то? Андрей Паровозников – один из самых честных людей, каких я знаю. И уж точно, он не стал бы бомбить квартиры бизнесменов и заниматься вымогательством.

– Я тоже это понимаю. Но есть такая вещь, как факты. И с ними не поспоришь. А они таковы – бейсболка принадлежит Андрею, на одной из дверей с внешней стороны отпечатки его пальцев, алиби на момент совершения налетов у него нет. Вот и думай.

Шмелев снова снял очки, сунул дужку в рот и посмотрел на Лену. Та еле сдерживала рвущееся раздражение. Ей вдруг показалось, что Шмелев не верит в невиновность Паровозникова, сомневается в ее словах.

– Вы серьезно думаете, что это Андрей? – негромко произнесла она, вглядываясь в лицо зампрокурора.

– Какая разница, что думаю я, – уклонился он, – важно ведь, что отдел собственной безопасности думает.

– Я же прямой вопрос задала, Николай Иванович. И ждала на него такой же прямой ответ, вы ведь меня знаете с детства. Но вы увернулись – значит, считаете, что Андрей виновен.

– Ты себе что позволяешь, соплячка? – жалким тоном проговорил Николай Иванович. – Это я-то Паровозникова подозреваю? Да я его помню младшим лейтенантом, пацаном только после Школы милиции! Я с ним по многим делам работал, и ни разу Андрей не дал мне повода в нем сомневаться! А ты…

– А что – я? Я спросила – вы не ответили. Но вот что я скажу, Николай Иванович, – Лена встала, выпрямилась, одернула китель, – вот что я вам скажу. Андрей не виноват, я это докажу. Никому не позволю оклеветать его, понятно?

Она развернулась и вышла из кабинета, постаравшись не хлопнуть дверью, хотя очень хотелось.

Домой Крошина ехала как в тумане, совершенно не замечая ничего вокруг и даже не совсем понимая, как добралась и открыла дверь. Из кухни доносился аромат корицы – Юлька пекла что-то, гремела дверцей духовки, шумела водой в кране и что-то уронила на пол – квартира наполнилась резкими звуками скачущей по кафельной плитке чашки.

– Ленка, это ты?

У Крошиной не было сил даже на простое «да», она опустилась на обувную полку и закрыла лицо руками. Из кухни послышались шаги, и вот уже Юлька присела перед ней на корточки, стараясь заглянуть в лицо:

– Лена… ну, что ты? Что случилось? Ты плачешь?

Крошина молча кивнула, не отрывая от лица пальцев, сквозь которые действительно капали слезы.

– Так, все! – Юлька встала и взяла Лену за плечи, заставила подняться. – Снимай туфли, мой руки, переодевайся, у меня ужин готов. Потом все расскажешь. Я надеюсь, никто не умер? – Крошина помотала головой. – Уже хорошо. Все можно исправить, кроме этого… ну, Ленка, что ты, в самом деле?

– Андрея задержали.

Воронкова отступила на шаг и заморгала длинными ресницами:

– То есть как это – задержали? Почему?

– Подозревают в нападениях на квартиры бизнесменов.

Глаза Юльки стали похожи на два блюдца:

– Кого?! Паровозникова?! Паровозникова, который последние штаны снимет, чтобы кому-то помочь?! У вас там что, все с ума посходили?

– Да не знаю я… – Лена сбросила туфли и стала меньше ростом и еще несчастнее, как показалось Юльке. – Мне вообще Шмелев сказал, пока это не афишируют… но это такой бред, что я даже думать не могу. Нашли бандита с большой дороги…

– Так, погоди… я вообще перестала соображать, – жалобно проблеяла Юлька, хватаясь рукой за голову. – Идем за стол, мне срочно нужен кофе, а тебе нормальный ужин.

– …И я теперь не знаю, как с этим быть.

Лена сидела за столом, откинувшись на стену и вытянув ноги на подставленную табуретку. Юлька, вся съежившись, ютилась на подоконнике с чашкой давно остывшего кофе в руке.

– Но ты ведь можешь с кем-то поговорить, подробности узнать?

– Вряд ли. Управление собственной безопасности… если только каждый день давить на Шмелева и добывать информацию у него…

– Нет, я не понимаю! – Юлька отставила наконец чашку на подоконник и обхватила себя руками, – не понимаю – это что же, вот из-за такой ерунды, как бейсболка, человека могут упечь в тюрьму?!

– И не за такие мелочи иной раз приходится цепляться. Тут не в этом дело, понимаешь? Мне кажется, Андрей кому-то дорогу перешел, и его элементарно подставили. Больше я ничем это не могу объяснить.

– Ну, так, может, надо подумать, по каким делам он работал в последнее время, вдруг что-то отыщется?

Лена вздохнула:

– Юля, это только у вас в кино все просто – следователь тихонько проникает в архив и находит там неопровержимые доказательства невиновности. В жизни так не бывает. Кто мне позволит лезть в дела, к которым я не имею отношения? И к делу самого Андрея меня на пушечный выстрел не подпустят, и не потому даже, что я с ним в отношениях была. Это Управление собственной безопасности, понимаешь? И есть кто-то, кому Андрей помешал. Единственное, что я могу, это по дружбе примазаться к следователю Егорову и выудить из него сведения по делам о нападениях на эти клятые квартиры. И то только потому, что у одного из потерпевших три ножевых ранения – я могу связать это с необходимостью проверки по своему делу. Но шансов мало.

– Крошина, ты что, совсем дура, да? – вдруг зло спросила Юлька. – А вот если бы ты оказалась на месте Андрея, он бы все шансы использовал, я в этом уверена! Он бы все сделал, чтобы не дать тебе в тюрьму угодить! А ты сидишь тут, пирог ешь и рассуждаешь – мало шансов, много шансов! Да сколько бы ни было – их надо использовать!

Оторопевшая от неожиданности Лена даже рот открыла, шокированная такими нападками подруги.

– Ты бы поаккуратнее, а? – попросила она, но Юлька разошлась не на шутку:

– А как – поаккуратнее? Ты неужели не понимаешь, что по таким обвинениям его упрячут на всю катушку? Ты ведь у нас юрист, а не я, но даже мне это понятно! И даже мне понятно, что нужно использовать все мыслимые и немыслимые средства, чтобы помочь ему! И знаешь, что я думаю? Что если бы это был Кольцов, ты бы уже лоб в кровь разбила, рискнула бы карьерой, но помогла ему!

Юлька спрыгнула с подоконника и метнулась вон из кухни, а через пять минут хлопнула входная дверь. Раздавленная ее отповедью Лена никак не могла прийти в себя, собраться и хотя бы встать из-за стола. То, что сказала подруга, было так больно, что стало трудно дышать. Больно – и справедливо, как вдруг с ужасом поняла Лена.

«Неужели я не хочу даже попытаться, потому что это Андрей, которого я не люблю? Что же я за чудовище тогда? Юлька ведь права – он бы не думал ни секунды. А я бы не думала, если бы это был Никита…»

Она заплакала, пнув ногой табуретку так, что та отлетела и грохнулась о плиту. Слезы катились градом, Лена даже не вытирала их, всхлипывала и подвывала, схватившись ладонями за виски.

«Мне надо что-то сделать, надо! Я никогда себе не прощу… Андрей мой друг, мой лучший друг, самый верный, он бы меня не предал…»

Юлька не пришла ночевать, это Лену очень встревожило – впервые за все время их многолетней дружбы Воронкова вот так вспылила и не отвечала на телефонные звонки, а потом и вовсе отключила мобильный.

Лена стояла у окна и смотрела на темный двор, мучительно перебирая в голове варианты того, где могла сейчас оказаться подруга.

«Мало мне было Андрея, теперь еще и Юлька…»

Утром голова раскалывалась, глаза казались засыпанными песком, не хотелось никуда идти, а выбора не предоставлялось.

Кое-как приняв душ и одевшись, Лена не стала даже варить кофе, на это не оказалось сил. Она вызвала такси, чтобы не идти на трамвайную остановку не садиться за руль самой, и через пятнадцать минут уже была на работе.

По пути к кабинету она увидела Егорова, того самого следователя, что вел дела о нападениях на квартиры бизнесменов, и решила поговорить с ним сразу, не откладывая, но тот свернул в кабинет Шмелева, и Лена разочарованно пошла к лестнице.

Она уже вставила ключ в замок, когда услышала громкие шаги и обернулась. По коридору уверенно шел невысокий широкоплечий мужчина в темно-сером пальто. Вид у него был совершенно хозяйский, словно он осматривал свои владения. За ним семенил второй – полная противоположность, худощавый, высокий, в замызганной стеганой куртке и мятых брюках. В руках у него был портфель, и вот портфель-то выглядел как инородное тело – брендовый, дорогой, из хорошей кожи.

Лена проводила странную парочку взглядом и спросила у стоявшего возле соседнего кабинета следователя:

– А кто это, Сережа, ты не знаешь?

– Да это же Комаров, ты что, не узнала? – удивился коллега.

– Комаров? – удивилась Лена. – А он-то тут что забыл? На его квартиру тоже напали?

– Так он же близкий друг нашего Андрюшки Паровозникова. Говорят, даже квартиру съемную ему оплачивает. На допрос, наверное, вызвали, раз с адвокатом явился.

Лена поморщилась – сплетен она не любила, а когда их начинали собирать и разносить коллеги, становилось еще противнее. Но… если вдуматься, картинка получалась неприглядная. Андрей Паровозников снимал очень дорогую квартиру в самом центре города, и, конечно, его оперской зарплаты на такое расточительство явно не хватило бы. А где и чем еще может заработать на роскошную жизнь майор полиции? Фамилия «Комаров» наводила на мысли, и мысли эти Лене не нравились. Бизнесмен Комаров не был образцом нравственности, и Андрей, как лучший друг, к тому же – зависящий от него материально, вполне мог оказывать ему какие-то не совсем законные услуги.

«Фу, Лена, прекрати! – одернула Крошина сама себя. – Ты Андрея знаешь много лет, ты с ним даже жила – как же можешь думать такие мерзости? Нет, Андрей просто не может быть замешан в чем-то незаконном. Ну а Комаров… да мало ли, у кого какие друзья. А они с Андреем, кажется, еще и в одной школе учились».

– Что-то адвокат у него…

– Крошина, ты что, с Луны свалилась? – с легким возмущением в голосе спросил Сергей. – Это же сам Соловецкий.

– Соловецкий?! С ума сойти…

Елисей Соловецкий был самым известным и дорогим адвокатом в их области, ему приписывали какую-то фантастическую везучесть – говорили, что за карьеру он еще не проиграл ни одного дела. Немудрено, что Комаров именно его нанял.

– Между прочим, я краем уха слышал, что дело Паровозникова заберут у нас, – произнес меж тем Сергей негромко.

– Почему – заберут?

– Его переводят во внутреннюю тюрьму ФСБ.

– Слушай, Серега, ты на самом деле думаешь, что эти нападения на бизнесменов – дело рук Андрея? – развернувшись к собеседнику, спросила Лена, и тот отрицательно затряс головой:

– Да ты что?! Конечно, нет. Я его сто лет знаю… но… ты ведь понимаешь, что просто так оперов не задерживают.

Лена смерила его презрительным взглядом:

– Отлично поддержал, молодец. Андрей невиновен, но просто так не задерживают! – Она развернулась и шагнула в свой кабинет, едва сдерживаясь, чтобы не закричать.

Заперев дверь на ключ, Лена привалилась к ней спиной и сжала кулаки. Нужно срочно что-то сделать, чтобы помочь Андрею, он не может быть виновен в этих нападениях, просто не может! Паровозников – не тот человек, чтобы по ночам вламываться в чужие квартиры и избивать там до полусмерти людей ради денег, которые никогда для него большого значения не имели, уж Лена-то это знала.

Позвонил Левченко, спросил, нужен ли ей сегодня, и Лена, у которой в голове путались все мысли, попросила его прийти завтра с утра.

«Мне надо что-то сделать, надо как-то помочь Андрею, – эта мысль крутилась как карусель, вытесняя все остальные. – Я не могу его бросить, потому что это неправильно – он невиновен, я это знаю! А если я это знаю, если я в этом уверена, значит, у меня хватит сил и способов, чтобы доказать это. Я не позволю упечь Паровозникова за решетку, ни за что не позволю!»

К Егорову она попала только после обеда – подловила того на выходе из столовой и небрежно спросила:

– Рома, скажи, а есть экспертиза по ножевым на теле твоего потерпевшего?

– Это которого? – на ходу вытирая губы платком, спросил Егоров.

– А что, у тебя там несколько с ножевыми?

– А-а, ты по квартирным нападениям? Нет, один. И экспертиза есть, а тебе зачем?

– Давай сравним, а? Вдруг это мое?

– Да ну, вряд ли. Твой вроде на улице нападает, а у меня все-таки грабеж.

– Тебе жалко? – улыбнулась Лена. – Дай мне только экспертизу глянуть, вдруг что интересное увижу?

Егоров смерил ее подозрительным взглядом, но согласился:

– Ну, идем. Хотя, знаешь… мне кажется, так резко никто почерк не меняет, чтобы с уличных убийств на квартирные налеты перейти. У твоих терпил ведь ничего не пропадало?

– Вроде нет.

– Вот видишь. Ничего не брали – и вдруг в хаты полезли? Ленка, ты ж не первый день работаешь.

– Рома, ты мне дело дай, а я уж сама разберусь, ладно? – попросила она, и Егоров отмахнулся:

– Ой, да бери, читай, мне-то… – Егоров открыл дверь кабинета и сделал приглашающий жест рукой. – Только здесь читай, ладно? Не люблю, когда мои дела тягают по всему зданию.

Это Лену не очень устраивало, она собиралась выписать адреса потерпевших и кое-какие обстоятельства нападений, а делать это в присутствии Егорова будет, конечно, затруднительно.

«Ничего, я вроде никогда не жаловалась на память, постараюсь запомнить» – уговорила она себя и села за свободный стол – сосед Егорова по кабинету был в отпуске.

Роман шлепнул перед ней довольно объемную папку, и Крошина удивилась:

– А говорили – «висяк» у тебя намечается.

– Так и есть, – кивнул Егоров, – вернее – так и было, пока не появился подозреваемый. Кстати, ты же про Паровозникова знаешь?

– Знаю. Это он у тебя подозреваемый? – Лена знала, что актриса из нее не особенно удачная, потому не старалась как-то скрыть свою осведомленность. – И что же – за сутки ты уже намолотил? – Она взвесила папку на руке.

– Нет, что ты, я его еще и не допрашивал. Это все старые наработки. Я еду в СИЗО только после четырех, так что постарайся побыстрее, мне еще вопросник надо составить.

«Вот же черт… – расстроилась Лена, открывая папку. – Никаких шансов, что он хоть на пять минут из кабинета выйдет, вон как основательно устроился».

Егоров действительно поставил справа от компьютера большую чашку с кофе, слева – пепельницу (с этим в их конторе ничего поделать не могли, следователи продолжали курить в кабинетах, совершенно не боясь штрафов и угроз начальства), удобно устроился в кресле и погрузился в чтение какого-то документа на мониторе.

Лена тоже углубилась в материалы дела, стараясь запомнить как можно больше фамилий и адресов. Экспертизу по ножевым ранениям она тоже просмотрела – просто для очистки совести и для того, чтобы в случае чего ответить на вопросы, если почему-то Егорову придет в голову их задать. Но взгляд вдруг зацепился за снимок похожей по форме краев раны.

«Черт… а ведь это вполне могут быть мои любители огня и острых лезвий, – подумала она, решив пока не говорить о догадке Роману.

– Все, Ромочка, спасибо тебе огромное, это, скорее всего, не мой, – закрывая папку, произнесла она.

– Ну, а я что говорил? – флегматично отозвался коллега.

– Был прав, признаю. Но и Андрей Паровозников не мог бы нанести таких ударов, просто подумай об этом.

– В каком смысле?

– У Андрея рост два метра, а раны на теле потерпевшего – в районе пупка, и рост у него сто семьдесят два, так эксперт пишет. Андрею для этого нужно было присесть. – Она шлепнула папку на стол Егорова и быстро вышла из кабинета, чтобы не наговорить лишнего.

Закрывшись в собственном кабинете, она открыла карту города и принялась наносить на нее адреса потерпевших, но никакой логики в этом не усмотрела – жили все в разных районах, от дома, где снимал квартиру Андрей, находились тоже на разных расстояниях.

«Но ладно, пусть будет» – со вздохом сворачивая окно с картой, подумала Лена, еще не вполне понимая, как именно это может ей пригодиться. А вот дубликат заключения эксперта не помешал бы. Она позвонила Николаеву, и тот, побурчав, что она толкает его на преступление, пообещал прислать требуемый документ к вечеру.

Приехал Левченко, вошел в кабинет с удрученным лицом, сел напротив Лены и вздохнул:

– Все из рук валится, Елена Денисовна.

– Понимаю, Саша, я тоже как пыльным мешком…

– Как вообще такое может быть? Ну кто угодно – только не Андрей Александрович…

– Саша, я-то это знаю. Но вот следователи… сегодня слышала, что дело Андрея вообще ФСБ заберет, интересно, с какой радости, – понизив голос, призналась Крошина. – С чего бы фээсбэ-шникам заниматься банальной уголовкой?

– Когда в деле обвиняемым – оперативник, майор, это уже не такая банальность, Елена Денисовна.

– Все равно странно. Но нам, Саша, надо продолжать работать. Ты ведь понимаешь, что сейчас все дела, по которым Андрей работал, будут рассматривать с утроенной бдительностью? А у нас еще и один из потерпевших – гражданин другой страны. Чем, кстати, порадуешь?

Левченко полез в карман за блокнотом – эту привычку таскать с собой потрепанный блокнот и делать там пометки он перенял как раз у Андрея.

– Значит, все, что мы тут наработали по Паретти, подтвердилось – он действительно страстный русофил, любил театр, природу, классическую литературу. Предпочитал знакомиться с глубинкой, в Москве и Санкт-Петербурге бывал, теперь вот осваивал города помельче. Я проверил нескольких девушек, с которыми он переписывался раньше – те подтверждают, что никаких домогательств с его стороны не было, просто гуляли, посещали театр, если в регионе имелись красивые места – ездили туда. Переписку потом поддерживали. Словом, он какой-то чокнутый совсем.

– Если под юбку не лез – так сразу и чокнутый?

Левченко смутился:

– Да я не об этом… просто странно – можно ведь приехать туристом в индивидуальный тур, взять гида – и все, он расскажет-покажет. А что, к примеру, та же Веткина может рассказать даже о заповеднике?

– Мне кажется, он просто чудаковатый был. Нравилось ему изучать русскую глубинку при помощи простого народа, а не выслушивать заученные казенные фразы из путеводителей, вот и все, – пожала плечами Лена. – Только вот зачем ему это все?

– Я отправил запрос в итальянское посольство в Москве, попросил помочь. Он ведь в Миланском университете преподавал, может, потому…

– А что именно?

– Вроде как экономику, – заглянув в свои записи на пару страниц назад, отчитался Левченко.

– Вообще тогда не понимаю ничего, – пожаловалась Лена. – Зачем экономисту русские березки?

– Говорю же – чокнутый, – буркнул Левченко. – У меня все, Елена Денисовна.

– Когда получишь ответ, позвони мне или зайди, если будешь неподалеку.

– Хорошо. А… что насчет Андрея Александровича? – задержавшись у стола, спросил Саша.

– Постараюсь что-то узнать, – коротко бросила Лена, боясь признаться, что узнавать ей не у кого. – И знаешь, что еще… – Она понизила голос и даже наклонилась к самой столешнице. – Я сегодня у Егорова дело о нападениях на квартиры бизнесменов читала. Так вот там у одного из потерпевших, банкира Котова, ножевые ранения, очень похожие на наши. Улавливаешь?

– Не очень, – признался Саша.

– Я Егорову этого пока не сказала, но мне кажется, я могу попытаться привязать эти дела к своим.

– Да зачем – если все равно заберут?

– Пока заберут, я, может, чего еще накопаю. Ты ведь поможешь?

– Ну а то! – оживился немного оперативник. – Что искать будем?

– Совпадения. Совпадения с тем, что имеется у нас – помимо характера и формы раны. Но я почти уверена, что это тот самый нож, который пропал у Кравчука. Работа заказная, индивидуальная, к тому же – в Китае сделано, не у нас, так каковы шансы, что существует еще один нож с таким же лезвием? Да нулевые они, понимаешь? – возбужденно говорила Лена. – Я попробую вырвать хотя бы этот эпизод, к Шмелеву пойду. Я почти уверена, что это – наши.

– Тогда что получается? Они на бомжах тренировались, что ли? Готовились напасть на банкира этого?

– Не знаю я, Саша… Мне вообще кажется, что сперва кто-то убил Паретти – ну, логично, он первым умер, первым был обнаружен. Его смерть пытались замаскировать двумя следующими – но почему-то удары наносили уже вдвоем. А потом – нападения на квартиры. На первых двух адресах прошло гладко, а Котов оказал сопротивление. Кстати, на его трупе тоже удары, нанесенные двумя разными людьми, один из которых не выше ста семидесяти сантиметров.

Левченко слушал ее, едва не открыв рот, словно запоминал каждое слово:

– Ну, вы даете, Елена Денисовна… а ведь вполне может быть, что вы и правы…

– Паровозников у нас двухметровый, ему ни за что так не изогнуться, чтобы ударить ножом в область чуть правее пупка и параллельно полу, понимаешь? Какой рост у Веткиной, кстати?

– А черт ее знает… примерно сто шестьдесят, может, чуть меньше. Но точно не выше.

– Да, не выше… то есть чисто теоретически она могла бы – если причастна.

– Я так понял, мы ее из разработки не убираем?

– Нет. Я очень не люблю сказки про бескорыстных сироток, они всегда кажутся мне какими-то надуманными.

– Не верите вы, Елена Денисовна, в человеческую добродетель, – улыбнулся Левченко.

– Ты когда с мое отработаешь здесь, тогда и поговорим. В общем, Саша, нужно внимательно отсеять всех клиентов клуба Гаранина. Я хотела это Андрею поручить, но не успела. Особый упор – на сотрудников полиции, охраны – в общем, на наших. Я понимаю, работы много, а тебя теперь мало, но… – Она выразительно посмотрела на оперативника, и тот кивнул понимающе:

– Я побежал тогда, – и резво выскочил в коридор.

– Что же получается? – пробормотала Лена, разрисовывая лист бумаги кружками и треугольниками. – Преподаватель экономики Миланского университета – как он связан с таджикским дворником Рашидом Хусейновым и бывшим спортсменом, а ныне алкоголиком Алексеем Терентьевым? Не складывается… Вообще, ни единой точки соприкосновения, кроме способа убийства, и то сомнительно, потому что на телах двух последних – следы ударов, нанесенные двумя разными людьми, а Паретти убил кто-то один. Потом – труп банкира с такими же ранениями, нанесенными двумя людьми, а на других квартирах – просто ограбление. И Андрей – главный подозреваемый… Как все это сложить в одну картинку? Надо найти того, кто обнес квартиру подполковника, тогда хоть будет у нас зацепка по ножу…

До позднего вечера она просидела в кабинете, прикидывая на своей схеме разные варианты, но ничего все равно не сходилось, постоянно не хватало какого-то кусочка, как в мозаике.

