Марк Казарновский
Они и мы. Избранные рассказы

© Казарновский М.Я., 2022

© Издательство «У Никитских ворот», 2022

* * *

В ночи, в сырых провалах мрака,
О чем-то вспомнила собака,
И ей вдали отозвалась
Другая и еще другая —
Как будто, землю обегая,
Сварливая возникла связь.

Над сбивчивым шуршаньем трав,
Через Варшаву и Монако,
Понес кудлатый телеграф
Все, что поведала собака.

Наутро сны мои прогнал
Из дальней дали шум барбоса,
И я подумал, что сигнал
Уже вокруг земли обнесся…

У всей ли в мире собачни
Один язык? Какой он группы?
О чем беседуют в ночи
Четвероногие тулупы?

Как отражается прогресс
На их сметливости и росте?
Влияет ли растущий стресс
На качество собачьей злости?

И что им впредь перепадет
От гигиены и науки?
Наслышан ли собачий род,
Что мы их предаем, как суки?

Когда бы нам у них занять
Уменье без малейшей лести
Быть верными и охранять
Не за похлебку, а по чести,

Искать друзей за сотню верст,
В огонь за них бросаться с лету
И замерзать, где друг замерз,
Пусть в том и смысла ни на йоту.

Павел Грушко

Пушкино, 1973 г.

Вместо предисловия

Всем хорошо известно, что живем мы в мире растений и животных. Животных разных. Начиная от бактерий и прочей заразы типа Ковида или Омикрона, или что там нас еще ожидает. Эти «заразы» нас любят и стремятся проникнуть в наш, так нами любимый, организм, чтобы уж пожить там с большим удовольствием. С чем мы категорически не согласны.

Но есть живые существа, которые давно с нами сосуществуют. Мы ведем с ними борьбу. Но, я бы сказал, достаточно вялую.

Ну, хлопнешь по шее или руке – убьешь комара. Или схватишь тапок – ввечеру за тараканом. Если догонишь, конечно. А уж о мышках или разных паучках и говорить нечего. Особенно на дачах, где щелей, норок, закоулков и прочих укромных мест хоть отбавляй. Вот эти разные существа и живут припеваючи, Лишь бы дача не сгорела да хозяйка бы оказалась не такой уж фанаткой чистоты и порядка, не брызгала везде всякой гадостью. Да и хозяин чтобы был чистоплотен, но не до занудства. Ест бутерброд, а крошки по полу так и рассыпаются. Все довольны, если жена не видит этакого безобразия. Но, ура, не замечает. У нее тоже свои удовольствия. С утра кофеёк. А он на даче в любой сезон. Так что хозяйка особенно за сожителями не наблюдает. К всеобщему благу, счастью и благоденствию.

Сразу следует отметить, что ситуация с мухой-цокотухой и паучком повторяется в некоторых рассказах. Мы готовы принять замечания читателя, но эта распущенная муха так впечатлила паучков и иных малых жителей земли нашей, что они без устали об этом рассказывают. Мы же только повторяем.

Что касается обитателей «домашних зверинцев», они заслуживают особого внимания и разговора.

Держать дома животное, пожалуй, любое – хоть хомяк, хоть питон, хоть гепард, – дело не только хлопотливое. Не только ответственное.

Когда у нас рождается ребенок, это – радость. Но ты знаешь, что время плача, бессонных ночей, в основном жены, иных детских проблем типа коклюша, ветрянки и ангины – пройдет. А ребенок будет расти, меняться, радовать родителей и близких и огорчать их же.

И все нам в радость. Но с определенного возраста твое влияние уменьшается, постепенно с возрастанием «металлика», айфона, футбола и тому подобное. Дети входят в разные возрасты, и вот ты уже – не нужен. Вон оно как.

Совершенно иная ситуация с животными, которых «мы приручили». Мы им нужны всегда. Уж не говоря о том, что они всегда нами любимы. И преданы нам, иногда вопреки.

Поэтому потеря живущего с нами существа вызывает зачастую боль неимоверную. Которую хозяин и близкие ощущают многие годы.

Первую собаку я нашел в подъезде щенком. Просто увидел, как на ступеньку карабкается рыжий комочек. Влезть ему трудно, но он сопит и упорно продолжает свои попытки.

Вот так он оказался у меня. С рыжей шерстью. Отлично стоящими ушами. Молчалива, но голос на чужого подает немедленно.

Меня она уважала и Хозяйку дома любила. И конечно, старела. Вместе с нами, но чуть быстрее. В ту пору ветеринарная помощь была налажена не шибко. Так вот моя Рыжка болела, поправлялась, вновь болела. Жили мы все вместе. Дочь, жена, собака Рыжка и кот Масик.

Жили, конечно, по-разному, но в общем дружно. Можно сказать, даже счастливо. На самом деле – это и было, вероятно, счастье. Когда ты знаешь, что после работы идешь бродить по переулкам. С Рыжей, которая многое рассказывает. От удовольствия общения с нею я даже начал писать стихи. Конечно, неумелые. Но Рыжка говорила, что ей нравятся.

И мы с ней уже знали: я пришел с работы, не раздеваясь, коротко говорю: «Гулять». Рыжка начинает сопеть, тихонько гавкать и тянет, тянет поводок. Спускаемся во двор, лифта избегая. Там всегда кто-то писает, и Рыжка категорически лифтовой кабины не любит.

Ах, как я жду момента этого,
Вам не поверить, не понять.
Вот Марка вижу я одетого
И слышу звонкое «гулять».

И снова я по переулочкам,
А на снегу – мильен следов:
Здесь доберман, а здесь – мой суженый
Без поводка, как без оков.

Лохматый он, и морда с проседью,
И нет породы, нет двора.
Но как прекрасен, когда осенью
Идет любовная пора.

Тогда уж точно, я уверена,
Ни доберман, ни тойтерьер
Ко мне не подойдут – проверено!
Он рядом, здесь. Он – как барьер!

И я считаю, вы не вправе,
Держа на стойке с водкой шкалик,
Его толкнуть иль в шумном гаме
Его окликнуть просто: «Шарик!»

Вообще, Рыжка была хоть и дворового происхождения, но умна и характер имела.

Доставляла же нам не только радости. Особенно когда начиналась течка, радости было уже очень мало. Псы в округе дома, а жил я тогда на Аминьевском шоссе (там белые люди не живут), с ума сходили все разом. Я выводил Рыжку на коротком поводке, и в руках обязательно палка. Что псам, которые требовали взаимности, ничуть не мешало немедленно Рыжку мою любимую оплодотворить. Что иногда и удавалось. При этом собаки, убегая, кричали мне вслед: «На себя лучше погляди, прежде чем других колотить палкой».

Но ругань руганью, а любовь любовью. Могу признаться – я просто ее любил.

Ты своенравна, горделива,
Порой нежна, порой строптива.
Бываешь иногда ревнива,
И часто зимнею порой
Ты бредишь нежною весной.

Ах, рыжая моя подруга,
Как мне приятно после дня,
В часы вечернего досуга
Пройтись с тобою вдоль плетня.

