# Лучше, чем Чинаски

Сергей Рафаэлович Аванесян

Он остался в мире, выцветшем до оттенков боли. Данное ей слово – последняя нить, связывающая его с жизнью. Обещание, которое стало проклятием и единственным смыслом.

Успех и улыбки – лишь декорации для медленного саморазрушения. В ритме ночных клубов, в горьком послевкусии виски, в мимолётной теплоте чужих прикосновений он пытается заглушить эхо её голоса. Но тишина между вспышками веселья становится только громче, а сарказм – острее бритвы, рассекающей его душу.

Это не история о том, как забыть. Это – хрупкая попытка собрать себя из осколков, когда на дне стакана отражается её улыбка. Когда каждое утро начинается с обещания, которое нужно сдержать, и боли, которую нужно пережить ещё один день.

## Один


Социологи, поэты и журналисты любят давать красивые определения возрастным группам, социальным классам и прочим критериям, помогающим загнать нас в определенные рамки и навязать нам модели поведения.

Мне повезло, я родился в трещащем по швам СССР в 1989 году…

Но эта писанина не о том. Сейчас четыре часа ночи. Я сижу на балконе просторной и богато, но со вкусом обставленной квартиры, арендованной за счет одной очень большой транснациональной корпорации в Праге, и допиваю остатки очень дорогого виски, марку которого я не назову по двум причинам – во-первых, они мне не заплатили за рекламу; во-вторых, я слишком пьян, чтоб выговорить это.

Если бы хозяева моей жизни услышали поток мыслей, которые мое пьяное сознание только что стошнило на вас, то я бы уже сидел в самолете, летящем в Москву, а оттуда реверсным шагом отправился бы по стопам Ломоносова (то есть из столицы в никуда).

– Я тебе еще нужна? – слышу женский голос где-то очень рядом со мной.

Я оборачиваюсь и смотрю на женщину лет сорока пяти, одетую броско и вызывающе. Это Марина (по крайней мере, она так представилась). Она проститутка, которую я подобрал по пути домой из бара. Она обычно стоит на углу площади недалеко от моего подъезда. Вы не подумайте, я очень даже привлекательный молодой человек двадцати семи лет (шесть кубиков, наличность и все атрибуты присутствуют), но… Последние три месяца у нас с ней пятничный ритуал. Сначала я отправляюсь на поиски той самой, что принесет покой и мир в мою больную душу поэта. Потом я постепенно нажираюсь и снижаю свои ожидания на просто приятно провести время. Потом, после продолжительного общения с чешками, русскими и туристками со всего мира, я впадаю в глубокую депрессию от их примитивности и тривиальности, до такой степени, что мне даже трахать их не хочется. Выпив еще немного, я решаю пойти домой пешком по Старому Городу, завидуя улыбкам и счастью мещан. Дойдя до дома, совершенно опустошенный морально, я встречаю Марину, которая стоит в поисках клиентов. Я честно не помню наше первое общение, и спрашивать Марину об этом смысла нет, ибо она правду не скажет.

Я обычно снимаю ее на всю ночь. Сексом мы занимаемся мало. Я ей плачу за ее уши (возможность выговориться обо всем наболевшем на моем опьяненном сознании, а не то, о чем вы подумали, грязные извращенцы). Я говорю много и занудно (когда проститутка сама предлагает вам заняться сексом – это верный сигнал того, что ваш сеанс психоанализа раздражает ее, и она лучше пустит вас в свою уставшую вагину, чем будет слушать дальше).

– Я думал, ты наслаждаешься моим молчанием, – я совсем не раздражен тем, что она прервала мой внутренний монолог.

– Дорогой, твое молчание – это второй по значимости элемент наших отношений.

– А что первый? Мой член?

– Твой бумажник.

– Ты разбиваешь мое сердце.

– Твое сердце – не в моей профессиональной деятельности. Сходи к кардиологу.

Честно, она мне очень нравится. Не в плане, что я испытываю к ней какие-то романтические чувства, а как человек. Общение с ней намного приятнее, чем с размалеванными курицами в ночных клубах. Мне не надо перед ней заискивать, а она и не умеет.

– Хочешь, я уложу тебя? Что-то ты совсем уж пьяный сегодня, – она нетерпеливо смотрит на меня. – Пошли в спальню.

– Нет. Я еще здесь посижу.

– Ну ты не против, если я пойду? Просто я завтра с сыном за город собираюсь. Было бы неплохо немного поспать.

