Курсанты
Владимир Егоров

© Владимир Егоров, 2022

ISBN 978-5-0056-8380-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

13 августа 1966 года я был зачислен курсантом судоводительского факультета в Ленинградское Высшее Инженерно-Морское Училище имени адмирала С. О. Макарова. Среднюю школу я закончил с серебряной медалью, поэтому мне достаточно было сдать на «отлично» первый вступительный экзамен – математику, что я и сделал. Таким образом я был досрочно принят в училище. Кроме меня, таких «умников» оказалось ещё 7 человек. Я до сих пор помню почти всех этих ребят: Саша Баглаев, Олег Кореньков, Женя Воробьев, Петя Шемидько, Юра Жуков и, если не ошибаюсь, Володя Кудрявцев и Витя Киров.

Командование училища собрало нас в отдельную группу, назначило над нами старшего – курсанта 3-го курса с радиотехнического факультета Юру Акулова – и, чтобы мы не болтались без дела и не расстраивали свои счастливым видом других абитуриентов, бросило нас в тайгу под Выборг на помощь какой-то дорожно-строительной организации. Обещали нас отозвать к началу занятий в конце сентября. В то время это было обычное дело, когда студентов и курсантов училищ посылали на помощь ослабевшим колхозникам или строителям. Ничего не поделаешь, это называлось «плановая социалистическая экономика».

Сели на поезд на Финляндском вокзале, доехали до Выборга, а там на автобусе до села Красносельское, где работала эта дорожная бригада. Место это находилось среди дремучих лесов и озёр, как раз посередине между Финским заливом и Ладожским озером. Живописнейшие места: сосны, ёлки, грибы белые в неограниченном количестве, лоси гуляют без присмотра, озёра и речки чистейшие, людей почти нет и дорог тоже мало. Короче – Карельский перешеек. Глянешь вокруг – душа отдыхает. А ещё мне было интересно здесь побывать потому, что в этих лесах 25 лет тому назад, в июле 1941 года, воевал мой отец. Он много мне рассказывал о том, что тут происходило в начале войны.

В селе Красносельском жителей уже почти не осталось, но была какая-то зачуханая молочная ферма с десятком коров. Дорожно-строительная бригада состояла из трёх пропитых мужиков лет от 30 до 40, двух десятков лопат и асфальтового шеститонного катка. Днём приезжали ЗИЛы – самосвалы из Выборга со щебнем и с горячим асфальтом. Мы раскидывали лопатами щебень по дороге (делали так называемую «постель»), сверху тем же способом набрасывали горячий асфальт и укатывали катком.

Жили мы в новом, ещё чистом, коровнике. Из всех удобств было нам дано несколько соломенных матрасов. Мылись после рабочего дня в соседней речке. Вечерами готовили еду на костре: в основном, варёная картошка с белыми грибами и чай с чёрным хлебом. Мужики после ужина уходили ночевать в деревню, а мы падали на соломенные матрасы в коровнике, накрывались такими же матрасами и мгновенно засыпали, потому что работа была тяжёлая.

Давно это было, но несколько забавных случаев из того времени я помню.

Мы освоили асфальтовый каток и по очереди работали на нём. Как-то раз я на этом катке укатывал асфальт около нового коровника: вперёд-назад, вперёд-назад. И вот, когда нужно было сделать очередной реверс и переключить каток на заднюю скорость, он почему-то не исполнил моей команды и с упрямством бегемота продолжал ехать прямо на коровник. Я ещё несколько раз дёрнул ручку реверса – никакого результата. Стена коровника неумолимо приближалась. Тогда у меня промелькнула такая мысль, что лучше пусть этот взбесившийся каток самостоятельно, то есть без меня на борту, проезжает сквозь коровник, а я обегу здание и сяду на него уже с той стороны. С глухим криком «Полундра! Он не останавливается!» я соскочил с катка и с ужасом смотрел, как он идёт в атаку на кирпичную стену новенького коровника. Но меня выручил наш Петя Хохлов: он подбежал к катку и в последний момент, когда тот уже передним катком проломил в стене дыру, что-то повернул или выдернул на открытом двигателе. Механическое чудовище замерло в проломе стены.