Как ты резва и шаловлива.
Как ты внимательно глядишь
На куст, на столбик, на заборы,
Где твои давние друзья
Тебе приветы шлют, узоры,
Без лжи, без фальши, без вранья.

И я с тобой, мой пес лохматый,
Моя печаль, моя любовь,
Отбросив суету мирскую,
Перерождаюсь вновь и вновь.

Ушла из жизни Рыжая, прожив 16 лет. Прошли годы, а забыть – не удается.

Стареет собака,
Стареет собака.
Слезятся, не видят глаза.
И часто бывает,
Уже не гуляет,
А просто бредет в никуда.
Стареет собака,
Стареет собака.
Не слышит. И кость не грызет.
И часто, пугаясь
Совсем беспричинно,
С виною мне руку лизнет.

Друзья и родные
Встречают, ругаясь,
Что в тягость собака,
Что сор, маета.
Что время пришло
И что так уже надо —
Расстаться приходит пора.

И я соглашаюсь.
Согласно киваю.
Все правда, что грязь, маета.
И верно, собака
Уж в тягость всем стала.
Уже никому не нужна.
Да, я соглашаюсь.
Но сам-то я знаю,
Ее никому не отдам.
Что если на что-то решусь,
Это значит —
Я больше, чем совесть, продам.

Другой наш сожитель, вернее – главный житель, был кот. Звали его Масик. Очень большой, важный и по праву полагал, что в этой семье он – главный.

Рыжке, когда ему надоедал мир и покой в доме, он давал «прикурить». То есть вставал напротив ее морды и начинал противно и злобно мяукать.

Рыжка отворачивалась, крутилась, прятала морду и, не выдержав, с лаем бросалась на кота. Ему только это и нужно было. Он ловко прыгал на кровать и с удовольствием слушал, как мы, Катя – моя дочь, или жена ругали Рыжку – зачем, мол, она кота обижает.

Но вообще жили они дружно. Часто спали спина к спине и любили ночью приходить спать на семейную кровать. При этом шевелиться было нельзя. Масик и Рыжка, издавая различные звуки, прыгали с кровати. Да еще утром высказывали нам за испорченный крепкий сон.

И, повторяю, конечно, в доме кот был главный.

Он очень любил, когда приходили гости. В эти моменты он тихонько сидел на кухне и наблюдал, как дамы, помогая жене, жарили, например, мясо. Затем наступала кульминация. Когда мясо перекладывали на тарелки, Масик легко прыгал (ведь знал куда, мерзавец) на попу гостье и под вопль дамы схватывал обязательно упавший кусок мяса. Да и был таков.

Мне кажется, ты неприкаянно
Всегда по комнатам бредешь.
И только взглядом вдруг нечаянно
Свое коварство выдаешь.

Ты сам с собою. Я тебе не нужен.
И лишь когда метель метет,
Брезгливо ты, ступая как по лужам,
К моей кровати снизойдешь.

И, оттолкнув меня с подушки,
Ты ляжешь царственно, как лев.
Всю нашу суету, игру в игрушки,
Все глупые условности презрев.

А я, отринутый тобою,
Как старый и дешевый мот,
Люблю тебя, стремлюсь с тобой к покою,
Мой черный, нежный и пушистый кот.

Масик умер тоже 16 лет от роду. Много лет прошло. А вот ведь кажется, что, тихонько поскрипывая половицами паркета, он подойдет к креслу и прыгнет на колени, измяв газету или сбросив на пол пульт телевизора.

* * *

Ушли мои животные. Пусто. Тоскливо. Но появилась твердая уверенность – новых не заводить ни в коем случае.

И тут же жена принесла котенка, которого подобрала в луже. Осень. Котенок был болен и жил у нас не очень долго. Но поразил меня своей деликатностью. Он, кажется, понимал, что вроде и не очень ему рады. Что беспокойств много от него. Невольно. На самом деле, много ведь деликатных людей. Когда они заболевают, то стараются никому никаких хлопот не доставлять. Или – уж ежели невозможно – то по минимуму. Так и этот котенок. Его лечили, ибо уже ветеринария становилась на ноги. Только плати.

Но коту не помогли и деньги. Он быстро и тихо ушел из жизни, никому не досаждая.

* * *

Хотел еще упомянуть ворону. Она попала к нам случайно. Я ее описал в одном из своих рассказов. Очень была смышленая. Хитрая. Нагловатая. На фото видно, как она прячет в щели между паркетом монету.

Однажды улетела, но недалеко. Села на крышу банка и, увидев, что я ее ищу, стала громко каркать.

Моим беганьем вокруг банка заинтересовался милиционер. Я вынужден был ему объяснить, что ворона эта цирковая. Что вечером выступление, в том числе номер с вороной, которая считает и исполняет иные кунштюки.

Милиционер проникся. Принес лестницу, и ворона ко мне просто подбежала. Изумила этим как стража порядка и денег в банке, так и меня.

Через месяц улетела окончательно.

Ну и все. И больше – ни за что. Никого и никогда.

И тут же дочка приносит «неведому зверушку».

Оказался любимый мною без памяти щенок неизвестной породы по кличке Джим.

Он также прожил у нас 16 лет, и уж с его уходом точно никто не появится.

Время, как говорится, отдавать долги.

А Джим занимает такое место в жизни моей и нашей семьи и его подружки Оли, что я не могу не привести рассказ о нем. А фото говорят сами за себя.

Рисунок автора

Рассказ собаки Джима

Живу я сейчас в большой трехкомнатной квартире. Охраняю ее от посторонних и считаю своей территорией, хотя, как мне кажется, большие животные, которые ходят на двух лапах и называются людьми, считают, что это их квартира. Кроме меня здесь живет кот, ему только один год и отзывается он на кличку Кисик, а также маленькая попугаиха, очень сварливая, по прозвищу Фрося.

С этими большими животными я живу больше трех лет. За это время многому научился, отлично знаю все их хитрости, причуды, все нелогичное в их поведении. Только сказать не могу.

По моим наблюдениям, люди глупее собак, за три года они не смогли выучить ни одного моего слова, хотя я много раз при них и рычал, и подвывал, и тявкал. Но что делать, если они такие неразумные от природы.

Я помню себя трех-четырех недель от рождения. Помню теплый живот моей мамы, ее язык, облизывающий меня. А потом я неожиданно очутился в темном лесу, в кустах. От голода и страха не мог даже скулить. И пропал бы так, если бы меня не подобрал мой первый человек – Катя.

Так я попал в большую квартиру на улице Герцена[1], где вместе со мной, Кисиком и Фросей живут люди: хозяин Марк и его жена Эля. Эти люди очень странные создания. Когда они садятся в кухне за стол завтракать, обедать (по субботам и воскресеньям) или ужинать, едят очень много вкуснятины: и колбасу вареную, и колбасу копченую, и рыбу жареную, и курицу, и очень вкусный бульон с большой костью. Конечно же, мне всего этого очень хочется. От горя и желания я научился залезать на стул и сидеть как они. Но очень часто слышу: «Иди на место. Не попрошайничай!» Представляю их реакцию, если бы все это ел я, а они смотрели в мою миску, исходя слюной.