«Хорошо было в детстве – нужный фрагмент всегда можно было найти под диваном или где-то на дне ящика с игрушками. А вот теперь, где мне этот фрагмент взять?»

От раздумий ее оторвал телефонный звонок, Лена сняла трубку и услышала:

– Елена Денисовна Крошина? Вас просят явиться завтра к десяти тридцати по адресу улица Победы, дом три, кабинет триста восемнадцать, к следователю Горскому.

По этому адресу располагалось местное Управление ФСБ, и Лена сразу догадалась, почему ее туда вызывают.

– Да, я буду.

– Пропуск будет у дежурного. Всего хорошего.

– До свидания, – машинально ответила Лена в замолчавшую трубку.

«Н-да… быстро. Интересно, Андрея уже перевели в их внутреннюю тюрьму или еще нет? И чего от меня хочет этот Горский? Ладно, доживу – узнаю».

Она посмотрела на часы и ахнула – время близилось к девяти, в коридоре гремела ведром уборщица, сейчас ее опять отчитают за то, что так засиделась. Кроме того, Юлька за весь день так и не объявилась, и это волновало Лену куда сильнее выговора от уборщицы.

Дома Воронковой не оказалось, в квартире все было ровно так, как Лена оставила утром, убегая на работу.

– Интересное кино… – пробормотала она, беря со спинки кресла халат. – И где же это носит мою актрису?

Она вытащила телефон и набрала Юлькин номер. Трубку сняли не сразу, а когда раздался веселый голос подруги, Лена услышала на заднем плане музыку и голоса.

– Ты где? – сразу накинулась она на Воронкову, и та удивилась:

– Меня родная мать таким тоном не отчитывала.

– Твоей матери всегда не до тебя было! – рявкнула Лена. – Немедленно отвечай, где ты!

– В ресторане.

– В каком еще ресторане?

– В «Царском павильоне».

Это был самый дорогой ресторан в их городе, Лена, к примеру, никогда туда не заходила.

– И с кем же ты там?

– Встретила на улице Сашкиного приятеля.

– Юлька! Я что – клещами должна тащить? Имя есть у Сашкиного приятеля?

– Есть. Игорь Комаров.

Лена почувствовала, как глаза у нее делаются все больше – нет, в такие совпадения она никогда не верила и терпеть их не могла.

– Комаров?!

– Ну да. А что?

– А ты знаешь, что он еще и Андрюшкин одноклассник и друг?

– Знаю. И что это меняет? Мы как раз и обсуждаем, как Андрею помочь, тут и адвокат Игоря сидит, Елисей.

– Так, Воронкова, собирайся и дуй домой! – распорядилась Лена, вся дрожа от волнения. – Не хватало еще, чтобы тебя в этой компании представители одной структуры видели, хватит с них меня на завтра. Ты все поняла?

– Поняла, – коротко бросила Юлька. – Через полчаса буду.

Эти полчаса показались Крошиной целым годом. Она не могла найти себе места, бродила по квартире, стараясь отвлечься хотя бы на уборку, но после тяжелого в моральном плане дня даже это казалось непосильным.

Когда в двери повернулся ключ, она рванула в коридор и буквально втащила Юльку в квартиру:

– Ну, слава богу!

– Ты чего, Крошина? – изумилась подруга.

– Комаров наверняка под наружкой, хочешь, чтобы и тебя таскали? – прошипела Лена. – Андрея вот-вот переведут во внутреннюю тюрьму ФСБ…

– Уже, – коротко сказала Юлька, снимая туфли.

– Что – уже? – не поняла Лена.

– Уже, говорю, перевели, сегодня. Собственно, Игорь это и ускорил.

– Как? Но зачем?

– Лена, я не знаю подробностей. Но он сказал, что так будет спокойнее. Игорь категорически настаивает, что Андрей не причастен к нападениям.

– Надо же! – с сарказмом произнесла Лена. – Скажите, какой специалист… А мы-то голову ломаем…

– Прекрати, – поморщилась Юлька, – ты злишься, что у него возможностей побольше, чем у тебя, хотя ты следователь, а он бизнесмен.

– Ну, еще бы – когда у тебя столько денег, что угодно можно провернуть.

– Хватит, я сказала! Он не сделал ничего во вред Андрею, наоборот. И перестань на меня орать, я в душ и обратно, не засыпай пока.

Лена положила телефон на зарядку и задумалась. Комаров сумел надавить на кого-то, и Андрея переводят во внутреннюю тюрьму ФСБ – там, конечно, условия получше, но это все равно тюрьма. Как совершенно невиновному человеку это выдержать? И почему Комаров так заинтересован в том, чтобы облегчить участь Андрея хотя бы на этапе следствия?

Она так и уснула, не дождавшись возвращения Воронковой.

Перед тем, как ехать в Управление ФСБ, Лена все-таки заскочила на работу, чтобы предупредить Шмелева о том, куда и зачем ее вызвали.

Шмелев, выслушав ее, вдруг вздохнул:

– Ты только там не темни, как здесь.

– Что вы имеете в виду? – удивилась Лена.

– Почему ты не сказала, что раны на теле банкира Котова один в один совпадают с теми, что обнаружены на сгоревших трупах, по которым дело в твоем производстве?

Лена опешила. Она не сказала Егорову, откуда же Шмелев это узнал? Неужели Левченко проболтался, ведь только с ним она это обсуждала? Но когда успел?

«Я ему уши оторву, паршивцу!» – внутренне вскипев, подумала она.

– Николай Иванович… – начала она, но Шмелев перебил:

– Я вчера ваши справки до ночи читал, аж глаза заслезились! И что я там вижу? То, чего вы не заметили? Или – кто-то заметил, но промолчал? Зачем, с какой целью?

– Николай Иванович, я хотела все проверить еще раз, может, просто совпадение…

– Ты чего, Ленка, как школьница, оправдываешься? Я же понимаю. Ты увидела похожие раны, сразу прикинула, что обвиняемым по чужому делу проходит Паровозников, и решила помочь ему выпутаться? Чтобы на него еще три трупа не навесили, так, что ли? И что было бы, если бы я тебя не прижал?

– Николай Иванович, это не может быть Андрей, – решительно сказала Лена. – Вот послушайте. Андрей – двухметровый… черт, я столько раз за эти сутки произнесла эту фразу, что меня от нее тошнит… но это факт – рост Паровозникова два метра, он физически не смог бы ударить в те места, куда нанесены раны Котову. Если только присел бы. Раны на сожженных трупах тоже нанесены человеком с ростом не более ста восьмидесяти сантиметров, об этом есть в отчетах Николаева, можете посмотреть. Но есть еще кое-что. Только на трупе Паретти раны нанесены одной рукой, одним человеком. Всех остальных убивали двое – в том числе и Котова, хотя вот это мне кажется спорным, там, на мой взгляд, три абсолютно разных пореза – и по глубине, и по силе удара, и по углу нанесения. Это тоже есть в отчете. Ну не мог же Андрей… вы только представьте! – возбужденно говорила она, не замечая, как темнеет лицо зампрокурора.

– Значит, так. В связи с открывшимися обстоятельствами и пока дела еще у нас, я их объединяю и отдаю тебе. Сейчас Егоров получит распоряжение о передаче дела, можешь забирать и работать. Но, Лена, действуй быстро, дело вот-вот заберут, давай накопаем как можно больше, чтобы помочь Андрею. Если смежники наши начнут крутить – сама понимаешь…

– Вот я об этом и хотела сказать. – Она бросила взгляд на часы и охнула: – Мамочки, мне надо поторопиться…

– Куда? – поморщился Шмелев. – Просил же поработать.

– Меня вызвали на Победы, три.

Шмелев тихо присвистнул:

– Оперативно… Ладно, возьми мою машину и поезжай, нехорошо опаздывать. И смотри, Ленка, язык за зубами держи, хорошо?

– Да уж постараюсь…

Следователь Филипп Андреевич Горский оказался высоким темноволосым мужчиной лет сорока, с грубоватым, но не лишенным привлекательности лицом и густыми черными бровями, почти сходившимися на переносице, что придавало его взгляду какое-то недоброе выражение.

– Добрый день, – отрывисто сказал он, глядя на вошедшую в кабинет Лену. – Крошина Елена Денисовна? Проходите, присаживайтесь.

Лена села на стул, чувствуя себя довольно неуютно – обычно она была по другую сторону и никак не могла представить себя в роли свидетеля. Оказалось, что ощущение довольно неприятное, словно бы она в чем-то провинилась, но в чем, пока не может понять, а вот этот человек с лохматыми бровями уже давно в курсе, просто ждет, когда она ошибется и проговорится.

– Елена Денисовна, я задам вам несколько вопросов, касающихся Андрея Александровича Паровозникова и вашей совместной с ним работы.

– Чтобы избежать кривотолков, скажу сразу, что с Андреем меня связывали не только деловые, но и личные отношения, – выпалила она неожиданно для себя. – Это просто, чтоб вы знали…

– А я знаю, – вдруг улыбнулся Горский, садясь за стол, и его лицо стало совершенно иным – не строгим и непроницаемым, а открытым и добрым.

– Простите… – смешалась Лена. – Все время забываю, где нахожусь…

– Итак, Елена Денисовна, давайте вспомним, по каким делам вы работали совместно с майором Паровозниковым в последние несколько месяцев.

– Тут нечего вспоминать. У меня в производстве дело о сгоревших трупах с ножевыми ранениями, вот по этому делу со мной и работает майор Паровозников.

– Среди потерпевших не было людей, связанных с бизнесом в городе и области?

– Среди потерпевших – бомж, гастарбайтер и гражданин Италии. Вы можете запросить информацию у моего руководства.

– Я это уже сделал, – беря в руки какой-то листок, сказал Горский, – просто хотел от вас услышать.

– Думаете, я буду скрывать? – разозлилась она. – Вряд ли бывший спортсмен, отсидевший за изнасилование, занимался после освобождения бизнесом. Если только так можно назвать сбыт металлолома, найденного на свалке!

– Тихо, Елена Денисовна, поспокойнее, пожалуйста, – не повышая голоса, попросил следователь. – Я понимаю, что вам непривычно давать показания и непривычно, что фигурантом дела является ваш близкий друг, но меня тоже поймите – я расследую серию нападений на бизнесменов, в которой главный подозреваемый – оперативник. Я ненавижу, когда фигурантами являются сотрудники органов – не важно, из какого ведомства. Но начальству мои предпочтения, как вы догадываетесь, совершенно безразличны. Вы ведь тоже не выбираете, по каким делам работать?

– Извините, – пробормотала Лена. – Я просто не понимаю, почему дело Андрея хотят передать в вашу структуру, неужели недостаточно было расследования отделом собственной безопасности?

– Я не могу разглашать вам всего. Но дело не только в Паровозникове, – загадочно сказал Горский. – Так, вернемся к вашим потерпевшим.

Лена с трудом сосредоточилась на задаваемых ей вопросах – ей очень мешала вот эта фраза «дело не только в Паровозникове», произнесенная следователем.

«Вот, я тоже так думаю – что не в Андрее тут дело, а в ком-то другом. Но ФСБ… что же могло их заинтересовать в этом деле?»

– Спасибо, Елена Денисовна, что уделили мне время. – Горский закрыл папку и положил на нее руки. – Можно теперь вопрос не по делу?

– Пожалуйста.

– Как вы относитесь к общению с коллегами во внеслужебное время?

– Не поняла…

Горский потер переносицу и улыбнулся:

– Я совершенно разучился назначать свидания.

Крошина растерялась и не знала, что ответить, как реагировать. Она ожидала чего угодно, кроме вот этого – неуклюжей попытки следователя пригласить ее на свидание.

– Так как? Можем мы встретиться как-нибудь после работы?

– У вас есть мой телефон, звоните, – пробормотала она, вставая.

– Спасибо. Я провожу вас.

– Не заблужусь. – И, попрощавшись, Лена буквально выскочила из кабинета.

«Вот это да… сходила на допрос… А он ничего, интересный… Господи, Крошина, о чем ты думаешь вообще? Следователь из ФСБ! Какие свидания…»

На улице было тепло – или это просто Лене так показалось, потому что лицо ее горело, она это чувствовала. Расстегнув плащ и сняв с шеи платок, она немного постояла под большим деревом в сквере, через который собиралась идти на остановку, потому что отпустила машину Шмелева, подышала глубоко, чтобы немного успокоиться, и вышла на заложенную плиткой дорожку.

Теплая погода способствовала прогулкам, потому в сквере было многолюдно – и мамы с колясками, и студенты из расположенного неподалеку института, и несколько старичков с шахматами.

«Надо же, я думала, так уже никто время не проводит, – невольно приостановившись у пары игроков, подумала Лена. – Раньше, помню, в нашем дворе такие турниры были… Как выйдут в воскресенье с утра, так до ночи и играют, спорят, ругаются».

В сумке зазвонил мобильный, Лена встрепенулась, отрываясь от воспоминаний, вынула телефон – номер оказался незнаком, но она ответила:

– Алло.

– Елена Денисовна, а я решил – чего тянуть? – раздался голос Горского. – Давайте прямо сегодня и встретимся, как вы на это смотрите? Если, конечно, у вас нет планов на вечер.

Планов на вечер у нее не было, а Горский ей чем-то понравился, хотя Лена не хотела в этом признаваться.

– Я заканчиваю в семь.

– Прекрасно. Тогда, если позволите, я за вами заеду?

– Хорошо.

– Тогда до вечера.

Горский положил трубку, и Лена, убрав свой мобильник обратно в сумку, вдруг улыбнулась и почувствовала себя удивительно молодой, легкой и беззаботной. Захотелось побежать по аллее, раскинув руки в стороны, так, чтобы полы плаща развевались сзади, как крылья, давая ощущение полета.

«Я так давно ничему не радовалась, – думала Лена, шагая по серым плиткам. – Как будто кто-то украл из моей жизни все, что приносит удовольствие. Я только работаю, копаюсь в чужом горе, нахожу виновных – и все. А что я делаю лично для себя? Я даже книг в последнее время не читаю, у меня на это сил не хватает. И что дурного в том, что я проведу вечер с человеком, которого раньше не знала? Может, мне необходимо новое лицо, свежие впечатления, эмоции какие-то… В конце концов, я еще жива, чем это не повод для радости?»

– …И вот так я оказался в академии, в Москве. О первой специальности пришлось забыть, психологом я не стал.

Они шли вниз по бульвару в центре города. Лена внимательно слушала Горского, ловя себя на мысли, что ей интересно то, о чем он рассказывает.

– А почему такой выбор – психология?

– Я рано научился читать, мне очень нравились именно психологические книги – научно-популярные, такие, где объяснялось про природу эмоций и про то, как научиться ими управлять. Вот и решил, что хочу этим всю жизнь заниматься. Собственно, кое-что пригождается и сейчас.

– Мне всегда было интересно, как это – разбираться в человеческих драмах. Я не особенно признаю психологию и психологов, мне кажется, это довольно надуманная профессия – выслушивать людей за деньги, – улыбнулась Лена. – И потом… я бы не смогла со своими личными проблемами пойти к незнакомому человеку.

– Иногда это легче, чем говорить со знакомым, – заметил Горский, поддевая носком ботинка большой кленовый лист. – Посторонний человек не заинтересован привить вам, например, чувство вины, а родной – да запросто. Вот задумайтесь, как часто вам доводилось слышать «ты должна, ты обязана». Наверняка ведь чаще, чем хотелось бы, правда? А если подумать, долг – это очень абстрактное понятие. Есть долг перед Родиной – согласны? Его игнорировать нельзя, это аксиома. Есть долг перед родителями – тут возможны варианты. Есть долг перед детьми – тоже спорно, хотя и правильно. Но вот что вы должны друзьям, подругам, знакомым – если это идет вразрез с вашим ощущением? Вот, не любите вы, условно, пончики – они жирные, в масле, от них печень потом болит. Но ваша лучшая подруга постоянно жарит их к чаю, когда вы приходите. И вы давитесь, страдаете, пьете дома таблетки – но не обижаете подругу отказом, потому что должны быть ей благодарны, она же заботится, чтобы вам вкусно было. Так ведь?

Лена пожала плечами:

– Не знаю, мне подобную ситуацию тяжело на себя примерить, моя подруга живет далеко и во время редких приездов сюда готовит только то, что я люблю. Но мне кажется, что ничего страшного в паре пончиков нет, человек ведь старался.

– То есть собственный дискомфорт и последующие боли в печени и изжога стоят того, чтобы не обидеть подругу?

– Ну… не знаю, наверное.

– Знаете, что самое удивительное? – спросил Горский, глядя на Лену сверху вниз. – Если однажды вы вежливо, но твердо скажете подруге, что не хотите есть пончики, она скорее всего даже не обидится. Фраза «для моего здоровья это уже вредно» убедит ее в том, что это не она плохая кулинарка, а ваш организм не может. И в следующий раз вам не придется давиться из вежливости истекающими жиром пончиками. Я утрирую, конечно, но человеку ничего не стоит установить границы там, где заканчивается его зона комфорта, и в этом нет ничего ужасного.

– Я никогда об этом не думала, – призналась Лена. – Да и вообще… как определить эти границы? Твоя свобода заканчивается ровно там, где начинается свобода другого, верно? Как сделать, чтобы всем было хорошо?

– А всем хорошо не будет, Елена Денисовна, это глубочайшее заблуждение, из-за которого многие гробят собственные жизни. Вас никто не просил жертвовать собой, ведь правда? Это ваш выбор – жертвовать или нет, другой человек об этом может даже не догадываться. А вы еще и внутри себя будете подогревать – мол, вот, я все для него, а он… Так ведь это происходит?

– Вообще, да, – призналась Лена, потрясенная его словами.

Юлька тоже часто говорила ей об этом – что ее жертв никто не просил, и теперь ждать благодарности за них просто глупо.

– И что – вам в этом комфортно?

– Не знаю… я привыкла отдавать. Мне кажется, чем больше я отдам, тем счастливее буду в итоге, но…

– Не получается? – сочувственно спросил Горский, чуть склонив набок голову.

– Нет.

– А знаете почему? Потому что тому, кому вы отдаете и отдаете, этого, может быть, и не нужно. Не нужно – с избытком, через край. Он довольствуется чем-то малым, и ему хорошо, а вы вываливаете на него ведра добродетели, да еще и ждете отдачи, правда?

Крошина в душе обрадовалась, что на улице давно стемнело, а потому Горский вряд ли разглядит, как сильно она покраснела. Этот человек за какие-то пару часов смог раскусить ее и влезть так глубоко внутрь, что от этого становилось даже не по себе.

– Все, я понял! – рассмеявшись, поднял вверх руки Горский. – Больше не буду, честное слово.

– Я просто никогда в таком ключе обо всем не думала.

– Ну, вам, видимо, и не надо. Вы кино любите, Елена Денисовна?

– Если только старое итальянское.

– О, Джульетта Мазина, Микеланджело Антониони? – оживился Горский.

– Однако… – удивленно протянула Лена. – Я знала только одного человека, который знал эти имена и разделял мое увлечение.

– Открою страшную тайну – я только эти два имени и знаю, но фильмы Антониони смотрел все. И при случае пересматриваю с удовольствием. Думаю, нам непременно стоит сделать это вместе – мне любопытно, как вы воспринимаете эти сюжеты.

– Мне кажется, в старых фильмах больше живых эмоций. Актеры какие-то цельные, что ли… и все разные – и по типажу, и по манере игры. Я современное вообще мало смотрю, мне все там на одно лицо, как кегли, – призналась Лена. – Я понимаю, что кому-то нравится, но мне жаль время тратить на это. У меня вот подруга – сериальная актриса, и сериал с ее участием был первым и пока единственным, что я посмотрела от и до.

– Погодите-ка, я проявлю чудеса дедукции, – развеселился Горский, потирая руки. – Сейчас мы угадаем ее имя. Вы учились в одном классе, зовут ее Юлия… так-так-так… пару лет назад одна из актрис нашего местного драмтеатра получила приглашение сняться в сериале… путем нехитрых вычислений приходим к выводу, что это Юлия Воронкова – все верно?

– Если не брать во внимание место вашей работы, можно было бы и восхититься, – улыбнулась Лена. – Но я-то знаю, где и кем вы работаете, так что фокус не удался.

– Нет, работа тут ни при чем, – запротестовал Горский. – Я действительно люблю кино, а отъезд Воронковой на съемки в Москву, кстати, освещался в нашей местной прессе, вам ли не знать.

– К своему стыду, я не слежу за нашей прессой, если только она не начинает совать свой нос в какое-нибудь расследование. И потом – мне эти статьи ни к чему, я все узнаю из первых рук, без домыслов и фантазий. Но вы правы, мою подругу действительно зовут Юлия Воронкова.

– Читал, что вот-вот выйдет что-то полнометражное с ней в главной роли?

– Могу организовать билет на премьеру – если не поленитесь в Москву лететь.

– Если полетите вы, то я, разумеется, буду счастлив вас сопровождать, – шутливо поклонился Горский.

Лена давно уже не чувствовала себя так легко и непринужденно, общаясь с едва знакомым мужчиной и гуляя с ним по бульвару так, будто они знакомы сто лет. Самое удивительное заключалось в том, что они не молчали ни секунды – у них нашлось много тем для разговоров, и в каждой из этих тем оба чувствовали себя свободно.

– Вы далеко живете, Елена Денисовна? – спросил Горский, когда они дошли до парковки, где оставили его машину.

– Отсюда всего две остановки на трамвае.

– Зачем же на трамвае? Я вас провожу.

– Но вам ведь в другую сторону, – запротестовала Лена, вспомнившая, как в самом начале вечера он сказал, что живет у Дворца водных видов спорта, а тот находился совершенно в противоположном конце города.

– И что? Я же не могу отпустить вас одну добираться поздним вечером, правда?

– Это не очень вяжется с вашей теорией о пончиках, – улыбнулась Лена, усаживаясь в салон машины.

– А я и не делаю ничего из чувства долга, – захлопывая дверку, сказал Горский. – Мне хочется вас проводить, почему я должен отказывать себе в этом желании, тем более что и вы вроде как не настроены на категорический отказ.

– Верно. Не очень люблю возвращаться одна, – призналась Крошина со вздохом.

– Тогда говорите адрес, и поедем.

Воронкова сдержала любопытство и не стала задавать возникшей на пороге в половине первого ночи Лене никаких вопросов.

Крошина, с трудом сдерживая улыбку, юркнула в ванную, а потом так же споро пробралась в постель, делая вид, что собирается сразу уснуть и не обращает внимания на то, что над диваном горит бра, а Юлька, кутаясь в одеяло, притворяется, что поглощена сценарием.

Укутавшись с головой, Лена прокручивала в голове весь сегодняшний вечер и чувствовала, как внутри разливается тепло. Такое она испытывала только с Никитой, особенно в первые месяцы их романа, когда Лена была так счастлива, что боялась сказать лишнее слово, чтобы не спугнуть это чувство. Потом оказалось, что ей уже никогда больше не придется испытать подобное, потому что Никита ее бросил – однажды, потом еще… а никто другой не сможет дать ей такие эмоции, только Кольцов. И вот совершенно неожиданно появился этот высокий человек с хмурым взглядом и лохматыми бровями, и вот уже ее сердце бьется как-то совсем иначе, чем с утра.

«О чем я думаю вообще? Этот человек может упрятать Андрея за решетку – Андрея, моего лучшего друга, а я… Я лежу тут и перебираю каждую минуту нашего свидания…»

Мысли ее перекинулись на объединенные утром по приказу Шмелева дела.