– Да, конечно. Подожди, я закажу тебе «Убер», – я достаю свой телефон и открываю приложение. – Через три минуты будет здесь.

– Ну я тогда пошла. Больше не пей.

– Не могу обещать.

– До пятницы?

– Надеюсь, что нет.

– Что бы я делала, если бы твои надежды оправдались? Твое одиночество оплачивает мою ипотеку.

– Несчастье одного нужно для счастья другого. Эволюция жестока.

– Все я пошла, пока ты не разродился очередной тирадой.

– А можно я задам тебе личный вопрос?

– Смотря какой.

– Кто ты по образованию?

– Учитель русского языка и литературы. В Минске окончила.

– Твой «Убер» подъехал.

Она подходит, обнимает меня и целует в щеку.

Мне не нравится запах ее духов. Я думаю, что стоило бы сделать ей подарок на трехмесячную годовщину наших деловых отношений, что наступит через недели, но я прекрасно понимаю, что, протрезвев утром, я забуду об этом. Мысль записать это в свой iPhone, который я держу в руках, мне, конечно, не приходит.

Я сажусь обратно в свое кресло на балконе и изучаю спящий исторический центр, освобожденный от силуэтов типовых кирпичных и панельных коробок эпохи расцвета коммунизма.

Упоминание коммунизма наводит меня на мысль, что я пытался что-то сказать ранее в моем монологе.

Ах да! Мне повезло: я родился в 1989 году и рос в эпоху, детей которой социологи, поэты и журналисты называли потерянным поколением. Только мы не терялись – на нас все тупо забили. Взросление в качестве не культивированного социумом сорняка – это самый большой подарок, который я получил в жизни. Обстоятельства неконтролируемого созревания моего мозга в окружении бедности, грязи и упадка российской провинции позволили мне сформировать мое уникальное мировоззрение; они дали мне возможность понять, что все идеологии – это мусор; они научили меня не доверять никому; они позволили мне стать тем, кем я стал; и в итоге привели меня к знакомству с Ней.

Я чувствую тупую боль в моем животе. Там, где когда-то порхали бабочки. Сейчас же их забальзамированные в алкоголе трупы царапают своими крыльями стенки моего сердца.

Я бы заплакал, но все слезы давно выплаканы.

Ком подступает к горлу и продолжает напирать.

Я подбегаю к краю балкона, и меня тошнит. Благо я живу на втором этаже, и на улице безлюдно. Интересно, дворник, убирающий под моим окном, уже сложил два плюс два: следы свежей блевоты на асфальте и я, покупающий ему кофе каждый раз, как я вижу его?

Я сажусь на холодный пол. Мне легче. Интересно, как долго еще протянет моя печень?

Мне хочется пожалеть себя, но я знаю, что жалость – это удел слабых. Мне хочется напиться до смерти, как один из этих ничтожных американских писателей, и наслаждаться своей ничтожностью, подыхая на полу в метре от спасительного телефона. Но я не могу. Потому, что я обещал Ей быть сильным, обещал радоваться жизни и дышать полной грудью. Поэтому я поднимаюсь с холодного пола и вдыхаю относительно свежий городской воздух.

Краем глаза я вижу неоновую вывеску «макдака» рядом со станцией метро. Очень хочется есть. Очень хочется жить.

Я иду в ванную, быстро чищу зубы и направляюсь к символу доминирования примитивной американской культуры над более развитыми цивилизациями. Это все ради Нее. Мужчина, даже такой ничтожный, как я, должен держать свое слово.

## Два


– Если бы дети в утробе своих матерей знали, что их жизнь будет состоять из бесконечных счетов, скучных семейных вечеров, ненавистной работы, которая нужна для оплаты этих счетов и уважения гостей тех вечеров, и ничего более, то многие бы решали не рождаться, – я перекрикиваю громкую музыку и голоса в баре. Напротив меня мой лучший друг – Майкл. Кто может быть лучшим другом русского экспанта в Праге? Конечно, американец из Техаса. Между ним и мной всего три общие черты – ненависть к своей работе, любовь к алкоголю и последующие за ней философские беседы.

Если бы мы жили в семидесятые, то мы вполне могли бы стать героями хорошего кино. Но так как в две тысячи десятых алкоголики и распиздяи больше не лирические герои, а хорошее кино никто не снимает, нам суждено остаться никем.