Или другой пример. Утром, когда хозяева просыпаются, они прежде всего идут в туалет. Когда же я по утрам приношу ошейник и кладу его на кровать, показывая, что пора гулять, мне говорят: «Подожди, Джим, успеешь».

Где логика?

А еще у меня есть подружка Оля. Мы с ней очень долго привыкали друг к другу, зато теперь, как говорят люди, нас не разлить водой. Оля очень смелая, она всегда соглашается пожить в нашем зверинце, пока Эля и Марк гостят где-то во Франции или в Париже. Точно не знаю, так как моя география ограничивается дворами вокруг дома на улице Герцена. Правда, чего греха таить, иногда я позволяю себе совершить и более дальние вылазки, ведь у меня душа первооткрывателя. И Оля это понимает (она сама – путешественница), но очень переживает, когда мои «отлучки» затягиваются.

Марк ругает меня за побеги и даже может шлепнуть. Я к подобным действиям отношусь с пониманием. Это же в воспитательных целях. А Эля любит беседовать со мной. Всем своим видом я показываю, что осознал и больше ни-за-что и ни-ког-да дальше «татарского» магазина не уйду. Как послушная домашняя собака, залезаю в кресло, и в доме воцаряется покой и согласие, мурлычет кот, щебечет Фрося. Эля готовит нам ужин…

Но вот я снова на улице. Прыгают воробьи. Копаются в помойке кошки. Куда-то бегут прохожие. Кричат дети. Я дрожу от аромата Улицы. Свобода. Миллион чудесных запахов. Я не слышу команд хозяина. Не чувствую натяжения поводка, и я уже не глупый щенок-найденыш.

Я взрослый пес.

Что ждет меня?

Останусь ли навсегда в семье Марка и Эли?

Или разделю судьбу моих бездомных братьев?

1994 г.

Джим-парижанин

Приближался Новый год. Город как никогда был завален снегом. Было очень холодно. Джим выходил на прогулку в голубой вязаной попонке, которая очень ему мешала, и он постоянно старался сбросить ее. Оля покрикивала, с поводка собаку не спускала. Она явно была чем-то озабочена. Несколько раз водила Джима в ветеринарную клинику, но там никто не осматривал, просто выписывали какие-то бумажки и ставили на них печати. Пес чувствовал приближение перемен и боялся их. По вечерам он стал отказываться от прогулок, хотя в течение дня, сидя на подоконнике, с тоскою глядел на улицу.

И вот однажды утром Оля не пошла на работу. Принесла две огромные сумки и стала в них укладывать Джимовы миски, поводки, игрушки, любимый плед.

«Джимочка, сейчас за нами придет машина и мы поедем к Эле и Марку, ты не волнуйся, я буду рядом».

Ехали очень долго. Всюду были заносы. Такого снегопада Джим не видел никогда, будто Москва на прощанье решила окутать маленького путешественника белой нежностью пурги.

В аэропорту Джим весело бегал, помогая Оле оформлять кучу документов. И вдруг он очутился в клетке. Один.

Первое, что подумал пес: «На живодерню». Беспризорные псы ему рассказывали о людях с мерзким запахом и отвратительного вида, которые ловят собак на улицах, в скверах, подъездах, у помоек, даже у гаражей. Забирают и увозят на гибель.

«Ну не может со мной так поступить моя Оля. И хозяева, которые вдруг исчезли, они тоже никак бы этого не позволили. Уж если это так, то на самом деле, лучше на живодерню, потому что после такого предательства жить нельзя».

В ожидании неизбежного пес задремал. Дремота принесла массу разных видений. Он вновь почувствовал себя маленьким, брошенным в дождь в лесу щенком. Увидел квартиру на Никитской. Хозяина, который многому его научил. Другие собаки брали блеском шерсти, окрасом, статью, ушами, хвостом, а он, как подобает собаке, которая хочет во что бы то ни стало выжить, удержаться в жизни, брал умом.

Джим быстро понял все примитивные, стандартные команды, научился считать до пяти, а если была колбаса, то и на разных иностранных языках.

Пес вздрогнул, заскулил, задергал лапами. Во сне он за кем-то бежал, а рядом была его подруга – добрая, покладистая, веселая и толстая ротвейлерша Ева. Джим проводил с ней массу гуляночного времени.

На какое-то мгновение привиделась дача, как он любил туда ездить. Это было наслаждение полной свободой. А как он любил лежать рядом с Хозяином и смотреть на Огонь. Он видел сидевших у Огня людей в шкурах, бросавших собакам кости Мамонта. А он был Вожаком и первым хватал свою кость.

Джим снова заскулил, попытался встать. Клетка была большая, но неудобная.

Но где же Оля? Она обещала быть рядом. Обмануть она не могла. Значит, что-то мешает ей подойти к Джиму, выпустить его из этой мерзкой клетки, почесать за ухом и сказать много-много ласковых слов. Джим чувствовал, что она где-то рядом в этом ужасном пространстве с гулом, ревом, холодом и отвратительными запахами.

Но вот все стихло. Джим прилетел во Францию.

Нужна ли она ему?

…Прошло три месяца

Пес проснулся, спрыгнул с дивана, подошел к Хозяину.

Хозяин не спал. Начинался утренний ритуал: пес толкал Хозяина носом, пытался лизнуть, ворчал. Хозяин делал вид, что сердится, трепал пса и шептал ему на ухо что-то. Пес понимал, что шепчет Хозяин про старую жизнь.

Скоро гулять. Гулять здесь, во Франции, совсем особая стать: все покрыто травой, изумительные газоны, розы, деревья, деревца, кусты, вьюны и прочее. И нигде ни стекла битого, ни ржавых банок. Бегай, прыгай, лапы уж точно не порежешь.

«Вот такой он, наверно, рай собачий», – думал пес, присев под кустом для своих надобностей. Он был стыдлив и деликатен, для туалета всегда выбирал кусты, разлапистые деревья, укромные уголки. А здесь этого добра хоть отбавляй.

Первое время пес искал друзей и подруг. Встречал. Но встречи эти были грустные. Во-первых, все собаки были на поводках, во-вторых, по непонятным командам хозяев с псом никто не общался. Псу было грустно. Его удивляли перемены в Хозяине. Только и слышишь от него: «Бонжур, мадам, пардон, мерси, экскюзэ муа». Пес подозревал, что Хозяин больше ничего по-французски сказать не мог. И подобная вежливость была где-то даже неприятна. То ли дело в Москве, в скарятинских двориках у Большой Никитской, на крик противный из окна: «Уберите собаку с газона!» Хозяин отвечал коротко и емко: «Пошла…» После чего вражеское окно закрывалось и они продолжали прогулку.

Но что потрясло пса до шока – это совершенно необъяснимое поведение Хозяина на третий день после приезда пса во Францию. Хозяин подошел к кустам и убрал в пакет Джимовы какашки. Неужели здесь русское собачье дерьмо в цене и Хозяин таким образом хочет поправить свое материальное положение?