Лицо Егорова, когда после обеда он принес ей папку, выражало нечто такое, о чего Лене стало не по себе.

Шлепнув папку на стол перед ней, Егоров скривился:

– Сказать не могла?

– Что сказать?

– Что хочешь забрать дело. Я бы не сильно возражал, кстати. А теперь выходит, что я безмозглый лох, который не смог раскрыть квартирные кражи, зато ты гениальная сыщица и разберешься во всем!

– Рома…

– Да ладно, Крошина, не парься! – Он махнул рукой и пошел к двери. – В конце концов, теперь эти кражи и Паровозников – твоя головная боль. Потом расскажи, каково это – коллегу посадить.

Лена вспыхнула, но ответить ничего не успела, Егоров вышел и даже дверь за собой не закрыл.

Лена закрыла лицо руками и тихо всхлипнула.

«Теперь меня начнут обходить стороной. Егоров сейчас такого расскажет – мало не покажется. Надо было ему сказать сразу, пусть бы знал, что дело у него заберут. Вот я дура…»

Сейчас эта ситуация казалась уже не такой ужасной – в конце концов, кто из ее коллег не подвергался и проверкам, и отстранениям? Да и вести до конца дело, где фигурантом ее бывший любовник, ей скорее всего тоже не дадут – его вообще вот-вот отправят в смежную контору. Остальные поговорят и успокоятся, к тому времени уже наверняка найдется новый кандидат на обсуждение, и о ней забудут. Но пока ей придется работать, допрашивать, искать новые зацепки, привязывая все еще и к квартирным налетам.

«И надо теперь ехать и осматривать эти квартиры самой, я не люблю работать по чужим заметкам, мне нужно собственное мнение… Вот же черт… Интересно, я сейчас за что переживаю? За то, что придется мотаться по городу и делать лишнюю работу, или за то, что это значительно сократит мое свободное время? То есть я рассчитываю на то, что Горский может снова пригласить меня на свидание, а у меня не окажется на это времени? Ого… кажется, я снова бегу впереди паровоза… как сказала бы Юлька – у меня спросили, который час, а я уже родила троих детей и завела кота…»

Утром Воронкова тоже молчала, только бросала в сторону Лены выразительные взгляды, призванные пробудить совесть подруги. Но Крошина старательно отводила глаза и, наскоро позавтракав, выбежала из квартиры.

Она ехала в трамвае и думала, что теперь, когда дела объединили и передали ей, работы станет ровно в два раза больше, а сил и средств не прибавилось. Им с Левченко придется крутиться вдвоем, у нее есть еще дела, у него – тоже, но сейчас самое главное – добыть где и как угодно доказательства невиновности Андрея.

«Такое впечатление, что только мы с Сашей и не верим в то, что Андрей мог даже подумать о таком, не то что сделать. Как быстро люди верят в любую чушь, если ее произнесли несколько человек и несколько раз подряд. Так ведь любого можно обвинить и убедить окружающих в его виновности. Нет, я должна что-то сделать, должна его вытащить».

В кабинете Лена разложила на столе свои записи и принялась вносить в них коррективы согласно новой информации, полученной из дела о квартирных нападениях.

«В этом есть какая-то система, – думала Лена, делая пометки. – Как будто нападавшие точно знали, куда шли. И снова как будто тренировались – сперва по мелочи вроде владельца сети обувных будок, потом более крупная рыба – как убитый Котов. Сперва репетиции, потом спектакль. Одна рука, один организатор – и те же исполнители. Кто-то из них разбирается в компьютерных системах видеонаблюдения, знает, как они устроены, умеет их отключить и включить обратно без шансов быть пойманным. Такие разные преступления – и так похожи по схеме, если внимательно всмотреться. С кем я имею дело?»

Кольцов позвонил ей около шести, спросил, не может ли она встретиться с ним, и у Лены часто забилось сердце:

– Да, конечно… только я еще на работе.

– Это хорошо, мне даже удобнее на работу к тебе заехать.

– А… – разочарованно выдавила Лена, поняв, что у него какое-то дело, а вовсе не попытка назначить свидание. – Тебе что-то нужно?

– Скорее, это нужно тебе. В общем, могу подъехать минут через десять, я недалеко.

– Хорошо, приезжай, я сейчас спущу пропуск, там номер кабинета написан.

Положив трубку, она закусила губу, чтобы не заплакать. Только увидев номер на экране телефона, Лена воспряла духом и почти мгновенно выстроила план будущего вечера, но оказалось, что все это, как всегда, лишь плод ее фантазии.

Выписав пропуск, она унесла его вниз дежурному и вернулась в кабинет, открыла форточку, чтобы проветрить – Никита любил свежий воздух в помещении. Мельком глянув в зеркало, лежавшее в ящике стола, Лена чуть подкрасила губы, поправила волосы, несколько раз переложила бумаги на столе, стараясь навести порядок. Она не отдавала себе отчета в том, что старается сделать пребывание Никиты в ее кабинете как можно более комфортным, чтобы ничего его не раздражало, не нервировало. Она вообще не понимала, зачем делает это – ведь Кольцов ясно дал понять, что придет по какому-то делу. Но привычка угождать ему даже в мелочах до сих пор никуда не делась.

Никита вошел в кабинет без стука, сразу сел на стул напротив Лены и огляделся по сторонам:

– Надо же… никогда не был в кабинете следователя. Это, надо признать, неприятно, хоть и ни в чем не виноват. Даже хочется в чем-то сознаться.

– Не преувеличивай. Этот кабинет не отличается от любого такого же в любом офисе.

– Здесь атмосфера какая-то гнетущая.

– Можем на улице поговорить, – с готовностью предложила Лена, но Кольцов отказался:

– Мне нужен компьютер.

– Хорошо, – удивилась Крошина. – А в чем дело?

– Я просматривал ночную фотосъемку примерно недельной давности, с учениками пытались поймать тени, возникающие на домах при попадании света… ну, не буду углубляться, ты все равно в этом не понимаешь. Так вот. Мне кажется, на паре снимков я видел твоего Паровозникова.

– Что?! Где?!

– Он входил в подъезд одного из домов, которые мы снимали.

– На снимках есть время и дата? – чувствуя, как сердце колотится в самом горле, спросила Лена.

– Конечно. Но знаешь, что странно… мне кажется, что это все-таки не он, – произнес Никита как-то неуверенно, и Лена вцепилась в его руку, даже не заметив, как он поморщился от ее прикосновения:

– Как это?! Ты же минуту назад сказал…

– Если ты прекратишь истерить и перебивать, я объясню, – чуть брезгливо ответил Кольцов, отцепляя ее пальцы от своей руки. – Мужчина на снимках выглядит, как Паровозников, но мне кажется, что это не Паровозников, а кто-то, кто пытается быть им – так понятно?

– Ты хочешь сказать, что кто-то изображал из себя Андрея? Адрес! Никита, какой адрес дома?! Вспомни, пожалуйста, это очень важно! – Она снова вцепилась в его рукав.

– Улица Молодости, дом тридцать. Знаешь эти старые дома сталинского типа? Советский ампир, потрясающая архитектура… – Но Лена этого уже не слышала, она лихорадочно вспоминала адреса мест преступления, которые фигурировали в деле Андрея.

И адрес на улице Молодости точно был в этом списке, значился вторым или третьим, Лена даже вспомнила имя потерпевшего – владелец ресторана «Лоза» Арчил Комкадзе.

– Никита, мне нужны эти фотографии, – повернувшись к Кольцову, попросила она. – Нужны срочно, понимаешь?

Кольцов вынул из кармана флешку и положил на стол:

– Я так и подумал. Здесь все кадры, где есть этот человек.

– Спасибо! – Лена порывисто обняла его, даже не почувствовав, как его борода уколола ей щеку.

– Не за что. Я подумал, что для тебя это важно. А сейчас мне пора, меня ждут, – сухо произнес Никита, отстраняя Лену от себя. – Не звони мне, хорошо? Я женюсь.

Лена не сразу поняла смысл его слов, закивала согласно:

– Конечно-конечно… спасибо, Никита… – И только когда он вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, до нее дошло, что он сказал.

Внутри все задрожало от обиды и жалости к себе – он в очередной раз ее бросил, да еще в момент, когда и так все плохо. Она кинулась к окну и увидела, как Кольцов пересекает дорогу и подходит к ярко-красному спортивному автомобилю, возле которого курит красивая стройная девушка лет двадцати пяти, как он целует девушку в щеку, как садится на пассажирское сиденье…

Когда машина рванула с места, Лена вдруг неожиданно для себя испытала странное облегчение, словно избавилась от груза, много лет не дававшего ей двигаться вперед. Как будто красная спортивная машинка увезла ее прошлое навсегда, оставив впереди чистый горизонт.

На столе лежала флешка, содержимое которой может помочь Андрею – вот что было важно сейчас, а вовсе не то, что Кольцов вновь предпочел ей, Лене, кого-то другого.

«И в этот раз даже почти не было больно», – с удивлением констатировала про себя Крошина, вставляя флешку в компьютер, и тут же на ум ей пришли слова Юльки о том, что с каждым предательством в душе остается все меньше места для горя.

Это действительно оказалось так – с каждым разом поступки Кольцова причиняли ей все меньше боли, словно бы невидимые ячейки, ее хранившие, все мельчали и сужались, и прежний объем уже не помещался в очередную.

На экране возник темный фасад семиэтажного дома, освещенный лучом фонаря подъезд и мужской силуэт в бейсболке. Эта бейсболка принадлежала Андрею и была найдена на одном из мест преступления, но человек, чью голову она венчала на снимке, был меньше ростом и в плечах, уж это Лена видела совершенно отчетливо. Она то увеличивала снимок, то возвращала его в прежний размер, но, как ни силилась, не могла рассмотреть черт лица – собственно, под длинным козырьком бейсболки и в темноте сделать это было практически невозможно. Но Лена была уверена – это точно не Паровозников.

Запустив слайд-шоу, она всматривалась в движущиеся изображения и только убеждалась в том, что на них – не Андрей. Он не сутулит плечи при ходьбе, он не втягивает голову, наоборот – его походка напоминает поступь королевского гвардейца, Паровозников прекрасно знал себе цену и то, как на него реагируют женщины, а потому держался всегда уверенно и расслабленно. В фигуре же изображенного на снимках мужчины никакой уверенности не было и в помине, скорее – желание спрятаться.

«Волосы, – вдруг зацепилась взглядом Лена и остановила слайд-шоу. – Точно – волосы же! У Андрея сейчас совершенно другая прическа, он перестал стричься коротко и отпустил кудри, закрывающие всю шею, а здесь – явно стриженый человек, из-под бейсболки ни волоска, а у Андрея они длинные!»

Открытие обрадовало ее сильнее, чем сравнительный анализ походки. Отрастить волосы на ту длину, что есть сейчас, Паровозников не успел бы – с момента совершения преступления на этом адресе прошло всего две недели.

– Ох ты ж… – возбужденно бормотала Крошина, рассматривая снимок. – А ведь это уже кое-что! Надо прямо с утра следователю звонить, пусть они тоже это посмотрят… И потом, у них технические возможности получше наших, вероятно, получится так увеличить фото, что лицо станет четче.

Но ждать утра вдруг показалось ей совершенно невозможным, потому Лена схватила мобильник и нашла там номер следователя Горского.

– Алло, Филипп Андреевич? Добрый вечер, это Крошина.

– Здравствуйте, Елена Денисовна, – чуть удивленно ответил он. – Чем обязан?

– Вы не могли бы встретиться со мной сегодня?

– Если это приглашение на свидание, то я брошу все дела, – пошутил Горский, и Лена вдруг поняла, что он не шутит, а потому немного смутилась:

– Я… понимаете… – заблеяла она, в душе ругая себя за неумение нормально реагировать на подобные ситуации, – у меня тут… словом…

– Так, вы уже закончили работу? – решительно прервал ее блеяние Горский.

– Да.

– Тогда через десять минут выходите на улицу, я заеду за вами.

Это звучало как приказ, однако Лена расценила это несколько иначе, потому что в голосе следователя звучали какие-то странные нотки. Наскоро убрав все со стола в сейф, выключив компьютер и закрыв окно, она набросила плащ и взяла сумку. Флешку с фотографиями сжала в кулаке так, словно боялась, что где-то в другом месте она растворится или окажется пустой.

Машина Горского подкатила к крыльцу в тот момент, когда Лена открыла тяжелую дверь. Филипп выскочил, быстро взбежал по ступеням и подал Крошиной руку:

– Осторожнее. Такой ветер…

Ветер действительно поднялся шквалистый, с тополей на аллее снесло последние оставшиеся листья, и теперь они неслись по дорожке, подгоняемые порывами ветра. Полы Лениного плаща хлопали сзади, она пыталась их как-то усмирить, но тщетно.

«Слава богу, я сегодня в брюках», – подумала она и почему-то покраснела.

Горский открыл дверку и помог Лене сесть. В салоне машины пахло чем-то терпким, но не раздражающим, на приборной панели кивал большой головой игрушечный песик, похожий на французского бульдога.

Филипп сел за руль и повернулся к Лене:

– Предлагаю поехать в одно местечко, если вы не против. Я так понимаю, вы хотели о чем-то поговорить?

– Да… у меня тут кое-что появилось по делу майора Паровозникова.

– О, так все дело в моем удачливом сопернике? – рассмеялся Горский, выворачивая на главную дорогу. – А я-то решил, что вы хотели просто поболтать и скоротать вечер.

– Простите, если обнадежила вас напрасно.

– Почему же напрасно? Вечер-то мы в любом случае проведем вместе, так какая разница, о чем пойдет речь по ходу, правда?

Неожиданно для себя Лена почувствовала, как расслабляется – ироничный тон и приятный голос Горского действовал на нее успокаивающе, да и сам он внезапно оказался ей приятен.

«Не пойму, правда, шутит он или серьезно говорит, эта его ирония все путает. Но сейчас другое важно – чтобы он меня выслушал».

Машина остановилась в старой части города, и Лена догадалась, что приехали они в маленькую кофейню, куда она как-то давно ходила с писателем Павлом Голицыным.

«Интересно, если сейчас сказать об этом Горскому – как он отреагирует? – посетила ее довольно веселая мысль. – Ситуация более чем забавная – я иду с ним в кафе, где бывала с одним кавалером, чтобы обсудить, как помочь другому. Было бы любопытно выслушать его колкости по этому поводу.»

Вслух она, конечно, этого не произнесла.

– Можно я открою вам страшную государственную тайну, Елена Денисовна? – помогая ей выйти из машины, спросил Горский. – Только поклянитесь, что никогда никому не скажете. – Лена кивнула. – Я ужасный сладкоежка, – понизив голос до шепота, проговорил он, еле сдерживая смех. – Меня легко можно купить парой эклеров или огромным шоколадно-вишневым тортом.

– Я постараюсь сохранить вашу тайну, Филипп Андреевич, – с серьезным видом пообещала Крошина. – Но имейте в виду – я прекрасно пеку шоколадный торт с вишней, и сейчас вы дали мне в руки отличный козырь. Если вдруг я захочу вас покорить… – И она осеклась, чувствуя, как опять краснеет.

– Уже! Уже, Елена Денисовна! Для женщины, которая умеет такое, я готов на все! – заверил Горский с серьезным видом. – Но теперь вы просто обязаны пригласить меня в гости на торт.

– Я не против…

Они выбрали столик у окна, заказали кофе и десерт, и Лена, которая так и не разжимала левую руку всю дорогу, наконец расслабила пальцы и положила флешку перед Горским:

– Вот.

– Что это?

– Там фотографии с места преступления на улице Молодости. Это случайные снимки, мой… друг проводил там мастер-класс для своих учеников, они снимали тени старых домов… в общем, это не важно… но в кадр попал мужчина, похожий на Андрея, и по времени это совпадает с тем, когда произошло нападение. Но мужчина на снимках – не Паровозников, я утверждаю это категорически, – сбивчиво объяснила она.

– Так-так-так… ну-ка, посмотрим. – Горский полез в свою сумку и вынул переходник для телефона, вставил в него флешку и, воткнув ее в смартфон, принялся изучать снимки.

Уже принесли кофе и пирожные, а он все мотал и мотал изображения туда-обратно, то увеличивая их, то вновь возвращая к нормальному размеру.

– Слушайте, Елена Денисовна, а ведь вы правы, – отложив смартфон, проговорил он. – Вы совершенно правы. Это не может быть майор Паровозников, у него волосы коротко стрижены, а ваш приятель не по уставу длинноволос. Да и вообще… стать не та и фигура. Нет, это решительно не Паровозников. Спасибо за наводку. И кстати… а где вы это взяли?

– Я же говорила… мой друг фотограф, он проводил мастер-класс…

– Удивительное дело, Елена Денисовна, – чуть улыбаясь, сказал Горский, подтягивая к себе чашку кофе и открывая сахарницу. – Везде-то у вас друзья или поклонники… а по моим сведениям, вы совершенно свободны.

– А вы уже и сведения обо мне собрали?

– Служба обязывает. И потом… я ведь должен представлять, с кем мне дело иметь. Я не люблю соперников, я вообще эгоист и собственник. Ничего, что я так прямо об этом говорю?

Лена смешалась. С одной стороны, его фраза здорово смахивала на легкое хамство, но с другой… ей было безусловно приятно такое внимание и даже то, что он не поленился разузнать все о ее личной жизни.

– Ладно, не отвечайте, мы же не на допросе. А друг-фотограф, я так понимаю, это у нас Кольцов Никита? – Лена кивнула. – Понятно. Неприятный тип, но это не мое дело.

«Надо же, даже он заметил… Хотя вот Андрей тоже всегда так говорил, и Юлька. Почему же я никогда этого не замечала? Мне он казался умным, ироничным, эрудированным… ну, может, чуть отстраненным, но он же творческий человек, у него совсем другое внутреннее устройство».

– Я бы не оправдывал обычное свинство такими категориями, как внутреннее устройство, – с улыбкой произнес Горский, внимательно наблюдавший за ее лицом, и Лена вздрогнула:

– Я стала часто говорить вслух то, о чем думаю, извините…

– Ничего, так многие делают, особенно если внутренне переживают. Но мы ведь не будем о Кольцове, правда? Хватит с нас Паровозникова, с которым, кстати, мы уже тоже закончили на сегодня. Давайте пить кофе и есть пирожные, Елена Денисовна, согласны?

– Но вы ведь приобщите эти материалы к делу Андрея, правда?

– Разумеется. Еще и Кольцова на допрос вызову, не волнуйтесь, у нас ничего не пропадет. Я всегда за то, чтобы невиновные были на свободе, меня так дед учил.

– А кто ваш дед?

– Дед-то? – задумчиво переспросил Горский, размешивая сахар в чашке. – Дед мой, Елена Денисовна, служил в СМЕРШе во время войны, а потом до самой пенсии в Комитете.

– Выходит, у вас тоже династия, как у нас?

– Ну, не то чтобы… папа мой, например, военный врач, а я вот по стопам деда двинул, хотя родители были против.

– А у меня оба юристы – и мама, и папа… был. Они хотели, чтобы я тоже адвокатом стала, а я вот, наоборот… по другую сторону стола оказалась.

– А чего так? Адвокатура вроде бы более спокойная специальность, да и возможность для частной практики дает.

– О нет уж, спасибо! Попробовала я себя в этой самой частной практике – ну, не мое это совершенно. Я психологически не готова защищать тех, кого могла бы посадить, – засмеялась Лена. – Был в моей жизни момент, когда я ушла из Следственного комитета и оказалась в агентстве моей мамы на должности рядового адвоката. Ни за что больше это не повторю.

– Знаете, меня это почему-то радует, – признался вдруг Горский. – Будь вы адвокатом – мы бы не встретились. Послушайте, Елена Денисовна… мы так и будем друг другу «выкать»? Вроде уже не впервые видимся даже в неофициальной обстановке.

Лена пожала плечами:

– Как хотите. Меня даже оперативники Леной зовут, ну, те, кто постарше, конечно.

– Договорились. Меня можешь звать Фил – или Филя, если захочешь похвалить за что-то, – улыбнулся Горский. – Дома не принято было уменьшать имена, всегда строго – Филипп то, Филипп сё, если набедокурил – то Филипп Андреевич. Но если хотели похвалить – то Филя, как кота. Я привык.

– Мне всегда почему-то не нравилось собственное имя, – призналась Лена. – В классе как-то сложилось, что были Арины, Алины, Вероники, Анжелы. И только у наших с Юлькой родителей, видимо, не хватило фантазии…

– А мне не нравятся у женщин такие вычурные имена, я люблю русские, это как-то тепло, что ли. У моего друга жена родила недавно, так назвала дочку Рогнеда, представляешь? Рогнеда! Бедная девка…

– Да сейчас-то никто уже внимания не обращает, никого не удивишь. Скорее, странно, когда простым именем называют.

– А ты бы как назвала? – неожиданно спросил Горский, и Лена растерялась:

– Я об этом никогда не думала.

– Ну, времени полно, определишься еще. – И Лена не поняла, шутит он или говорит серьезно.

Время летело быстро, оказывается, уже наступила полночь, и кафе закрывалось.

– Надо же, как мы засиделись, – удивилась Лена, оказавшись на улице. – Я уже и не помню, когда сидела в кафе до закрытия.

– Ты куда-то торопишься?

– Нет, просто завтра на работу.

– Как дело? Движется?

– Не скажу, что очень быстро, но результат есть. С Андреем было бы легче, конечно.

– Потерпи немного, завтра я все это к делу приобщу, пара допросов – и будем что-то решать. Меня вот бейсболка смущает на месте преступления…

– Да меня тоже. Я все время об этом думаю. Ты спроси – может, Андрей ее где-то оставил, потерял, не знаю… – Лена нахмурилась. – Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз видела на нем эту бейсболку.

– В общем, пока это все, что есть на Паровозникова, помимо отпечатков на местах преступлений, но ведь это могло быть и во время осмотров. Хотя опер такого уровня, как Паровозников, вряд ли наследил бы, работая.

– Да всякое бывает. Иной раз забудешься – шлеп рукой, и эксперт орет – куда, мол… Но ты прав, Андрей крайне редко так ошибался.

– Вот потому и отпечатков минимум. Ладно, Лена, разберемся. Я тоже не очень верю в то, что майор Паровозников зарабатывал таким странным способом.

Филипп довез ее до дома, подождал, пока в окнах, которые она ему показала, зажжется свет, и уехал.

Лена стояла за шторкой в кухне и смотрела, как его машина выруливает из двора, а внутри почему-то было тепло и спокойно.

«Самое странное, – думала она, стоя под душем, – что я совершенно не стремлюсь его усыновить. Мне не хочется протягивать ему влажную салфетку, чтобы руки протер, не хочется следить, все ли он доел… Мне не нужно, чтобы он писал мне десять эсэмэс в час. Мне нужно, чтобы он просто где-то был».

Номер на дисплее был ей незнаком, Лена пару секунд раздумывала, брать ли трубку, но все-таки ответила:

– Да, слушаю.

– Елена Денисовна? – раздался незнакомый мужской голос.

– Да, это я.

– Это Гаврилов… Антон Гаврилов, из «Орион-Д», вы приходили ко мне в офис, помните?

– Да, Антон Максимович, помню. Вы хотите мне что-то сказать?