Я потом спрашивал Петю, как он догадался это сделать. Петя объяснил, что вырос в деревне и на каникулах иногда работал на тракторе с таким же двигателем. Вот вам наглядный пример пользы производственного обучения.

Хорошо помню один характерный разговор с рабочими у вечернего костра. Нам, пацанам, было по 17—18 лет. Но взрослые «опытные» дяди, особенно в первые дни, радушно приглашали нас выпить с ними водки и покурить. Мы, конечно, отказывались. Водка тогда ещё в наш рацион вообще не входила. Однажды один из рабочих решил всё-таки выяснить, по какой такой причине я отказываюсь от дармовых папирос. Я ему объяснил, что это вредно, у многих курящих к шестидесяти годам бывает рак лёгких. Дяденька несколько секунд смотрел на меня недоумённо, а затем совершенно искренне воскликнул:

– Ты что, серьёзно собираешься до шестидесяти лет жить?

Остальные мужики весело засмеялись над моей шуткой. В то время простые люди жили и работали в таких условиях, что до пенсии редко кто доживал.

Недели через две такой жизни я вспомнил, что 29 августа у меня день рождения, восемнадцать лет. Решил взять выходной и поехать в Ленинград, позвонить родителям по междугородному. И вообще проветриться на Невском. Выходные нам были положены в количестве одного в неделю. Со мной поехали ещё двое: Олег Кореньков и Саша Баглаев. Я обещал показать им Зимний дворец и Адмиралтейство. На тех же самосвалах, которые привезли нам утренний щебень, обратным ходом мы домчались до Выборга, а там поездом до Финляндского вокзала.

Мне пришлось до этого несколько раз побывать в Ленинграде, там я более-менее ориентировался. А для ребят Ленинград – это было совершенно новое открытие. Погода стояла хорошая. Мы погуляли по Невскому, полюбовались на Казанский собор, зашли в кофейню неподалёку через канал, поели мороженного. Потом пошли на Дворцовую площадь. В хорошую погоду Питер бывает удивительно красив. Настроение у нас было праздничное: ещё бы – мы уже поступили в морское училище, будем 6 лет учиться в таком великолепном городе, впереди мировой океан и множество приключений. И вообще, вся жизнь впереди, да ещё какая!

Пока ребята осматривали Зимний дворец, я зашёл на переговорный пункт (он находился в здании Генерального Штаба) и позвонил в Краснодар. Поговорил с родителями, рассказал в двух словах, как мы трудимся в лесу, что у меня всё хорошо, мы гуляем по Питеру и скоро поедем обратно в тайгу.

Обратно решили ехать пригородным автобусом. Приехали на автовокзал. Там же в гастрономе купили три бутылки сухого болгарского вина и резанной колбасы на закуску – решили слегка отпраздновать мой день рождения в одном красивом месте, на опушке леса.

До Красносельского мы не доехали, вышли раньше немного. Решили, что быстрей дойдём до нашей бригады напрямки, по лесу. Вышли из автобуса и углубились в лес.

К этому времени наступили сумерки. Был конец августа, белые ночи уже кончились, но в тех местах сумерки длятся долго, не сразу темнеет. Да и ночь была какая-то светлая. Мы на ходу открыли бутылки с вином, чокнулись, поздравили друг друга с поступлением и меня с днём рождения. Шли по лесу, пили по глотку прямо из бутылок, смеялись чему-то и закусывали колбасой. Хорошо нам было!

Постепенно темнело, на небе появились неизвестные звёзды, а лес всё не кончался. По нашим расчётам идти было километра 3—4, то есть не больше часа. Но что-то не сходилось. Сосны и берёзки не заканчивались. Вино кончилось, колбаса тоже, а лесу конца не видно.

Тут Саша Баглаев говорит:

– Я знаю в чём дело. Где-то я читал, что если нет перед глазами ориентира, то любой человек в лесу ходит большими кругами. Это потому, что длина шага правой и левой ногой не одинаковые. Поэтому человек всегда немного поворачивает в сторону. Надо время от времени корректировать направление.