И еще одна особенность местных двориков, газонов и розариев пса ставила в тупик. Не было помоек. Ну совершенно.

Поэтому не было никакой возможности найти вонючие косточки, заплесневелый хлеб и кошек, которых можно гнать до полного самозабвения.

Пес подошел к окну, посмотрел во двор. Окно было во всю стену, и видно было далеко, пес снова вспомнил свою подружку Еву, ее толстый зад с чудесными золотистыми подпалинами, дачу. Бродячую жизнь местных собак и себя в их стае.

Постепенно Джим понял, что жизнь здесь физиологическая. Он хорошо ел. Спал. Какал, и дерьмо убиралось. И все.

Пес спрыгнул с дивана. Подходило время обеда.

2001–2002 гг.

Дневник Джима

Мне уже больше пятнадцати лет. Редко какой собаке удается прожить такую долгую жизнь. Я бесконечно люблю свою Семью. Мы все уже в таком возрасте, что взаимоотношения «собака – хозяин» просто немыслимы. Мы члены одной Семьи. Мы все – Семья.

Большая часть моей собачьей судьбы сложилась в чудесной стране, где зимой идет такой пушистый, такой чистый, такой голубой снег. Даже в самые сильные морозы там можно бегать по абрамцевским улицам с соседскими жучками и шариками и чувствовать себя вожаком большой стаи. Ведь как-никак я среди них самый умный, самый воспитанный, а может быть, и самый красивый. Не зря же меня снимали в этой смешной передаче «Дог-шоу». Конкурс был пустяковый, да и соперники так себе: белый королевский пудель, который вообще ничего не умел, зато имел потрясающий экстерьер, да маленькая собачка, еще более беспородная, чем я. И если бы не ошибка Марка, быть мне победителем, задания ведь были просто ерундовые. Команды все я знал с детства, а в отрочестве и считать уже умел, а уж хозяина своего я бы узнал в любом обличье.

Мне кажется, что устроители шоу меньше всего думали о собаках. Представьте, в один день снималось сразу несколько выпусков. Все собаки приехали к одному часу и очень нервничали. Хорошо, что Марк нас с Олей оставил в машине, пока его гримировали и обряжали в фирменный свитер. На манеж нас позвали только через два с половиной часа. Олю Марк отправил на балкон, чтобы я не нервничал и не отвлекался. Я же был совершенно спокоен, хотя меня жутко раздражали эти «породистые» рыжие лабрадоры, которые все время путались под ногами и мешали сосредоточиться. Пришлось немного поворчать. Совсем немного.

Зато, когда началась наша съемка, я выдал все на едином дыхании, и, если бы Марк приказал мне сделать невозможное, ничто бы меня не остановило.

Передача вышла в эфир только через два месяца. Все знакомые Эли и Марка нервничали: «Ну где же Джим?» И вот наконец – мой триумф! Весь дом на Никитской, всё Абрамцево, все увидели. Джим стал знаменитым.

Консьержи, обожавшие меня, просто задохнулись от восторга. Я гордо вышагивал по Большой Никитской и твердо знал, что жизнь прекрасна!

Ах, моя любимая Большая Никитская, та, что когда-то была улицей Герцена, как ты сейчас без меня. Жив ли мой старый соперник Барон, ведь ему уже тоже немало лет. Не хочу называть его врагом, хотя схватки между нами были нешуточные, это было давно, и время сгладило многое. Сражались из-за Евы. С Евой мне было интересно, почти как с Олей. Но вот ведь мое собачье счастье: ротвейлершу Еву отдали чемпиону породы, а Оля осталась в Москве.

Москву я вспоминаю часто. Лежа на любимом диване, закрыв глаза, я представляю, как маленьким щенком попал в семью, где уже было много живности: и старый кот Масик, заменивший мне маму и воспитавший меня, и попугай Кеша, с которым я потом не очень хорошо поступил, и рыбки, они, впрочем, меня совершенно не интересовали и про них я ничего не могу сказать, тем более что при переезде на новую квартиру с ними что-то произошло.

А в новой квартире на улице Герцена мне пришлось вскоре стать главой клана. Старый Масик простудился и умер, с Кешей тоже случилась неприятность… Но Эля с Марком не могут без животных. И в нашу семью вошли котенок Кисик и попугай Фрося. Очень беспокойные создания. Но я всегда их ставил на место, с Кисиком, правда, постоянно были проблемы. Кошка и есть кошка. Хоть и мужеского пола.

А еще к нам иногда приезжала гостья из Парижа. Вся в завитушках, персиковая, с модной стрижкой, очень кокетливая и хорошо воспитанная. Когда я увидел ее в первый раз, даже не понял, что это тоже собака. Звали ее Любочка, а по фамилии Пудель.

Ее хозяйка Альбина всюду Любочку возила с собой, а в Париже, говорят, даже в ресторан с собой брала.

В те времена я еще не знал, что такое Париж. На первом году моей жизни туда уехала Катя, спасшая меня от неминуемой смерти. Потом в этот Париж стали ездить Эля с Марком. Тогда-то я и подружился с Олей.

Когда Оля в первый раз осталась в нашем зверинце, я подумал, что не выдержит, и, как мог, стал помогать ей. Правда, и со мной случались всякие конфузы. Но с кем не бывает?

Нам с Олей есть что вспомнить, как гуляли по арбатским переулкам. В мороз вытаскивали пьяных из сугроба. Как она искала меня по ночам в тех же переулках. А когда я прибегал в три часа ночи, плакала, ругалась и говорила, что ни за что со мной не останется. Но оставалась. Всегда. Даже когда Эля с Марком уехали навсегда в этот чужой город.

Чужой… Теперь это и мой город. Я долго к нему привыкал. Когда Оля рассказывала, как мы полетим к Эле и Марку, к Кате, мальчикам, я не думал, что это так мучительно.

Переезд к Оле. Ожидание. Оформление каких-то документов, непонятно кому и зачем нужных. Ни один человек, выдававший справки о возможности моего отъезда, даже не взглянул на меня. А в аэропорту, на последнем этапе, когда мы с Олей зашли в ветеринарную службу, очень красивая барышня закричала: «Нет, нет. Пса оставьте снаружи. Здесь так душно. Справку я вам и так подпишу». Таможенники тоже не взглянули ни на меня, ни на мои документы. А может, я очень ценный производитель? Обидно!

А сколько мы ждали клетку! А как бегали, оформляя перевес. А что я испытал в грузовом отсеке…

После тряски, гула, грохота, холода – тишина… Клетку куда-то везут. Стоп… Дверца открывается…

Свет. Незнакомые запахи.

Бежать. Бежать. Бежать.

Кругом опасность…

Вдруг Олин голос: «Джим!»

Голос Марка: «Джимуня мой!»

Чудится. Бежать. Бежать.

Кто-то крепко держит за ошейник. Знакомая Рука. Марк.

Это мой Марк. Я спасен.