– А почему, ты думаешь, младенцы плачут после рождения? Они понимают, что их наебали, – заключает Майкл.

– Моя мама говорит, что я улыбался, когда родился.

– Значит, ты был долбоебом уже при рождении.

– За это стоит выпить.

Мы чокаемся нашими пивными кружками.

– Извините, – я слышу голос с ирландским акцентом, обращающийся к нам. Что мне очень нравится в этом городе, так это его многонациональность. Я больше чем уверен, что коренные жители ненавидят нас, и их сложно в этом винить.

Я оборачиваюсь и вижу высокого рыжеволосого парня, пьяного вдрызг.

– Да? – Майкл смотрит на него.

– Могу ли я потревожить ваш покой этой замечательной ночью? – еле выговаривает он.

– Ночь действительно замечательная, – соглашаюсь я.

Ирландец шатается в ожидании нашего позволения быть потревоженными.

– Что вас интересует? – спрашивает Майкл, которому ситуация доставляет так же, как мне.

– А вы случаем не немцы?

– Нет, я – американец, а эта пьяная рожа – русский.

– Я благодарю вас, господа, за ваш ответ. Могу ли я набраться наглости и продолжить наш разговор?

– Без сомнения, – Майкл копирует его стиль общения.

– А вы не знаете, есть ли в этом великолепном заведении немец?

– К моему глубочайшему сожалению, я не смогу предоставить исчерпывающий ответ на ваш вопрос. Но позвольте мне тоже задать вопрос вам?

– К вашим услугам.

– А для чего вам немцы?

– Вон те джентльмены и я, – он показывает на группу ирландских парней (человек шесть, все пьяные в хлам), стоящих в стороне и с нетерпением наблюдающих за нашим разговором, – выпили немного и хотели бы начистить жопы немецким свиньям.

О, смена стиля! Интересно.

– А почему немецким? – это единственное, что смущает Майкла во всей логической цепочке действий ирландцев.

– Ну как? – недоумевает ирландец. – Мы же против них воевали.

– И правда. Как американский еврей, я не могу не воспользоваться такой ситуацией. Вы не возражаете, если мы к вам присоединимся на вашем квесте? Я знаю место, где они постоянно зависают, – говорит Майкл. – Устроим им новую Нормандию!

Улыбка еле помещается на лице ирландца.

– Русские не высаживались в Нормандии, – говорю я, допивая свое пиво.

– Ты не с нами? – спрашивает меня Майкл.

– С чего это?

– Ну ты вот сейчас сказал.

– Я просто хотел напомнить тебе, насколько ты невежественен.

– Я – американец, мне можно.

– Ну так что? – ирландец не может устоять на месте от предвкушения предстоящих событий.

– По пиву и в путь? – предлагаю я.

Мы идем к толпе ирландцев. Наш новый друг объясняет своим друзьям план. Нас угощают пивом, и мы отправляемся в путь.

Кстати, я считаю важным упомянуть, что я каких бы то ни было ксенофобских чувств ни к немцам, ни к кому-то еще не испытываю. Просто сегодня суббота.


Я не знаю, откуда Майкл знает это место, но тут действительно полно немцев. Даже флаг немецкий висит над барной стойкой. Мы в явном меньшинстве.

Прямо с порога ирландцы заряжают какую-то песню, слова которой я разобрать не могу из-за нескладности пения и нетрезвости исполнителей. Майкл издает какие-то нечленораздельные звуки, пытаясь попасть в ритм исполнителей.

Реакция немцев такая же, как у меня.

Я смотрю вокруг. Публика явно не из тех, что дерется в барах.

Мой взгляд цепляет длинные черные волосы, белую кожу и нежные черты лица.

Девушка сидит у барной стойки и записывает на телефон балаган, частью которого я являюсь.

Я откалываюсь от группы и подхожу к ней.

– Извините, вы говорите на английском? – я обращаюсь к ней.

– Конечно, – она отводит свой телефон в сторону.

– Тут такое дело… Это группа молодых людей настроена достаточно агрессивно и планирует устроить драку. Я бы посоветовал вам уйти отсюда.

– Как здорово!

– То есть?

– Ну как же? Я никогда не видела драку в баре! А вы разве не часть этой группы?

– Косвенно.

– И какова причина, приведшая к решению применить насилие? Я так понимаю, какие-то персональные мотивы не могут быть применены к сложившейся ситуации, – ее спокойствие и рассудительность заставляют меня сделать два вывода – она умная и трезвая.