Я тоже об этом что-то слышал и поинтересовался у Саши:

– А в какую сторону человек заворачивает? Вправо или влево?

– Не помню…

– Ты уточни этот вопрос, если мы из этого леса выберемся.

Олег Кореньков как будущий штурман авторитетно предложил из темноты свой метод:

– Чтобы идти в одном направлении, нужно знать, где Север.

– А как ты тут узнаешь, где Север? Полярную звезду за ёлками не видно. Можно, конечно, залезть на самую высокую сосну, сверху посмотреть на звёзды и разобраться, где она, эта Полярная. Но это придётся каждые сто метров влезать на сосну. Кто первым полезет?

Кореньков и тут нашёл выход:

– Я читал, что мох на деревьях растёт всегда с северной стороны.

Оказалось, что мы обладаем большим жизненным опытом и знаниями, столь необходимыми для жизни в дикой природе. Подошли к ближайшей сосне, стали искать на ней мох. Мха не было. Севера, соответственно, тоже не было в этом лесу.

Тогда я предложил свой вариант спасения:

– Давайте плюнем на этот Север. Тут главное – идти по прямой, а не кругами. Вон там видна какая-то яркая звезда. Пойдём прямо на неё, не сворачивая. Она, конечно, тоже перемещается по небу, но не так быстро. Это будет почти прямая. Куда-нибудь да выйдем! Неизвестно куда, но всё-таки это лучше, чем бесконечно делать круги по лесу. Тем более, что колбаса уже кончилась.

Других предложений не было. Мы так и сделали: пошли прямо на путеводную звезду. И через полчаса вышли на дорогу, как оказалось, совсем недалеко от нашего жилого коровника.

Утром рассказали остальным ребятам, как мы в мой день рождения блуждали в темноте среди ёлок и долго смеялись сами над собой. В 18 лет даже заблудиться в лесу ночью – и то кажется, что это весело.

Питались мы простой солдатской пищей: варёная картошка с белыми грибами, хлеб и чай с сахаром. В сельском магазине можно было покупать только хлеб и клюквенный кисель в брикетах. Все остальные продукты, особенно консервы, представляли серьёзную опасность для жизни. Картошку мы копали на колхозных полях. За грибами посылали кого-нибудь из нас в ближайший лесок, и через четверть часа он мог принести полное ведро. Вечером разжигали костёр, садились вокруг него и варили в железном ведре картошку с грибами. Очень вкусно было.

Так мы жили до конца сентября. В первых числах октября начались заморозки, затем дожди. Мы ждали приказа возвращаться в училище, но его всё не было. Как потом оказалось, руководство училища, которое вернулось уже из летних отпусков, просто забыло про нас. Вновь принятые курсанты уже ходили строем и учились, а мы, позабытые Родиной герои, совершали в тайге трудовой подвиг. У нас в стране такое часто случается, об истинных героях часто забывают.

В первых числах октября, сидя вечером у костра, мы стали обсуждать ситуацию. Почти все ребята были младше меня, некоторым ещё даже 17 лет не исполнилось. А мне уже было 18. В этом возрасте разница в один год много значит. Наш «старшой» Юра Акулов решительностью не отличался и никаких действий не предпринимал. Поэтому как-то само собой получилось, что ребята сгруппировались вокруг меня и ждали, что я решу по этому поводу. А может быть, тут дело даже не в возрасте. Возможно, у меня характер был более решительный, я привык с детства решать всё сам за себя и не ждать, пока кто-то мне скажет что делать.

Короче, я сказал, что завтра утром мы выдвигаемся в Выборг в контору этой дорожно-строительной организации, требуем свою зарплату и едем в училище. Сообщили об этом мужикам. Те не возражали.

