# Мой любимый шотландец

Эви Данмор

Идеально для фанатов «Бриджертонов» и «Книжных хроник Анимант Крамб».

Роман года по версии Publishers Weekly.

Суфражистка Хэтти Гринфилд – дочь банковского магната и наследница огромного состояния. Она мечтает выйти замуж за молодого и прогрессивного лорда и стать великой художницей. Увы, судьба (родители) решают иначе и Хэтти оказывается у алтаря с прагматичным финансистом Люцианом Блэкстоуном. Он – темная лошадка с неприглядным прошлым, но неожиданная поездка меняет все. Хэтти ближе узнает Люциана и понимает, что за шотландской чопорностью скрывается совсем другой лорд Блэкстоун. Может однажды она даже назовет его любимым?

«Эви Данмор написала историю, которая нужна нам прямо сейчас». – Лисса Кей Адамс

«Вот как надо писать исторические романы!» – Publishers Weekly

«Захватывающий любовный роман, ставки в котором высоки, а концовка – самая прелестная из всех, что встречались мне за последние годы». – Анна Кэмпбелл

Evie Dunmore

PORTRAIT OF A SCOTSMAN

Copyright © 2021 by Evie Dunmore


© Целовальникова Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2022

* * *

> Посвящается маме и бабушке


## Глава 1

Лондон, август 1880 года

Переминаясь с ноги на ногу на мокром тротуаре перед особняком в Челси и потея под шерстяным плащом, Хэтти Гринфилд невольно вспомнила последний раз, когда удрала от своего личного охранника. Все закончилось потасовкой с вредным полисменом, а ее близкая подруга угодила в тюрьму Миллбанк. Пожалуй, с побега от сурового мистера Грейвса начинались все самые опасные приключения. Впрочем, как и самые интересные.

Хэтти осмотрела лакированную дверь на верху лестницы. Бронзовый молоток в виде львиной морды с кольцом в зубастой пасти недвусмысленно предупреждал, что здесь находится логово зверя, и особа суеверная наверняка бы поостереглась. Однако на сей раз приключение не было столь рискованным, как марш за права женщин на Парламентской площади, – всего лишь экскурсия по частной художественной галерее. Совершенно безопасно!

Хэтти подхватила юбки и заспешила вверх по ступенькам.

Подруги напомнили бы ей, что галерея принадлежит мистеру Блэкстоуну – человеку, которого общество окрестило Вельзевул, к тому же конкуренту ее отца; и что любоваться его коллекцией прерафаэлитов без надлежащего сопровождения молодой девушке нельзя. Однако, во-первых, хозяина картин наверняка нет дома: на самом деле мало кто видел его во плоти. Во-вторых, Хэтти записалась на экскурсию как мисс Джонс, изучавшая классическую филологию в Кембридже, а не Хэрриет Гринфилд, студентка художественной школы в Оксфорде и наследница банковского магната. В-третьих, на экскурсию по галерее, полной картин и антиквариата, позвали целую группу юных ценительниц живописи, которые наверняка придут с компаньонками. Если верить приглашению в ридикюле Хэтти, она и так уже заставила их ждать: мероприятие началось ровно в два часа, и маленькие карманные часики едва не прожгли дыру в ее корсаже.

Похоже, глухой стук дверного молотка никто не услышал. Хэтти позвонила в колокольчик.

Тишина.

Мокрая туфелька под полой простого шерстяного плаща принялась нетерпеливо притопывать. Наверное, экскурсию начали без Хэтти. Невдалеке от вокзала Виктория она выбралась из кэба, безнадежно застрявшего в заторе, и отважно прошагала под дождем оставшуюся четверть мили. Неужели все напрасно? Стук металла по дереву стал настойчивее.

Или она опять напутала? Хэтти порылась в складках плаща, ища ридикюль, и достала приглашение. Она посмотрела на указанный адрес, потом снова оглядела особняк. Все верно: номер двенадцать, площадь Карлайл. Площадь маленькая, и вряд ли здесь есть дом под номером двадцать один. Девушка снова постучала.

Внезапно тяжелая дверь распахнулась.

Открыл вовсе не дворецкий, а растрепанный мужчина с редеющими седыми волосами в заляпанном красками фартуке. От него исходил едкий запах… восковой полироли? Стараясь не глазеть слишком пристально, Хэтти попыталась вспомнить, не встречала ли это длинное морщинистое лицо среди знакомых художников. В отличие от нее мужчина не церемонился: сначала поискал взглядом отсутствующую компаньонку, потом пристально изучил и ее саму от промокшего подола плаща до вьющихся рыжих волос.

– А вы кто будете? – спросил он, растягивая слова.

– Я на экскурсию.

– На экскурсию? – В его глазах мелькнуло понимание.

– Да.

– Ясно.

Тонкие губы насмешливо скривились.

– Понятно.

Хэтти переступила с ноги на ногу.

– Боюсь, я немного опоздала. Видите ли, я приехала издалека, а моя компаньонка… заболела, потом на Лайалл-стрит я угодила в затор – из-за дождя все улицы забиты…

– Что ж, проходите, – сказал он и отступил в сторону, махнув рукой.

Сердит, как и все мужчины-художники, которых отрывают от работы.

Хэтти огляделась в поисках горничной, чтобы отдать плащ, однако холл был совершенно пуст. У нее возникло неприятное предчувствие, но пропахший полиролью мужчина уже удалялся, и торопливые шаги эхом отдавались в мощенном черно-белой плиткой холле.

– Сэр! – Она поспешила следом, переступая хлюпающими туфельками.

Они свернули в темный коридор. Слева манил взгляд ряд изящных статуй и ваз, но Хэтти пришлось сосредоточить все внимание на том, чтобы не поскользнуться на мокрых каблучках. Мужчина остановился и открыл дверь, жестом приглашая девушку войти. Она помедлила на пороге: хотя в комнате горел яркий свет, никакой группы там не было и в помине. Вообще никого! Художник нетерпеливо щелкнул пальцами, указывая на ближайшую козетку.

– Ну же, садитесь.

Даже издалека Хэтти разглядела, что диванчик был времен Людовика Четырнадцатого, и ее мокрый плащ непременно испортил бы шелк цвета сливочного масла.

– Не могли бы вы прислать кого-нибудь за моим плащом, мистер?..

Художник склонил голову в насмешливом поклоне.

– Скоро к вам подойдут.

– Сэр, я должна у вас спросить…

Дверь закрылась прямо перед ней, и Хэтти изумленно моргнула, глядя на белую деревянную панель.

– Ясно, – вздохнула она.

В наступившей тишине сердце громко стучало в ушах. По спине текли струйки теплого пота. Опасность, твердила интуиция. Владыка преисподней! Так выразилась ее подруга Люси, выяснив, что недавно ее жених, лорд Баллентайн, одолжил у мистера Блэкстоуна денег на покупку издательства…

Хэтти попыталась улыбнуться.

– Приключение, – сказала она себе, – просто чудное приключение.

Хэтти повернулась лицом к комнате. Настоящее логово пирата! Сокровища громоздятся грудами, каждая полка и столик уставлены великолепными вещицами: блестящие фарфоровые парочки – мейсенский фарфор, если быть точной, – бело-золотые статуэтки филигранной работы, шкатулочки со скругленными углами, искусно вырезанные из нефрита всевозможных оттенков. Некоторые экспонаты освещались маленькими лампами с керамическими абажурами, причем настолько тонкими, словно сделаны из шелка. Стена напротив оклеена обоями с великолепными цветами по эскизам Уильяма Морриса – пустая трата денег, учитывая, что пространство от пола до потолка плотно завешено картинами в золоченых рамах.

– О боже! – тихонько рассмеялась Хэтти.

Кранах Старший, художник эпохи Ренессанса, висел рядом со сценой пикника в духе Моне. По сути, это куда интереснее, чем прерафаэлиты. К стыду Хэтти, больше всего ее сейчас манил горящий камин. Осторожно пробираясь мимо уставленных экспонатами пристенных столиков, она задела плащом фарфоровую балерину на острых пуантах, и та опасно закачалась. Господи! Какой бес вселился в мистера Блэкстоуна или в смотрителя его коллекции, если он свалил без разбора в кучу эти драгоценные вещицы, словно гостей на небрежно организованном приеме, да еще в зале, открытом для посетителей?

Исходившее от камина тепло согревало слабо. Не менее разочаровало Хэтти и ее отражение в зеркале над каминной полкой: мокрое лиловое перо на шляпке напоминало крысиный хвост, шелковистые кудри растрепались, вздернутый носик покраснел. Если короткая прогулка так отразилась на лице, каков же ущерб, нанесенный туфелькам? Она высунула ножку из-под плаща. Изящные каблуки, вышитый крошечными жемчужинками белый шелк. Совершенно неподходящий выбор для подобной вылазки, зато любимые. Похоже, туфли восстановлению не подлежат. Сердце Хэтти упало.