Краем глаза я вижу, как ирландцы и Майкл шастают по бару, ища достойных оппонентов.

– Ну как вам сказать, алкоголь и старые обиды.

– Обиды?

– Ну, Вторая мировая, – я перевожу взгляд на немецкий флаг.

Она следует за моим взглядом.

– То есть бытовая ксенофобия?

– Я все-таки настаиваю на том, чтоб вы покинули этот бар от греха подальше.

Появляется охрана бара.

– Вы очень заботливы, – она улыбается мне.

– Что происходит? – к нам подходит какой-то напыщенный урод и кладет руку на плечо девушки по-хозяйски, помечая территорию.

– Ирландцы ищут повода подраться с немцами, – она отвечает ему.

– Я имел в виду, что происходит здесь, – он смотрит на меня.

– Этот молодой человек любезно посоветовал нам покинуть бар, пока не завязалась драка.

– Пошел отсюда со своей любезностью! – обращается он ко мне.

Я не могу удержаться и расплываюсь в улыбке.

– Я, честно признаться, никак не могу понять, почему такая милая девушка, как вы, уделяете свое внимание этому пещерному человеку. Единственное, что приходит мне на ум, – это то, что ваше доброе сердце не может не проявить акт гуманизма, – обращаюсь я к ней, игнорируя ее спутника.

Мне в лицо летит кулак. Я слишком пьян, чтоб увернуться. Но моя интоксикация помогает мне не быть «ушатанным», как говорили у меня на районе.

Я наношу ответный удар. Майкл и ирландцы, почувствовав кровь, налетают тоже, втягивая в драку случайных людей и охранников, которые, в принципе, тоже не прочь выпустить немного адреналина.

Я пытаюсь найти взглядом девушку. Она стоит в стороне и снимает на телефон происходящее вокруг нее с огромной улыбкой на лице.

Я расплываюсь в улыбке тоже, что не позволяет заметить мне кулак Майкла, который в пылу драки, отправляет меня в нокаут. Я слышу сирены.


Мы с Майклом сидим в полицейском участке в обезьяннике вместе с ирландцами.

Лед возле моего уха позволяет сбить боль.

– Брат, прости! Я честно не видел, что это был ты. Ты никогда не улыбаешься.

– Да забей ты! Подумаешь!

– Вы, парни, – молодцы. Хорошо деретесь, – один из ирландцев обращается к нам, выдавливая слова между своих распухших губ.

Я показываю ему большой палец.

Полицейский подходит и отпирает дверь:

– На выход.

Мы дружно и молчаливо выходим из камеры.


Уже рассвет. На улице свежо и прохладно.

Я вижу ту самую девушку, сидящую на скамейке и курящую сигарету. Она видит меня и машет мне рукой.

– Я что-то пропустил? – Майкл тычет мне в спину.

– Иди проспись, – я отшиваю его.

– У тебя презервативы есть?

– Иди, говорю.

Он хлопает меня по плечу и машет девушке.

– Будь осторожна, он – русский.

Она смеется.

– Пошел вон!

Он уходит.

– Какая неожиданная встреча, – я подхожу к ней. – Можно я присяду рядом с тобой?

– Да.

Я подхожу к кустам за скамейкой и осматриваю их.

– Что ты делаешь?

– Проверяю, прячется ли твой парень там. А то мало ли, он ждет, чтоб напасть на меня.

– Не волнуйся, он давно спит уже.

– А ты что тут делаешь? Неужели меня ждешь? Добро побеждает!

Она смеется и достает пачку сигарет и предлагает мне.

– Спасибо, я не курю.

– ЗОЖ?

– Да. У меня очень строгая диета: виски на завтрак, виски на обед, виски на ужин.

– С такой диетой курение не сильно тебе навредит.

– Мне уже надежды нет. Но после моей смерти все, кроме моей печени (и теперь еще уха), может пойти на донорские органы.

– Какой ты заботливый.

– Да я прямо душка.

– Карла.

– Дима.

– Я, собственно, зачем сюда пришла… Я запечатлела момент, когда тебя отправили в нокаут, и думала, ты захочешь копию. Кстати, если я не ошибаюсь, это был тот парень, что покинул полицейский участок с тобой.

– Да. Вот такие у меня друзья.

– Тебе нужно менять друзей.