Всё так и получилось. Утром мы попрощались с рабочими и с этим райским уголком и поехали на попутных самосвалах в Выборг. Там нашли эту контору. Нам без возражений заплатили за полтора месяца работы по 80 рублей, мы сели на поезд и приехали в училище, где нашли свою 11-ю роту (первый курс судоводительского факультета). Командир роты очень обрадовался, что мы нашлись. А то он не мог понять, куда делись 8 человек новобранцев. И даже похвалил нас за то, что мы не стали ждать приказа об эвакуации до Нового Года, а сами догадались приехать.

Нас переодели в морскую форму, мы стали в строй и началось!

Надо честно сказать, что первый год был очень тяжёлым. Училище (или, как мы говорили, «система») оказалось заведением не для слабых мальчиков. Зимы в Ленинграде в то время были очень суровыми. Мороз часто бывал за 20 градусов. Плюс большая влажность, плюс темнота почти круглосуточно. Широта Ленинграда – 60 градусов. Ещё шесть с половиной градусов – и Северный Полярный круг. То есть, до него всего 700 километров. Климат в Питере и сейчас не очень, а в 60-е годы он вообще сильно отличался от субтропического. Те ребята, которые до училища жили в северных областях – вологодские, пермские, питерские, тверские – те были более привычны к холоду и легче его переносили. «Южанам» было тяжелее жить месяцами без солнца. Я так вообще в последние годы перед училищем жил в Корее и Краснодаре. Первую зиму было трудно пережить. Пришлось сжать зубы и терпеть.

Но дело, конечно, было не только в питерском климате. Приходилось выдерживать очень большие физические и психологические нагрузки. Наше уникальное училище представляло из себя как бы невообразимую смесь из морского института, военно-морского училища, института физкультуры и подразделения Советской армии с горячими завтраками.

Попробую кратко объяснить. Ещё по приказу Сталина в конце 1944 года в связи с большими потерями личного состава ВМФ все гражданские морские училища были были преобразованы в закрытые учебные заведения по военному типу. Учёба в них (правильнее сказать «служба») была организована строго в соответствии с Уставом Военно-Морского Флота. Поэтому за 6 лет мы должны были пройти учебный курс по специальности «инженер-судоводитель», а кроме этого – полный курс военно-морского училища. По окончании училища мы, судоводители, получали диплом штурмана торгового флота и одновременно нам присваивали звание лейтенанта Военно-Морского Флота по военно-учётной специальности – командир Боевой Части №1 (группа управления) на дизельной подводной лодке. После училища некоторым из нас предложили служить в Военно-Морском Флоте. Например, мой многолетний друг Олег Кореньков пошёл в ВМФ, дослужился до капитана 2 ранга.

Понятно, что при такой учебной программе приходилось напрягать голову в полную силу. Но это ещё полбеды – в полную силу приходилось напрягаться и физически: строевая служба по армейскому уставу с суточными нарядами, дневальными на постах, строевые занятия по нескольку часов два раза в неделю. По утрам 30 минут физзарядки в семь утра на морозе в темноте (форма одежды – голый торс; если мороз минус 12 и ниже, желающие могут одеть тельняшку). Два раза в неделю – обязательная физподготовка в спортзалах по выбору: борьба, хоккей, лыжи, гребля, футбол, баскетбол, волейбол.

На первом же курсе сдавали армейские нормы по кроссу, плаванию, стрельбе из автомата Калашникова и, самое страшное, бег на 10 км на лыжах по пересечённой местности.

Пробежать эти 10 км надо было за 50 минут. После нескольких тренировок сдавали зачёт. Лыжный маршрут был проложен на Васильевском острове на берегу Финского залива как раз в том месте, где сейчас стоит Морской вокзал и дорога вдоль берега. Тогда это было дикое место. Рядом, ближе к устью Невы, находился только кожевенный завод. А так – крутой заснеженный берег, лёд залива и редкие деревья на берегу. По маршруту несколько раз приходилось спускаться с берега на лёд и подниматься обратно. Я в последний раз стоял на лыжах ещё пацаном, лет двенадцать назад. Эти 10 километров мне дались тяжело. Но я для себя решил, что умру, но пробегу за 50 минут. Потому что второй раз для пересдачи этого норматива становиться на эти палки я не желаю. Пробежал ровно за 50 минут, только благодаря своей общефизической подготовке и упорству. Из «южан» я единственный сдал лыжи с первого захода. Остальные тренировались до весны и опять сдавали.