Во всем виноват профессор Раскин! Если бы он не назвал ее картину «Похищение Персефоны» прелестной, то Хэтти не села бы этим утром в поезд. С тех пор как в прошлом году она поступила в Оксфорд, этот эпитет звучал слишком часто. Профессор бросил его, проходя мимо, и дружески кивнул, затем остановился возле мольберта лорда Скеффингтона и провел подробный разбор ошибок, а Хэтти стояла, напрягая слух, и внимала, как усилить в картине готичность. Так или иначе, идея хорошенько рассмотреть «Офелию» Джона Миллеса, которую мистер Блэкстоун прятал в своей коллекции, пустила корни именно на том занятии. Возможно, также сыграло роль и крошечное искушение проникнуть во владения Блэкстоуна – единственного человека во всей Британии, кто осмелился оставлять без ответа приглашения на ланч от ее отца.

Внимание Хэтти непроизвольно переключилось на две зеленые пузатые вазы по бокам часов на каминной полке. На фоне роскошных экспонатов коллекции они казались ничем не примечательными и невзрачными, словно бедные родственники на пышном балу, и все же… Всмотревшись в выпуклый рисунок на ближайшей вазе, девушка прищурилась. По шее пробежал холодок – перед ней была настоящая диковинка. И все же трогать ее не следовало… Хэтти стянула с левой руки перчатку, сунула в карман плаща и коснулась рисунка на ободке. Если повезет – если она осмелится проверить, то на дне есть отметка, которая подтвердит ее подозрения.

Размышляла девушка недолго. Она взяла вазу обеими руками, держа осторожно, словно сырое яйцо, и перевернула вверх ногами. Вот и отметка. Тонкие волоски на теле встали дыбом. Несомненно, ваза принадлежит эпохе Хань! Если подлинная, то ей около двух тысяч лет. Ладони Хэтти мигом вспотели.

– Лучше не надо, – раздался хриплый мужской голос.

Хэтти вскрикнула и прижала вазу к груди. Взглянув в зеркало, она содрогнулась. Пират вернулся в свое логово.

Она так увлеклась, что ничего не видела и не слышала. Похоже, он наблюдал за ней некоторое время, прислонившись плечом к дверному косяку и сложив руки на широкой груди. Хэтти медленно обернулась, чувствуя, как у нее внутри все сжимается. Конечно, он не пират, но и не джентльмен: ни сюртука, ни галстука, закатанные рукава обнажают мускулистые руки. Непокорные черные как смоль волосы слишком длинные, на подбородке – щетина. Больше всего выдавали его глаза – они смотрели на девушку так пристально, что она невольно поджала пальцы в мокрых чулках.

– Я просто… – Ее голос дрогнул.

Он закрыл дверь. Хэтти сжала вазу крепче. Вероятно, его прислали ее проводить, но нервы девушки звенели, как натянутые струны, умоляя бежать. Он шел к ней плавно, слишком плавно, и ни один из хрупких экспонатов даже не звякнул. Хэтти застыла, словно кролик перед удавом, не в силах оторвать глаз.

Выглядел незнакомец весьма колоритно: на бледном лице серые, как сланец, глаза, брови и ресницы чернильно-черные. Черты лица весьма мужественные, хотя идеальную симметрию слегка нарушал сломанный нос. Возраст навскидку не определишь, и все же сразу ясно, что этот мужчина многое повидал.

Удерживая на девушке пристальный взгляд, он сунул два пальца в горлышко вазы, которую Хэтти все еще прижимала к себе, словно воришка, застигнутый на месте преступления.

– Отдайте, – сказал он.

Хэтти молча выпустила вазу, вспыхнув до корней волос. Конечно, она выросла с братьями, да и в колледже училась вместе с мужчинами и совершенно не смущалась в их присутствии. Но когда незнакомец поставил вазу обратно на каминную полку, от него соблазнительно пахнуло хвойным мылом и накрахмаленной сорочкой – неуместное сочетание ароматов, которое никак не вязалось с обликом пирата, – и теперь Хэтти не знала, куда девать глаза. Она прекрасно осознавала, что этот человек – мужчина. Чуть выше среднего роста, мягкая хлопковая ткань обтягивает мощные плечи, подчеркивая бугристые мускулы, каких у джентльменов не увидишь. Он склонил голову, Хэтти украдкой посмотрела на его лицо, и взгляды их встретились. Слева верхнюю губу незнакомца разрезал тонкий шрам. Во рту у Хэтти пересохло. Благодаря игре света его радужка стала на пару оттенков темнее.

– Это вышло случайно, – чопорно проговорила она.

На его лице промелькнуло ироничное выражение, ничуть не смягчившее жесткую линию рта.

– С кем имею честь, миссис?..

– Мисс. Меня зовут мисс Джонс.

Голос Хэтти прозвучал неестественно высоко, и незнакомец тут же распознал ложь. Взгляд его понимающе сверкнул.

– С какими же намер-рениями вы здесь, мисс Джонс?

Судя по акценту – шотландец. Букву «эр» произносит с мягким рычанием. Тогда понятно, откуда у него типично кельтская внешность – светлая кожа и темные волосы… Еще интереснее то, что от его тела так и пышет жаром – гораздо сильнее, чем от углей в камине. Незнакомец стоял слишком близко. Левой рукой он все еще опирался на каминную полку возле плеча девушки, блокируя путь к отступлению.

Хэтти нервно облизнула губы. Какие же у нее намерения?

– Экскурсия по галерее…

Его плечи едва заметно напряглись.

– Вы уверены?

– Конечно, и я была бы очень обязана, если бы вы…

Он поднял руку и провел кончиком пальца по скуле Хэтти.

Ее коснулся мужчина! Хэтти замерла. Надо закричать, ударить его по лицу. Но тело ее не слушалось – она застыла неподвижно, чувствуя, как воздух между ними потрескивает от напряжения, словно вот-вот произойдет нечто грандиозное.

Серые глаза незнакомца были мягкими и опасными, как дым.

– Что ж, – прошептал он, – сейчас я устрою вам экскурсию, мисс Джонс!

Он обхватил ее затылок крепкой ладонью и накрыл ее рот своим…

## Глава 2

Какие мягкие у него губы! Оцепеневшая Хэтти ощущала лишь прикосновение чужого теплого, влажного рта, колючей щетины, настойчивого языка, стремящегося проникнуть между ее губ… Дернув головой, она вскинула руку и влепила незнакомцу звонкую пощечину. Удар прозвучал, словно выстрел.

Голова незнакомца мотнулась в сторону, и девушка запоздало вскрикнула. Он вздрогнул, изменился в лице и сощурился.

– Похоже, мадам такие экскурсии не интересуют, – хмуро заметил незнакомец.

С бешено колотящимся сердцем Хэтти отскочила от него подальше.

– Не трогайте меня!

Юбка за что-то зацепилась – на паркет упала какая-то вещица и разбилась вдребезги. Левая нога девушки подвернулась, лодыжку пронзила острая боль. Хэтти вскрикнула.

Мужчина выругался сквозь зубы и бросился к ней.

– Не подходите!

Он не внял – мускулистые плечи надвигались. Хэтти торопливо оглянулась – до двери недалеко. Помощь… Кого звать на помощь в этом огромном, пустом особняке?

Снова что-то с грохотом упало.

– Мисс!..

Она не глядя схватила с ближайшего столика какой-то предмет и направила на незнакомца, как рапиру.

– Стойте там, где стоите, или я проткну вас этой штукой!

Теперь он ее услышал. Не сводя глаз с импровизированного оружия, мужчина резко остановился и медленно поднял руки ладонями вперед, словно успокаивая испуганную лошадь, – можно подумать, это Хэтти повредилась рассудком, а не он!

– Ладно, только положите ее.

Девушка осознала, что сжимает в руке фигурку балерины, которую едва не сшибла ранее.

– Статуэтка уникальна, – добавил мужчина.

– Знаю, – заявила Хэтти. – Мейсенский фарфор, ограниченный выпуск тысяча семьсот четырнадцатого года.

В его глазах вспыхнуло удивление.

– Тогда вы должны знать, что не стоит уничтожать ее в припадке наигранного негодования.

– Наигранного?! – задохнулась Хэтти. – Вы, сэр, на меня накинулись!

– Прискорбное недоразумение, – признал он без капли сожаления.

Она погрозила ему балериной.

– Мистер Блэкстоун непременно услышит о вашем дурном поведении!

Его губы изогнулись в улыбке.

– Несомненно. Мисс Джонс, вам лучше присесть, – проговорил он, указав на подол ее юбки, – похоже, вы нанесли себе небольшое увечье.

Он не имел права ни указывать, ни намекать на части ее тела, однако без оскорбления явно обойтись не мог – конечно, ему надо было упомянуть вывихнутую лодыжку! Да и смотрел он на Хэтти с нарастающим раздражением, словно хищник, недоумевающий, почему добыча им помыкает.

Хэтти двинулась к двери бочком, как краб, прихрамывая на левую ногу и стараясь не упускать незнакомца из вида. Вырвавшись в коридор, она вздохнула с облегчением: всего в нескольких шагах стоял сердитый художник и тщедушный молодой блондин с вполне респектабельными усами. Лица у обоих были встревоженные.