Меня сажают в машину. Машина незнакомая, но запахи родные. Пахнет Любочкой и духами Альбины. Но ведь они в Париже!

Неужели и я – в Париже?!

Меня вводят в незнакомый подъезд. Открывается дверь. «Джимочка!» Это же Эля. Вбегаю в квартиру. Моя старая мебель. Как мне ее не хватало в сером измайловском доме.

Я у себя.

Я в Семье.

Когда рядом с тобой дорогие тебе люди, можно жить и во Франции. Нам, собакам, проще, ностальгия нас меньше мучает. И хоть снятся мне иногда мои абрамцевские подружки, черный Боб, признававший мое лидерство и так же, как я, любивший моего хозяина, мне уже не так тяжело, как в первые дни, когда каждый Олин приезд вызывал желание бежать. Все равно куда.

Я знаю, что до Большой Никитской мне все равно не добраться, но… Бежать. Бежать. Чтобы взорвать монотонность сытой жизни.

Однажды я ушел…

Бродил три дня под дождем, понимая, что самостоятельно не вернуться. Силы не те. Глаза подводят. Слух пропал. Свалился под каким-то деревом. Меня искали, но безрезультатно.

И только номер телефона, выбитый Олей еще в Москве на моем ошейнике, позволил случайно наткнувшемуся на меня кладбищенскому сторожу сообщить Марку, где я.

Говорят, беспородные собаки живучи. Не знаю. Может быть, мою жизнь поддерживает любовь моей Семьи, их забота обо мне с самых ранних моих щенячьих лет. Теплота, которой они окружают всех, кто им дорог.

Я очень, очень, очень люблю свою Семью.

Персоналка

Семен Семенович ложился спать с полностью расстроенным настроением. Завтра на партийном бюро института слушалось его персональное дело.

По нынешним меркам дело-то было пустяшное. А во времена те, стародавние, персональное дело – ну хлебом не корми. Так, например, попробуй затащи членов КПСС на собрание. Отговорки всегда: болен, срочно в министерство, больна вся семья и тому подобное. Но вот когда персоналка – явка стопроцентная.

Так вот, пустяшное было это дело. В общем, оказался наш герой в командировке с одной сотрудницей, коллегой по научным изысканиям, можно сказать. Девушка была чуть перезрелая, но экзальтированная до крайности. И на тебе. Нет, нет. Не соблазнение. Что бывало в командировках весьма часто. (Для этого и ездим.) Не обман. Не случайная беременность. И так далее. Нет.

Просто научный сотрудник Нина (так давайте ее назовем) влюбилась в Семена.

При этом Семен не прибегал к обольщению, Нина не очень стремилась склонить Семена посетить ее будуар – просто она влюбилась. Советы ее подруг-идиоток или просто злорадных дев подталкивали ее на определенные действия – она таки эти действия и совершила. То есть написала пространное заявление в партбюро. В нем она изложила свою любовь к члену КПСС Семену с просьбой к партии содействовать соединению ее, Нины, немного перезревшей, и Семена, который к ней, как мы указывали, никаких чувств не питал и не собирался.

Просьба абсолютно абсурдная, но… то ли секретарь был в игривом настроении, то ли кто-то решил немного потрепать нервы Семену. В общем, решили создать на базе письма персоналку.

И это легко. Нужна была только бумага начальная, а там ход дать ей – да без проблем.

Семена, как человека справедливого, эта история довела до нервного истощения.

«На пустом месте, – думал и говорил с собой Семен. – Что же это творится? А как себя чувствовали те несчастные, которых оговаривали в далеких 1937–1953 годах?»

Как бы то ни было, а дело завтра на партбюро рассматриваться будет.

К удивлению Семена, супруга его, Клавочка, инструктор РК КПСС Бауманского района, отнеслась ко всему происходящему как-то равнодушно.

– Да ладно, – только и сказала она на возмущенные тирады Семена. – Ну, мужикам в партбюро хочется развлечься. Что, не понимаешь, что ли? И не будет ничего, поболтают, подергают нервы твои, вот и вся недолга. Даже выговор не получишь, вспомни меня.

Но все это Семена не успокаивало, хотя волноваться он стал меньше. Все равно поганое было состояние, когда он ложился спать. Даже Клава, супруга, которая подвинулась привычно к Семену, его от мыслей и настроения не отвлекла. Просто он как лег, так сразу и провалился.

И оказался в кресле каком-то, в светлом зале, где народу вроде бы немного, но народ весь какой-то строгий и мрачный. И лица у всех одинаковые. Семен увидел, он вроде заседателя главного какого-то. И понял, он – судья. Что весь зал и молчаливая толпа в одинаковых костюмах – это и есть суд.

«А подсудимый кто?» – тревожно подумал Семен, полагая, что уж не он ли сам и судья, и подсудимый. Оказалось – нет. Просто звонкий девичий голос произнес известную всем в нашем отечестве фразу: «Подсудимый, встаньте!»

Семен увидел, что у окошка что-то шевельнулось. Какой-то серенький шар. Этот шар и оказался подсудимым. Только вовсе не шар он был. Он так казался. А при ближайшем рассмотрении этот шар оказался паучком, средних размеров. Сидел же он как-то скукожившись. Грустно сидел, в общем-то.

И еще разглядел Семен за ним несколько серых паучков.

– Это – супруга подсудимого и его дети, – прошептала секретарша Семену.

Семен ошалело кивнул и зачем-то стукнул молотком по столу.

– Прошу садиться, – тут же прокричала девица и понесла Семену какие-то бумаги. Одета же она была так, что кроме бюстгальтера и кокетливой бейсболки на ней ровным счетом ничего не было. Совершенно.

Семен не знал, как вести себя. Но девушка эта, секретарь, управлялась всем деловито, споро и быстро.

– Давайте, вопросы этому паучковскому сыпьте, чё мандражируете-то? – зло как-то и агрессивно девушка шептала Семену, то кладя на мантию грудь, то коленом прижимая Семена к креслу.

– Скажите, – хрипло, не узнавая ни себя, ни своего голоса, проговорил Семен. – Из вашего дела следует, что вы надругались над особой женского полу. Используя совершенно недозволенные методы. И в особо изощренной форме. Что привело последнюю к этому самому… – Семен не знал, как выбраться из этой ахинеи, которую он городил. – В общем, расскажите, как вы докатились до такой жизни, – сказал Семен и подумал: «Совсем как на партбюро».

– Да я чё, – проговорил Паучок неожиданно хорошо поставленным баритоном.

– Стоп, стоп, – неожиданно для себя вдруг проговорил Семен. – Сначала дайте мне характеристику подсудимого.

Встал вдруг какой-то неуклюжий, толстый, весь ярко-красный с белыми пятнышками, как галстук В.И. Ленина.

– Я – Божья Коровка, общественный защитник Паучка. Вот что хочу сказать. Наш подсудимый, попавший сюда как кура в ощип и ни в чем не виноватый, вот как характеризуется. Во-первых, он стар, мудр, опытен и осмотрителен. Поэтому-то и живет долго. А как же. Враг номер один – человек. Все стремится веником, метелкой или палкой паутину разрушить, лишив Паучка и все племя возможности пропитания. А где ваша гуманитарная помощь? Как ХАМАСу – так тут же. А как Паучку – так тю-тю. Вот то-то же.