Один или два раза в неделю каждый заступал в суточный наряд. Тогда эти сутки спать не приходилось и появлялись пробелы в учёбе, которые нужно было немедленно восполнять. Отдыхать после бессонных суток не полагалось. Устал? Это пустяки. Утром физзарядка и строевым шагом из экипажа на 21-й линии по Косой линии мимо Балтийского завода в учебный корпус на лекции. Учебный процесс не ждёт.

Кроме этого обязательного дрессировочного процесса, крайне желательно было, чтобы каждый курсант занимался в какой-либо спортивной секции и выступал бы на соревнованиях по этому виду. Я, например, на первом курсе ходил на бокс и успел поучаствовать на городских соревнованиях по парусному спорту, классической борьбе и плаванию. На втором курсе – спортивная гимнастика (второй разряд) и классическая борьба, с третьего курса и до конца училища – родной мне со школы спорт, борьба самбо.

Понятно, что при таких умственных и физических нагрузках жрать хотелось и днём, и даже ночью во сне. А кормили нас негусто – обычный армейский паёк.

Для наглядности кратко опишу обычный день курсанта ЛВИМУ того времени. (Впечатлительным лучше не читать.)

07.00. «Рота-а-а! Подъём! Выходи строится на физзарядку! Форма одежды голый торс!»

07.00 – 07.30. Физзарядка.

07.30 – 07.45. Время на то, чтобы умыться, побриться, привести форму в надлежащий вид.

07.45 – 08.00. Утреннее построение роты на нашем этаже экипажа. Командир роты со старшиной роты проверяют наличие личного состава (перекличка), внешний вид курсантов. Объявляется состав суточного наряда. Зачитываются приказы по роте и училищу, если такие имеются. Объявляются взыскания нарушителям дисциплины и внутреннего распорядка (как правило, наряды вне очереди от одного до пяти или лишение очередного увольнения в город).

08.00. Построение роты во дворе экипажа уже в бушлатах или шинелях. Затем строевым шагом рота идёт по 21-й линии, по Большому проспекту, по Косой линии до основного здания училища (Косая линия 15-а). Идти там километра два.

08.30 – 08.50. Завтрак в столовой училища.

08.50 – 09.00. Построение на втором этаже училища.

09.00 – 13.30. Лекции и лабораторные занятия.

13.30 – 14.00. Обед.

14.00. Построение во дворе училища. Переход строевым шагом в экипаж.

14.30 – 16.00. Личное время. Обычно в это время мы падали на койку, накрывались шинелью и мгновенно засыпали.

16.00 – 18.30. Физподготовка или тренировки в спортивных секциях (через день), или самоподготовка, или строевые занятия.

18.30. Построение роты во дворе экипажа и строевым шагом в училище на ужин.

18.30 – 19.00. Ужин.

19.00 – 21.30. Самоподготовка в аудиториях училища.

21.30. Построение роты и переход в экипаж.

22.00 – 23.00. Личное время в ротном помещении.

22.45. Вечернее построение роты, перекличка. Командир роты, а в его отсутствие старшина роты, отдаёт распоряжения на следующий день.

23.00. «Рота отбой!». Во всех кубриках гасится свет.

И так каждый день в течение 6 лет с ноября по июнь.

У нас у всех от такой интенсивной жизни периодически наступало переутомление. Бывали случаи, когда на утреннем построении роты кто-то из курсантов падал в обморок. Такого мы тащили в санчасть, и там его несколько дней отпаивали рыбьим жиром. Человек примерно 25 (из 125 во всей роте) не выдержали такой жизни и в первый же год были отчислены из училища по разным причинам: по состоянию здоровья, за грубое нарушение дисциплины или по собственному желанию. Приходило небольшое пополнение засчёт курсантов, вернувшихся из академического отпуска по болезни. В общем, нас не просто учили, а действительно ковали кадры.