– Я не знаю, удобно ли вам разговаривать…

– Конечно, говорите, я слушаю.

– Вы просили позвонить, если я что-то вспомню. Так вот… я не то чтобы вспомнил, мне просто кажется, что с Аней что-то происходит. Что-то плохое, понимаете? Она стала нервная, бледная, почти не спит. Я пытался поговорить с ней об этом, но она сразу замыкается и молчит. Я бы не хотел, чтобы с ней что-то произошло, ей и так досталось в жизни.

– Но я-то чем могу помочь? Я не психолог.

– Я понимаю, но… она категорически отказалась от профессиональной помощи, я предлагал. Мне показалось, что вы…

– Антон Максимович, боюсь, вы не по адресу обратились, – вздохнула Лена. – Я ничем не могу вам помочь, даже советом.

Повисла пауза, Лена слышала, как тяжело дышит Гаврилов, и очень жалела, что на самом деле ничего не может ему сказать – ни утешить, ни дать совет. Совершенно очевидно, что он испытывал к Веткиной куда более глубокие чувства, чем хотел показать ей при встрече.

– Извините меня, – произнес он наконец. – Вы правы. Тут, наверное, никто не поможет. Если женщина тебе не доверяет, значит, не любит, и тут никто не поможет. До свидания, Елена Денисовна.

В трубке стало тихо. Лена так и не смогла до конца понять, почему именно ей Гаврилов позвонил с таким странным разговором о Веткиной.

– Добрый день. Я говорю со следователем Крошиной?

Женский голос в трубке был незнаком, звучал взволнованно, и Лена подтвердила:

– Да, я вас слушаю. Представьтесь, пожалуйста.

– Это Надежда Климовна Середина, секретарь-референт господина Гаврилова.

– Чем обязана? – удивилась Лена.

– Я просто не знаю, с кем еще об этом поговорить… а ваш номер был записан у шефа на перекидном календаре, вот, я и подумала…

– Погодите, я не понимаю…

– Да я сама ничего уже не понимаю! Антон Максимович второй день не отвечает на звонки, не появляется в офисе. И дома его тоже нет, я только что оттуда. Скажите, когда можно будет подать заявление о пропаже?

– Почему вы решили, что он пропал? Насколько я поняла, ваш шеф увлечен экзотическими путешествиями – не мог куда-то улететь?

– Так, чтобы я об этом не знала? Нет! – категорично заявила Середина. – Билеты и отели ему всегда бронирую я, все организационные вопросы по турам решаю тоже я. Нет, этого не может быть.

– А когда вы его видели в последний раз?

– Говорю же – два дня назад, когда он из офиса уезжал вечером. С тех пор – как сквозь землю…

– Хорошо, я сейчас подъеду к вам в офис, мы подробно все обговорим.

Положив трубку, Лена задумалась. Куда мог пропасть Гаврилов? Почему так волнуется его секретарь?

Тут Лена вспомнила, что Паровозников говорил о Надежде Климовне – мол, та относилась к своему шефу по-матерински, так что ее опасения и волнения продиктованы, скорее, этими чувствами.

Ехать Лена решила с Сашей Левченко – просто на всякий случай.

Тот удивился причине визита и пробурчал:

– У нас дел других нет, как пропавшего бизнесмена разыскивать? Запил, поди, и лежит где-то у любовницы на хате, а трубку не берет, чтобы секретарша не доставала.

– Ну, если это так, то хорошо, наша помощь не понадобится.

– Любите вы, Елена Денисовна, зряшную деятельность, – вздохнул Левченко.

– Зряшную? Это какую?

– Да вот ту, что зря.

– Саша, в наших делах чаще всего ничего зря не бывает. От нас же не убудет – проверить, правда?

– Да все равно ведь едем уже, какой смысл спорить-то? – отмахнулся оперативник, и Лена рассмеялась – этим он здорово напоминал своего начальника.

Они поднялись в офис фирмы «Орион-Д» на лифте, Лена вышла первой и осмотрелась. Почему-то ей пришло в голову, что на этаже установлена камера, но так, что не захватывает ту часть площадки, где расположены лифты.

– Как-то нелогично, – пробормотала она. – Направь ее на лифтовую площадку – и будешь видеть всех, кто вошел и вышел.

– Интересно, а здесь есть лестница?

– Ну а как же? Если лифты отключаются, как, по-твоему, отсюда выходить?

– А где она? – Левченко вертел головой по сторонам, но никаких признаков лестницы видно не было – ни двери, на нее ведущей, ничего. – Дурная какая-то планировка.

– Наверное, она просто в другом конце коридора. Можем спросить у Надежды Климовны.

Они вошли в офис, и Лена сразу увидела красные, заплаканные глаза референта:

– Ой, спасибо вам, что так быстро! – всхлипнула она. – Я уже извелась вся, не знаю, что и думать…

– А вы в кабинете у шефа были? Может, есть какая-то запись в календаре? Вы мой телефон ведь там нашли?

– Нет, он этот календарь мне всегда выносит в приемную, чтобы я перенесла к себе его пометки, а я потом возвращаю. Календарь все два дня на своем месте стоит… – всхлипнула женщина.

– И все-таки я бы хотела осмотреть кабинет, если вы не против, – настойчиво произнесла Лена.

– Да, конечно, идемте. – Надежда Климовна вытерла глаза платочком, одернула полы пиджака и выбралась из-за своей стойки. – И Анька еще запропастилась куда-то сегодня, никак тоже до работы не доедет, – пробормотала она, открывая ключом дверь кабинета Гаврилова.

– Веткина? Она что – тоже пропала?

– Нет, она вчера весь день тут торчала, а сегодня опаздывает. Проспала, наверное, балаболка.

– А вы у нее не спрашивали – может, Антон Максимович ей сказал, куда уедет?

Надежда Климовна так и замерла со вставленным в замок ключом:

– Что?! Да кто она такая, чтобы шеф ей отчитывался? Если я не знаю, то она-то и подавно!

Лена краем глаза увидела, как закатывает глаза Левченко, давая ей понять, что она занимается сущей ерундой.

«Ничего, потерпит», – подумала она, входя в кабинет.

Там было тепло и душновато, пахло как-то странно, это Лена почувствовала с порога – тошнотворный запах, бьющий в нос.

– Чем это у вас тут так фонит? – поморщился и Левченко.

– Не знаю… – растерянно произнесла Надежда Климовна.

– Надо окно открыть, – предложил Саша, и референт даже подскочила:

– Да вы что?! Рыбам нельзя сквозняки! Тут температурный датчик стоит, чтобы определенные градусы поддерживать!

Левченко подошел к аквариуму и стукнул костяшкой пальца по стеклу. Пираньи ринулись в атаку, и Саша даже отпрыгнул, но потом вдруг резко присел и начал всматриваться в дно аквариума:

– А чем это вы рыбок-то кормите, дражайшая Надежда Климовна?

– Как чем? Мясом. Куриным, – уточнила она. – Специально на рынок езжу, туда кур свежих привозят из фермерского хозяйства.

– Да? Очень странных кур разводят наши фермеры… Гляньте сюда, Елена Денисовна.

Лена подошла, наклонилась к стеклу, куда указывал Левченко, и отпрянула в ужасе. На дне аквариума лежала человеческая кисть, почти совсем уже обглоданная пираньями, а поодаль – нечто, напоминавшее остатки грудины с ребрами.

– Боже мой… – пробормотала Крошина.

Сзади раздался грохот – это упала в обморок Надежда Климовна, снеся попутно стул.

– Сдается мне, что вот он, пропавший хозяин кабинета. – Лена пересилила себя и снова подошла к стеклу, пытаясь разглядеть то, что осталось от кисти. – Ну да – татушка на указательном пальце… повезло, что сохранилась, облегчит опознание. Как нам теперь все это из аквариума достать? – Она повернулась к Левченко, пытавшемуся помочь Надежде Климовне и вернуть ту в реальность.

– Надо спецов каких-то по рыбам вызывать.

– Что-то мне тоже дурно, – пробормотала Лена, хватаясь рукой за стол. – Давно такого не попадалось, да, пожалуй, никогда…

В коридоре послышались шаги, и звонкий голос Анны Веткиной спросил:

– Надежда Климовна, вы у Антона Максимовича? Я пришла!

Лена быстро взяла себя в руки и вышла в приемную, огорошив своим появлением Веткину:

– Добрый день, Анна Дмитриевна.

– Здравствуйте, – выдавила та, и Лена заметила, что девушка нервничает.

– Скажите, когда вы видели Антона Максимовича?

– Два дня назад… он чуть раньше с работы ушел…

– А потом?

– А потом не видела… что-то случилось?

– Пока нет. Я попрошу вас побыть в вашем кабинете, минут через двадцать мне нужно будет вас опросить, хорошо?

Веткина закивала и попятилась к выходу. От Лены не укрылось, однако, что, уходя, Анна бросила быстрый взгляд на двери кабинета Гаврилова.

– Я опергруппу вызвал, – сообщил Левченко, когда Лена вернулась.

– Нам бы сперва рыб из аквариума убрать…

– Есть… есть человек, к которому Антон Максимович обращался, если… если что-то случалось, – выдохнула Надежда Климовна, судорожно вбирая воздух ртом. – Телефон… календарь… – Она показала пальцем на перекидной настольный календарь, и Лена подала его ей.

Перекинув все страницы назад, Надежда Климовна ткнула в записанный телефонный номер и снова зарыдала.

Пока Лена звонила специалисту по пираньям, в коридоре хлопнула дверь, и раздались быстрые шаги.

– Черт, Веткина! Саша, догоните, пожалуйста, я просила ее никуда не уходить!

Левченко выскочил в коридор, но Анны нигде не было.

– Вот наверняка по лестнице побежала! – еле сдерживая злость, оперативник кинулся к лифту.

Веткину он увидел, когда та выходила из здания. Саша ускорился и в несколько прыжков догнал девушку, не успевшую пересечь площадь перед бизнес-центром. Нож выпал из сумки в тот момент, когда Левченко взял Веткину сзади за руку, и она от неожиданности дернулась так сильно, что выронила сумку на тротуар.

– Так, стоять всем! – рявкнул Саша, не выпуская рукав пальто Анны, а свободной рукой вытаскивая удостоверение и демонстрируя кинувшимся к ним охранникам бизнес-центра. – Вызывайте наряд, быстро. А вы, гражданка, задержаны по подозрению в тройном убийстве, – бросил он оторопевшей от неожиданности Анне и полез за наручниками. – Позвольте браслетики… вот так… – Он скрепил запястья девушки наручниками и присел, аккуратно беря за угол пакет, в котором лежал тяжелый нож с зазубринами на лезвии. – Будьте добры, посмотрите. – Он показал находку одному из охранников, который остался снаружи. – Видели, где я его взял?

– Конечно. Он из вот этой сумки на асфальт выпал, а сумку девушка несла.

– Замечательно. Это, Анна Дмитриевна, на случай, если вы начнете кричать «я не я и сумка не моя» – вот, у меня и свидетель имеется. А куда мы такую штучку интересную несли?

– Это не мое…

– Так я знаю, что не ваше. Но несли-то куда среди бела дня, а? Выбросить хотели? Ай-ай-ай, Анна Дмитриевна, а ножик-то по четырем эпизодам проходит. Рукоятку-то хоть вытерли или не догадались?

По расширившимся от ужаса глазам девушки Левченко понял, что попал в точку – она так спешила избавиться от улики, что не подумала о такой мелочи, как отпечатки пальцев.

– Что же вас дружок-то не проинструктировал?

– Ка-какой дружок? – пролепетала Веткина, не сводя глаз с пакета.

– Так Карманов же, Виталий Егорович. Ведь это с ним вы так лихо людей научились резать?

– Я никого…

– Да понятно, – отмахнулся Саша, – вы никого, Карманов никого, а на ноже отпечатки – наверняка и ваши, и его.

– Я не знаю никакого Карманова…

– Не усугубляйте, Анна Дмитриевна. Не зря вас наша наружка столько времени водила. И снимочки имеются – вы и господин Карманов в его шикарном авто, на прогулке, у клуба, где вы ножевым боем занимались, – да много таких мест. Так что не берите лишнего себе, вам и так хватит.

Веткина вдруг осела прямо на асфальт, закрыла лицо скованными руками и зарыдала в голос, как ребенок, всхлипывая и приговаривая:

– Я не хотела… не хотела… я ему говорила – не надо, не надо, нам и так хорошо… я Николя не убивала, это Ветал…

– Кто у нас такой – Ветал? – не сразу понял Левченко, едва разбирая ее бормотание. – Карманов, что ли?

– Да… он так себя называл в интернете на сайтах…

– И чем Веталу не угодил несчастный итальянец?

– Он не хотел деньги снимать с карты… отказывался… но я его не трогала, клянусь… я не хотела, чтобы так…

– А остальных за что? Быстро, быстро, Анна Дмитриевна, скорость признаний пойдет вам только в плюс, не будем затягивать.

Веткина убрала руки от заплаканного лица и с надеждой посмотрела на оперативника:

– Я все расскажу… мне ведь это поможет, правда?

– Сесть все равно придется. Давай, колись, по-дружески советую.

– Ветал денег хотел – много… отец ему столько не давал. Ну, он и придумал – на квартиры нападать, где живут бизнесмены всякие.

– А бомжа и гастарбайтера зачем зарезали-то?

– Ветал боялся, что я в полицию пойду… сказал – мы должны кровью повязаться, мол, это даже крепче, чем брак…

– И ты купилась, дурочка?

– Я… я его боялась… – облизнув губы, прошептала девушка. – Я же видела, как он Николя убил – не раздумывая, ударил ножом несколько раз – и все… Мы же не думали, что трупы до конца не сгорят…

– Да, всего не предусмотришь, – сочувственно сказал Левченко. – А про то, сколько вам дадут, Бонни, когда поймают, твой Клайд тебе не сказал? Или он сам знал, что соскочит, папа вытащит? Если так, то расклад для тебя неудачный, подруга, – поедешь на всю катушку. А он себе новую Бонни найдет. Гаврилова тоже вы грохнули? Быстро, ну?

– Да, – снова зарыдала Анна. – Я не хотела… он нож в столе увидел… Ветал сказал – нужно убрать, иначе сдаст…

– Где вы его убили?

– У него дома… а труп Ветал с Харитоном в ванне распилили… решили в офис привезти и рыбам скормить…

– Как вы смогли затащить сумки в офис и на камеры не засветиться?

– Вторая лестница камерами не оборудована… – Веткина тряслась от рыданий, а Левченко, бросив взгляд на стоявшего рядом охранника, увидел, что тот вот-вот грохнется на асфальт:

– Алло, друг, ты в руках-то держи себя, – громко рявкнул Саша, приводя охранника в чувство.

– Офигеть можно… – моргал тот длинными ресницами. – Как людоеды, честное слово… на куски человека – и рыбам…

– Так, все, очухался? – перебил Саша. – Не мешай мне тогда, постой в сторонке. Голова где? – обратился он к по-прежнему рыдавшей Веткиной.

– Дома у него… в холодильнике…

– Что ж вы за уроды-то такие, а? Хуже зверей… – Саша почувствовал, что не может сдерживаться и вот-вот сорвется.

– Я не хотела… честное слово…

Наконец приехали полицейские, Саша вкратце описал ситуацию, и Веткину увезли в СИЗО, а вечером она уже сидела в комнате допросов перед Леной Крошиной. Левченко же опрометью помчался в бюро судебно-медицинской экспертизы к Николаеву, чтобы как можно скорее получить отпечатки с ножа.

Лена же смотрела на сжавшуюся Веткину и никак не могла начать разговор. Она не понимала, что толкнуло эту девушку к отпетому мажору Карманову, когда за ней так увивался ее начальник Гаврилов. Разве можно было сравнить эти отношения? Но… некоторых женщин неудержимо тянет к «плохишам» и к тем, кому они совершенно не нужны, уж это-то Лена понимала отлично.

– Ну что, Анна Дмитриевна, будем явку с повинной оформлять – или на всю катушку пойдем? – спросила она наконец, когда поняла, что может уже разговаривать с этой странной девицей.

– Вы хотите, чтобы я Ветала предала? – тихо спросила Анна, опустив голову.

– Да вы его уже сдали с потрохами. Но вот поверьте моему опыту – он, когда его задержат, не станет церемониться и вас покрывать, наоборот – еще постарается на вас побольше повесить. Ножом вы владеете? Да.

– Но он ведь тоже… даже лучше меня…

– Стоп, – поморщилась Лена. – То есть? Никто не видел гражданина Карманова занимающимся в вашем клубе, а вот вас видели неоднократно.

– Да он в частном порядке занимался, индивидуально с тренером! И умел куда больше, чем мы все – его сразу учили боевым ножом работать, а не деревяшкой! Это Ветал первым всегда бил, а потом уж меня заставлял…

– Так-таки и заставлял? Все пять раз?

– Почему – пять? Я Николя не трогала!

– А Гаврилова, значит, трогали? И как – рука поднялась, все нормально? Человек вас любил, ухаживал – а вы его ножом в грудь? Ничего не мешало?

– Мне пришлось… понимаете, пришлось. Он нож у меня в столе увидел, видимо, догадался… Я не хотела этого, честное слово, не хотела… я этот нож украла у Ветала, хотела выбросить, чтобы поменьше улик… а Гаврилов увидел. Что мне было делать? Я думала, что мы с Веталом теперь уедем, денег много было. Харитону бы долю отдали – и смотались подальше… а тут – это…

– Харитон – это кто у нас? Харитонов Максим Викторович, сотрудник вневедомственной охраны?

– Да…

– Это он помог квартиру Кравчука ограбить?

– Да… когда Гаранин Веталу про нож этот китайский рассказал, тот прямо загорелся весь – хочу, говорит, такой, и все. А Харитон предложил в квартиру к этому Кравчуку влезть – у него же была возможность дубликат ключа сделать. Он Веталу комплект формы принес, чтобы на всякий случай… Они тихо все сделали, Кравчук на даче был…

– Почему именно этот нож понадобился Карманову?

– Понимаете… там лезвие такое… с зазубринами, следы оставляло. Вроде как почерк… – объяснила Анна, и Лена внутренне содрогнулась – в голосе девушки не было ни раскаяния, ни страха, ничего вообще. Просто констатация факта – хотели приметный нож, чтобы выделиться особым «почерком».

– Познакомиться с Паретти вас тоже Карманов надоумил?

– Да… я на этом сайте и не сидела сама, все Ветал под моим аккаунтом. Он и прицепился к этому Николя, обещал заповедник показать, театр наш… когда тот написал, что купил билеты и прилетает, Ветал сказал, что мне и делать ничего не придется, никакого криминала – просто деньги снимем с карт, и все. Ну, постращаем его немного, чтобы до самолета в полицию не кинулся. – Веткина облизала губы и, глядя в стол, продолжила: – Я правда не хотела его убивать, да и не смогла бы. Деревянный нож – совсем другое… И потом – мы ведь пару дней провели вместе, гуляли везде, разговаривали… он такой был внимательный, но не наглый, знаете, не из тех, что думают, будто за деньги им все можно. Он даже намеков никаких не делал, я же вам рассказывала тогда… ну, когда тело нашли…

– Кто придумал так от тела избавиться?

– Ветал. Мы же с Николя приехали вроде как в лес погулять, а там этот гаражный кооператив, есть боксы заброшенные. Пока мы гуляли, он за нами следил, потом вышел, нож достал и стал у Николя требовать коды от карт. А тот уперся… я его уговаривала – мол, скажи, и все, тебя никто не тронет, но он все не соглашался… и тогда Ветал его в грудь ударил. – Она всхлипнула. – Вы бы видели, какое у него лицо было в этот момент… я поняла, что он и меня вот так же может – ножом, и будет смотреть, как я оседаю на землю, пытаясь руками ухватиться за его куртку… а потом еще раз ударит, и еще… я, кажется, закричала, потому что Ветал меня ударил по щеке… и сказал, мол, заткнись, дура, надо куда-то труп прятать, если найдут – нам обоим кранты, а тебя вообще первой за задницу возьмут, потому что тебя два дня с этим итальянцем в городе видели, и камер полно везде, если что… я очень испугалась… мы его волоком дотащили до гаражей, уже темнело… Ветал принес канистру из машины, облил тело и поджег… я не могла даже смотреть, а он не отпускал и все говорил – смотри, если сдашь меня, тоже так сгоришь…

– Почему вы не рассказали об этом Гаврилову? Он бы помог вам.

– Гаврилову? – Анна подняла голову и криво усмехнулась: – С Гавриловым я себя как дура вела… не устраивало меня, что ему уже за сорок, вот же… зато он бы меня защитил, вы правы. Но я так боялась, что Ветал решит и меня тоже убрать, чтобы не выдала… еще и Гаврилова туда впутывать…

– В конце концов вы все равно его убили, – заметила Лена, поймав себя на том, что совершенно не испытывает к Анне никакого сочувствия.

– Я же говорила… мне пришлось! Я бы никогда… но… когда мы банкира убили, я поняла, что надо как-то соскакивать. Ветал уже вообще берегов не видел, не соглашался ни на что – я же уехать предлагала, да мы так и хотели, но… он, видно, во вкус вошел. А что – нас же не поймали, нам все удавалось, если что – ему бы отец помог. А кто помог бы мне? – выкрикнула Веткина, и Лена поморщилась:

– Успокойтесь. Воды хотите?

Та закивала. Лена встала, налила воду в пластиковый стакан и протянула девушке.

Анна, обхватив стакан обеими руками, принялась пить, то и дело расплескивая воду – так у нее тряслись руки.

– Спасибо…

– Продолжайте.

– Я поняла, что мне надо хотя бы от ножа избавиться. Да, Ветал поорал бы, но вряд ли бы на меня подумал – он в последнее время начал пить, как дурной. Я думаю, это он от страха… в общем, нож я украла, принесла в офис – ну, а куда мне еще было? Положила в ящик стола, думала, что в подходящий момент возьму и брошу в реку. А вечером Гаврилов ко мне зашел зачем-то, я повернулась неловко, зацепила ящик, он выдвинулся… Мне показалось, что Гаврилов увидел нож… у него лицо такое стало… растерянное, что ли… он даже не сказал, зачем заходил, развернулся и ушел, а я поняла – все, мне конец.

– Как вы объяснили Карманову, за что убили Гаврилова? Он ведь не знал про украденный нож?

– Не знал… я поехала вечером к Гаврилову домой, он был один, обрадовался. Я у него в кухне нож взяла из стойки, большой такой, с длинным лезвием… это оказалось труднее, чем раньше… – Веткина снова заплакала, спрятав лицо в ладонях, и сквозь всхлипывания проговорила: – Во всех смыслах трудно было – и морально, и физически… у меня рука на другое оружие поставлена, с более коротким лезвием… а здесь… когда я его первый раз ударила, он так на меня посмотрел… как ребенок, у которого игрушку отняли – обиженно как-то… и спросил – мол, Анюта, за что? И меня этот вопрос вообще мозгов лишил – я его колола и колола, как манекен на тренировках… столько крови было – ужас… когда я поняла, что он не дышит, позвонила Веталу, соврала, что Гаврилов на меня набросился, из квартиры не выпускал, что мне защищаться пришлось – в общем, чушь какую-то… они с Харитоном приехали… сначала тоже хотели сжечь где-нибудь на свалке, а потом я про рыб вспомнила… Гаврилов как-то говорил, что стая пираний способна сожрать быка за пятнадцать минут… Оставалось только придумать, как тело в офис пронести и в аквариум засунуть. Поняли, что частями безопаснее…

– Вам не страшно, Анна Дмитриевна? – вдруг спросила Лена, и Веткина вздрогнула:

– Мне? Сейчас уже нет…

– Железная вы. Мне кажется, я с ума бы сошла, доведись мне такое увидеть…

– У меня не было выбора, как вы не понимаете? Я помогла Веталу трех человек убить… что мне оставалось?