У Паучка современная, дружная семья. Вот она, за спиной у Паучка, на задней скамейке сидит. Паучиха. Вот поглядите, такая маленькая, серенькая, просто неприятная. Но – Паучиха. Супруга ейная, ево тоже хочит защитить от ваших нападок. Она – мама. Она – родительница паучат.

Это я все к тому, что семья у Паука крепкая и стабильная. Ему незачем куда-то лазить за приключениями. Своих хватает. К тому же Паучиха может подтвердить, что привыкла именно к этому Паучку. Поэтому – что говорить – семья у Паука крепкая, в Советском Союзе образованная. Поэтому вольностей и отклонений – ни-ни. Вот это я и хотел сказать, характеризуя положительный образ Паука, – и Божья Коровка вытер обильно выступивший пот и с брюшка, и с подкрыльев, и со лба. Волновался. Еще бы. Первый раз перед Народным судьей Бауманского районного суда выступает.

Но тут все подпортила сама Паучиха, что сидела на задней скамейке для зрителей.

Она вдруг оживилась. Выпрямилась, и все увидели вдруг – наша Паучиха – просто ничего себе дама. Даже привлекательная. Перламутром сверкали на брюшке родинки, через которые она, ровно как и Паучок, свои паутинные сети расставляла. Да и глаза были хороши. Темные, без зрачков, немного навыкате. Они так и притягивали, манили. Вроде глубокого колодца. Страшно, а прыгнуть туда хочется. Кажется, она даже немного еврейка.

Тем временем Паучиха обернулась к Семену. Семен покрылся потом. И чувствовал, как по спине, под мантией, бежит струйка потная.

«Точно, я схожу с ума», – мелькало у него в голове, а лицо проделывало следующие эволюции: губы растянулись в гримасу-улыбку, глаза блудливо бегали по залу, пальцы рук предательски дрожали.

– Вот что я хочу сказать, гражданин главный. Он вроде бы хороший, но вот такой случай отчудил, что хоть плачь, хоть пой. В общем, погоняй – не стой. Мне и рассказывать-то даже и совестно. Наши надо мной смеются все. «Надо было, – говорят, – тебе, матушка, давно его сожрать с потрохами похотливыми». Да нет, господин хороший, не смогла. Ох, слабы мы, бабы, слабы. Вот и я не лучше.

Что же случилось? Да прошел слух, муха-де какие-то деньги нашла. Или премию получила. Или иным древним способом заработала. Муха, она и есть муха. Шалашовка, одним словом. Ну, раз у ей появилось бабло, она, конечно, накрыла поляну. В общем, устроила корпоратив.

Ну, ладно. Пьянка у них пошла капитальная. Мой свою основную сеть поближе к входу пристроил. Конечно, рассуждал правильно. Мол, подопьют, сами в сети насыпятся, только успевай, как поется: «Уноси готовенького».

Ну, вы все Муху-то знаете. Цокотухес – ейная фамилия. Я сижу, наблюдаю. Ну, пьянка, да еще с Мухой – она пьянка и есть. Вот вам пример, господин судья. Какие-то Букашки, прихлебатели, в чашках устроили бассейн из молока, да и попрыгали туда с визгом. В чем их мамаша, извините, родила. Блохи ей, Мухе, сапоги притащили в подарок. Да шампоньеру в сапоги наливали и прямо из этих самих сапогов пили. Где гигиена? А под конец Муха вдруг на стол взлетает и начинает голая, представляете – голая – на столе танцевать.

Тут и Тараканы начали брюхами трясти. Муха же совсем к вечеру одурела. Брюхо свое зеленое успела в чем-то вымазать, крылья уж почти не поднимаются.

Короче, подгребает она к моему Паучку. А у него уж сетей не осталось на эту Муху. Все потратил на ее гостей, букашек разных.

Муха это видит. Страху у нее – никакого. И давай она крылышками подергивать, лапками перебирать, хоботком так и норовит моему Паучку эротический поцелуй устроить. В общем, он, мой значит, и сломался.

Ну, вы понимаете, действовать тут нужно быстро. Я сразу своему в ухо ахнула, а потом уже к Мухе подступилась. А она вдруг как заорет. Просто нечеловеческим голосом. «Мол, меня хотят погубить, убить меня хотят. Дорогие гости, подсобите, паука-злодея погубите!» В общем, Паук-де меня насилует.

Короче, Мухе я крыло одно оторвала да отпустила, а мой Паучок сразу утек. Вот как жизнь-то складывается. В общем, не виноватый он. Хоть чуть было ей не поддался.

Отпустили бы вы нас, гражданин судья, – совершенно неожиданно закончила Паучиха.

Семен ничего не успел и подумать, как на стол перед ним была положена бумага.

«Именем Российской Федерации…»

* * *

Тут Семен и проснулся. Светало. Клава спала и тяжело вздыхала. «Партия мучает», – подумал Семен и пошел бриться.

Как ни странно, этот чудовищный сон внес в душу Семена полное успокоение. Он почему-то воспринял эти сновидения вполне серьезно.

«Значит, и у них, у насекомых, все не так просто. Та же ревность. Те же персоналки.

* * *

А на партбюро все были расстроены. Семен выглядел веселым и довольным. Отпускал бестактные шутки и вообще всячески развлекался. Персоналка разваливалась на глазах и закончилась, как Клавочка и предсказывала, ничем. В общем, выстрел по воробьям. Да не совсем. Клава стала замечать, что Семен ее немного сбрендил. В том смысле, что не дает вплоть до физического насилия смести паутину и гонять вообще насекомых.

Кроме мух.

Клава к врачам пока не обращалась, но стала задумываться.

Муха Моисеевна Цокотухес

Паучок (из следственного судебного дела)

Паучиха. Очень красивая

Сон в зимнюю ночь

Сталина Матвеевна, дама не молодая, но и не преклонного возраста, по вечерам ложилась спать почти всегда с плохим настроением. Правда, спала хорошо, однако со сновидениями.

Не будем темнить, сразу укажем на причину этого явления, то есть плохого настроения перед сном. Да, да, вы правильно догадались. Именно – ложилась в кровать Сталина Матвеевна уже долгие годы одна.

Все как-то не случалось в ее жизни постоянного спутника. Вначале – комсомол, где Сталина держалась строго. Может быть, поэтому и была переведена в райком КПСС инструктором. Секретарь РК КПСС был человек неглупый. И на возражения некоторых четко заметил: «Пусть хоть одна из комсомола не будет б…ю».

Сталина в райкоме интрижкам не поддавалась. Хоть и заполучила отдельную квартиру в «сталинке» с хорошим обзором: с одной стороны – на мукомольный комбинат, с другой – на туберкулезную больницу. В общем, улица Гастелло.