Пока мы учились на первом курсе, начальником строевого отдела училища был подполковник Селявко (строевой отдел состоит из офицеров действительной службы, занимается внутренней дисциплиной и организацией внутренней службы в училище строго по Уставу ВМФ). Так вот, подполковник Селявко был из морских пехотинцев, в войну командовал батальоном морской пехоты. Был ранен и поэтому слегка прихрамывал на правую ногу. Было ему тогда лет под 50. Это был суровый мужчина высокого роста, широкоплечий, с мужественным лицом и чапаевскими усами. Служба при нём была поставлена очень чётко: никаких поблажек курсантам и офицерам. За опоздание из увольнения – 5 нарядов. За самовольную отлучку – отчисление из училища. Плохо рота прошлась строевым шагом – дополнительные строевые занятия в воскресенье вместо выходных. Командиры рот (капитан-лейтенанты и капитаны 3 ранга) обязаны были жить в помещении своей роты в своём кабинете, в увольнение к семье могли уйти только в субботу после ужина до вечерней поверки в воскресенье. Отношения между офицерами и курсантами строго по Уставу. Ни разу я не видел, чтобы подполковник Селявко улыбнулся или кому-то из офицеров либо курсантов сказал «ты».

Но через несколько месяцев мы стали постепенно понимать, что этот суровый воин в душе очень добрый человек, любит молодых моряков и, как ни странно, очень дорожит их мнением о себе.

Приведу такой случай. Как-то на первом курсе, уже весной, я с двумя курсантами после обеда с разрешения командира роты вместо личного времени в экипаже остался в учебном корпусе на Косой Линии позаниматься в спортзале. Надо было привести себя в форму перед соревнованиями по классической борьбе. После тренировки мы пошли пешком в экипаж на 21-ю Линию. Чтобы не встречаться с училищным начальством, пошли не кратчайшим путём через Косую Линию, а свернули от училища на Детскую Линию, вышли на Большой Проспект, свернули направо в сторону училища.

По дороге к училищу в полуподвале жилого дома находилась наша любимая рюмочная. Она работала тут ещё с царских времён. Когда были деньги у кого-нибудь из нас, мы любили после тренировки спуститься в этот подвал по истёртым нашими ботинками мраморным ступенькам. Там нам каждому за рубль выдавали 75 грамм водки и шикарный бутерброд из огромного куска серого хлеба с рижскими шпротами. Это у нас называлось «разогнать фэршлюс». Водку мы выпивали, а бутерброды, по стихийно сложившейся традиции, отдавали собачке, которая постоянно крутилась рядом с рюмочной. Собачка уже знала нас. Когда около рюмочной появлялись курсанты в морской форме, она, радостно повизгивая, первая забегала в рюмочную, ждала, когда мы выпьем водку и закусывала нашими бутербродами. Причём за все 2 года, что мы учились на Васильевском Острове, ни один курсант не съел в этой рюмочной ни одного бутерброда. Вот такова сила морских традиций. Особенно если учесть, что мы ходили постоянно голодные.

Так вот, выходим мы из рюмочной. День был тёплый, весна, солнышко светит. Я немного расслабился, расстегнул бушлат, взял фуражку в руку и иду нестроевой походкой. И тут слышу до жути знакомый баритон подполковника Селявко: «Товарищ курсант! Подойдите ко мне!»

Подполковник шёл нам навстречу. Видимо, тоже решил идти в училище не кратчайшим официальным путём, а пройтись «по тылам», и обнаружил отступающую в беспорядке группу курсантов.

Тут главное было не растеряться и не выказать испуга. Я, не сбавляя хода, перешёл на строевой шаг, правой рукой моментально застегнул пуговицы на бушлате, а левой надел фуражку. Как раз этих десяти метров хватило, чтобы привести себя в порядок. Вытянулся перед подполковником, руку к козырьку: «Курсант Егоров! Одиннадцатая рота!»

Селявко слегка приподнял брови. Похоже, он не ожидал такой быстрой реакции:

– Куда это вы идёте без строя в таком виде?