– Ну, разумеется – где три, там и четыре, одним больше, одним меньше…

– Я понимаю, как это звучит… Но вы просто поставьте себя на мое место – что бы вы сделали?

– Во-первых, я никогда не оказалась бы на вашем месте, хотя бы потому, что меня никогда не привлекало холодное оружие. Кстати, откуда у вас это, не думали?

– Мой папа был охотником. Но все, что я о нем помню, это рука, сжимающая очень красивый охотничий нож – с наборной ручкой, с выгравированным узором на лезвии, с ограничителем, чтобы палец не сорвался. – Анна вытерла глаза и посмотрела на Лену: – У меня был чудесный папа, добрый, сильный… но я не помню о нем ничего, кроме этого ножа. Я в детдоме всегда только ножи рисовала, меня даже психиатру показывали, думали, что я свихнулась. Вообще это, наверное, странно, что я ничего не помню – мне же было двенадцать, когда их не стало. А маму я не помню совсем, никогда не могла сказать даже, какого цвета волосы у нее были.

– Вас не пытались лечить?

– В детском доме? Вы смеетесь? Там могли только искалечить еще сильнее. И потом – как жить среди зверьков с клеймом «психической»? Меня и так травили, я же была домашняя, долго привыкнуть не могла… если бы еще пришлось лечиться – вообще труба. Я научилась защищаться, дралась не хуже пацанов, а сама все думала – вот вырасту, выйду отсюда и обязательно куплю такой нож, как у папы был. И научусь им бить. Нож не купила… зато увидела объявление о наборе в клуб ножевого боя и сразу туда пошла. Гаранин меня брать не хотел, выгонял из зала, наверное, месяца три. Я в щель в дверях подглядывала, представляете? И научилась кое-чему. А потом меня заметил Ветал – увидел, как я под дверью околачиваюсь и движения повторяю. Завел в зал и сказал Гаранину, чтоб взял меня. Вот так…

– Карманов сразу проявлял к вам знаки внимания?

– Да вы что? Конечно, нет – кто я такая? У него такие девицы всегда были – мне не дотянуться. А потом как-то постепенно он то ли привык ко мне, то ли еще что… стал приглашать то в клуб, то в кафе, на машине катал… я, правда, боялась ездить с ним, он же ненормальный совершенно, вообще скорость не чувствует. Я в то время уже у Гаврилова работала, Ветал и устроил через отца. Вот Гаврилов – тот сразу начал ухаживать, не навязывался, а именно ухаживал. То цветы подарит, то на кофе пригласит. Ну, в ресторан с ним ходить на встречи – это было как бы моей профессиональной обязанностью. Но вы не подумайте, он никогда меня не принуждал спать с кем-то, – поспешно сказала она, бросив на Лену настороженный взгляд. – Я умела так нужного человека раскрутить, что он меня и в койку не тянул. Собственно, и с Гавриловым я не так часто спала. Он мне не нравился… а зря, наверное…

– Знаете, Елена Денисовна, лично я проголодался, потому приглашаю вас в столовку, если не возражаете. – Левченко встал и подал Лене руку. – Я вообще на голодный желудок плохо думаю.

– К счастью, думать уже особо не о чем, но пообедать неплохо.

Они спустились в столовую на первом этаже, отстояли очередь и, прихватив подносы, устроились за столиком у окна. Левченко в буквальном смысле погрузился в пельмени со сметаной, а Лена, поковыряв «Цезарь», поняла, что не так уж голодна, и принялась за кофе.

Разговаривать в процессе еды было затруднительно, Левченко уписывал за обе щеки, и она даже позавидовала оперу – здоровая нервная система и крепкий желудок. У нее же перед глазами стояли шныряющие по аквариуму пираньи и обглоданные останки грудины с ребрами – все, что осталось от бизнесмена Гаврилова.

«Как люди приходят к таким решениям? Что нужно иметь в голове, чтобы скормить человека, с которым у тебя какие-никакие, но отношения, хищным рыбам в его же собственном офисе? Откуда такой цинизм? Детская травма? Сбой в генах? Что это вообще и как подобное происходит? Наверное, я никогда не привыкну к глубине человеческой жестокости».

Кофе остыл и сделался отвратительным на вкус, от мыслей заболела голова, но было еще одно незаконченное дело.

– Ну что, пойду просить ордер на задержание Карманова, – вздохнула Лена, отставляя пустую чашку. – Теперь все сложилось, можно задерживать и колоть. Надо бы СОБР заказать, ну его к черту, этого мажора, он же ножом владеет, мы сами не справимся. Задерживать надо скорее.

– Если только не вмешается могущественный папенька, – заметил Левченко, отправляя в рот последний пельмень.

– А вот об этом я не подумала… Ненавижу, когда в дело вмешиваются люди, обладающие властью – как им кажется, безграничной. Но ты прав, надо что-то предпринять. – Лена составила на поднос тарелки и чашку, но Саша запротестовал:

– Не надо, я уберу.

– Спасибо. А я, пожалуй, попробую встретиться с Кармановым-старшим, слышала, что он в городе.

– Приехал открывать аква-парк?

– Да, утром в новостях где-то промелькнуло. Попробую, вдруг получится. Но сначала все-таки задержание. Доедай, убирай, я пока СОБР закажу – и поедем.

Задержание Виталия Карманова превратилось в настоящую штурмовую операцию. Услышав за дверью «Откройте, полиция», он выскочил на балкон, влез на перила и, держась только за пожарную лестницу, свесил вниз одну ногу и орал на весь двор:

– Я выброшусь! Всем отойти, я спрыгну!

Командир СОБРа, молодой поджарый капитан, отозвал двух своих бойцов и что-то им сказал, те мгновенно исчезли.

– Что вы хотите делать? – спросила Лена, стоя посреди двора и глядя на балкон седьмого этаже, где балансировал и верещал Карманов.

– Сейчас парни за дверью будут отвлекать его шумом, я отсюда начну разговаривать, – командир показал мегафон, который неведомо откуда взялся в его руке, – а двое парней со страховкой собьют его обратно на балкон. Главное сейчас не дать ему задрать вверх голову, чтобы не увидел, как мои спускаться будут.

Лена увидела, как из чердачного люка появились один за другим те бойцы, которых отослал командир. В руках у одного был трос, другой крепил на себе страховочную систему для спуска.

– Карманов, не дури! – заорал прямо над Лениным ухом командир СОБРа. – Вернись на балкон, поговорим!

– Я не буду разговаривать! Валите отсюда! – Он снова сделал движение в сторону, и Лена всерьез испугалась, что старая пожарная лестница не выдержит веса его тела и рухнет, увлекая за собой Карманова.

Она взяла мегафон и крикнула:

– Виталий, это Крошина. Нам надо поговорить.

– А, гражданка следователь? Воспитывать приехали? С полицией? А вот хрен вам! – Он снова качнулся вперед, и в этот момент слетевший с крыши собровец ударил его ногами в грудь, вваливаясь следом на балкон.

– Есть! – крикнул он, давая понять, что Карманов жив и зафиксирован.

Лена побежала обратно в подъезд, надеясь, что от удара у Карманова не пострадали голова и ребра.

Он лежал на полу в комнате, со скрученными за спиной руками, и извивался, словно червяк, изрыгая проклятия. Лена показала ему ордер – скорее, для проформы – и махнула рукой:

– Пакуйте и в СИЗО, пусть пока отдохнет, я в одно место смотаюсь и приеду допрашивать.

– Я с СОБРом? – спросил Левченко, и Лена кивнула:

– Да. Оформи задержанного и возвращайся.

Она собиралась подстраховаться и сразу исключить возможность вмешательства депутата Карманова в судьбу задержанного сына. Но для этого ей пришлось сперва завернуть к прокурору, и тот, побурчав, все-таки позвонил депутату на личный номер.

Разговор вышел довольно длинным, прокурор никак не мог приступить к главному, все юлил, ходил кругами и подбирал фразы. Лена чувствовала, что свирепеет, еще минута – и она просто вырвет трубку из его рук и вывалит депутату всю правду о его сыночке, не подбирая для этого приличных и аккуратных выражений.

– …Тогда к вам через полчасика подъедет старший следователь Крошина Елена Денисовна, – услышала она наконец. – Да-да, она вас не задержит, ей нужно задать вам пару вопросов.

Лена не стала дожидаться, пока шеф расшаркается перед депутатом, и вышла из кабинета, направляясь сразу на улицу – было тепло, она решила не надевать плащ, а ехать в кителе. Назвав водителю адрес, она открыла папку с протоколом допроса Веткиной и погрузилась в чтение.

Депутат Карманов оказался высоким, полноватым мужчиной с шикарной шевелюрой, в которой кое-где пробивалась седина. Он встретил Лену у подъезда, не пытался быть слишком галантным, протянутую для приветствия руку пожал, а не попытался изобразить поцелуй, так неуместный в сложившейся ситуации, и Лена отметила это про себя, проникшись к Карманову невольным уважением.

– Думаю, в квартире нам удобнее будет разговаривать, – густым басом произнес Карманов и распахнул дверь подъезда.

Холл производил впечатление – не жилой дом, а отель. Много света, мягкие диваны, барная стойка, теннисный стол.

– Не обращайте внимания. – Карманов повернул направо, где оказался лифт. – Стало модно строить такие дома – чтобы как «элитки» в Москве. На самом деле это все малофункционально. Видели пыль на столе? Мне кажется, им никто никогда не пользовался. Да и в чем смысл спускаться с газетой вниз, когда можно читать ее дома?

Его квартира оказалась огромной, просторной и какой-то пустой.

– Я здесь практически не живу, – объяснил Карманов, проведя Лену в гостиную и предлагая на выбор стул или мягкое кресло. – Работа вся в Москве, там служебная квартира, жена там живет. А сюда я только набегами, посмотреть, что и как. Чай, кофе?

– Нет, спасибо. Давайте поговорим о вашем сыне, Егор Витальевич, – усаживаясь за длинный обеденный стол и выкладывая на него ручку и ежедневник, попросила Лена.

Карманов отошел к окну, отодвинул в сторону темную портьеру и, опираясь рукой на стену, посмотрел вниз.

– Что опять натворил этот ушлёпок?

– На этот раз ваших возможностей вряд ли хватит, чтобы прикрыть его шалости. – Лена ожидала, что сейчас Карманов вспылит и заорет, но он повернулся, тяжело сел на стул напротив нее и, сложив на столешнице руки, пробормотал:

– Знаете, я иногда мечтаю, чтобы моих связей не хватило. И если бы не жена, я давно бы умыл руки – пусть этот балбес отвечает за свои художества сам.

– Мне кажется, этот раз настал, Егор Витальевич. Вашего сына подозревают в пяти убийствах с особой жестокостью и нападениях на квартиры бизнесменов, грабеже и разбое. Сейчас он задержан и находится в СИЗО.

Лицо Карманова-старшего залилось мертвенной бледностью, он неверным движением потянул вниз узел галстука, освобождая воротник рубашки, и рванул пуговицы так, что они посыпались на стол.

– Егор Витальевич, с вами все в порядке? – с опаской спросила Лена, боясь, что сейчас депутат упадет на пол с сердечным приступом, а она не сможет ему помочь.

– Сейчас… – просипел он посиневшими губами, – минутку… пройдет…

– Может, таблетку? Или «Скорую» лучше?

– Не надо… сейчас… мне уже лучше… Вы ведь понимаете, не каждый день такое услышишь… он хоть и ушлёпок редкий, но сын все-таки…

Карманов с трудом выбрался из-за стола и опустился в кресло у окна:

– Не возражаете, если я здесь?..

– Нет, конечно, располагайтесь, как удобно. Можем перенести разговор на другое время, если вы неважно себя чувствуете, – предложила Лена, но он отрицательно покачал головой:

– Нет уж! Я не готов выслушать это еще раз, давайте покончим со всем сразу. Я вас слушаю.

Лена вкратце изложила ему все обстоятельства дела, не забыв упомянуть и Анну Веткину, услышав о которой, Карманов-старший дернул правой щекой:

– И девку втравил?

– Вы ее знаете?

– Конечно. Сразу сказал – не тронь ее, она не для тебя, и так по жизни настрадалась. Но разве он кого слушал… Знаете, в какой момент все пошло наперекосяк? Когда он впервые попался пьяным за рулем. Вот тогда мне надо было не отмазывать его, а разрешить вкатить по полной все, что причиталось. Ничего, пешком бы походил, не барин. Но жена… вцепилась в меня, плакала – мол, как же так, мальчик ошибся, надо давать шанс, он поймет, осознает. Ну, вот, он и осознал, что может безнаказанно себе позволить все, что угодно. Ни о ком не думал – ни обо мне, ни о матери. Хотел его с собой в Москву забрать, так он ни в какую не поехал – еще бы, здесь-то ему вольготно, а там пришлось бы поприжаться. Иногда мы убиваем своих детей как раз тем, что любим их слишком сильно, – с горечью произнес Карманов. – Виталька в детстве болезненный был, любую инфекцию подхватывал, тяжело переносил, Ира с ним измучилась – все время в больницах. Учился кое-как, она списывала на болезни, но я-то видел, что он уже тогда все понял, научился манипулировать матерью, а та уже – мной. Так и вырос… Если бы можно было вернуть, я б его порол нещадно.

– Ну, это тоже не выход, – заметила Лена.

– У вас, извините, наверняка нет собственных детей, – вздохнул Карманов. – Потому вы и не знаете, каково это – понимать, что твой ребенок растет чудовищем, но при этом любить его настолько, что уговаривать себя не замечать этого. Какой бы он ни был – он мой сын. Но на этот раз он пересек черту, за которой я ему уже не помогу. И не потому, что не могу – уж нашел бы, как выкрутиться, но нет. Не буду. Значит, так должно было случиться. Пусть отвечает за все, что сделал, хоть раз в жизни. Жену вот только жаль, не представляю, как она это перенесет. – Карманов прикрыл рукой глаза и тяжело задышал, словно стараясь справиться с подступившими слезами.

Лена его понимала, и ей было неловко наблюдать за этим. Она хорошо помнила, как ее собственный отец оказался вот так же беспомощен перед фактами, которыми она приперла его к стене, работая над делом Жанны Стрельцовой. Отец не хотел, чтобы дочь вообще когда-то узнала о том, что он в свое время защищал одного из лидеров криминальной группировки, подмявшей под себя автомобильный завод, и, более того, помог ему избежать ответственности и скрыться. Лена узнала все случайно и не смогла промолчать, потому мать до сих пор считала ее виноватой в самоубийстве отца. Но Крошина думала, что отец просто не смог больше с этим жить. Тяжело носить в себе такие вещи десятилетиями, рано или поздно заканчивается терпение.

Карманов, конечно, во многом был виноват сам, но теперь уже ничего не мог исправить – Виталий окажется в тюрьме и срок получит немалый. А его отец будет всю жизнь нести эту вину. И как он сможет с этим жить, Лена не представляла.

– Вы ведь увидите его, да? – глухо спросил Карманов, не убирая руки от лица.

– Вы тоже можете его увидеть, если хотите. Я дам свидание.

– Нет. Я видеть его не хочу, – твердо заявил он, выпрямляясь в кресле. – И жене не позволю. Вы можете передать ему письмо? Или это запрещено? Можете прочитать, я не возражаю.

– Пишите, я передам.

Карманов сходил куда-то вглубь квартиры, принес лист бумаги и ручку, сел за стол и, закусив нижнюю губу, принялся быстро писать что-то. Исписав лист с двух сторон, он протянул его Лене, но та просто сложила письмо вчетверо и убрала в ежедневник:

– Я не стану это читать, Егор Витальевич. Уверена, государственную тайну вы сыну не раскрыли.

– Спасибо. Вы правы. Я написал только то, что мог написать разочарованный отец – причем разочарован я, скорее, в себе, а не в Витальке. Хочу, чтобы он знал и не рассчитывал на мою помощь, так будет правильно.

Лена вышла из этого дома с очень странным чувством. С одной стороны, она убедилась, что могущественный депутат не вмешается в ход следствия и не станет пытаться вытащить сына путем давления. Но с другой… ей было очень больно видеть, как довольно сильный и волевой человек оказался слаб и раздавлен правдой о своем отпрыске. Но то, что Карманов смог подняться над ситуацией и пересилить отцовские чувства, внушало Лене уважение. Возможно, это был самый тяжелый выбор в его жизни.

В сумке завибрировал мобильник – звонил Левченко.

– Елена Денисовна, Харитонова брать будем? Надо бы поторопиться, чтобы не сбежал.

– Да, надо поторопиться. Я еду в Комитет, получу ордер – и можно к Харитонову. Ты проверил, он не дежурит сегодня? На работе его сложнее будет задержать, там же оружие.

– Нет, я все проверил, он дома, пивом затарился.

– Ну, спасибо, облегчил работу СОБРу.

Максима Харитонова задержали быстро и без особых проблем. Увидев на пороге комнаты двух собровцев с автоматами, он покорно слез с дивана и лег лицом на пол, сложив руки в замок на затылке.

Пока в комнате шел обыск, Лена сидела в кухне с матерью Максима, пожилой женщиной в ситцевом халате и косынке, закрывавшей пышные седые волосы. Женщина то и дело принималась плакать, закрывала лицо ладонями и всхлипывала:

– Ну что, что я не так сделала? Я же все для него… да, небогато жили, отец умер, я одна его вырастила… но он ведь был хорошим мальчиком, поверьте – хорошим! Он же мне помогал всегда… я на трех работах вкалывала, он мне помогал почту разносить… полы со мной мыл в подъездах… что же случилось-то, Господи, за что ты меня наказал? – Она раскачивалась из стороны в сторону на табурете, и Лена боялась, что в какой-то момент женщина просто упадет на пол в маленькой кухоньке, прямо между плитой и столом.

– Успокойтесь, пожалуйста… я понимаю, мои слова мало что изменят, но вашей вины нет. Максим поддался влиянию…

Женщина вдруг выпрямилась, вытерла слезы и жестко произнесла:

– Влиянию? Как можно повлиять на взрослого человека, мужчину? Что вы такое говорите? Как можно заставить убивать того, кто не хочет этого делать и не представляет себя убийцей? Нет, это только моя вина. Значит, я неправильно его воспитала, ошиблась. Мой сын – мой грех.

Лена не знала, что сказать. Ей казалось, что мать Харитонова будет валить все на Виталия, обвинять его, выгораживать единственного сына, но нет – та стала искать причину случившегося в себе, и Лена не знала, что могло бы быть хуже.

Смотреть на женщину было очень тяжело, у Крошиной кольнуло в груди, и она невольно поморщилась и потерла левую сторону рукой, и женщина тут же отвлеклась:

– Что с вами? Плохо? Сердце, да? – Она засуетилась, заметалась, вынимая из шкафчика флакон с лекарством и хрустальную рюмку, отмерила нужное количество капель и подала Лене вместе со стаканом воды: – Вот, возьмите…

Крошина выпила, испытывая угрызения совести – с ней подобное случилось впервые, чтобы вот так расклеиться на обыске, да еще перед матерью подозреваемого.

– Извините меня… – пробормотала она.

– Я понимаю… это ведь только представить – молодая женщина, а все время в таком вот копаетесь… какое сердце выдержит…

Когда Харитонова уводили, Лена, выйдя в коридор, вдруг отметила в его фигуре что-то знакомое и задержала собровцев:

– Погодите минутку. Максим Викторович, повернитесь, пожалуйста, в профиль ко мне.

Харитонов подчинился, и Лена мгновенно вспомнила, где видела это.

– А вы неплохо сыграли роль майора Паровозникова. Специально тренировались?

Харитонов покраснел:

– Пару раз проследил за ним… – и вдруг осекся: – Какого майора, я не знаю никакого майора… – В глазах заметался испуг, Харитонов съежился, поняв, что сказал лишнее.

– Не усугубляйте, Максим Викторович. Все, выводите, я сейчас закончу и тоже поеду. Левченко, поезжайте в СИЗО, оформляйте, – устало распорядилась Лена, даже не испытав облегчения от внезапной находки.

Она ехала в СИЗО и пыталась угадать, как поведет себя Виталий Карманов. Скорее всего, именно так, как делал это всегда – будет хамить, угрожать, бряцать отцовскими заслугами. Но сегодня в ежедневнике у Лены имелся убойный аргумент, против которого Виталий наверняка будет бессилен.

Его привели в комнату для допросов, и Карманов-младший вальяжно развалился за столом напротив Лены:

– Что, явились извиняться?

– С чего бы мне извиняться перед вами?

– А за незаконное задержание, например, не принято у вас? Меня же выпускают, верно?

– Нет, вас не выпускают. Вы – обвиняемый.

– Обвиняемый? – захохотал Карманов, откидываясь на спинку стула. – Офигеть! Вы даже представить не можете, куда вляпались, гражданка следователь. Придется новую работу искать.

– Это вряд ли.

– Даже не сомневайтесь.

– Давайте, Виталий Егорович, о насущном и ближе к делу, – сказала Лена, открывая папку. – С кого начнем? С Паретти или, может, с Хусейнова? Как вам удобнее рассказывать, по порядку или вразнобой?

Карманов перестал смеяться, выпрямился и зло посмотрел на Лену:

– Нет, вы точно не понимаете. Я ничего не буду рассказывать, и вы не докажете, что это я их убил.

– То есть убили все-таки вы?

– Ну да, – осклабился Карманов. – Можете записывать, но я адвокату скажу, что вы меня вынудили на себя чужое взять.

– Вряд ли государственный защитник будет заинтересован выслушивать такую чушь.

– С чего – государственный? Мне папа наймет крутого – вон, хоть Соловецкого – знаете небось такого? Деньги гребет, конечно, но результат всегда выдает.

Лена пропустила это замечание мимо ушей – в этой комнате она слышала еще и не такое и от куда более авторитетных людей, чем этот щуплый мажор, уверенный в своей безнаказанности. Как и крутой адвокат Соловецкий, старший следователь Крошина тоже умела выдавать результат, правда, не тот, на который рассчитывали обычно ее подследственные.

– Значит, вы признаете себя виновным в убийствах Паретти, Хусейнова, Терентьева и Котова? А также в соучастии в убийстве Гаврилова?

– Нет, – снова осклабился Карманов.

– А вот ваша подельница Веткина утверждает, что именно вы убили всех четверых и помогли ей избавиться от тела Гаврилова.

– Мало ли что там эта марамойка наговорила. Она, между прочим, тоже четверых человек того-сь… ножичком. И заметьте – одного собственноручно, без чьей-то помощи!

– Но ведь это вы ее заставили. Зачем?

– А потому что могу, – подавшись через стол вперед, оскалился Карманов. – Могу – понятно? И сам убить могу, и кого-то заставить это сделать – тоже. Да вы хоть знаете, кто мой отец? Вы знаете, что будет, когда он сюда придет? Вам точно не позавидуешь! Даже если вы ему гору доказательств предъявите, что это я убил – он не поверит, ясно? Я – его сын, он меня все равно вытащит! И ничего мне за это не будет!