– Слава богу! – Хэтти захромала к ним навстречу. – Мне требуется помощь. Тот мужчина… – Она указала большим пальцем через плечо. – Боюсь, он ведет себя не как джентльмен!

Мужчины обменялись настороженными взглядами. И тогда Хэтти сообразила, что они наверняка слышали ее крик, иначе почему еще оказались возле двери? И все же врываться внутрь не стали. Сердце ее упало, голова пошла кругом. Конечно! Выглядит она как растрепанное пугало, пришла без охранника, плащ для маскировки взяла в детской из старого сундука с театральным реквизитом. Сейчас никакая она не Хэтти Гринфилд и даже не опекаемая должным образом приличная девушка. Без имени отца, надежно укрывавшего ее от неприятностей, словно щит, она ощутила себя голой перед толпой. Сейчас она никто!

Хэтти повернулась к блондину, который, несмотря на свою тщедушность, выглядел чуть более способным помочь девушке в беде, чем художник.

– Сударь, мне потребуется ваша рука, чтобы опереться.

Внимание молодого человека переключилось на кого-то у нее за спиной, и Хэтти поняла, что накинувшийся на нее дикарь вышел в коридор. Она так и чувствовала потоки клубящейся вокруг него темной энергии.

– И будьте добры, поймайте мне кэб, – поспешно добавила она.

– Не так быстро, – раздался язвительный голос.

– Также сообщите мистеру Блэкстоуну, что его слуга – негодяй, который нагло пристает к гостьям своего хозяина прямо в доме!

В глазах блондина проступила тревога.

– Э-э, – протянул он, и его кадык нервно подпрыгнул. – Мисс…

Сообразив, в чем дело, Хэтти жалобно ахнула и прикрыла глаза.

– Неужели мистер Блэкстоун стоит у меня за спиной? – спросила она.

– Ну да, это он и есть, – извиняющимся тоном ответил молодой человек.

Порой Хэтти вела себя как дурочка. Опознать шотландца следовало еще в тот момент, когда он прошествовал через приемную с хозяйским видом, самое позднее – когда накинулся на нее возле вазы династии Хань. Все ужасы, которые про него рассказывают, – чистая правда!

Тут Хэтти ощутила рывок и спохватилась, что все еще сжимает в руке фигурку балерины. В любом случае толку от нее никакого.

Перед лицом Хэтти маячила брутальная физиономия Блэкстоуна, не сводившего с нее цепкого взгляда. В правой руке он стиснул статуэтку, причем хрупкая балерина помещалась в кулаке почти целиком. Настоящий Вельзевул! Один из самых богатых, самых безжалостных, скандально известных дельцов в Англии и, если верить слухам, виновник финансового краха нескольких пэров. Внешность у него соответствующая – начиная с безрадостных глаз и сломанного носа до бычьей шеи и крепко сбитого тела. Наверняка любитель пометать наковальню из спортивного интереса. Мало кто знал, как он выглядит; Блэкстоун был неуловим, словно призрак. И она его поцеловала! Кожу Хэтти обдало жаром. Отец точно отправит ее в монастырь…

В глазах Блэкстоуна промелькнуло понимание, и складка между его бровями разгладилась. Он отступил на шаг и склонил голову.

– Блэкстоун, к вашим услугам. Мой помощник, мистер Ричард Мэтьюс.

Не сводя глаз с Хэтти, он передал статуэтку блондину. Представлять сердитого художника хозяин не стал.

– Мисс Джонс, – чопорно ответила Хэтти.

– Как скажете.

Шотландский акцент исчез, но сарказм никуда не делся. Всего за несколько минут знакомства с Блэкстоуном Хэтти поняла: пожалуй, это наименее респектабельный мужчина из всех, с кем ей доводилось встречаться. И он знает, что она лжет. Нужно поскорее уходить, пока он не выяснил, кто она такая, иначе о злосчастной экскурсии непременно узнает отец.

– О какой экскурсии идет речь, мисс Джонс? – осведомился хозяин.

Она лишь покачала головой. Блэкстоун прищурился.

– Пожалуй, мне пора. Не хочу и дальше вас обременять, – попыталась уйти от ответа Хэтти. Если бы не больная лодыжка, узкие юбки и испорченные туфельки, она ринулась бы прямо к выходу.

Ричард Мэтьюс смущенно хмыкнул.

– Боюсь, экскурсию, о которой вы говорите, отменили.

Блэкстоун резко обернулся к помощнику, словно услышал об этом впервые, Мэтьюс поежился, а Хэтти вздохнула с облегчением.

– Так все-таки экскурсия была? Я уже начала думать, что она – плод моего воображения.

Мэтьюс старался не смотреть своему работодателю в глаза.

– Была. Я еще вчера разослал уведомления об отмене. Из-за дождя протекла крыша галереи и пострадало несколько картин.

– Надеюсь, «Офелия» цела?

Все трое посмотрели на девушку с недоумением.

– Я пришла взглянуть на прерафаэлитов, – пояснила она для мистера Мэтьюса. – Особенно на «Офелию».

– Да-да, «Офелия» в прекрасном состоянии, – поспешно заверил тот.

Пострадавшие от дождя картины вполне объясняют присутствие маячившего за спиной Блэкстоуна художника – наверное, он реставратор. Однако это ничуть не оправдывает того, как грубо с ней обошлись. Единственное разумное объяснение заключается в том, что ее приняли за одну из многочисленных любовниц Блэкстоуна. Хэтти резко побледнела.

Мэтьюс поправил узел галстука.

– Примите мои глубочайшие извинения, мисс Джонс. Вероятно, на почте произошла путаница.

– Не переживайте, всякое случается. – Хэтти выдавила улыбку, чтобы сгладить неловкость. Насколько она знала, почтовая служба ее величества работала как часы. Однако уведомление об отмене отправили сообщнице девушки в Кембридж, а та, в свою очередь, вероятно, не озаботилась сообщить об этом Хэтти. Кроме того, Хэтти впопыхах позабыла заглянуть в свой ящик для корреспонденции в Оксфорде и забрать почту, поскольку все ее мысли были заняты тем, как удрать от мистера Грейвса.

– Мэтьюс, – отрывисто бросил Блэкстоун, – вели Николасу отвезти мисс Джонс домой.

Хэтти отступила на шаг.

– Благодарю, не стоит.

Он смерил ее мрачным взглядом.

– Еще как стоит.

Мэтьюс уже спешил по коридору, перебирая тощими ногами.

– Вы слишком добры, – сказала Хэтти. – Остановить кэб я могу и сама.

– Мой экипаж удобнее, к тому же ожидает на заднем дворе.

Она покачала головой, чувствуя, как сердце снова забилось неприятно быстро.

– Не хочу доставлять вам неудобств, сэр.

– Тогда буду откровенен, мисс Джонс, – процедил он. – Возможно, это прошло мимо ваших нежных ушей, однако у меня определенная репутация. – Он указал кивком на ее растрепанный наряд и прическу. – И если вам дорога́ ваша, то лучше не выходить из дверей моего дома без надлежащего сопровождения.

Хэтти не думала, что покраснеет еще сильнее, но ей это удалось. Что может быть унизительнее для юной девушки, чем выслушивать нотации от неотесанного мужлана, вдобавок вполне заслуженно? Она задрала нос.

– Ладно.

Блэкстоун обнажил в улыбке неожиданно крепкие, белые зубы. Левый клык был сильно сколот, верхнюю губу пересекал длинный шрам. Не сводя с девушки пристального взгляда, он принялся опускать закатанные рукава, запоздало вспомнив о приличиях. Смятый хлопок и отсутствие манжет вокруг запястий произвели обратный эффект – вероятно, так выглядел бы мужчина, который поспешно одевается после тайного свидания. У Хэтти перехватило дыхание, и она посмотрела в сторону. Губы все еще трепетали от поцелуя, рука болела после пощечины, лодыжку жгло словно огнем. Она готова была покинуть злосчастный особняк даже верхом на осле, лишь бы убраться отсюда поскорее.

## Глава 3

Экипаж с рыжеволосым грузом влился в поток лондонского транспорта, и по спине Люциана Блэкстоуна пробежал холодок предчувствия. Странно, ведь он давно перестал верить в судьбу и предпочитал ковать свое будущее сам.

– Одна из дочерей Гринфилда, не так ли?

Он сообразил уже в коридоре, когда девица наконец прекратила размахивать руками, визжать и разбивать антиквариат. Что ж, теперь ясно, почему у него заныло под ложечкой, – чувство, знакомое любому вору, заметившему нечто ценное.

– Полагаю, что да. – Мэтьюс нервничал больше, чем обычно. – Рыжие волосы, невысокая, фигуристая…

– Мэтьюс, я не слепой! Теперь вы. – Он повернулся к Ренвику, который болтался с ними на задней лестнице, вместо того чтобы вернуться к работе. – Почему вы решили, что она пришла сюда потрахаться?

Ренвик почесал в затылке.

– Девушка была без сопровождения.

– Это необходимое, но вовсе не достаточное условие, дурачина!