– Следуем после спортивной тренировки в экипаж. Готовимся к городским соревнованиям по борьбе. Будем за училище выступать.

– Давно борьбой занимаетесь?

– Три года.

– Ладно, идите в экипаж. Форму одежды больше не нарушайте!

– Есть не нарушать!

И мы пошли каждый своей дорогой. Честно говоря, мы с ребятами не ожидали, что так легко отделаемся. По-моему, подполковнику просто понравилось, что я не испугался.

Курсант Егоров

Надо сказать, что воспитывали нас в «системе» своеобразно. Дисциплина была железная. Но в то же время косвенно поощралась в курсантах некоторая лихость в поведении. Наши командиры считали, что из робкого безответного курсанта никогда не получится настоящего моряка. Моряк не должен ничего бояться, в том числе и своего начальства. Поэтому многие легкомысленные проступки нам часто сходили с рук. Командиры рот у нас были кадровые морские офицеры, все из подводников. Многие преподаватели из военно-морского цикла прошли войну. Это были далеко не робкие люди, знающие себе цену, и того же они требовали от нас. Но, конечно, подлых поступков не прощали. Было несколько редких случаев воровства и предательства. Таких людей изгоняли без пощады.

Через год подполковник Селявко по случаю инфаркта вышел в отставку. Мы сначала подумали, что теперь наступит некоторое послабление в службе. Но скоро поняли, что при подполковнике нам жилось не так уж плохо. Всё, как говорится, познаётся в сравнении. После подполковника Селявко, если я правильно помню, очень недолго обязанности начальника строевого отдела исполнял командир одной из рот. Этого подполковника прислали к нам в училище, сняв предварительно за что-то с должности военного прокурора Кронштадта. Это был вообще не моряк. Из морского в нём было только форма, да и то погоны с красными просветами. Разговаривал он с нами всегда на повышенных тонах, как будто перед ним не моряки, а уголовники. Лицо у него было костлявое с длинной челюстью. И фамилия подходящая – Мадаев. За всё это курсанты присвоили ему кличку «Лошадь». Офицеры его тоже не любили, но при нас вслух не высказывались.

Помню, как-то зимним утром, на втором курсе, было построение для развода суточного наряда. Человек 30, в том числе и я, построились двумя шеренгами на морозе во дворе экипажа. Подполковник Мадаев любил лично инструктировать суточный наряд. И в этот раз он крикливым (как ему, наверное, казалось – командным) голосом нёс всякую чепуху, якобы инструктировал нас, как нужно нести службу. Мы уже 15 минут стояли по стойке «смирно», мёрзли на морозе, терпеливо слушали это карканье и делали вид, что с интересом открываем для себя новые для нас положения Устава. Дежурный офицер, который, в общем-то, и должен был сам проводить развод суточного наряда, стоял рядом с Мадаевым, немного позади, и морщился, как от зубной боли.

И тут открываются ворота и во двор экипажа въезжает настоящая лошадь с телегой и с мужиком на ней. В то время ещё по Ленинграду ходили настоящие лошади с телегами для сбора мусора. Мадаев-Лошадь замолчал и удивлённо смотрел, как кобыла в полной тишине проезжала вдоль строя в глубь двора. Вдруг кто-то из задней шеренги звонко сказал: «Глядите! Лошадь!» Весь строй невольно повернул головы в сторону подполковника, который в наших курсантских головах тесно ассоциировался с названием этого животного. В тот же момент, как по заказу, огромная чёрная ворона, устремившись за добычей в сторону мусорной телеги, пролетела прямо над головой Мадаева, и, не утерпев, оглушительно крикнула: «Кар-р-р-р!» Весь строй истерически захохотал. И дежурный офицер тоже.

Мадаев, выкатив глаза и надрывая лёгкие, протяжно скомандовал: «Молча-а-а-ть!» Когда мы смогли взять себя в руки и замолчать, он сказал дежурному офицеру: «Продолжайте без меня!» – и ушёл, даже не отдав честь.