– Ошибаетесь. И комплекс бога придется лечить где-то в исправительном учреждении. Ничего, там с этим отлично справляются.

Карманов расхохотался, откинув назад голову:

– Ну, вы даете, гражданка следователь! В каком учреждении? Да кто вам позволит меня туда отправить-то?

Лена посмотрела на него почти с жалостью. Парень настолько привык, что всемогущий папа прикроет любой его грешок, что даже не допускает мысли об обратном. Ну что ж… она вынула из ежедневника сложенный вчетверо листок бумаги и протянула обвиняемому:

– Это вам.

– Что это? – перестав смеяться, спросил Карманов.

– А вы прочтите.

Тот взял листок, развернул и, бросив на Лену недоверчивый взгляд, погрузился в чтение. По мере того как он читал, выражение лица из самодовольно-надменного становилось сперва растерянным, а потом даже жалким.

Карманов отбросил листок и закрыл лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону.

– А теперь, когда вы убедились в том, что в этот раз не останетесь безнаказанным, может, поговорим нормально? – спросила Лена.

– Он… не придет?

– Нет, Виталий Егорович, ваш отец не придет. Я предлагала ему свидание, но он отказался. Так что в ваших интересах сейчас добровольно рассказать мне все об обстоятельствах всех четырех убийств, и это учтется судом при вынесении приговора. Ваш отец ясно дал мне понять, что никоим образом не желает принимать участие в вашей судьбе. Так что на услуги Соловецкого я бы тоже не рассчитывала, защитник у вас будет государственный. Это не значит, что он сделает свою работу плохо, это значит только, что никакие большие деньги не заставят его нарушать закон.

– Хорошо, – глухо сказал Карманов, глядя в стол. – Я все расскажу. Но мне надо подумать – это можно? Отправьте меня в камеру, я устал.

– Хорошо. – Лена нажала кнопку вызова конвойного. – Встретимся завтра, Виталий Егорович.

Карманова увели, и Лена только теперь заметила, что письмо отца он с собой не взял, оно так и осталось лежать на краю стола.

Крошина смахнула его в сумку: «Надо либо вернуть отцу, либо просто сжечь. Последнее лучше – не думаю, что Егору Витальевичу нужно такое напоминание о произошедшем».

Потянулись дни, полные допросов, очных ставок и следственных экспериментов. Лена, возвращаясь вечером домой, чувствовала себя вымотанной и вывалявшейся в грязи. Сил хватало только на то, чтобы принять душ и упасть в кровать, а утром их не было, чтобы ее заправить.

Особенно Лену выматывали допросы Карманова. Наглый, циничный, считающий себя непогрешимым и всесильным, он производил на Лену впечатление человека, совершенно утратившего связь с реальностью. Отказ отца встретиться с ним словно всколыхнул в нем самые мерзкие качества, и теперь они плескались через край, как из бочки.

По лицу Левченко Лена видела, что тот иной раз еле сдерживается, чтобы не врезать подследственному по его нахальной морде, чтобы стереть отвратительную ухмылку, с которой тот рассказывал на следственных экспериментах, куда, как и с какой силой наносил удары ножом.

Выяснила она и то, что взломами систем камер слежения занимался тоже Карманов, имевший специальное образование и разбиравшийся в программировании и любых компьютерных системах.

Однажды Крошина намекнула, что с такими навыками Виталий мог бы хорошо устроиться и зарабатывать, но тот только расхохотался:

– Вы так и не оставили попыток меня перевоспитать? Неужели вам до сих пор непонятно, что я привык жить на адреналине? И вся эта ваша нормальная жизнь – не для меня? Я делал то, что хотел, получал удовольствие и попутно – бабки, а вы предлагаете мне всю жизнь горбатиться в какой-то конторе за компом?

И Крошина поняла, что больше заводить эту тему не станет. Карманов, как любой адреналиновый наркоман, рано или поздно все равно закончил бы плохо – либо разбился бы на машине, либо оказался там, где, собственно, сейчас и находился. Вопрос был только в количестве жертв…

Веткина вела себя на допросах и следственных экспериментах совершенно иначе. Она не поднимала головы, смотрела все время в пол и отвечала на задаваемые вопросы тихо, почти невнятно. Она выглядела нездоровой, Лена всякий раз интересовалась ее состоянием, но Анна вяло отвечала, что все в порядке. Тогда Крошина решила назначить медицинское освидетельствование, и результаты привели ее в замешательство. Веткина оказалась беременна.

– Черт возьми… – расстроенно пробормотал зампрокурора Шмелев, когда Лена доложила ему результаты. – Это выходит, она, будучи уже в положении, спокойно расправилась с Гавриловым?

– Между прочим, вполне может оказаться, что именно Гаврилов был отцом этого ребенка.

Шмелев схватился рукой за лоб и покачал головой:

– Только этого не хватало! Что за чудовища нынче вместо женщин, а? Как будто с другой планеты их сюда выселили… Носить ребенка – и резать людей ножом… Ленка, объясни мне, что происходит?

– Если бы я сама это понимала, – вздохнула Крошина, наливая ему воду в стакан. – Теперь, конечно, это учтут при вынесении приговора, но в колонию она все равно уедет. Родит и будет досиживать – либо по УДО попробует выйти.

– Ребенка жалко.

– Ну, мы с этим ничего поделать не можем. Другие вырастают – и этот вырастет.

– Ленка, я иногда удивляюсь, на тебя глядя, – осушив стакан, пробормотал Шмелев. – Мы говорим сейчас о ребенке, который даже не родился еще, а уже приговорен за решеткой жить – и у тебя вообще никаких эмоций. Даже меня пробирает.

– Как будто вы в своей практике ни разу такого не видели. – Лена пожала плечами и отошла к окну. – Я стараюсь об этом поменьше думать, иначе не смогу объективно вести дознание. Я не хочу жалеть Веткину, а знаете почему? Потому что до сих пор мне снится то рука в аквариуме, то грудина с ребрами. И это я еще голову в холодильнике не видела, меня Крашенинников пожалел, сам ездил на обыск. И как, скажите, я должна смотреть на женщину, которая сперва зарезала человека, а потом смотрела, как его разбирают на куски и скармливают пираньям в его собственном офисе, а? Нет, Николай Иванович, я не хочу думать о том, что она беременна, мне это не поможет.

Шмелев тяжело поднялся с дивана, подошел к Лене и по-отечески обнял ее за плечи:

– Ты на меня не сердись, ладно? Я просто уже старый и сентиментальный, с годами это, видимо, усугубляется. А ты все правильно делаешь. Нельзя жалеть таких, какие бы жизненные обстоятельства у них ни были.

– Вы не узнавали, что там у смежников по Паровозникову? Может, пора бы уже его выпустить? Харитонов признался, что специально следил за Андреем пару дней, чтобы научиться имитировать походку.

– Дожми его или Карманова, пусть расскажут, как бейсболка Андрея оказалась на месте преступления, тогда я смогу с этим к смежникам пойти.

– То есть – я должна за них работу сделать, а они потом только Андрея выпустят, который вообще не виновен? – разозлилась Лена, а Шмелев, не выпуская ее из объятий, проговорил:

– Ну так намекни своему Горскому, чтобы подключились.

– Своему?! – возмущенно начала Лена, но осеклась, услышав, как добродушно похихикивает Шмелев. – Николай Иванович, ну вы чего, а? – пробормотала она, смутившись.

– Да ладно тебе! Хороший мужик, я тут навел справочки. Он разведен, детей нет, бывшая жена живет где-то за пределами страны. Серьезный, честный – говорят, до отвращения, взяток не берет, перед начальством не лебезит, кино любит – тебе чего еще надо? Собой, кстати, вполне хорош. Да не красней ты так, я же по-хорошему.

Лена развернулась и уткнулась Шмелеву в плечо, даже не почувствовав, как царапает щеку о погон:

– Я боюсь все испортить, – призналась она шепотом. – Он мне очень нравится, Николай Иванович… мне с ним интересно, спокойно, не скучно. Но я так боюсь, что снова начну относиться к нему как к сыну и в который раз все испорчу, потому что Филя… он… ну, он другой совсем.

– Ну, раз он уже Филя, то, думаю, все у вас хорошо, – погладив ее по волосам, сказал Шмелев. – Я буду рад, если так и будет продолжаться, сколько можно одной быть. А такому, как Горский, я тебя доверю без всяких опасений. Раз уж Денис его не увидел, – добавил он негромко, и Лена вздохнула:

– Вы думаете, он бы ему понравился?

– Ну, мне же нравится, – усмехнулся Шмелев, поглаживая ее плечо. – Короче, не глупи, Ленка, не отталкивай его, он хороший мужик, такой, как тебе нужен.

Вечером, когда Филипп приехал за ней, Лена, сев в машину, спросила:

– Ты когда Паровозникова отпустишь?

– Это вместо «добрый вечер, рада тебя видеть»? – улыбнулся Филипп, выезжая на соседнюю улицу.

– Я очень рада тебя видеть, но ты не ответил на вопрос.

– Ты уже закончила со своим подозреваемым?

– Практически закончила. Если тебе нужно, можешь его допрашивать.

– Я бы хотел сделать это в твоем присутствии.

– Это зачем? – удивилась Лена, очень надеявшаяся, что ей удастся избавиться от Карманова как можно скорее.

– Так будет легче. Он тебя знает, у вас установился какой-то контакт, он, в конце концов, тебе доверяет. А я для него совершенно незнакомый человек, да еще и из такого ведомства. Было бы лучше, если бы ты вела допрос, а я бы просто присутствовал и задал интересующие вопросы, если они появятся.

– Но я же не знаю, что именно ты хочешь от него услышать.

– Я составлю вопросник, – рассмеялся он. – Так как? Согласна?

– А у меня есть выбор? Если бы он был, я бы сплавила этого уродца тебе и забыла бы о нем.

– Что, такой мерзкий тип? – сочувственно поинтересовался Филипп, останавливая машину на парковке у кинотеатра.

– Умножь на сто самые смелые свои предположения – и то вряд ли сможешь представить себе этого Карманова. – Лена передернула плечами. – Фу! А куда мы приехали?

– Я что, не сказал? Тут сегодня показывают «Идентификацию женщины» – видела?

– Конечно! Я его обожаю! – оживилась Лена. – Видела раз сто, не меньше!

– Ну, вот… – огорчился он, но Крошина взяла его за руку:

– И с удовольствием посмотрю еще столько же, не расстраивайся. Это действительно прекрасное окончание сегодняшнего дня – посмотреть этот фильм с тобой.

Выпалив это, она вдруг смутилась и почувствовала, что краснеет.

«Хорошо, что в машине темно, он может и не заметить».

– Мне будет приятно, если это действительно так, – негромко произнес Горский, сжимая ее руку своей.

– Тогда – идем?

– У нас еще есть время на кофе – не возражаешь?

Лена не возражала.

В темноте кинозала Филипп снова нашел ее руку, взял в свою и накрыл второй, и Лена почувствовала, как ей стало совсем спокойно. Рядом с Филиппом она всегда чувствовала себя уютно и как-то по-домашнему, где бы они при этом не находились. Она уже успела заметить, что он сводит брови к переносице, когда думает о чем-то, что у него чуть подергивается левая щека, когда он волнуется, она знала, что он любит крепкий черный кофе без сахара, но при этом может съесть половину бисквитного торта в один присест. Все эти милые пустяки казались Лене такими важными, она старалась при каждой встрече узнавать о Филиппе что-то еще, и эти мелочи словно складывались у нее внутри в потайную шкатулку, которую Лена, оставшись одна, открывала, чтобы бережно перебирать их до следующей встречи.

Она больше на старалась угодить, стать незаменимой, удобной – она просто наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с Филиппом.

Фильм закончился, в зале зажегся свет, немногочисленные зрители потянулись к выходу, а они так и сидели, держась за руки, словно ждали, что вот-вот свет снова погаснет, и на экране возникнут герои с их проблемами и бесконечными разговорами.

– На выход, уважаемые! – раздалось откуда-то сзади, и Лена вздрогнула.

Уборщица в ярко-голубом халате быстро выметала щеткой из-под кресел несуществующий мусор и торопила их – через пять минут начинался ночной сеанс.

– Идем? – Горский встал и, не выпуская ее руки, как делал весь сеанс, помог подняться.

– Как хорошо, что ты меня вытащил сегодня… и как хорошо, что именно этот фильм… я как будто в молодость вернулась.

– Да, в твои преклонные годы это очень важно, – засмеялся он, подавая номерки гардеробщице и помогая Лене надеть пальто.

– Вот ты смеешься, а я так давно, оказывается, в кинотеатре не была, что даже забыла, как тут вообще все устроено, – призналась Лена, выходя на улицу.

– В этом ты не одинока. У меня тоже не так много времени, чтобы проводить его в кинотеатре, но с тобой я бы делал это регулярно, если не возражаешь. Здесь всегда по четвергам показывают старые черно-белые фильмы, и время сеанса удобное. Кстати, я здесь живу – вон в том доме. – Он развернул Лену спиной к себе указал на высотку в глубине парка. – Если это не покажется странным, то приглашаю тебя на ужин.

– Уже поздно…

– Я живу один, – улыбнулся Горский. – Потом, если захочешь, я отвезу тебя домой.

– А… если не захочу? – вдруг спросила Лена, разворачиваясь так, чтобы видеть его лицо, и заглянула в глаза. – Если я не захочу?

– Тогда ты останешься у меня до утра, и я буду этому очень рад. Выбор за тобой. Идем?

И Крошина поняла, что непременно останется, потому что ей сейчас хочется этого больше всего на свете.

Утром она поняла, что не испытывает никакой неловкости, проснувшись в квартире мужчины, который ей нравился. Все было так, словно эта ночь у них не первая, и утро – ежедневное, как будто они живут вместе очень давно.

– Ты совсем не завтракаешь? – удивился Филипп, когда Лена налила себе только кофе.

– Не хочется сегодня. И… мне бы еще домой заскочить, сменить рубашку.

– Я тебя отвезу, – с готовностью предложил он, но Лена возразила:

– Это совершенно в другой стороне, ты опоздаешь.

– Я могу сразу поехать на допрос Карманова в СИЗО вместе с тобой, вот и не будет никаких вопросов.

– Кстати, о вопросах! – вспомнила Лена. – На ходу придумаешь?

– Пока ты будешь переодеваться, я набросаю. Их не так много, меня интересует всего один эпизод – тот, что с убийством.

– А меня интересует, как попала в эту квартиру бейсболка Андрея.

– Да, это хороший вопрос, но задай его сама. Меня интересует кое-что другое.

– И что, если не секрет?

– Терпение, Елена Денисовна, в свое время все узнаете. – И Филипп со смехом увернулся от полетевшей в него бумажной салфетки.

Сегодня Карманов выглядел уставшим и измученным, без своего обычного цинизма и наглой ухмылки казался обычным молодым мужчиной, которого что-то гложет изнутри. Он сел за стол напротив Лены и ссутулился, опустив руки между колен.

– С вами все в порядке, Виталий Егорович?

– Да.

– Как вы себя чувствуете?

– Елена Денисовна, бросьте эти светские разговоры, а? – попросил Карманов, не поднимая головы. – Давайте свои сегодняшние вопросы – и разойдемся. Вы же не одна пришли, значит, что-то новое накопали.

– Это следователь Горский из ФСБ, он поприсутствует на допросе.

– Ух ты… меня что же, в шпионаже подозревают? – усмехнулся Карманов криво. – Прикольно…

– Ну, допустим, для шпиона вы слишком неуравновешенны, – спокойно заметил Горский, не поворачиваясь от окна. – Начинайте, Елена Денисовна, у меня сегодня еще есть дела.

Лена внутренне удивилась, каким тоном он произнес эту фразу – сухо, отрывисто, словно они были посторонними людьми, не встретившими утро в одной постели.

– Виталий Егорович, сегодня поговорим о нападении на квартиру банкира Котова.

– Я у них фамилии не спрашивал.

– Ну а врете-то зачем? Во время нашей прошлой встречи вы довольно подробно рассказали, по каким критериям выбирали квартиру для нападения, как выслеживали жертву – и теперь утверждаете, что не знали фамилию?

– Про банкира я знал только то, что ему принадлежит контрольный пакет банка и что ездит он на бронированной «Ауди».

– Хорошо, допустим. Давайте вспомним, как вы попали в квартиру.

– Как всегда – отключили рубильник на площадке, он вышел, Харитон ударил его в грудь и втолкнул обратно в квартиру. Мы вошли, Анька осталась в прихожей…

– То есть Веткина в комнату не входила?

– Сначала нет. Но Харитон, видно, облажался и ударил не настолько сильно, чтобы от боли клиент соображать перестал, – скривился Карманов. – Короче, он заблажил и кинулся на Харитона, тот его отпихнул, банкир на него снова кинулся, они на пол упали. Я попытался стащить банкира с Харитона, но он здоровый был, так мне врезал, что в башке помутилось. Ну, я нож вынул и ударил его в живот. Он захрипел, тут Анька прибежала, она, видно, в спальне все обшаривала. Я ей нож передал…

– Зачем? – вклинился Горский, и Карманов, переведя взгляд на его спину, отчеканил:

– Такая у нас традиция. Сколько ударов нанес я – столько и она, все честно.

– Честно? Срок за убийства пополам с девушкой разделить? Странное у вас понятие о честности.

– Уж какое есть…

– Мы отвлеклись, Виталий Егорович, – вмешалась Лена. – Веткина вошла, вы передали ей нож – дальше?

– Дальше она тоже банкира ткнула.

– Вы говорили, что всегда наносили одинаковое количество ударов, все верно?

– Да.

– Но на теле Котова их три.

– В этот раз Харитону нож дали.

– Потому третья рана оказалась неглубокой – Харитонов не умеет обращаться с оружием так, как вы двое?

– Да Харитон вообще сопля, – презрительно процедил Карманов. – Чего проще – в уже почти мертвое тело нож воткнуть?

– Вам так кажется.

– Нет, мне не кажется. Я точно знаю, что это просто. Но нужна воля и характер, а у Харитона их нет и никогда не было.

Лена почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота – такое случалось с ней во время допросов Карманова постоянно.

Она встала, отошла к двери, закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь избавиться от противного состояния.

– Вы что-то взяли из квартиры? – услышала она голос Горского и в душе поблагодарила его за возможность сделать паузу и не сразу вернуться к разговору.

– Я лично в этот раз ничего. Все пошло не по плану, я не люблю, когда не по плану. Это был пустой раз.

– То есть вы не видели небольшую черную коробку?

– Да хрен знает, сколько тех коробок у него было! – огрызнулся Карманов. – Говорю же – в этот раз было пусто совсем, только труп остался. Не было времени по шкафам шарить.

– У меня больше нет вопросов. – Горский обошел стол и незаметно коснулся Лениной руки. – Вы продолжайте, Елена Денисовна, я позвоню вам позже.

Он вышел, а Лена, сделав еще пару вдохов и выдохов, вернулась на свое место.

– Давайте продолжим. Вы знакомы с Андреем Паровозниковым?

– С кем? – не понял Карманов.

– С Андреем Александровичем Паровозниковым, майором полиции, старшим оперуполномоченным?

– Нет, как-то пронесло.

– Тогда как вы объясните наличие ваших отпечатков на козырьке бейсболки, принадлежащей Паровозникову, которого вы не знаете?

– А-а… – чуть наморщив лоб, протянул Карманов. – Вы об этом… Ну, я честно не знал, кто это. Анька как-то с работы приехала дерганая вся, говорит – мент какой-то в их офисе полдня терся, все со старой секретаршей разговоры разговаривал, вынюхивал что-то. Я еще удивился – мол, что, вот прямо так, в форме, приперся сведения собирать? А она сказала, что нет, мол, в джинсах был, в куртке и в бейсболке. А через пару дней увидел оперативника этого в компании Комарова – я его тогда пас, хотел хату обнести, да потом понял, что дом не подходит – камеры даже на этажах, наверняка и скрытые тоже есть, уж больно крутая публика живет. Ну вот… а когда был у вас на допросе, увидел бейсболку эту на вешалке, вот и решил – а что, если попробовать ее вам подсунуть как улику? Внешне-то ваш опер приметный, ни с кем не спутаешь, надо было как-то пограмотнее обставить все. Велел еще Харитону за ним пару дней посмотреть, чтобы на наружную камеру засветить, как типа он в подъезд заходит, всего и дел. Ну, хоть тут Харитон не облажался, – усмехнулся он, откидываясь на спинку стула. – Все правильно сделал. Сработало же.

– Вы взяли бейсболку в тот момент, когда вешалку уронили? – Лена вспомнила тот день и грохнувшуюся на пол вешалку и поняла, что, будь она чуть внимательнее, Карманову не удалось бы так легко осуществить намеченное.

– Да. Я вешалку специально пнул, пока поднимал – бейсболку сунул под куртку, а на квартире на Молодости бросил на пол в прихожей и ногой чуть под обувницу задвинул. Всегда ведь неплохо подстраховаться и пустить ищеек по ложному следу, да? Я в кино такое видел, – ухмыльнулся Карманов.

– Умно, ничего не скажешь.

– Все средства хороши.

– Ну а Веткину-то вы для чего во все это втянули? Я постоянно об этом думаю и никак не могу понять. Она ведь вас любит, разве можно так?

– Ой, да бросьте вы, – скривился Карманов, сцепляя пальцы в замок. – Мне Анька тоже нужна была, чтобы на нее, если что, подозрение упало – она ведь ни от кого не скрывала, что занимается ножевым боем, трындела на всех углах, дура. Ну вот я и решил – пусть на нее, если что, думают.

– Но сами-то ведь били первым.

– Ну а кто, кроме меня-то? – вздохнул Карманов. – Но и Анька ведь тоже била, а там докажите – чей удар первым был.

– И вам ее совершенно не жалко? Вы же ей жизнь сломали.

– Всех жалеть – жалелки не хватит. Шла бы замуж за своего шефа, так нет – ей тоже адреналин был нужен. Да и не нравился он ей. Вы бы видели, с каким лицом она смотрела, как его останки пираньи жрут. – Карманов вдруг весь передернулся. – Я тогда еще подумал – она бы так смотрела, если бы и меня рыбы жрали?

– Зачем было Гаврилова убивать? Он бы ни за что не признался в том, что знает об Анне.

– Так я его и не убивал, вы же знаете. Я только помог от тела избавиться – и то идея не моя была, а Анькина, она про рыб этих вспомнила. – Глаза Карманова вдруг вспыхнули, сам он как-то оживился, подался вперед: – Вот вы видели когда-нибудь, как в пару минут от огромного куска мяса остаются только кости? Рыбы налетают стаей и почти мгновенно сжирают все мясо. Это жуткое зрелище, но такое захватывающее… мы, натурально, как у телика сидели возле этого аквариума, – возбужденно говорил он, и Лене казалось, что из его рта даже летит слюна – настолько он смакует это зрелище, даже просто вспоминая.

«Ты же ничем не отличаешься от этой пираньи, – думала она, снова сдерживая подкатившую тошноту. – Такая же пиранья – хищная, злобная, уничтожающая все за секунды. Только одно вас отличает. Рыба делает это, чтобы выжить, а ты просто из удовольствия. Значит, ты – хуже…»

– Хватит на сегодня, – решительно заявила Лена, закрывая папку с протоколами. – Увидимся через два дня.