– Насколько я понимаю, дамы время от времени к вам заглядывают, чтобы покувыркаться…

– Посреди бела дня? – ощерился Люциан. – К тому же с парадного входа? Запомните, Ренвик: даже если сама вавилонская блудница постучится в мою дверь, не вздумайте пускать ее в дом!

Он редко растягивал гласные звуки на шотландский манер, однако сегодня на него что-то нашло: слово «блудница» прозвучало весьма протяжно и смачно. Мэтьюс неловко переступил с ноги на ногу.

– Она подняла шум, – упрямо твердил Ренвик. – Ломилась в дверь так, словно по пятам гнался целый полк головорезов.

Художник содрогнулся всем тощим телом – лишнего шума он терпеть не мог. Люциан прищурился, и Ренвик поспешно пробормотал:

– Ладно, никаких посетителей.

– Отлично, – сказал Люциан, решив этим и ограничиться: хотя Ренвик и способен по неосторожности напустить в дом шпионов, благодаря своему таланту он был лучшим из всех лондонских мастеров, кто в силах незаметно восстановить пятисотлетние полотна. Дверь за угрюмым художником захлопнулась, и Блэкстоун снова повернулся к Мэтьюсу. – И когда же я дал разрешение на экскурсии по своей галерее?

Казалось, помощник готов ринуться наутек.

– Два месяца назад, сэр. Наряду с другими мерами, которые вы одобрили, чтобы э-э… улучшить свою репутацию.

– Два месяца?! – Воспоминание промелькнуло, и он вспомнил список. Мэтьюс преподнес его в тот момент, когда Люциан приходил в себя после недельного запоя, пребывая в весьма мрачном настроении и мучаясь головной болью. – Мэтьюс!

Глаза слуги тревожно округлились.

– Да, сэр.

– Интересно, каким образом разгуливающие среди моей коллекции богатеи добавят мне популярности в палате общин?

– Филантропия – извилистый путь, – проговорил Мэтьюс, поглаживая усы. – Это стратегия постепенных изменений, включающая множество мероприятий, вроде открытия доступа к вашим коллекциям, покровительство художникам…

– Я знаю, что такое филантропия! Убери из списка все, что касается визитов посетителей. Поймай нам кэб до Белгравии и подумай хорошенько. Я хочу разузнать об этой девице Гринфилдов все.

Две мили до городского особняка тянулись долго – мокрые улицы были усыпаны мусором из водосточных труб и переполненных канав, повозки и экипажи загромождали путь, вместо того чтобы двигаться друг за другом. Окна кэба запотели, внутри пахло сыростью. Жаль, что чистая, управляемая умелым кучером карета в настоящий момент везла домой своенравную наследницу.

Мэтьюс сидел напротив, сосредоточенно сдвинув брови.

– Если это средняя дочь, то ей около двадцати – в любом случае она еще несовершеннолетняя.

– Уже помолвлена? Я знаю, что старшая замужем.

Мэтьюс покачал головой.

– Насколько мне известно, официально ее руку никому не обещали. Надо полагать, именно ей Гринфилд разрешил посещать Оксфорд – одна из его дочерей проходит обучение у Раскина.

Значит, женщина нового типа – женщина с собственным мнением. Синий чулок.

В таком случае прогулки в одиночку и идиотская выдумка про экскурсию вполне могут оказаться правдой. Непонятно лишь, зачем она вырядилась в чудной старый плащ. Люциан поймал себя на том, что водит по нижней губе указательным пальцем, словно отыскивая следы, оставленные ее мягким ртом. Очень мягким. Вкус у нее сладкий, с ноткой чая с сахаром и ароматом дождя. Он и сам пропитался этим запахом – стоило пошевелиться, и тут же вновь пахло розами. Ему следовало понять сразу, что Ренвик на ее счет ошибся – в круглых карих глазах девушки не было ни искушенности, ни лукавства. Или же он это понял и поддался соблазну: после стольких лет Люциана все еще манили драгоценные вещи.

– Гринфилд глупец, раз не держит ее в строгой узде, – заметил он скорее себе, чем Мэтьюсу, но помощник, как всегда, услужливо кивнул.

Видимо, у Джулиана Гринфилда, основателя крупнейшего в Британии банка, принадлежащего одной семье, есть и другие заботы, кроме как присматривать за потомством. У магната сейчас изрядные трудности с портфелем ценных бумаг в Испании – молодой король затеял новую банковскую реформу. Вдобавок несколько лет назад его почти вытеснил из испанского железнодорожного сектора банк братьев Перье. Люциан подозревал, что именно поэтому Гринфилд прислал ему целых два приглашения на деловой ланч, хотя прежде они не встречались. Сам Люциан давно сократил свою деятельность в испанском секторе, за исключением нескольких вложений. Он все еще владел тридцатью процентами акций в железнодорожном концерне «Пласенсия – Асторга», и Гринфилд наверняка об этом пронюхал. Что ж, продажа последних крупных инвестиций в Испании может способствовать успеху его миссии.

– Напомните, Мэтьюс, что еще числится в вашем списке добрых дел?

Помощник напрягся, словно нерадивый школьник, которого вызвали к доске. Иногда тридцатилетний Люциан забывал, что Мэтьюсу – тридцать один. В лучшие для слуги дни хозяин с ним рядом чувствовал себя глубоким стариком.

– Я посоветовал вам не скрывать своего имени, занимаясь благотворительной деятельностью, – напомнил Мэтьюс. – К примеру, без вашей финансовой поддержки больница в Йорке прекратила бы существование. Имя ее покровителя следует обнародовать до конца сезона.

Люциан фыркнул.

– Мое черное имя вряд ли пойдет больнице на благо.

– Именно поэтому я так тщательно подобрал подходящие пункты: поскольку помощью заведения пользуются лишь неимущие, разве станут сильные мира сего возражать?

Не станут, ведь им плевать на больницу, которая лечит отбросы общества.

– Ладно, – кивнул Люциан. – Раскрой мое имя.

Мэтьюс выглядел довольным. Похоже, список заметно сократился после отмены визитов в галерею и тому подобных мероприятий. Вернувшись в Белгравию, он наверняка уйдет в свою комнату и будет наигрывать на флейте одну и ту же мелодию, как делает всегда, чтобы успокоить нервы.

Подход Мэтьюса не лишен смысла, однако Люциан подозревал, что тот окажется неэффективен и принесет одни хлопоты. За последние месяцы он и так изменил своим привычкам – продал несколько векселей менее одиозным кредиторам, чем он сам, и даже простил один долг – поступок с его стороны совершенно беспрецедентный. Пока это не принесло никаких плодов вроде приглашения в кулуары министерства финансов.

– Сэр, кое-что может оказать на вашу репутацию незамедлительное и благоприятное воздействие, – проговорил Мэтьюс.

– Я весь внимание.

Помощник смотрел скорее в точку рядом с его плечом, нежели в глаза.

– Перестаньте мучить графа Ратленда.

При звуке ненавистного имени грудь Люциана будто сковало льдом.

– Ни за что, – негромко проговорил он.

Губы Мэтьюса побледнели, и Люциан вновь посмотрел в грязное окно. Подобные хлюпики с их чертовыми сантиментами действовали ему на нервы. Впрочем, он готов был поспорить, что Мэтьюс тоже питает к нему неприязнь. Четвертый сын барона, Мэтьюс занимал в иерархии пэров самое низкое положение и прозябал в благородной нищете, однако считал себя человеком высшего сорта. Он упрямо придерживался аристократических привычек и носил жилет, сюртук и брюки разных цветов, и на его шарфах красовался семейный герб. Он вставлял негромкие замечания на латыни, а его длинные тонкие пальцы в жизни не держали ничего тяжелее чертовой флейты или колоды проигрышных карт. Мэтьюс ненавидел выполнять приказы такого выскочки, как Люциан, хотя тот и вытащил его из вонючей камеры в долговой тюрьме.

С большими проволочками они наконец добрались до резиденции в Белгравии. Кабинет встретил Люциана прохладной тишиной – побочный результат заложенных кирпичом окон. Лампы на стенах ожили, залив тускло-желтым светом краски персидских ковров и стопки научных журналов, высившихся почти до потолка. Газовое освещение давало слишком мало света, к тому же изрядно коптило. Люциан подошел вплотную к огромной экономической карте во всю восточную стену, чтобы разобрать цвета нитей, отмечавших финансовые потоки Европы и восточного побережья Северной Америки. Он напрасно портит зрение, изучая свои сделанные убористым почерком записи и вырезки по вопросам британского налогообложения, которые крепятся булавками к стене позади письменного стола. Как только новые лампы и электрические провода Эдисона докажут свою безопасность для использования в помещениях, он мигом избавится от газового освещения в собственных домах.

На данный момент самая его насущная проблема – дочь Гринфилда.