– Я принимаю заявки. Можешь записаться.

Она смеется.

– Ты не подумай, я смеюсь не потому, что твои шутки смешные, а потому, что они такие же глупые, как выражение твоего лица, когда ты пропустил удар.

– Покажи!

Она включает видео. И действительно, я улыбаюсь, как последний идиот, смотря на Карлу.

– Какой у тебя номер телефона? Я пошлю тебе ссылку, когда загружу видео.

Я даю ей свой номер телефона.

– Ну все, я пошла.

– Куда? Зачем?

– К себе. Надо разбудить Маркуса. У нас самолет через четыре часа.

– Маркус – это…

– Да.

– А самолет куда?

– Во Франкфурт.

– А у тебя место в багаже есть? Возьми меня с собой.

– Я надеюсь, твоя работа не связана с тем, чтоб быть смешным.

– К моему сожалению и радости окружающих, нет.

Она встает и обнимает меня.

– Было приятно с тобой познакомиться.

– Мне тоже. Если будешь в Праге, пиши!

– Хорошо.

Я внаглую целую ее в губы. Она меня не отталкивает.

– Говоришь, у тебя еще четыре часа до вылета есть?

– Хорошая попытка!

Она подмигивает мне и уходит.

Я заказываю «Убер» и еду домой в свою просторную, но пустынную квартиру.

## Три


Я помню, как один из моих преподов в универе рассказывал нам о своем юношестве. Они были студентами в конце семидесятых и часто собирались на каких-то конспиративных квартирах и в подвалах, где читали запрещенную литературу, а потом, под водку и портвейн, обсуждали эти книги. В их жизни был смысл. У них была цель.

Сейчас у меня есть неограниченный доступ к знаниям и опыту всего мира под названием «Интернет». Но вместо того, чтоб изучать Ницше или дискутировать о творчестве Кафки на каком-нибудь форуме с молодыми и пылкими умами со всего мира, я тупо палю порнуху в своем офисе от скуки.

На часах – полдень. На экране – две девушки забавляются друг с другом без звука. Порно без звука – это очень забавно.

Через час у меня конференция с Москвой, на которой я должен буду докладывать об успехах нашего филиала.

Все-таки у денег намного больше силы, чем у танков. Они притупляют реакцию и покупают лояльность. Если ты бросаешься под танки оккупантов – ты герой без вопросов, если же ты отказываешься продать себя транснациональным корпорациям и выступаешь против них – ты мудак. Печально. Я бы предпочел умереть под гусеницами танка, защищая какие-то свои идеалы и свободу, чем умереть от сердечного приступа в сорок три из-за плохих показателей квартального дохода (или как там это называется).

Если ты все еще читаешь это и ты нормальный человек, то у тебя должен созреть резонный вопрос: почему я должен тратить свое время на этого циничного неврастеника и мудака? Честно, я не знаю.

Но в свое оправдание я скажу, что циничным неврастеником я был не всегда. Но, чтоб объяснить все, я должен буду рассказать о Ней. Но я не готов… Я не уверен, что я когда-либо смогу рассказать о Ней…

Где виски?

Стакан – полон. Стакан – пуст. Все очень просто. Закон сохранения энергии. Мои вены заполняются испарениями алкоголя. Простая физика. Все в жизни просто. Слишком просто. Я не был трезв 183 дня.


Стук в дверь.

– Войдите.

Дверь открывается. На пороге – Маша. Маша – очень милая и симпатичная девушка из бухгалтерии. Немного моложе меня. Непонятно почему она решила влюбиться в меня чистой и непорочной девичьей любовью. Но, так как я не до конца еще пропил свою совесть, я не могу воспользоваться ситуацией. Я ей честно сказал, что она достойна лучшего, чем я. И, применив женскую логику, она решила еще сильнее влюбиться в меня. Иди разберись тут.

– Ты готов к презентации? – спрашивает она своим тонким и мягким голосом.

– Готовлюсь, – я показываю на пустой стакан.

Она недовольно качает головой.

– Зачем ты разрушаешь себя?

– Маша, я не хочу грубить тебе, но, пожалуйста, оставь меня в покое.

Она подходит ко мне.

– Я беспокоюсь о тебе.

– Маша…

– Я не понимаю… Неужели… Как ты можешь так жить?

– Очень просто. Я – животное.

– Мой бывший муж – животное. А ты – умный и добрый.

– Ты была жената? Я не знал.