– Почему – через два?

Она не стала отвечать, что ей необходим перерыв, иначе есть вероятность, что не выдержит и вцепится в его шею, просто нажала кнопку вызова конвоя и, когда Карманова вывели, вздохнула с облегчением.

Выйдя из СИЗО, Лена позвонила Горскому и спросила, заедет ли он, чтобы почитать показания Карманова, касающиеся Андрея.

– Прости, Леночка, я немного занят. К тебе приедет мой помощник и заберет дело.

– Как это – заберет?

– Временно, – успокоил Горский. – Нас интересует только эпизод нападения на квартиру Котова, мне нужны все материалы. Паровозникова отпущу завтра.

– Почему не сегодня?

– Потому что формальности, – засмеялся Филипп, – ты ведь понимаешь.

– Да, но… ты же тоже должен понимать, что такое лишняя ночь в изоляторе.

– Я вот думаю – мне уже стоит начать ревновать тебя к Паровозникову или подождать еще пару дней?

– Филипп! Это не смешно даже. Мы с Андреем…

– …Просто друзья, я это помню, – со смехом закончил он. – Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Но тогда сейчас я должен положить трубку и не тратить время, которого и так мало. Не обидишься?

– Конечно, нет.

– Тогда – до вечера? Я заеду в семь.

– Договорились.

Паровозникова отпустили вечером, он позвонил Лене в тот момент, когда она только вошла в квартиру – выпив с Горским кофе, она решила, что сегодня должна побыть дома.

– Все, начальница, я откинулся, – сказал Паровозников в трубку, и Лена даже вскрикнула от неожиданности:

– Он все-таки тебя выпустил сегодня?!

– Кто?

– Филипп… то есть, Горский, – сбивчиво поправилась Лена.

– Ого, Филипп! – многозначительно протянул Паровозников. – Я что-то пропустил?

– Андрей… ну, не сейчас! Хочешь, приезжай ко мне? – предложила она, но он отказался:

– С ума сошла? Я весь тюрьмой пропах, мечтаю о пенной ванне, банке пива и собственной кровати. Давай отложим обмен впечатлениями до завтра, а? Я расскажу тебе, каково это – спать на продавленном матрасе в камере с зарешеченным окном, а ты мне – каково встречаться со следаком из ФСБ, идет?

– Я не… – Но Паровозников сразу перебил:

– Ленка, хорош, не ври мне, а то запутаешься. На столе у Горского я видел сегодня твою фотографию. А раньше ее там не было. Все, давай, спокойной ночи. Завтра я заскочу к вам, мне надо еще все справки в кадры отнести. Счастье, что уволить не успели, – и он положил трубку.

Лена схватилась за горящие щеки и посмотрела в зеркало. Оттуда выглядывала хоть и покрасневшая, но абсолютно довольная женщина.

«Филипп поставил на рабочий стол мою фотографию, – думала она, стоя под душем. – Это ведь наверняка что-то значит? Ему хочется видеть меня… ох, я совсем голову потеряла…»

С утра Лена поехала в СИЗО на допрос Анны Веткиной. Ей казалось, что она не может нащупать что-то важное, что-то такое, что вроде бы лежит на поверхности, но вместе с тем никак не дается в руки, а без этого кусочка мозаика так и не складывается. Вроде бы все понятно – но чего-то не хватает.

В разговорах с Кармановым она все время натыкалась на его оговорки по поводу Веткиной, и ее образ разваливался. То она находилась в полной зависимости от Карманова, обуреваемая страхом перед ним, а то вдруг изобретала такой жестокий способ избавления от тела любовника, что Лену до сих пор мутило при воспоминании об аквариуме. Как в одном человеке могут уживаться такие разные грани личности? Забитость – и жестокость, безволие – и холодный расчет.

«Нет, тут должно быть что-то еще. Может, попробовать с ней о детстве поговорить? Она, кажется, любит, чтобы ее жалели».

Веткина сегодня выглядела немного бодрее, чем на предыдущем допросе, приветливо поздоровалась и села, пригладив волосы:

– Добрый день, Елена Денисовна.

– Здравствуйте. Как себя чувствуете?

– Сегодня неплохо, тошнит уже не круглосуточно, – улыбнулась Анна. – У меня к вам просьба… не хотела говорить об этом с адвокатом, я его совсем не знаю…

– Слушаю. – Лена положила перед собой папку и ручку.

– Вы не могли бы организовать тест на ДНК?

– Хотите сказать, что кандидатов несколько?

– Д-да… – с запинкой произнесла Анна, опустив глаза. – И мне хотелось бы точно узнать.

– Это что-то изменит для вас?

– Не знаю… мне просто хочется знать, чтобы потом рассказать ребенку, кто был его отец.

– Ваш ребенок увидит вас очень не скоро, Анна Дмитриевна. И вполне возможно, не захочет ничего знать ни о вас, ни об отце. Наверняка вы встречали таких детей в интернате, где воспитывались. Кстати, где это было?

– Я не местная.

– Это я знаю. Так вы скажете номер интерната?

– Двадцать три, город Климовск, это на севере.

– Это большой интернат?

– Да, довольно большой… почему мы говорим об этом, я терпеть не могу то время. Так вы поможете мне сделать тест?

– Я узнаю, можно ли провести забор материала в условиях тюремной больницы, и постараюсь все устроить. У вас были друзья в интернате, Анна Дмитриевна? – Лена упорно возвращалась к этой теме, хотя видела, что Веткиной этого не хочется, более того – ее это нервирует, она начинает задирать заусенцы на пальцах, кусать губы.

– Да какая разница… с кем там было дружить, одни… – И, словно спохватившись, Веткина добавила: – Злобные чудовища.

– И не было ни одного человека, который бы вам нравился?

– Мы можем прекратить этот разговор? Я устала.

– Я хотела задать несколько вопросов по ограблению квартиры Котова, банкира, которого вы убили.

– Это обязательно делать сегодня?

– Нет, но чем скорее мы выясним все обстоятельства, тем скорее все закончится.

– Дело закроют и передадут в суд? Мне дадут срок, я поеду в колонию? Знаете, я не очень туда тороплюсь, – усмехнулась Веткина.

– Вы же понимаете, что это неизбежно.

– Но если можно потянуть время – почему этим не воспользоваться?

– Хорошо. Но один вопрос я все-таки задам, это важно. После того как вы вошли в квартиру, и Харитонов с Кармановым оказались в гостиной с Котовым, вы направились в спальню – все верно?

Веткина наморщила лоб и долго молчала.

– Вы не помните?

– Да, я пошла в спальню.

– Зачем?

– В ящиках прикроватных тумбочек иногда попадаются интересные вещи, а за фотографиями и картинами люди любят прятать сейфы, ключи от которых опять же хранят в этих самых тумбочках.

– И как? Что-то нашли?

– Нет. – И в этот момент Веткина потерла пальцем кончик носа и закашлялась. – Простите… у вас такие духи резкие…

Лена не стала говорить, что не пользовалась духами уже с неделю, потому что забывала, ей показалось странным, что Веткина упомянула о духах именно теперь, а не получасом раньше, например, – если уж у нее обострилось обоняние.

– Совсем ничего не нашли? Ни сейфов за картинами, ни интересных вещей в тумбочках? Странный человек этот банкир, правда?

– Ну… так тоже бывает. Теперь мне можно в камеру? – слишком нервозно спросила Веткина, и Лена решила, что так действительно будет лучше.

Выйдя из СИЗО, она позвонила Горскому:

– Фил, я на минутку. Скажи, а вот ты у Карманова спрашивал про какую-то черную коробку – что там должно быть?

– Этого я сказать не могу. Тем более что коробки нет. А почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось, что Веткина украла что-то и не сказала об этом Карманову. Вот я и подумала – не та ли это коробка, о которой ты его спросил. Хочу поехать к ней на квартиру и поискать.

– Но ведь обыск делали?

– Делали. Но могли не обратить внимания.

– Так, ты где?

– Вышла из СИЗО.

– Стой там и жди меня, я буду через пятнадцать минут, поедем вместе.

Лена перешла дорогу и оказалась в небольшом сквере, где села на первую же лавку и задумалась.

Филипп так и не сказал о содержимом коробки, но, судя по всему, именно в ней крылась причина повышенного интереса его конторы к этому делу. И именно из-за этой коробки в их поле зрения попал Паровозников, чью бейсболку нашли в квартире убитого Котова. Значит, истинной целью был не Андрей, а Котов, у которого хранилось нечто, делавшее его мишенью для органов госбезопасности.

«Как в шпионском триллере, – думала Лена, рисуя на листке круги и квадраты, – вот только узнать бы, что именно в этой коробке? Вряд ли какие-то радиоактивные вещества – надо быть дураком, чтобы хранить такое в квартире. Тогда что? Бриллианты? Золото? Но это интересно, только когда украдено с разработок или заводов. У нас в городе, да и в регионе вообще таких нет. Тогда – что?»

– Вот ты где! – Лена едва не подпрыгнула от неожиданности, когда Филипп сел на лавку рядом с ней. – Еле нашел, всю округу уже обегал – ты почему телефон не берешь?

– Я, наверное, звук не включила, – виновато пробормотала она. – Ты меня напугал.

– Ну, прости, я не хотел. Что, поедем?

– Надо бы операм позвонить. Квартиру Левченко осматривал, он там лучше ориентируется.

– Так звони, пусть тоже подъезжает.

Квартира Анны находилась на самой окраине, крошечная «однушка» на третьем этаже дома старой постройки. Обшарпанные стены подъезда, лестницы с выщербленными ступенями, облезшие перила и отвратительный запах кошачьей мочи – все это наводило тоску и вселяло чувство обреченности.

– Когда уже до этого района благоустройство доберется? – проворчал Горский, аккуратно огибая выброшенный кем-то прямо на площадку пакет с мусором.

– Разруха не в клозетах, как говаривал классик, – отозвался Левченко, поднимавшийся следом за ним. – Ну, сделают тут ремонт – а люди-то те же останутся. Те же, что сейчас мусор выбрасывают в подъезд и кошек выпускают на лестницу.

– Ты мизантроп, Саша. – Лена достала связку ключей и протянула Горскому, остановившемуся напротив хорошей металлической двери, выделявшейся среди четырех на площадке своим вызывающе новым видом.

Филипп снял полоску с печатью, наклеенную на дверь и косяк, сунул в карман и вставил в замок ключ.

– Вы хоть нам скажите, что ищем, – спросил Левченко, входя в квартиру следом за Леной.

– Все, чего не заметили в прошлый раз. Вы ведь были на обыске?

– Да, с Крашенинниковым. Нашли немного денег, золотые украшения – и все. А, ну, еще полно конспектов с рисунками – схемы упражнений по ножевому бою. Изъяли как улику.

– Значит, будем искать что-то другое.

– Филипп Андреевич, вы бы напрямую сказали – интересуют любые коробки черного цвета. – Лена присела у зеркала в коридоре и выдвинула первый попавшийся под руку ящик.

Они провели в квартире почти два часа, исследуя небольшое помещение сантиметр за сантиметром, но ничего интересного не встречалось. В кухне, где работал Левченко, вдруг что-то упало, и Саша, не в силах справиться с огорчением, пробасил:

– Ну, Я…пония вся в снегу!

– Что случилось? – Лена вошла в кухню и остолбенела.

На полу возле холодильника лежала разбитая банка варенья, а среди осколков и разлетевшихся ягод и сиропа лежали четыре бесформенных предмета, похожих на неровные камни.

– Ну, вот мы и нашли, – констатировал Горский, аккуратно отстраняя Лену и присаживаясь на корточки возле находки. – Понятно, почему никто не нашел этого при первом обыске – кто бы стал совать руки в банки с консервацией? Да здравствуют неловкие опера.

– Я не… – начал Левченко, но осекся и тоже присел: – А что это?

– Это, Александр, золотые самородки с одного из северных приисков. Брат покойного Котова – приискатель, самородки спер с рудника, привез сюда, хотел продать через брата кому-то из его приятелей. Мы давно разрабатывали этого Котова, у них тут потихоньку левый бизнес по продаже краденых самородков образовался, но никак не могли за руку прихватить, очень уж изобретательные они были. Но теперь самородки у нас.

– Выходит, Веткина знала, что берет? – спросила Лена, рассматривая невзрачные камни, которые Филипп при помощи пинцета уже сложил в пакет. – Но как? Я бы ни за что не поняла, что это такое.

– Видимо, Анна Дмитриевна что-то скрывает, а вот что…

– А вот что, я хочу выяснить во время поездки в город Климовск, откуда она родом, – подхватила Лена. – Сегодня попрошу командировку и поеду. Кстати, это на севере.

– Могу с вами поехать, – предложил Левченко. – Майор Паровозников ведь вернулся.

– Нет, Саша, будет лучше, если я съезжу одна.

Горский молчал всю дорогу до Следственного комитета, и Лена чувствовала, что он обдумывает что-то.

Подъехав к крыльцу, он повернулся и спросил:

– Когда ты собиралась сказать мне?

– О чем?

– О том, что едешь в командировку.

– Я решила это буквально несколько часов назад, возможно, Шмелев и не подпишет мне ее.

– Подозреваю, что ты лукавишь. Насколько я успел узнать, для Николая Ивановича ты все равно что дочь, и он, как любящий папаша, не откажет тебе в маленьком капризе.

– Хорош каприз – поездка на север в это время года! Ты хоть представляешь, какая там сейчас погода? Я вообще не люблю холод, а там наверняка уже ходят в шубах, – возмутилась Лена. – И потом… я не развлекаться туда поеду, а по работе. А вообще… я что, оправдываюсь?

– Да, – кивнул Горский, – ты оправдываешься, потому что понимаешь – накосячила.

– Полегче, пожалуйста! – засмеялась Лена, беря его за руку. – Я не обещала, что буду отчитываться о каждом шаге.

– А теперь пообещай, – требовательно посмотрел ей в глаза Горский и накрыл ее руку своей. – Пообещай, что я всегда буду знать, где ты и чем занята, мне это важно.

Лена аккуратно высвободила руку и выскочила из машины, опрометью кинувшись вверх по ступенькам, чтобы Филипп случайно не услышал, как колотится от радости ее сердце.

Климовск оказался довольно маленьким городком с обилием старых домов и очень красивой церковью в самом центре, прямо напротив здания местного отделения полиции. Лена приехала сюда поездом ранним утром, было очень холодно, и она не пожалела, что прислушалась к совету Филиппа и надела длинный пуховик и теплый свитер, а также прихватила перчатки, сейчас они ей очень пригодились.

Ее никто не встречал, они со Шмелевым решили не обращаться за помощью в местные органы, потому что Лена собиралась всего лишь поехать в интернат, а там достаточно было ее удостоверения. Но сначала ей нужно было заселиться в гостиницу и подремать хоть пару часов, все равно здесь было еще слишком рано.

В небольшом гостиничном номере Лена сразу прилегла и укрылась теплым одеялом, надеясь уснуть, но сна не было. Вынув телефон, она написала сообщение Филиппу, что добралась, заселилась и собирается в интернат. Нажав «отправить», улыбнулась и подумала, как ошибалась, когда говорила, что в ее жизни не может появиться мужчина, который установит границы и возьмет на себя ответственность. Ей было приятно, что Филипп беспокоился о ней, хотел знать, где она и как себя чувствует. Нет, он не засыпал ее миллионом сообщений и не тревожил частыми телефонными звонками – Лена отлично понимала специфику его работы, потому ей и в голову не приходило ждать или – упаси бог – требовать подобного. Но она постоянно чувствовала, что он думает о ней, и от этого внутри становилось тепло.

Телефон звякнул, оповещая о пришедшем сообщении.

Лена открыла его и прочитала: «Одевайся теплее и не ходи одна поздно. Ф.»

Губы сами собой расплылись в улыбке, Лена почувствовала себя совсем маленькой девочкой, о которой кто-то заботится. Так, как раньше делал это отец.

«Ну, только этого и не хватало! Я перестала усыновлять – и начну, похоже, удочеряться сама», – внутренне рассмеявшись, подумала Крошина, устраиваясь под одеялом поуютнее и чувствуя, что необходимо завести будильник.

Встав с кровати ровно в девять, Лена раздернула шторы и ахнула – вся площадь перед гостиницей была засыпана снегом, свежим, искрящимся тысячами цветных стеклышек.

– Какая же красота… – выдохнула она с неприкрытым восторгом. – Надо непременно пройтись пешком, кажется, нет ветра, а гулять в такую погоду – просто сказка.

Она умылась, немного подкрасилась и, прихватив пуховик и сумку, спустилась в холл, где справа от стойки администратора находился ресторан, в котором накрывали завтраки.

Народа за столами было совсем немного, Лена взяла кофе и рисовую кашу, которую не ела много лет, а сейчас, увидев, захотела до дрожи в коленках, и устроилась за столом у большого витражного окна. Сквозь цветные стекла улица выглядела еще более привлекательной и совсем сказочной – казалось, что сейчас из-за угла вывернут сани со Снежной королевой или появится волшебный козел Серебряное копытце и начнет выбивать драгоценные камни прямо из плиток, которыми выложена площадь.

Каша оказалась необыкновенно вкусной, кофе – ароматным и горячим, и Лена вышла из ресторана, совершенно довольная тем, как начался этот день.

«Наверное, это потому, что я, кажется, влюбилась, – думала Лена, выйдя из гостиницы на улицу и направляясь к стоянке такси. – Потому все и кажется мне волшебным и сказочным, и во всем я начала видеть только хорошее, даже в рисовой каше. Довольно, кстати, странное ощущение, раньше со мной такого не случалось. Возможно, Юлька права, когда говорит, что любовь – это вовсе не страдание и преодоление, а вот такое теплое чувство внутри и мир, раскрашенный в самые причудливые цвета».

На стоянке она увидела несколько машин со значком такси на крыше, села в первое и назвала адрес.

Водитель удивленно взглянул на нее, высунувшись между сидений:

– Вам в интернат?

– Да. А почему вы удивились?

– Вы, похоже, неместная, туда такие нечасто ездят.

– Я по делу, – коротко ответила Лена, огорченная тем, что не в меру любопытный водитель своими вопросами разбил ее волшебное стеклышко, через которое она вот уже несколько часов видела мир, и теперь оно покрылось сеткой трещин.

Доехали быстро, Лена расплатилась и вышла, оказавшись перед старым двухэтажным домом, выкрашенным синей краской. Нажав кнопку звонка на воротах, она довольно долго ждала, когда ей откроют, потом предъявила мужчине в форме охранной фирмы удостоверение и спросила, на месте ли директор.

– Светлана Ивановна у себя, я вас провожу.

Кабинет директора находился на первом этаже, окна выходили в сад, и Лена подумала, что там, наверное, очень хорошо летом, когда все цветет и зеленеет.

Директор, высокая полноватая женщина с короткой стрижкой и совершенно седыми волосами удивленно изучила ее удостоверение и, пригласив к столу, спросила:

– И чем же наше учреждение заинтересовало Следственный комитет такого далекого от нас города?

– Меня интересует ваша воспитанница Анна Веткина.

– Веткина? – нахмурилась директор. – Что-то я не припомню среди своих выпускников такую фамилию.

– Этого не может быть, – Лена назвала дату рождения Анны, – не спешите, вспомните. Она попала к вам в возрасте двенадцати лет после гибели родителей.

– У нас никогда не было такой воспитанницы, – твердо заявила директор. – Я работаю тут уже тридцать пять лет, но не помню среди воспитанников девочку с такими данными.

– Но послушайте… я видела ее документы, в частности – аттестат о среднем образовании, в нем указан ваш интернат.

– Простите. Елена Денисовна, но это какая-то ошибка.

– Я могу поговорить с кем-то из воспитателей, кто работает здесь давно? – настаивала Лена, и этим, похоже, здорово обидела директрису.

Та вздернула брови и проговорила:

– Хорошо. Если вы считаете, что у меня провалы в памяти, можете поговорить хоть со всем персоналом. Но они не скажут вам ничего другого.

– Ваш интернат в городе единственный?

– Да. Есть, правда, еще специализированный, для детей с отклонениями в психическом развитии, он в десяти километрах от Климовска, поселок Сухое. Но там никто аттестатов о среднем образовании не выдает.

– И все-таки я бы хотела поговорить с персоналом, если вы не возражаете.

Директриса только плечами пожала:

– Я не возражаю, разговаривайте. Вам как удобнее – здесь или по группам пойдете?

– Я бы не хотела причинять неудобства…

– Тогда я приглашу всех сюда. Их не так много осталось. Располагайтесь, а я пока документы за тот год вам из архива подниму. – И она выплыла из кабинета, словно большая яхта.

«Очень странно, – Лена терла переносицу и старалась сосредоточиться. – Очень странно, я совершенно точно видела номер интерната на аттестате. Не могла же я цифры перепутать. Да и Веткина в разговоре назвала именно их. Нет, тут что-то другое…»

Но все сотрудницы – а их оказалось всего пятеро – в один голос заявили, что такой воспитанницы в интернате не было.

Никаких упоминаний об Анне Веткиной не нашлось и в архиве. Лена, чихая и то и дело вытирая нос, честно пересмотрела все покрытые пылью документы за интересовавший ее период.

– Убедились? – спросила директриса, когда сотрудницы ушли. – Какой смысл мне врать вам?

– Да, вы правы. Очевидно, произошла какая-то ошибка. Извините меня за настойчивость, – вздохнула Лена, вставая и прощаясь.

«Ну, вот мои волшебные стеклышки и осыпались, – огорченно думала она, шагая по дорожке к остановке. – Но как такое могло произойти? Я совершенно уверена, что ничего не перепутала. Наведаюсь для очистки совести еще в это Сухое, хотя там наверняка нет смысла ничего искать».

Остаток дня она провела, гуляя в окрестностях гостиницы, чтобы не заблудиться в незнакомом городе. Но и тут оказалось множество интересных мест, красивых старых домов, причудливо изогнутых деревьев, и Лена с удовольствием побродила и подышала здешним воздухом. В магазинчике, куда Лена завернула погреться, когда поняла, что уже не чувствует рук, приветливая пожилая женщина в накинутой на плечи серой пуховой шали налила ей чашку травяного чая, с порога признав в ней приезжую:

– Сразу видно, что нездешняя вы, – певуче говорила женщина. – В такую-то погоду кто же тоненькие перчатки надевает? Погодите. Вот я вам сейчас рукавички подарю, самовязки, тепленькие, из козьей шерсти. – Она нырнула под прилавок и, не успела Лена сказать ни слова, как перед ней уже лежали симпатичные серые рукавицы с вывязанной по всей длине тонкой косичкой.

– Что вы! – запротестовала она. – Это неудобно…

– Чего это – неудобно? Пусть на память о Климовске у вас останутся, – заулыбалась женщина. – И кошелек свой спрячьте немедленно, иначе обижусь. Я сама эти рукавицы вяжу, делать-то тут особо нечего, к нам в магазин редко кто заходит, разве что приезжие за сувенирами. Так что носите на здоровье, рукам тепло будет.

– Спасибо! – от души поблагодарила Лена, примеряя подарок.