Люциан присел на край стола, глядя на карту. От булавки с именем Гринфилда исходили дюжины нитей, означающие займы, акционерные капиталы и доходы, и устремлялись в разные страны, организации и отрасли промышленности. Общая картина подтверждала, что в Испании позиции Гринфилда пошатнулись. Без контрольного пакета акций одной железнодорожной компании его ждет утрата лидерства на рынке. А дельцы вроде Гринфилда не привыкли быть на вторых ролях.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь далеким завыванием спертого воздуха в вентиляционной шахте. Люциан мог бы продать Гринфилду свои акции, но тогда банкир тут же утратит к нему интерес. Узы деловых отношений непрочны – на них можно рассчитывать только в краткосрочной перспективе. Поэтому он игнорировал приглашения на ланч: они давали лишь место за столом, и пока он не знал, как этим воспользоваться. Конечно, место за столом важно. Люциану потребовалось много времени, чтобы понять: одного богатства для достижения целей недостаточно. Деньги – совершенно иной зверь, чем власть. Власть удерживают в своих руках высшие слои общества, надежно затворившиеся в неприступной крепости, чьи стены слагают совместная учеба в Итоне, Оксфорде и Кембридже, брачные союзы и наследственное право. Политика творится в кулуарах, после обедов, во время поездок по Европе для завершения образования. Несмотря на осыпающиеся фамильные замки и убыточные поместья, деньги в этих узкородственных кругах ценятся ниже имени и связей. Впрочем, Джулиану Гринфилду удалось просунуть ногу в дверь. Через сотню лет после того, как его семья перебралась в Британию, их деньги больше не считались новыми, а земельные владения – награбленными.

Люциан вернулся к письменному столу и взялся за перо. В эти священные круги существует и совершенно иной путь. Подробности плана еще не оформились, но мускулы уже напряглись в решительном нетерпении, предшествовавшем всем его выигрышным вложениям. Сделаем ставку на мисс Джонс!

## Глава 4

Раскин был прав: «Персефона» и в самом деле прелестная.

Осознание пронзило Хэтти вскоре после начала урока, и она отпрянула, лихорадочно оглядывая картину. Мягкое царапанье кистей по холсту и шаги Раскина между мольбертами слились в сплошной гул. Как она раньше не заметила? Мускулистая рука Аида обхватила Персефону за талию и тащит с цветущего луга в подземный мир, на лице девушки ужас, но это какой-то вежливый ужас… При ближайшем рассмотрении видно, что динамика тела Персефоны – весьма сдержанная. Разве так сопротивляется женщина, подвергаясь насилию?

Хэтти вытерла о фартук вспотевшие ладони. Катастрофа! Она невольно сосредоточилась на том, чтобы на протяжении тяжкого испытания Персефона сохранила правильную осанку. В результате героиня выглядит так, словно ее заботит лишь собственная прическа. Где же неистовство, гнев и подлинность чувств? Из Хэтти явно не выйдет Артемизии Джентилески[1]. Пожалуй, это самая апатичная трактовка сюжета со времен «Похищения Прозерпины» Уолтера Крейна[2].

Горестный всхлип Хэтти привлек внимание всех студентов мужского пола, и она поспешно спряталась за своим холстом. Стоящий справа лорд Скеффингтон оставил свой набросок и смотрел на девушку с любопытством.

– Что-нибудь случилось, мисс Гринфилд? – прошептал он.

Щеки Хэтти отчаянно пылали.

– Ничего. Совсем ничего, – ответила она с деланой улыбкой.

Хэтти поводила кисточкой по небу на холсте, изобразив бурную деятельность. Вскоре интерес к девушке угас, чего не скажешь о ее огорчении. Пять недель работы – и все напрасно, картина получилась бездушной, мертвой.

Во всем виноват поцелуй!

За три минувших дня воспоминание о губах Блэкстоуна ничуть не померкло. Наоборот, грезя наяву днем и ложась спать ночью, Хэтти бесстыдно воспроизводила мимолетный контакт снова и снова и теперь так его приукрасила и дополнила мелкими подробностями, что из скандального инцидента тот превратился в яркое, чувственное событие. На самом деле забывать Хэтти не хотелось: несколько белых пятен на карте ее повседневной жизни стали цветными, и теперь она могла включить ощущение теплого рта Блэкстоуна во все любовные романы, которые поглощала без счета. Раньше ее представления о поцелуях ограничивалась прикосновением собственных губ к тыльной стороне ладони. Наконец-то до нее дошло, чем наслаждаются ее подруги Аннабель и Люси с тех пор, как соединились со своими сужеными. И еще девушка поняла, что испытывает та, на кого набрасывается повелитель подземного мира, – потрясение, неверие, возбуждение, смущение. Сама она отвесила наглецу пощечину, не задумываясь. В «Персефоне» этих чувств нет и в помине. Благодаря поцелую Блэкстоуна Хэтти осознала, что ее картина – насквозь фальшива.

Девушка повернулась к лорду Скеффингтону.

– Милорд… – хрипло начала она.

– Мисс Гринфилд. – Он опустил кисть и посмотрел на Хэтти.

– Как вы думаете, возможно ли стать хорошим живописцем, не имея личного опыта?

Высокие брови лорда удивленно изогнулись.

– Хм. Трудности с картиной?

– Нет-нет, мой интерес чисто академический.

– Ясно. Вопрос философский.

– Отчасти да. Так вот, насколько необходим художнику личный опыт в том, что он описывает, чтобы получилось истинное произведение искусства?

Лорд Скеффингтон фыркнул.

– Размышлять о вещах возвышенных перед обедом – увольте!

Его улыбка заставила Хэтти ненадолго забыть о своих невзгодах. Лорд очарователен! В залитой солнцем комнате его пышные золотистые волосы обрамляют лицо, словно нимб. Губы розовые, тонко очерченные – будь он девушкой, подобный ротик сравнили бы с бутоном розы. Именно таким Хэтти представляла своего любимого персонажа Джейн Остин, мистера Бингли, и потому их соседство во время занятий вовсе не было случайным.

– Давайте-ка подумаем. – Лорд приложил палец к подбородку в притворном раздумье. – Многие художники классической школы ни разу не видели греческого бога во плоти. Поэтому могу вас уверить, мисс Гринфилд, для создания восхитительной картины личный опыт вовсе не обязателен!

Хэтти замялась. Неужели он и правда считает, что цель искусства – быть восхитительным?! Однако Скеффингтон выглядел таким довольным своим ответом, да и остальные студенты снова переключились на них, как муравьи устремляются к свежей туше… Сегодня это выводило девушку из себя. Молодым людям потребовались долгие месяцы, чтобы перестать шептаться и глазеть на нее во время лекций. Общий курс рисования профессора Раскина был открыт для широкой публики – туда принимали без лишних церемоний и мужчин, и женщин, но посещать лекции по истории актуального искусства?! Неслыханно! Потом она, чего доброго, захочет голосовать. На самом деле Хэтти хотела. А разрешить женщине брать курс академической живописи в художественной галерее? Возмутительно, даже несмотря на сопровождавшую Хэтти тетушку, которая ходила за ней как приклеенная. Сейчас та мирно дремала в плетеном кресле, пригревшись на солнышке, и была не в том положении, чтобы испепелять нахалов взглядом.

Хэтти мельком посмотрела на свою «Персефону» – такую скучную и откровенно скучающую, и у нее свело живот.

– Видите ли, – прошептала она лорду Скеффингтону, игнорируя любопытные уши, – некоторое время назад я прочла одно эссе Джона Дьюи. Он утверждает, что произведение искусства считается таковым, лишь если в результате рождается общечеловеческий опыт, то есть идет общение между работой художника и зрителем. Иначе это просто объект.

Его светлость захлопал глазами – вероятно, Хэтти говорила слишком торопливо.

– Существует некое узнавание, – снова попыталась она, – между художником, чье искусство воплощает универсальный опыт, и личным опытом наблюдателя. Момент встречи двух разумов, так сказать.

– Дьюи, Дьюи… – вежливо протянул лорд Скеффингтон. – Знакомое имя. Случайно не американец?

– Да.

– Вот как! – Уголки его рта поднялись. – Американцев порой посещают странные идеи.

Странные?! Для Хэтти объяснение звучало правдоподобно. При ограниченном опыте она вполне способна создать нечто восхитительное, но разве оно трогает за душу и похоже на правду? Если твоя душа воплотилась в женщине из высших слоев общества, то тебя держат на коротком поводке. Любопытные мужчины могут черпать вдохновение прямо из своего непосредственного опыта, из мест с дурной репутацией или из дальних поездок, которые для нее немыслимы. Известные современные художницы вроде Эвелин де Морган или Мари Стиллман происходили из семей художников или же учились в Париже. Кроме того, изначально предполагается, что мотивы женской живописи примитивны. Хотя Хэтти с удовольствием носила платья с оборочками и зачитывалась любовными романами, в искусстве ей хотелось достичь иного – чего-нибудь исключительного.

Лорд Скеффингтон подошел к ее картине.

– Что ж, прекрасная работа. Хорошая техника лессировки. Вы вроде бы собирались выставить ее на семейном приеме?

Хэтти мысленно простонала.

– Да, на матинэ[3] на следующей неделе.

В родительскую резиденцию на Сент-Джеймс явится дюжина влиятельных лиц с женами и останется на ланч. Хэтти уже решила, что лучше не выставит вообще ничего, чем такую картину.