– Замужем.

– Я все время путаю.

– Ошибка молодости.

– Он – ошибка молодости, а я – ошибка эволюции.

– Почему ты ненавидишь себя?

– С чего ты взяла, что я ненавижу себя?

– А зачем еще ты бы разрушаешь себя?

– Эх, Мария!

– С твоим умом и талантом ты бы мог построить головокружительную карьеру.

– Ну как я могу объяснить тебе, такой правильной и рассудительной, что карьера – это пустой звук для меня? Меня абсолютно не трогают мирские ценности.

– Ну особой религиозности я в тебе тоже не заметила.

Я смотрю на нее. Ее доброе сердце не проклято осознанием ничтожности и тленности всех существующих систем миросознания.

– У религии нет монополии на духовность. И я ищу себя не в чьих-то учениях, а в самом себе, – иногда от безысходности мне просто хочется сказать вслух свою правду, несмотря на осознание того, что эта правда не будет понята реципиентом. Сейчас один из таких моментов.

Маша смотрит на меня непонимающим, но любящим взглядом.

Почему инквизиция больше не жжет еретиков? Я бы смотрелся очень гармонично на костре и не вносил бы смуту в души Маш.

– Давай я прогоню тебя по цифрам еще раз, – Маша решает вернуться в зону комфорта.

– А давай! – я наполняю свой стакан и предлагаю ей выпить тоже. Она категорически качает головой. Будучи слабым ничтожеством, не обделенным интеллектом, я понимаю, что это причиняет ей боль, и я в порыве безысходности своего духовного одиночества хочу заполнять внутреннюю пустоту этой болью. Надо будет завести петицию на change.org с призывом вернуть инквизиционные костры.


К началу презентации я уже пьян и, качаясь, иду в переговорную, где меня ждут все остальные. Маша идет рядом со мной и пытается как-то меня поддерживать. Бедная девочка.

Но, будучи бывалым алкоголиком, я знаю, как держать себя в руках. Я тут читал про одного актера, который все время был пьяным вдрызг на съемочной площадке, но, как только начинались съемки, он входил в образ и все следы интоксикации пропадали. Сразу после команды «Стоп!» он падал на пол.

Так вот, там за дверью спектакль под названием «Нас действительно ебет положение нашей компании». И я, будучи главой филиала, – главный герой этого спектакля.

Маша смотрит на меня:

– Давай скажем, что ты себя плохо чувствуешь?

– Маша, врать не хорошо.

– Если шеф увидит тебя в таком виде, он тебя уволит.

– К сожалению, Петр Александрович, добрая душа, никогда меня не уволит.

– Ты – пьян.

– Ты не видела меня пьяным.

Я подмигиваю ей, толкаю дверь и захожу в переговорную.

Команда «Мотор!» дана. А значит, время надеть маску и играть.

Я улыбаюсь собравшимся с порога.

Они прекращают свои сплетни и садятся на свои места.

– Доброго всем дня, – говорю я, оглядываясь на всех этих крыс.

Я сажусь за стол и открываю свой компьютер.

Наш практикант настраивает видеоконференцию с Москвой.

– Добрый день, Петр Александрович! – я широко улыбаюсь огромному интеллигентному выбритому лицу в очках и с седыми волосами на экране проектора.

– Здравствуй! Как ты? – он обращается ко мне, игнорируя остальных.

– Великолепно. Как погода в Москве?

– Наконец-то наступило лето.

– Замечательно!

В офисе ходят слухи (я, может, и прожигатель жизни, но все равно руководитель и держу руку на пульсе того, что происходит в моей «команде»), что я незаконнорожденный сын или племянник Петра Александровича. Это неправда. Нас с ним ничего не роднит. Вернее, мы почти что стали родственниками. Если бы Она была жива, то он бы был моим тестем…

Мысли о Ней наполняют мою голову, застилая туманом мое сознание. Надо оставаться сконцентрированным. Цифры, показатели продаж. Ее улыбка, тепло Ее губ. Квартальный доход, перспективы роста. Нежность Ее рук, греющихся в моих ладонях…

Я чувствую, как капли пота проступают на моем лбу (лбе?). Цифры. Ее голос, шепчущий, как сильно она меня любит.

Толчок. Я смотрю по сторонам. Все пялятся на меня. Видимо, кто-то отдал команду «Снято!». Я пытаюсь что-то сказать, но выдаю пьяную какофонию.