Утром она снова позавтракала в ресторане и направилась к стоянке такси. К счастью, вчерашнего водителя видно не было, и Лена обрадовалась. Повез ее пожилой мужчина в меховой жилетке, надетой на свитер крупной ручной вязки. Он не задал ей вопросов и всю дорогу молчал, и только припарковав машину у глухого забора, окружавшего интернат, спросил, нужно ли ее ждать.

– Если вы не очень долго будете, то могу обратно отвезти. Отсюда сложно будет обратно в Климовск уехать.

– Если вам не сложно…

– Мне не сложно.

– Спасибо!

Лена выбралась из такси и опять, как вчера, долго ждала, когда ей откроют.

Этот интернат в корне отличался от того, в котором она была вчера. Уже на входе в это заведение чувствовалось, что здесь живут люди нездоровые, казалось, даже воздух в помещениях был словно загустевший, спертый и тяжелый. Откуда-то издалека доносился протяжный вой, и Лена невольно ускорила шаг, стараясь не отстать от провожавшего ее санитара.

Директор здешнего заведения тоже отличался от своей коллеги в Климовске. Это был щуплый, маленький старичок в длинном халате, совершенно лысый и с большим орлиным носом, занимавшим, кажется, большую часть его мелковатого лица.

– Иосиф Маркович, – представился он, когда Лена протянула ему удостоверение. – Чем обязан?

– Иосиф Маркович, причина моего визита может показаться вам странной, она и мне, если честно, кажется таковой, но… Я приехала издалека, мне нужен ответ на вопрос, но найти его в Климовске я не смогла, хотя уверена, что нигде не ошиблась. Я решила проверить еще и ваш интернат, но это больше для того, чтобы потом не укорять себя, что не сделала этого, – заговорила Лена, нервно сжимая пальцы.

– Успокойтесь, деточка, что же вы такая напряженная… Мы решим все вопросы, если только это будет в наших силах, спрашивайте. – Он уселся в большое обшарпанное кресло у стола и подвинул Лене жестяную баночку, в которой та с удивлением увидела леденцы в форме ягод малины. – Угощайтесь. Всегда легче разговаривать, если съесть что-то сладкое.

– Спасибо… Иосиф Маркович, скажите… вам не знакомо имя Анна Веткина?

– Анютка? – переспросил директор и привычным жестом потер левую половину груди. – Конечно, я ее знаю, как же мне ее не знать, когда она провела тут шесть лет?

– Шесть лет? Здесь?! – Лена чувствовала, что ее нижняя челюсть совершенно неприлично отвисла и едва не хлопнула об стол. – Но… как такое возможно? То есть я хочу сказать… она ведь…

– Нормальная? – помог ей директор. – Да, но так случилось. Я был очень рад, когда она прошла освидетельствование и смогла уехать отсюда. На моей практике таких случаев никогда не было. Но Аня и не совсем подходила под критерии здешних воспитанников, если уж говорить откровенно. У нее было легкое расстройство психики, говоря по-модному – стрессовая реакция. Ее, как сироту, поместили сюда временно, а потом о ней благополучно забыли, и она осталась до совершеннолетия. Жила в отделении с теми, кто страдает олигофренией в легкой и средней стадии – они все-таки более контактны. Училась в местной школе. Ну, как училась – учителя приходили сюда три раза в неделю и занимались с ней, уроки она пыталась делать сама, ей помогали, кто как мог. Аттестат она получила там.

– Но погодите… я видела ее аттестат, там стоит номер интерната в Климовске.

– Этого не может быть, – твердо заявил Иосиф Маркович. – Ее аттестат я сам лично забирал у директора здешней школы. Можете туда сходить, это рядом, они вам наверняка покажут записи во всех журналах. Она числилась там до самого выпускного класса. Я же ездил с ней в Климовск и помогал поступить в училище. Было жаль, что девочке с ее данными придется всю жизнь штукатурить чужие стены, но вы ведь понимаете – у сироты, прожившей шесть лет в специнтернате, не было никаких шансов на что-то другое. Хорошо еще, что в училище взяли, тоже сперва отказывались, я даже поскандалил там грешным делом… – он заговорщицки подмигнул. – Ну, и не только там. Ей, как сироте, полагалась квартира, но не мне ведь вам объяснять, как это все работает? Комнату в коммуналке выбивали тоже всеми силами, а все это время Аня жила у матери одной нашей сотрудницы. Хорошо еще, что сразу после ее смерти комната для Ани нашлась…

– Смерти? А от чего она умерла, не знаете?

– Ну, она старенькая была, газ забыла выключить, угорела. Аня с утра в училище ушла, а вернулась – там такое…

– Это все очень странно, конечно… А почему, как вы сами думаете, Анна изначально оказалась в вашем заведении?

– На вашем месте я бы спросил об этом в полиции Климовска. Я не имею права разглашать некоторые обстоятельства, я подписку давал, – загадочно произнес директор. – Но на самом деле, что бы там ни произошло, девочка ни в чем не виновата, я старался внушить ей это все те годы, что она провела здесь.

– Я все равно не могу понять, как вышло, что нормальный ребенок без диагноза оказался в заведении такого типа, – упрямилась Лена, надеясь, что старичок вспылит и выболтает что-то интересное, но просчиталась.

– Знаете, милочка, единственной ее странностью была зацикленность на холодном оружии. Для двенадцатилетней девочки это… ну, скажем, нетипично. Более ничего не могу сказать.

– А в чем это выражалось?

– В рисунках. Аня много рисовала – и в основном ножи. Однако они выглядели так реалистично, что становилось не по себе. Я ведь потому и сказал, что ей бы не на штукатура учиться, а в каком-нибудь художественном институте, где ее талант бы в нужное русло направили. Но вышло, как вышло. – Старик развел руками. – Но больше я ничего дельного рассказать не могу, сходите все-таки в полицию.

Этот визит тоже оставил больше вопросов, чем принес ответов, Лена думала об этом на заднем сиденье такси, везшего ее обратно в Климовск. Придется все-таки обращаться к местным полицейским и выяснять подробности – а она даже не знает, подробности чего именно.

Пришлось звонить Шмелеву и просить содействия.

– Что ты хочешь там искать? – недовольным тоном спросил зампрокурора.

– Я нашла кое-что странное в биографии Веткиной и теперь пытаюсь размотать это, но пока безуспешно, – призналась Лена, – ну, почти… И директор интерната, где она воспитывалась, посоветовал мне именно визит в полицию, но категорически отказался назвать причину. Буду действовать вслепую.

– Хорошо, я завтра позвоню. Но ты смотри там, без самодеятельности, не напирай без особой нужды и, если что, звони мне.

– Договорились.

Следующий звонок был Горскому, и тот обрадовался:

– Я думал, ты спишь уже.

– Нет, что ты, я еще даже кровать не расстилала. Как твои дела?

– Работаю в поте лица. Сегодня снова допрашивал твоего Карманова.

– Забери себе, – рассмеялась Лена, – я жду не дождусь, когда уже вы заберете это дело себе.

– Ну, вот закончи со своей частью, и я в ту же секунду избавлю тебя от этой веселой троицы. Кстати, знаешь, что мне показалось? Что там вовсе не Карманов верховодит. И я в этом почти убедился, побеседовав с Веткиной.

– Стой, погоди… ты с ней разговаривал?

– Ну а почему нет? Я все-таки психолог по первому образованию. Сказал ей, что ты назначила экспертизу, и побеседовал. И вот поверь мне, она совершенно не та, кем хочет казаться. Она только прикидывается овцой, которую тащил за собой на веревке злодей Карманов. На самом деле она совершенно другая. И не Карманов там главный, не Карманов все это придумывал, вот точно тебе говорю.

– Вот! – воскликнула Лена. – Вот именно! Ты гений, Фил, это как раз то, что я никак не могла понять! Не Карманов – хоть он изо всех сил пытается сделать вид, что крутой и главный! А на самом деле…

– А на самом деле все эти схемы очень похожи на разработанные женщиной. Я имею в виду квартирные ограбления, с убийствами они, похоже, не врут. Но в какой-то момент Веткина поняла, что должна сама извлечь из этого пользу, раз уж вляпалась, и предложила грабить квартиры бизнесменов. А знаешь, почему выбор пал на этих четверых?

– Нет, я в эту сторону даже не думала еще.

– Дарю идею, – рассмеялся он. – Все эти четверо покупали технику в фирме «Орион-Д» и были хорошо знакомы с Гавриловым, включая Котова, в чьем банке Гаврилов брал кредит, и Комарова, который свел его с какими-то оптовиками в Москве. Веткина знала их всех, знала примерный уровень доходов, бывала в гостях вместе с Гавриловым.

– И потом убила его, потому что…

– Потому что он, увидев в ее столе нож, догадался, чьих рук это дело, – закончил Филипп. – Уболтать Карманова и запудрить ему мозги Веткиной ничего не стоило – она девушка неглупая, а Харитонов интеллектуально сильно проигрывает им обоим, так что тут просто денег пообещали – и все.

– Вот это да… Так вот зачем он мне тогда звонил, а я-то голову ломала… а он, видимо, именно в тот день нож увидел, но не мог решить, что теперь делать. Он мне позвонил, а я отмахнулась, мне показалось, что ему просто нужно с кем-то о своих чувствах поговорить, а я – чужой человек, со мной проще, – протянула Лена. – Но теперь мы с тобой нашли недостающее звено, то-то я думала, почему мне что-то не нравится… Завтра еще здесь все доделаю, что смогу, и домой, буду передавать вам.

– Я, между прочим, уже соскучился, – другим тоном произнес Филипп, и у Лены снова стало тепло внутри, совсем как вчера утром. – Возвращайся скорее.

– Потерпи, осталось всего чуть-чуть.

Домой она ехала в полном смятении и совершенно не представляя, как теперь заканчивать дело. Но желание как можно скорее избавиться и от Веткиной, и от Карманова пересилило, и Лена вместо дома поехала сразу в Комитет, а потом в СИЗО. В портфеле у нее лежало изъятое в архиве Климовска старое уголовное дело и конверт местной лаборатории с результатами ДНК-теста.

Веткина выглядела подавленной, но Лена сразу же запретила себе проявлять сочувствие или жалость, жестко напомнив, кто перед ней.

– Вы ничего не хотите мне сказать, Анна Дмитриевна? – спросила она, стараясь говорить ровно и без эмоций, хотя больше всего сейчас ей хотелось кричать.

– Я вам сказала все, что знала. Больше нечего добавить.

– Почему вы не сказали мне, что выросли не в обычном интернате? – Лена смотрела на Веткину в упор, пытаясь понять, что на самом деле происходит в голове этой девушки. – Ведь это был интернат для детей с психическими расстройствами, так?

– Откуда… – Взгляд ее стал затравленным, она схватилась пальцами за край стола, как будто боялась упасть. – Как вы узнали? Я никому не говорила… я даже на аттестате подделала номер, чтобы никто не догадался… Я ведь нормальная! Нормальная!

– Успокойтесь, Анна Дмитриевна. В этом нет ничего страшного, и вы действительно нормальны и ни в чем тогда не были виноваты. Вы совсем не помните, что произошло с вашими родителями?

Веткина подняла голову и тяжело вздохнула:

– Нет.

– А зачем вы врете мне сейчас? Ну, ладно – на освидетельствовании перед выпуском вы врали, чтобы получить аттестат и разрешение учиться и жить вне пределов интерната. Вы врали врачам – я это понимаю и знаю, зачем, но мне врать не нужно. Вот это, – Лена вынула из портфеля взятое в архиве дело и чуть потрясла им, – вот это дело о гибели ваших родителей. Закрыто по причине смерти подозреваемого. Ваш отец зарезал мать и зарезался сам, вы, к сожалению, были в соседней комнате, он не знал об этом. А вы все видели в дверную щель – так? Но отложился в вашей памяти не сам процесс убийства, а только рука отца с зажатым в ней охотничьим ножом. Вы все видели – но запомнили четко только это. И именно эта картинка на какое-то время заслонила вам все воспоминания. Со временем вы поняли, что выжить в интернате среди психически неполноценных не сможете – там были тяжелые инвалиды, а вам даже разрешили учиться в местной школе. Вы рассказали об этом эпизоде своему врачу – представили дело так, словно больше ничего не помните. А врач решил применить к вам сеансы гипноза. Да, для этого нужно было разрешение – но у вас-то опекуном значилось государство, так что никаких нарушений, все в порядке – в интересах пациента. И во время такого сеанса врач сделал запись с полным описанием убийства и самоубийства. Но, разумеется, никто этому не придал никакого значения – в нашей стране вообще в сеансы гипноза верят мало. Так и случилось, что вы смогли укрываться за привычной картинкой, а окружающим рассказывали жалостную историю о травле в интернате. На самом же деле вы и сама могли затравить кого угодно. И подтверждение этому – убитый вами Гаврилов. Вы не только лишили жизни хорошего человека, вы оставили без отца собственного ребенка.

Веткина, до этого момента сидевшая словно в прострации, вдруг подалась вперед:

– Пришли результаты ДНК?!

– Пришли. Вам стало легче? Отец вашего будущего ребенка – Антон Гаврилов, которого вы отправили на тот свет таким изощренным способом. Не представляю, как вы будете с этим жить.

– Точно так же, как жила со всем остальным, – совершенно спокойно отозвалась Веткина. – Мой ребенок будет расти в детском доме – ну что ж, такая судьба. Я выжила в более страшном месте, так что знаю, что это возможно.

Лена невольно вспомнила тот ужасный воздух, пропитанный страхом, болью и отчаянием, крики пациентов где-то на втором этаже, лязганье металлических решеток между отделениями и синие железные двери палат с открытыми глазками для обзора. Да, выжить в таком месте девочке было трудно. Но она справилась с этой задачей, хоть и превратилась в результате в чудовище.

– Как вам удалось уговорить Карманова придерживаться вашей версии? Он ведь ничем вас не выдал, разве что по мелочи? Говорит как по бумажке, словно выучил текст.

Веткина вдруг выпрямилась и насмешливо посмотрела на нее:

– Неужели вы так и не поняли? Ветал в душе очень сентиментальный и добрый дурачок, это же невооруженным взглядом видно. Я сказала ему, что это его ребенок. Сказала, мол, вали на меня, я беременная, много не дадут, выйду – буду тебя ждать. Он и повелся, дурак, лепил на допросах и очных все, как договаривались.

Лена подумала, что ослышалась, потому что ничего более чудовищного сама бы не выдумала:

– Так вы… знали о своей беременности до задержания?

– А как вы думаете? – усмехнулась Веткина, машинальным жестом положив руку на живот, который был уже хорошо виден под свободным темно-зеленым платьем. – Конечно, знала. Не была только уверена, кто отец, но Веталу зачем это знать? Он думает, что отец – он. И я вас прошу, не говорите ему ничего.

Лене вдруг показалось, что Веткина за время следствия изменилась не только внутренне, но и внешне. Из неуверенной, запуганной и всего боящейся девушки она вдруг превратилась в наглую, циничную, все хорошо продумавшую хищницу. Скорее всего, она была такой всегда, просто умело маскировалась в зависимости от своих потребностей. Она сумела обвести вокруг пальца Карманова – сделала это так тонко, что тот и не понял, что это не он главный, не он «может», а им манипулирует женщина, подчиняет, использует и вкладывает в голову те мысли, которые на самом деле принадлежат ей. И возомнивший себя богом Карманов даже не понял, что во всей этой ситуации единственное решение, которое он принял сам, это убийство итальянца и двух случайных людей. Даже то, что Веткина якобы подчинялась ему и наносила ножевые удары, «чтобы быть связанными накрепко», было ничем иным, как ее игрой. На самом деле ей тоже просто нравилось убивать.

– Хорошо, – выдохнула Лена после паузы. – Я ему не скажу. Но это вам не поможет. Организатором налетов на квартиры были вы, Анна Дмитриевна. Сперва тренировались на мелких дельцах, вроде хозяев мастерских по ремонту обуви или каких-нибудь павильонов с продуктами, что во дворах установлены, чтобы потом перейти к более состоятельным клиентам. И именно вам принадлежала эта идея, как и выбор тех, кто назначен «крупной рыбой». Не делайте такие глаза, мы подняли записи видеокамер на подъездах домов, где жили ваши жертвы. Знаете, что мы там увидели, просмотрев архивы за год? Вас и Гаврилова, входящих в эти дома. Тогда вы не скрывали лицо капюшоном, как наверняка делали потом. Вы приходили в гости к этим людям, разговаривали с ними, ужинали, смеялись… а потом, спустя время, спокойно вернулись туда со своими дружками, чтобы ограбить. И Гаврилова вы убили как раз потому, что он, увидев нож, все понял. Вы не крали нож у Карманова, вы его хранили у себя, убедив Виталия, что так безопаснее. Гаврилов просто не вовремя вошел в ваш кабинет как раз в тот момент, когда вы после очередного налета убирали оружие в тайник. Он не стал бы доносить на вас, я почему-то в этом уверена. Больше скажу – он мне позвонил, но так и не смог произнести ни одного плохого слова в ваш адрес, не смог поделиться подозрениями. А ведь это могло спасти ему жизнь. Но вы перестраховались, и теперь отец вашего ребенка мертв. Более того – у него даже нет могилы.

Лена чуть задохнулась, вытерла лоб и посмотрела на Веткину, ожидая, что в лице той промелькнет хоть какая-то эмоция по отношению к Гаврилову, но ошиблась. Анна равнодушно смотрела в стол и словно не слышала ее слов.

– Знаете, я всякое видела, давно на следствии работаю. Но такой цинизм… И ведь это не вчера началось, правда? Помните старушку, у которой вы жили сразу после выхода из интерната? – Лена даже задохнулась, но быстро овладела собой, стараясь подавить рвущиеся эмоции. – Ведь это вы включили газ, уходя утром в училище. Это вы украли все ее сбережения, довольно, кстати, приличную сумму, вам потом хватило, чтобы добавить к деньгам от продажи комнаты и купить квартиру здесь – пусть маленькую, но свою, да? Вы думали, что никто не узнает? Да про деньги сразу дочь догадалась, однако Иосиф Маркович ей все возместил, он вас жалел, уговорил дочь заявление о краже не писать. Про газ никто не понял, но я думаю, что так все и было, правда?

– Ну и что? – как-то равнодушно спросила Анна, глядя в стену. – Вы не докажете. И тогда бы никто не доказал, бабка была уже того… в маразме, совсем ничего не помнила. Думаете, меня к ней от доброты человеческой подселили? Как бы не так! Я за этой старухой присматривала, чтобы она не ушла куда глаза глядят и не натворила чего-нибудь. Ну, вот, может, я и не доглядела, кто знает?

– Да-а… протянула Лена, стараясь держать себя в руках, что давалось ей все труднее. – Оказывается, вы действительно не бедная овечка, какой себя тут представляли. Я же помню, как искренне вы рыдали по убитому вашим любовником Николя Паретти, я поверила, ведь невозможно так притворяться. Оказывается, вы настолько талантливая актриса, надо же… Но честно скажу – ваша беспринципность поражает. Вы умудрились даже своих подельников обмануть, когда украли из квартиры Котова самородки и спрятали дома в банке с вареньем.

И вот тут Веткина дернулась, как от удара:

– Вы… вы их нашли?! Как?!

– Случайно. Вы здорово придумали, и если бы оперативник не уронил банку, мы бы скорее всего их не нашли. На что вы рассчитывали и как вообще узнали о самородках?

Веткина помолчала, тяжело дыша и пытаясь овладеть собой. Известие застало ее врасплох, она совершенно очевидно не ожидала, что ее так хорошо замаскированный тайник найдут.

– О самородках Котов сам сказал, предлагал Антону их купить, но тот отказался – мол, это подсудное дело, как их сбыть потом, кому, куда – в общем, испугался. А я запомнила. Надеялась, что найду кого-то, кто захочет купить – или вывезу как-нибудь за границу. Думаю, их можно было продать за хорошие деньги, хватило бы на безбедную жизнь.

– Огорчу вас, хотя это уже ничего не изменит – вас бы задержали на таможне.

– Я бы что-нибудь придумала, – ответила она с вызовом.

– Да… вы бы что-нибудь придумали… – повторила Лена, сунула архивное дело в портфель и встала: – И последний вопрос. Майора Паровозникова зачем пытались подставить? Он с вами даже не разговаривал ни разу.

– Зато со старой ведьмой слишком долго говорил, – зло пробормотала Анна. – Я сразу почувствовала, что он не просто так в офис приперся, все вынюхивал, выспрашивал, даже имя свое пару раз слышала. Рассказала Веталу, внешность описала, он вроде сперва отмахнулся, а потом увидел его с каким-то бизнесменом и вспомнил. А уж потом сам все придумал – бейсболку эту украл, подкинул на квартиру. Так сложилось, ничего, как говорят, личного.

И Лена не услышала в ее голосе ни раскаяния, ни сожаления – ничего.

– Мы больше не увидимся, Анна Дмитриевна. Желаю вам… даже не знаю…

– А ничего не надо. У каждого свой путь. Прощайте, Елена Денисовна.

В парке над рекой было прохладно, дул ветер – осень вступила, наконец, в свои права, и погода стала такой, как и должна быть в этих широтах в конце октября. Филипп бережно накинул Лене на голову упавший капюшон пальто:

– Ты точно хочешь здесь гулять?

– Мне необходимо подышать, иначе у меня внутри все разорвется. Ты не представляешь, какое она чудовище…

– Мне еще предстоит более близкое знакомство с ней, но впечатление я составил во время той беседы, когда прикинулся психологом. Я не думаю, что в ней совсем нет ничего человеческого, ты просто немного острее, чем нужно, восприняла всю ситуацию, потому что в ней оказался замешан твой друг.

– Нет, дело вовсе не в Андрее, тут другое что-то. И ты меня потом поймешь. Я, когда из СИЗО ехала, вспомнила, как Гаврилов мне сказал – мол, пираньи в офисе – это как напоминание о том, что всегда найдется кто-то, могущий тебя сожрать, пусть даже на первый взгляд он и не производит такого впечатления. Как он в Веткиной этого не рассмотрел – не пойму…

– Он ее жалел, ты сама говорила. Девочка с тяжелой судьбой, родители погибли, она из семьи попала в детдом, там травили… Веткина – хороший манипулятор, она научилась этому за годы в интернате, знала, кому и что говорить. Вот Гаврилов и купился…

– Страшно жить…

– Ну, перестань, – обняв ее, попросил Филипп. – Я же рядом, с тобой ничего не случится. Я всегда сумею тебя защитить.

– Это что, предложение? – улыбнулась Лена, и Горский совершенно серьезно кивнул:

– Оно. Извини, я уже не в том возрасте, чтобы петь серенады под балконом или прыгать с парашютом, выкрикивая твое имя. Но мне бы хотелось засыпать и просыпаться рядом с тобой, подвозить тебя утром на работу, а вечером встречать и вместе ехать домой. Я был бы счастлив, если бы ты согласилась, Лена.

«Надо же… человек обошелся без «я люблю тебя», а мне совершенно очевидно, что это так и есть», – подумала она и кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Надеюсь, ты хорошо подумала? – улыбнулся Филипп, притягивая ее к себе.

– Ты не оставил мне выбора, но я совершенно и не хочу выбирать, – призналась она. – Мне кажется, что ты абсолютно прав и точно знаешь, как и что делать и тебе, и мне. А я просто пойду с тобой.

Впервые в жизни Лена Крошина подумала, что не быть в отношениях главной и не руководить мужчиной – это, пожалуй, даже приятно.