– Для матинэ как раз подойдет, – заметил лорд Скеффингтон. – Хотя сюжет вы опять выбрали мрачный.

Она сдержанно улыбнулась.

– Мрачный? Опять?

– Похоже, мисс Гринфилд, вы питаете слабость – как бы это назвать? – к жестоким сценам.

– Я бы так не сказала…

– Мне вспомнился ваш Аполлон, выслеживающий Каллисто.

– Ах да.

– Затем, в начале прошлого семестра, вы писали «Похищение Кассандры».

– Между прочим, это один самых популярных сюжетов древнегреческой мифологии!

– Я всего лишь делюсь своими наблюдениями, – мягко проговорил лорд Скеффингтон.

Похоже, он прав. В прошлом семестре Хэтти написала Елену Троянскую, свою лучшую работу, но опять же, в ее интерпретации Елена стоит посреди дымящихся руин разоренного города, и у ее ног лежат поверженные Парис и Менелай.

– Разве есть в Античности хоть один сюжет, лишенный жестокости?

– Как насчет танцующих нимф? – напомнил лорд Скеффингтон. – Или Деметра с рогом изобилия, ухаживающая за полями? Или Пенелопа, ткущая полотно? Все эти сюжеты вполне благонравные и подходящие.

То есть подходящие для женщины-художника. Хэтти встала на дыбы.

– Думаю, Аид был в отчаянии, – кротко проговорила она, ибо не следует в порыве гнева огрызаться на ходячее воплощение мистера Бингли. – Сидит один в темноте, окруженный смертью, – это кого угодно вгонит в тоску! Ему понадобилась компания, живая душа рядом.

Лорд Скеффингтон поцокал языком.

– Придумываете оправдания для злодеев, мисс Гринфилд? Возмутительно! Хотя нежное женское сердце, полагаю, ищет хорошее даже в самом низменном человеке, включая, – он театрально воздел красивые руки, – властителя мертвых.

Он снова фыркнул, и Хэтти улыбнулась, чуть покраснев от приложенного усилия.

Во время краткой прогулки от бокового входа галереи до комнат в Рэндольф-корт, где они жили в течение семестра, тетушка пробудилась окончательно и принялась нудить.

– Молодой лорд Скеффингтон весьма нахален, – зычно протрубила она, заставив Хэтти поморщиться. – Видела я, как он отвлекал тебя от работы своей болтовней.

Она замедлила шаг, взяла Хэтти под руку, и от нее пахнуло тяжелым ароматом французских духов. Теперь дамы надежно блокировали узкий тротуар, не давая пройти другим прохожим.

– Тетя, он беседовал со мной о живописи.

Тетушка приставила ладонь к уху.

– Что ты сказала?

– Он просто поддерживал разговор! – проревела Хэтти. Мистер Грейвс, пренебрегаемый обеими леди охранник в сером пальто, трусил следом с покорным лицом, невольно слыша каждое слово. Слух у тетушки был весьма загадочный: таинственным образом слабел или усиливался в зависимости от того, хотела та что-нибудь услышать или нет. Однажды Хэтти застала тетю беседующей с подругами вполголоса.

– Вот как, – заметила тетушка и взмахом трости вытеснила на дорогу джентльмена, пытавшегося втиснуться на тротуар. – Они всегда начинают с разговоров, по крайней мере, так было в мое время. Затем настаивают на совместной прогулке.

– Мама пришла бы в восторг, предложи он нечто подобное.

– Что?

– Я сказала: мама пришла бы в восторг!

– А! Какой-то он щуплый, тебе не кажется?

Щуплый? Для джентльмена, занимающегося живописью, лорд Скеффингтон обладал вполне приятным телосложением. Кроме того, его внешность едва ли имела значение: папа выдал Флосси замуж за неуклюжего голландского текстильного магната, и мама подыскивала для оставшихся дочерей кого-нибудь с титулом. А поскольку до конца лета Мина ожидала предложения всего лишь от рыцаря, задача заключения брачного союза с представителем голубых кровей целиком легла на плечи Хэтти. Вообще-то она мечтала выйти замуж за аристократа. Внешность лорда Скеффингтона казалась Хэтти идеальной: белокурый, статный, чуть старше ее самой. У них впереди еще много лет, которые муж сможет позировать ей в качестве белого рыцаря…

– Берегись! – Тетушка дернула ее за руку, и Хэтти резко остановилась.

Хотя они уже подошли к переходу у Рэндольф-корт, до следующего экипажа было еще далеко.

– Вечно витаешь в облаках, – пробормотала старушка. – Когда-нибудь это доведет тебя до беды.

Хэтти похлопала хрупкую руку тетушки.

– Все будет хорошо, ведь ты за мной приглядываешь.

– Хм. А почему ты хромаешь?

Потому что растянутая лодыжка продолжала служить Хэтти болезненным напоминанием о глупой вылазке в Лондон.

– На лестнице поскользнулась. – Необходимость выкрикивать ложь все только усугубила.

– Вот и не торопись, – назидательно заметила тетушка. – Полагаю, его светлость следует пригласить на обед. Завтра же!

– Завтра – слишком скоро, тетя. К тому же обед будет семейный.

– Ладно, тогда мы попросим твою матушку отправить лорду Скеффингтону приглашение на более торжественное мероприятие, и чем скорее, тем лучше.

Тетушка подождала, пока они пересекут улицу и войдут в прохладный, гулкий холл Рэндольф-корт, и спросила:

– Ты знаешь, что при крещении его нарекли Клотверси?

Хэтти знала. Теперь об этом узнал еще и персонал отеля за стойкой регистрации, и мистер Грейвс, и несколько ошарашенных гостей, мирно беседовавших друг с другом на диванчиках возле камина.

– Да, – проревела тетушка, направляясь к лифту. – Клотверси, как и покойный отец. Между прочим, деда тоже звали Клотверси.

– Ясно…

– Пожалуй, стоит узнать об этом прежде, чем отправим приглашение. Женщине следует тщательно подумать, желает ли она быть увековеченной в анналах длинной череды Клотверси Скеффингтонов. Сына твоего тоже назовут Клотверси – ребенок язык сломает. Ты могла бы звать его по-домашнему – Клотти.

Хэтти досадливо поморщилась и украдкой посмотрела по сторонам. Так и рождаются слухи. Молодой женщине они могут доставить ужасные неприятности, и Хэтти очень хотелось этого избежать. Недавняя экскурсия закончилась поцелуем с мерзавцем, поэтому в обозримом будущем девушка решила вести себя безупречно. Мистер Грейвс точно оценит, подумала она, глядя, как охранник прошмыгнул в апартаменты, чтобы выполнить обычный обход и убедиться, что в их отсутствие туда не забрались похитители. Грейвс предпочел сохранить свое рабочее место у Гринфилдов и не стал докладывать об исчезновении Хэтти, но вряд ли так будет всегда.

В гостиной она бросила тяжелую сумку на диван у камина и со вздохом потянулась. Тетушка скрылась в одной из боковых комнат, и Хэтти подошла к ближайшему окну, желая немного передохнуть. Апартаменты выходили на оживленную Магдалена-стрит, и со второго этажа она могла сколько угодно безнаказанно наблюдать за чужими жизнями. Сегодня взгляд Хэтти беспокойно блуждал по тротуару. В живописи она стремилась к результатам скорее выдающимся, чем к приемлемым, и эту мечту породило не только честолюбие, хотя девушка все еще переживала из-за своего фиаско с «Персефоной». Рисование не требовало обычных навыков, необходимых для достижения успеха в письме или арифметике. Хэтти не могла написать ни строчки, не наделав ошибок, и не могла списать пример, не поменяв цифры местами. Сегодняшний день стал очередным болезненным напоминанием. Дело не в глазах, хотя отчасти это похоже на слепоту особого рода, заключил несколько лет назад последний в длинной череде докторов, когда Хэтти не удалось исправиться, несмотря на строжайшие выговоры учителей. Отец был потрясен. Если дело не в глазах, то виноват мозг? Неужели что-то не так с ее головой? Неужели из его чресел вышел тупоголовый наследник – Гринфилд, не способный заниматься капиталовложениями?! Разочарование отца ранило Хэтти сильнее, чем линейка учителя, наказывавшая за письмо левой рукой и за бесчисленные ошибки. Хэтти натирала мозоли на пальцах и падала духом, пока не отыскала свой талант в яркой палитре красок. И все же сегодня в галерее ей вспомнились слова отца.

– Хэрриет! – окликнула тетушка из соседней комнаты. – Я хочу сыграть в бридж.

Бридж. Ну сколько можно!

– Минуточку, тетя, – ответила она не оборачиваясь.

На противоположной стороне улицы залитая солнцем стена колледжа Баллиол излучала стойкое, золотистое спокойствие. Если бы стены могли выглядеть мудро, то оксфордским достался бы первый приз.