Да, было у нее в один из периодов партийной биографии увлечение товарищем из НИИ. Семен Семенович звали. И ей по-настоящему было хорошо. Хотя Семен испытания не выдержал, уехал в свой Израиль и затем уже из США писал ей грустные письма. Просился. Но Сталина была дама твердая и прагматичная. И отвечала в письменной же форме четко и недвусмысленно. Что, мол, там – ты хочешь сюда. А здесь – будешь рваться к своей Софочке и уже, вероятно, и к внукам. «Кому это, может, и нужно, но не мне», – констатировала Сталина свои выводы.

Тем более что теперь, в постперестроечный период, неожиданно стала она бизнес-леди. И из маленького ООО незаметно как-то выросло большое предприятие «Сталпрестиж». По торговле парфюмерией. Вином. Сырами. И прочими колониальными товарами, преимущественно французского производства.

Почему французского – Сталина Матвеевна объяснить не могла. Вроде бы даже тяги у нее к этой части Европы не было. Но вот так получилось.

И еще получилось у одинокой Сталины очень много денег. А образ жизни не поменялся. Даже на работу в свой шикарный офис на Арбате она зачастую добиралась общественным транспортом. Что позволяло ей полностью чувствовать пульс столицы. В виде резкого изменения национального состава пассажиров в метро, въедливого запаха пота, чеснока и пива – и мрачности в лицах и, вероятно, и душах так называемых москвичей.

Школа РК Сокольнического района даром не прошла. Поэтому Сталина свой уже теперь миллионный бизнес вела твердо, жестко, с полным понимаем, как говорят, параметров перспектив.

Поэтому все сотрудники – менеджеры с Оксфордом и Кембриджем, которые пытались провести разведку личной жизни Сталины «ближним боем», изгонялись ею сразу же, немедленно и бесповоротно. Да еще и без выходного пособия.

И бандиты, в разные времена наезжающие на фирму Сталины, испытывали удивление. Ибо на «стрелку» с ними приезжал какой-то тронутый молью старичок. Да на «Запорожце» первой модели. Ребята смеялись. Но это – до беседы. «Стрелки» эти обычно оканчивались быстро и бескровно. Глава бандитов жал руку старичку и давал команду: «По коням! Об этом ООО забыть. Кто полезет без санкции – будет просто зарыт в Подмосковье».

Такая вот была Сталина Матвеевна. По вечерам пила чай с травами, смотрела ТВ и протирала пыль.

А что еще делать одинокой и очень богатой женщине? Вот то-то.

В описываемый нами вечер она была расстроена не только обычным: снова спать одной, но и непредвиденным. На кухне увидела таракана. Надо сказать, что со всеми сопутствующими жизнедеятельности человека организмами Сталина справлялась лихо. Просто уничтожала их, да и все.

И увидев таракана, взволновалась. Ибо знала, только запусти. Вмиг оккупируют и кухню, да и всю квартиру. И будет квартира, как Москва. Захвачена.

Нет, решила Сталина. Сейчас спать. Уж и ромашку выпила. А завтра с утра, благо суббота, полная санация кухни, ванной и прочих мест компактного проживания тараканьей диаспоры.

Вот с такими мыслями Сталина скользнула в кровать. И почти сразу стала забываться крепким сном. Ибо давно уже заставила себя засыпать сразу. Стоит чуть дать воли, и начнут приходить в ночь и мысли, и желания. А этого – мыслей и, особенно, желаний – допускать было нельзя.

Так и заснула.

Проснулась, правда, скоро. Что-то ей в ногах мешало. Она ногами пошевелила и немного их сдвинула. Но чувствовать продолжала. Явно в ногах у нее сидел кто-то. Сталина присела и с удивлением (не со страхом, страха часто во снах не бывает) увидела силуэт, в лунном свете отливающий бронзой, золотом. В общем – силуэт. Сталина же – дама деловая. Поэтому без эмоций потребовала от неожиданного пришельца: «Кто вы и что вам надо?»

И вовсе не удивилась, увидев, что сидел в ногах у нее Таракан. Только он был больших размеров. И по-своему хорош, как отметил внутренний голос Сталины. Вернее, голос еще крепкого, подтянутого женского тела.

Таракан отливал бронзой, хоть и звался Рыжий. Да вовсе нет, он был весь бронзовый, сверкающий. И сложись у него иная судьба, был бы он на арене цирка Спартаком или в армии Александра Македонского шел смело на слонов, возглавляя фалангу. Страшный и непобедимый строй спартанцев.

Но внешность обманчива. При таком своем грозном виде, при сверкающих крыльях и бронзой отливающем брюшке был Таракан существом безобидным и деликатным. Он стремился никому не мешать. На генном уровне за многие тысячелетия осознал: животное двуногое – безжалостное, жестокое, не учитывает ничего совершенно. Куда хуже и опаснее, например, ворон. Да, ворона может склюнуть зеваку таракана, перебегающего из пункта А в пункт Б. Но она склюнула для себя. Она его, зеваку, съела. И немного стала сытее. Человек же тараканов не ест. А убивает – без разбора. Просто – раздавил и пошел дальше.

Поэтому-то тараканы и осторожны, и пугливы, и даже где-то застенчивы. Выходят из своих укромных щелей ночью. Тихонько осматривают, где и какой у хозяйки непорядок на кухне. Осторожно пытаются ей помочь по мере сил и разуменья. Тараканьего. То есть убирают крошки, подбирают упавшие на пол кусочки.

На вопрос Сталины Таракан ответил сразу. И голос его понравился. С хрипотцой баритон. Как у мужчины, который и курит в меру, и выпить может, и на стадионе поорать, и на гитаре дать что-нибудь из Высоцкого. Ох, любила Сталина такие голоса.

Поэтому и стала слушать Таракана, не перебивая. Мол, перебить всегда успею. Чего там, таракан.

Так вот что рассказал этот уж совсем неожиданный гость:

– Я к вам, Хозяйка, от нашей немногочисленной в этой квартире диаспоры. Мы ведь только с виду, мол, «таракан сидит да усами шевелит». А сами нет, все понимаем. Вот и поняли, что вы в нервном расстройстве и решили завтра устроить нам полный, так сказать, геноцид.

Сталина удивилась. Да и как иначе? Такой красивый тембр. А у кого – у таракана. И говорит вещи-то понятные. Но – таракан!

Тем не менее Таракан продолжал:

– Поэтому разрешите, мадам, я вам просто расскажу мою историю. Может быть, вы поймете и почувствуете что-нибудь. А может быть – нет, – неожиданно грустно проговорил Таракан.

– Вот, посмотрите, мадам, – и с этими словами Таракан кряхтя полез куда-то за пазуху и вытащил мятый, местами порванный лист бумаги. Синие чернила расплылись, печать стала нечитаемая, но все же можно было разобрать следующее, что Таракан и прочел тихо, но отчетливо: – «…дана Комиссариатом… дел РСФСР Таракану Рамзесу Исааковичу[2] в том, что обвинения его в пародировании Отца народов и Друга здравоохранения… за отсутствием состава…»

Далее все было замыто, запачкано и покрыто слоем жирных пятен от сливочного, подсолнечного масел, а также свиного сала.