Хэтти расправила плечи и глубоко вдохнула. Она многого добилась. Место в Оксфорде стало результатом упорной работы, и это имело особое значение для богатой наследницы, привыкшей получать даже то, чего еще не успела пожелать. Первое время Хэтти боялась ошибиться и плохо справлялась с кистью, но сцепила зубы и тренировалась, пока не смогла овладеть инструментами одинаково хорошо обеими руками. Она с боем прорвалась через все пространные книги Раскина, включая «Законы Фьезоле». Невзирая на сложности с чтением и письмом, теперь она училась у самых лучших наставников. Ясное дело, Оксфорд – не Париж, куда Хэтти предпочла бы отправиться, как и любая великосветская девушка, увлеченная живописью, но во Францию ее никто бы не отпустил, и она не готова потерять все из-за одного поцелуя…

– Хэрриет!

Девушка тихо вздохнула. Вероятно, настало время выбираться из-под опеки семьи. Первый шаг – пригласить потенциального жениха на обед.

Внезапно ей вспомнился холодный взгляд серых глаз, и по спине пробежала дрожь.

* * *

Пятничный семейный ужин в Сент-Джеймсе едва не закончился скандалом. Из Амстердама приехала с младенцем повздорившая с мужем Флосси, из Франкфурта вернулся Закари. Спор разгорелся еще до того, как подали основное блюдо. Флосси сидела напротив Хэтти, между Бенджамином и тетушкой, и ее круглые щечки пылали от возмущения.

– Не ожидала, что ты займешь позицию стороннего наблюдателя, мама! – воскликнула она, вонзая вилку в дымящиеся грибочки на тарелке.

Раздражение матери хлынуло на стол ледяной волной.

– Ссориться с мужем столь серьезно – дурной тон.

Флосси взметнула рыжими кудрями.

– Только не в том случае, если он защищает спекуляцию зерном!

– В твоем тоне звучат странные фанатические нотки, которые слушать тягостно.

– Представь, насколько более тягостно приходится голодным детям! Разве нас ничему не научил голод в Индии?

– Или в Ирландии, – пробормотала Хэтти.

– Видимо, лорд Литтон урок не усвоил, – заметил Закари. – Насколько мне известно, он до сих пор возражает против Кодекса по борьбе с голодом. Совсем из ума выжил!

Флосси подняла брови и посмотрела на мать с торжествующим видом.

– Как ни ужасно, голод – природное явление, – заявила Адель. – Столь же неизбежное, как снег зимой.

– Однако финансирование нашей армии в Афганистане деньгами для помощи голодающим к природным явлениям вряд ли относится, – проговорила Флосси, – а именно это Литтон и проделал в прошлом году. Нынешний голод в значительной степени произошел потому, что британское правительство вывезло зерно из Бенгала прямо в Лондон, и затем кое-кто усугубил положение, намеренно приостановив раздачу и взвинтив цены.

– И кто же это утверждает? – требовательно спросила Адель.

– Флоренс Найтингейл, – спокойно ответила Мина. – Я читала ее публикации.

– Неужели!

– Она пришла к выводу, что голод – результат вопиющих ошибок со стороны британского правительства, – добавила Мина. – В том числе перенаправления средств для помощи голодающим на финансирование армии в Афганистане.

Адель сжала губы. Все знали, что она восхищается вкладом Флоренс Найтингейл в развитие профессии медсестры и часто советуется с ней по поводу благотворительности. От политики та почтительно держалась в стороне.

– Дорогая, грибочки просто превосходны, – вклинился Джулиан Гринфилд. – Новый рецепт?

Хэтти посмотрела на него с подозрением. Отец редко встревал в ссоры за столом, однако весь вечер так и лучился от удовольствия, и заросли седых волос, обрамлявшие его рот до подбородка, придавали ему вид довольного моржа. Вероятно, радуется, что Флосси дома. Флосси была его гордостью. Она знала, когда следует играть на понижение, когда покупать ценные бумаги и какая отрасль промышленности будет процветать в ближайшее время. К моменту подачи основного блюда Флосси с Закари наверняка примутся обсуждать лучшие стратегии для того или иного германского портфолио дяди Джейкоба. Мина к ним присоединится – она уже ловит каждое слово, изредка ковыряясь в еде на тарелке. В свои четырнадцать лет Бенджамин, находящийся в неловком положении между мальчиком и мужчиной, бросится яро поддерживать все, что скажет Зак. Мина примется его высмеивать. Она уже потешалась из-за того, что он носит свои каштановые волосы на манер Зака: на боках короткие, наверху – длинные и волнистые. Когда разгорался нешуточный спор, кто-нибудь вроде Закари обычно поворачивался к Хэтти и спрашивал: «Как там твоя живопись, Помпончик?» Занятия живописью не вызывали у присутствующих сильных эмоций и считались нейтральной темой вроде еды или напитка, которыми устраняют вкус предыдущего блюда для перехода к следующему.

Хэтти отпила вина, прекрасно понимая свое место в семейной иерархии. Когда выяснилось, что мозг ее работает как-то странно и интереса к банковскому делу она не питает, девушку низвели до декоративного элемента. Стоило ей войти в родительский особняк на Сент-Джеймс, как новая женщина, у которой есть своя студия в Оксфорде и подруги-суфражистки, оставалась за дверями. В холле Хэтти ждала ее прежняя оболочка, давно ставшая тесной, как старое платье. Сегодня это ощущение было особенно сильным – до зуда. Увы, именно такой знали Хэтти родные и не желали видеть ее другой.

– …не побоюсь назвать аморальными любые спекуляции, – заявила Флосси, – поскольку в последние десятилетия как раз они и вызвали самые крупные экономические кризисы…

Отец отставил бокал.

– Ну же, Флоренс, будь паинькой, отдохни и перестань третировать свою мать. Неужели ты думаешь, что твое приданое состояло из благотворительных пожертвований?

Флосси фыркнула, тем самым дав сигнал Заку. Тот повернулся к Хэтти и подмигнул. Нет, сегодня она не желает быть для них легкой интермедией. Хэтти посмотрела сквозь брата – на отца.

– Папа, – обратилась она, – меня тут заинтересовали кое-какие слухи.

Кустистые брови отца сомкнулись.

– По-твоему, я похож на номер «Тэтлера»?

– Они касаются мистера Блэкстоуна.

Его имя непременно бы всплыло – оно весь вечер вертелось у Хэтти на языке. В гостиной повисло неловкое молчание, сердце девушки забилось быстрее. Глаза отца вспыхнули, и на ужасный миг Хэтти заподозрила, что он знает.

– Блэкстоун, говоришь? Тот самый делец?

Хэтти кивнула.

– Я слышала, что он губит лордов. И мне стало интересно, как именно.

– А почему это тебя занимает?

Действительно, почему? Надо было сидеть тихо и кушать булочку, а теперь все обратили на нее внимание.

– Джулиан, ты с трудом скрываешь досаду всякий раз, как он игнорирует твои приглашения на ланч, – вмешалась мать.

– Всего дважды, – мягко поправил ее отец.

– Ты звал его на ланч? – спросила Флосси. – Из-за Испании?

Отец прищурился.

– Не помню, чтобы мы с тобой обсуждали Испанию.

– Ты отправил Закари договариваться с дядей Джейкобом, – напомнила Флосси. – Потом случилась банковская реформа, спекуляции железнодорожными акциями, братья Перье…

– Да-да, из-за Испании, – кивнул Гринфилд-старший и схватил бокал.

– Позволь мне, отец. – Зак повернулся к Хэтти. – Блэкстоун губит лордов, объявляя к взысканию долги аккурат в тот момент, когда им не хватает средств. Остается лишь гадать, как он узнает подходящее время для удара. В любом случае за редким исключением аристократам приходилось продавать семейное серебро или поместье, чтобы расплатиться.

Флосси ужаснулась:

– Разве джентльмен в своем уме способен на подобное злодеяние?

– Блэкстоун – не джентльмен, – сухо проговорил Закари.

– Он наш вкладчик? – поинтересовалась Хэтти.

– Господи, нет! Подозреваю, он пользуется услугами мелких частных банков вроде «Хоар и компания». И те молчат, ведь стоит ему забрать свои вклады, как им придется закрыть дело.

– Значит, он настолько богат, как говорят?

– По нашему мнению, неприлично богат.

Хэтти вздохнула с облегчением. Похоже, об ее экскурсии никто не подозревает.

– Почему он этим занимается? – пробормотала она. – Унижать лордов – просто подло!

Флосси скорчила гримасу:

– Гораздо интереснее, почему джентльмены в своем уме продолжают становиться его должниками?

Хэтти подумала о женихе Люси, лорде Баллентайне, который взял у Блэкстоуна в долг, чтобы выкупить половину издательства «Лондонский печатный двор». Вот уж кто хитрый тип!

– Порой мужчины способны на глупости, – заметила Мина. – Им нравится играть на бирже или в рулетку, и часто они переоценивают свою удачу и мастерство.

– Мина! – возмутилась Адель. – Не смей так говорить!

– Прошу прощения, мама.

– Девушкам цинизм не к лицу. Как, впрочем, и политический пафос.

– Больше не буду.

– Смотри у меня! О твоей помолвке еще не объявлено, и сэр Брэдли вполне может передумать. – Отчитывая Мину, она пронзила взглядом Хэтти, потянувшуюся за булочкой. Лет двадцать кряду Адель Гринфилд переживала, что троим дочерям достались от нее лишь рыжие волосы, но не изящная фигурка, о чем не уставала им напоминать. Хэтти со вздохом отложила щипцы для хлеба.

– Джентльмены редко ведут с Блэкстоуном дела напрямую, – пояснил Зак для Флосси, беря булочку. – Тот печально известен своей скрытностью и суровостью. Насколько я понимаю, он перекупает долги у других джентльменов, причем с солидной надбавкой.

Глаза Флосси округлились.

– Как расчетливо – он словно им мстит!

Мина кивнула.

– Просто карикатурный злодей! Извини, мама.

– Спрашивается, как человек столь безнравственный смог сколотить состояние на пустом месте? – невольно поразилась Флосси.

– Блэкстоун начал торговать векселями лет десять назад, – сообщил отец. – Причем весьма удачно.

– Еще он имеет обыкновение вкладываться в отрасли, которые начинают использовать новые технологии, и в сами технологии, – отметил Зак. – Похоже, из убыточных предприятий у него только угольные шахты в Британии. Насколько нам известно, доходов с них нет.

Отец разломил жареную картофелину.

– В его безумии может быть своя логика.

– Держу пари, так и есть, – уважительно проворчал Зак. Хотя к двадцати четырем годам он успел стать опытным банкиром, Хэтти обожала брата за его объективность.

– Чтобы заниматься коммерцией, нужен начальный капитал, – гнула свою линию Флосси. – Кто же дал ему деньги?

Под столом Зак пихнул ногой юбку Хэтти, затем положил ей что-то на колени. Она осторожно посмотрела вниз: булочка, которую ей запретили. Пожалуй, больше всего Хэтти любила брата за его заботливость. Она сунула булочку в карман, пока мать взахлеб перечисляла злодеяния Блэкстоуна, в основном состоявшие в сомнительном происхождении и третировании лорда Ратленда.

– В последнее время Блэкстоун сменил тактику, – отметил отец. – Некоторые долги перепродал, некоторые вообще простил. В клубе это приняли к сведению.

Бенджамин склонил голову набок.

– Вот почему ты стал его приглашать?

– Верно подметил, – похвалил отец, словно Бенни выдал нечто особо проницательное.

– Почему это так важно? – насупилась Хэтти, не в силах уловить связь.

– Важно то, – назидательно пояснил отец, – что Блэкстоун больше не хочет оставаться в тени. Возможно, чувствует, что это положение себя исчерпало – в таких случаях люди начинают желать большего.

– Отец надеется, что Блэкстоун продаст кое-какие акции, которые для нас очень важны, – добавил Зак. – Мы всегда готовы воспользоваться стремлением ближнего поднять свой социальный статус.

– Порой человек сам опутывает себя словами своими, – заметила Адель.

– Скоро все узнаем, – вкрадчиво проговорил отец, и у Хэтти от его тона поднялись волосы на затылке. – Блэкстоун дал о себе знать, и я позвал его на матинэ. Приглашение он принял.

Хэтти ахнула, но никто не заметил – всех слишком поразила новость.

– Да неужели? – с прохладцей в голосе отозвалась мать. – Говоришь, на матинэ?

«Это из-за меня, – подумала Хэтти, обливаясь холодным потом. – Собирается заложить родителям?»

– Да, на матинэ, – повторил отец. – Надеюсь, все вы будете держаться с ним естественно. Крючок рыбка, может, и заглотила, однако теперь ее нужно вытянуть.

Блэкстоун! Блэкстоун проникнет в их дом, в их святая святых!

– Мистер Гринфилд, это просто нелепо! – воскликнула мать. – Изменился он или нет, в приличном обществе ему не место! Если он придет на матинэ, мне придется представлять его уважаемым людям, а ведь нам совсем ничего о нем не известно.

– Дорогая, куда делась твоя любовь к ближнему?

– Репутация для меня важнее!

– Ах да, матинэ! – Тетушка встрепенулась, словно до этого дремала с открытыми глазами. Она схватила с коленей слуховой рожок, инкрустированный драгоценными камнями, приложила к правому уху и направила раструб на край стола. – Адель, мы должны пригласить еще одного гостя: молодого виконта лорда Скеффингтона.

– Нет! – выпалила Хэтти, не сдержавшись.

– Нет? – На морщинистом лице тетушки проступило недоумение. – Ты ведь сама решила, что он должен к нам присоединиться!

Заинтригованные Мина, Бенни и Флосси ухмыльнулись.

– Решила, говоришь? – повторил отец. – Что за молодой человек? Лорд Клотверси Скеффингтон?

Стены гостиной закачались.

– Мама, давай пригласим лорда Скеффингтона в другой раз, – дребезжащим, как жестянка, голоском проговорила Хэтти. – Я не смогу прийти на матинэ.

– Почему же? – мигом встревожилась мать.

– Я… боюсь разболеться.

– С чего ты взяла? Тебе нехорошо?

Конечно! И дальше будет только хуже.

## Глава 5

С тех пор как в воскресенье Хэтти вернулась в Оксфорд, подходящего времени для разговора с подругами не случилось. В понедельник они встретились в Норэм-Гарденс на еженедельном собрании ячейки суфражисток. Растрепанная Люси открыла дверь, меча громы и молнии: похоже, из-за их недавней публикации у «Манчестер гардиан» возникли неприятности. Вполне ожидаемо, ведь мало что способно взбесить общество больше, чем женщины, открыто требующие права считаться людьми перед законом. Разумеется, все собрание они обсуждали, как ячейки по всей Британии должны реагировать на общественный резонанс, и Хэтти не могла просто встать и сказать: «Я удрала от своего личного охранника – в который раз – и целовалась с Блэкстоуном, а теперь он придет с визитом в дом моих родителей».

Весь вторник Хэтти переживала из-за того, чем же заменить бездарную «Персефону». Мать, разумеется, настояла на ее присутствии в субботу, потому что успела сообщить всем друзьям и подругам, что Хэтти выставит новую картину. Наконец девушка остановила выбор на чрезвычайно скучном и безопасном варианте: акварель с натюрмортом из фруктов и овощей в деревянной миске.

В среду у Хэтти разболелась голова, и она осталась дома.

В четверг Люси объявила, что лорд Баллентайн предложил свозить ее в Италию, потому что пережидать бурю, поднявшуюся вокруг публикации, лучше на южном пляже. Как ни странно, она согласилась. Пока Хэтти ей советовала, какие шляпки и платья взять с собой и где в Неаполе купить самые модные ткани, признание жгло горло огнем, но в слова так и не оформилось.

В пятницу Хэтти не выдержала. Она уговорила тетушку написать красивое приглашение и отправилась в жилое крыло колледжа Сент-Джонс, где проживала Катриона.

Подруга сидела за отцовским письменным столом, по обыкновению завернувшись в потрепанную клетчатую шаль клана Кэмпбеллов и собрав в небрежный пучок волосы цвета воронова крыла. Она разглядывала через лупу старую книгу.

У Хэтти буквально камень с души свалился.

– Слава богу, ты дома!

Катриона обернулась и моргнула, точно сова, разбуженная среди бела дня.

– Хэтти. – Голос ее звучал хрипло, словно сегодня она еще ни с кем не разговаривала. – Извини, забыла, что ты придешь. – Она поднялась и надела очки в металлической оправе. – О твоем охраннике уже позаботились?

– Экономка повела его на кухню, так что, полагаю, он пьет чай. И ты ничего не забыла – я пришла без приглашения. – Хэтти открыла ридикюль и выудила из него небольшой конверт. – Хочу позвать тебя на матинэ. Приходи завтра в наш особняк на Сент-Джеймс. Извини за позднее уведомление, но будут играть Шопена – ты ведь любишь Шопена, правда?

Катриона все еще держала в руке увеличительное стекло, сама того не замечая. Наконец она спохватилась, посмотрела на лупу, потом на конверт, который Хэтти сунула ей прямо под нос.

– Спасибо. К сожалению, завтра…

– И ты должна рассказать мне все-все про свои раскопки в Тунисе, – добавила Хэтти. – Мне очень интересно!

Катриона уставилась на подругу поверх очков.

– Раскопки проходили в Суре. Это город на Ближнем Востоке. – В ее голосе прорезался шотландский акцент.

– Еще интереснее! – выпалила Хэтти.

Подруга не сводила с нее пристального взгляда.

# Примечания

1

Артемизия Джентилески (1593–1653) – итальянская художница эпохи барокко, дочь живописца Орацио Джентилески, первая женщина, избранная в члены Академии живописного искусства во Флоренции. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Уолтер Крейн (1845–1915) – английский художник-иллюстратор, близкий к «Братству прерафаэлитов».

3

Торжественное утреннее собрание, прием или дневной спектакль – устраивается по разным случаям между одиннадцатью и тринадцатью часами. Обычно им отмечают какое-нибудь выдающееся событие или знаменательную дату в жизни видного человека.