Таракан справку осторожно расправил.

– Сколько же нам пришлось претерпеть. А все из-за полной безответственности литературных ваших работников.

Тут Сталина оживилась. В свое время она возглавляла отдел идеологии в РК и намучилась с «инженерами человеческих душ» весьма и весьма.

– Так, с этого места поподробнее, – произнесла Сталина. В ней проснулся вдруг зав. отделом РК КПСС по идеологии.

– Да что здесь подробнее-то. Это ведь каждый ребенок знает. Этот «насекомщик»[3], Корнелиус Чуковский. Накатал пасквиль на наше тараканье племя. Написал сказку про нас. Нелепиц – хоть отбавляй. Просто полный театр абсурда. Да что ждать-то, Корнелиус – он потиражные получает. Ему лишь бы бабло, а что он вред нанес нам – ему на это так совершенно наплевать.

Вывел нас просто как в фельетоне газеты «Правда». Заклеймил, в общем. Мол, из подворотни страшный великан. Рыжий и усатый. Та-ра-кан! А! Каково? А дальше – хуже. Мол, таракан кричит. И усами шевелит. «Погодите, я вас мигом проглочу», – это выходит, Таракан народу говорит.

Эх, что началось! – Таракан осторожно подвинулся на кровати.

Сталина машинально ноги под бок Таракана подсунула – они у нее что-то замерзли немного. Ей стало почему-то уютно и хотелось вдруг этот хрипловатый голос слушать и слушать. А о чем – не очень-то и важно. Но это – для Сталины. А для Таракана – очень даже важно.

– Время-то, – продолжал Таракан, – 1930-е годы. К власти у вас пришел маленький, с усами. И оттенок – в рыжину. И все решили, что описан аллегорически, так сказать, он, вождь и учитель. И друг всех народов и писателей.

Ну, и взялись за нас. Куда там – геноцид! Запретили вначале этот пасквиль читать. Книги изъяли и сожгли. А нас травить начали. В прямом смысле. В общем, негласно считали, что ежели в доме каком либо в квартире тараканов много, эта семья культивирует насмешку над Самим.

Нас кипятком выжигали, холодом травили, дустом посыпали. А семью, где тараканы обнаружены, – в Сибирь. Там холодно, тараканов там нет. Плохо они нас знают. Нам и в Сибири нормально.

Но однажды этот маленький с усами прочел Корнелиуса. И усмехнулся. Все, мол, правда. И что все задрожали и в обморок упали. И что «разбежались все – тараканьих усов испугались». И «покорились звери усатому».

Вот тут-то и пришла отмена. На наш геноцид. Вроде была дана негласная команда: «У кого тараканов много, значит, это они вождя любят и ценят».

Такие вот времена пришлось нам пережить. И у нас просьба: мы ведь мирные и незаметные. Даже вам помогаем в смысле уборки. Там крошки разные. Может, вы бы поменяли свое решение о тотальной субботней уборке с ядохимикатами? А мы уж вам бы были так благодарны.

И Таракан шевельнулся в ногах у Сталины.

Сталина Матвеевна вздрогнула и открыла глаза. Светало. Но сумрак еще вовсю бродил по углам хорошо организованной спальни.

А в ногах на самом деле кто-то сидел. И тихонько ноги, вернее, пальцы ног и ступни Сталины массировал. И делал это приятно очень, да и знакомо до боли в сердце и позвоночнике. А может, и в других частях тела.

– Семен, ты? Как ты попал сюда?

– Проще простого. Прилетел ночным из Нью-Йорка и сразу к тебе. Ключ-то у меня остался. Прогони, ежели хочешь, – глухо произнес Семен.

Руки его массировали уже и лодыжки, и икры, и… были так нетерпеливы.

* * *

Утром, как обычно, пили кофе на кухне. Телефон все время докладывал о ходе продаж за истекшие сутки.

Семен тихонько взял тапочек, чтобы прихлопнуть таракана, который уж точно не от большого ума показался в щелке у мойки.

– Не вздумай! – неожиданно закричала Сталина. – Пока ты у меня, не смей ничего трогать и убивать!

– В каком смысле? Ты буддисткой стала, что ли? Тебя тоже не трогать?

Сталина Матвеевна посмотрела на Семена. Он – на нее.

Нет, что ни говорите, а жизнь иногда даже очень налаживается. Даже с реэмигрантами, предавшими в свое время Родину и Сталину.

Но убивать тараканов или иную мошку она запретила строго-настрого.

* * *

Иногда на работе вдруг вспоминала этот дичайший сон и чему-то усмехалась.

Менеджеры, делавшие в это время доклады, цепенели.

* * *

А Сталина Матвеевна теперь ложится спать в прекрасном настроении. И не пьет на ночь чаев, успокаивающих и расслабляющих.

Расслабляться еще рано!

Из жизни животных

В зоопарке московском звери волновались. Многим из них, особенно высокоорганизованным, передалось тревожное состояние обслуживающего персонала зоопарка. Да как иначе? Ежели многие годы сидишь в клетке, видишь одних и тех же служителей, волей-неволей с ними в какой-то степени сроднишься. И многие звери уже знают: вот этот уборщик пришел с похмелья. Значит, болит голова, а может, и вообще все члены тела. Тогда будет гонять тебя метлой либо железкой по клетке, грязь разведет, а чистоты, естественно, не жди. И бегай опять пять метров по периметру. Да еще с едой иногда бывало не очень благополучно. Особенно у животных, которым умри, но мясо свежего дай. А как его дать-то, когда в магазинах столицы (уж других городов и не упоминаю) бывало хоть шаром покати. Слонам еще ничего – им тонну картохи сварят, а вместе с морковкой и репой в чан выливают. Это, конечно, не бананы, но спасибо и на этом.

Удавам тоже хорошо. Он, удав, раз в месяц кроля проглотил и спит себе под лампами до следующего кроля. И смотрителями за удавами тоже не плохо. Списывают в месяц на одного удава три кролика. А удавов-то несколько. И достается каждому только один кроль. Догадайтесь с трех раз – куда уходят остальные! Правильно!

Некоторые жены себе уже и шапочки кроличьи пошили, и детям – варежки. В общем, как в частушках:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Улица Герцена – ныне Большая Никитская.

Вернуться

2

Тараканы, à proros, все зовутся Рамзесами. Как в Северной Корее все – Кимы. У Тараканов это повелось с незапамятных времен, когда при вскрытии гробниц фараонов в сосудах со священной пищей были обнаружены тараканы тысячелетней давности. Тараканы по интернету тут же об этой новости узнали и решили считать, что их Бог – фараон. Это было, кстати, и почетно, и где-то даже покрыто флером мистической таинственности. Пирамиды хранят свои тайны. А тараканы – обитатели пирамид.

Вернуться

3

«Насекомщик», «деревенщик» – основные направления литературной деятельности писателя. Например: «деревенщик» – про деревню, «военщик» – про войну и т. п.

Вернуться