После этого случая репрессии против курсантов возобновились с новой силой. Чуть ли не каждый день он писал начальнику училища представления на отчисление за малейшую провинность то одного, то другого курсанта. Видимо, не мог расстаться со своим прокурорским прошлым.

Я тоже чуть не попал под репрессии. Однажды весной я договорился со старшиной роты Теодором Нарадовским, что немного опоздаю из увольнения. Хотел встретиться с Людой Слепцовой в общежитии 1-го Электротехнического института. Эта девушка закончила нашу школу на год раньше меня. Очень популярная была девица. Мы с ней дружили. Вернулся где-то к часу ночи. Спокойно прошёл во двор через проходную (тут курсанты из суточного наряда дежурили), сунулся в подъезд здания экипажа и тут вижу, что Мадаев смотрит на меня из глубины вестибюля. Оказывается, он сам себя назначил дежурным офицером по училищу, чтобы лично ловить ночью самовольщиков.

При виде Мадаева я быстро повернулся и выбежал из подъезда. Подъезд сквозной с двумя входами. Мадаев сообразил, что бегаю я быстрее, но у него есть преимущество в позиционном отношении. Он просто прошёл сквозь здание и устроил засаду у другого входа. Вроде бы мне деваться некуда, остаётся только сдаваться в плен. Но товарищ подполковник ошибся, в плен я сдаваться не собирался.

Пока офицер занимал позицию в подъезде, я бегом обогнул угол здания, добежал до пожарной лестницы в торце дома, подпрыгнул до первой перекладины, подтянулся, потом по лестнице бегом, как бегал по вантам на баркентине «Сириус», добежал до четвёртого этажа и там остановился. Смотрю вниз: Мадаев, по моим расчётам, должен выйти во двор и посмотреть, куда же курсант делся. Точно: вижу, выглядывает из-за угла. Не обнаружив врага, обошёл вокруг дома – никого нет. Постоял в задумчивости несколько секунд и пошёл на проходную. Решил, что единственный выход для меня – это вернуться на свободу в город. Оторвать от земли свой прокурорский взор и взглянуть на небо он не догадался.

А между тем я потихоньку продвигался в вышине в сторону родного кубрика. Пятиэтажное здание нашего экипажа по замыслу архитектора было украшено на уровне четвёртого этажа узеньким карнизом, сантиметров 40 шириной. Я встал на этот карниз лицом к стене и не торопясь, бочком пошёл в сторону нашего окна. После работы на паруснике, с его 30-ти метровыми мачтами, я уже высоты не боялся. Обогнул угол дома, дошёл до третьего окна, тихонько постучал носком ботинка в стекло. Ребята открыли мне окно, и я спокойно спрыгнул в свой кубрик. Ребята немного удивились, что я вошёл не в ту дверь:

– Володя! Ты чего тут лазаешь?

– Да Мадаев там самовольщиков ловит… Все пути перекрыл.

И мы легли спать.

А товарищ прокурор выяснил на проходной, что из города приходил курсант с двумя нашивками на левом рукаве – значит, со второго курса. А в этом задании экипажа второкурсники только из 12-той роты, которая живёт на 4-м этаже. Мадаев поднялся в нашу роту и вместе с дежурным по роте стал проверять по кубрикам наличие курсантов. Пересчитал всех, прибавил к этому количеству стоящих в наряде на постах и больных. И получился полный комплект. Так и не понял мудрый прокурор, куда испарился курсант-нарушитель дисциплины. Потом ещё весь следующий день шли построения и разборки, но так ничего и не выяснили. Старшина роты, который был в курсе, и мои ребята, конечно, и не думали что-то докладывать. У нас такое доносительство строго каралось.

Мы тоже в долгу не остались, не могли стерпеть, что нами командует какой-то прокуроришко. Как-то утром после построения во дворе экипажа роты курсантов, одна за другой, в темноте пошли строевым шагом в учебный корпус на Косой Линии. Путь наш пролегал вдоль высокого, красиво оштукатуренного и покрашенного в жёлтый цвет забора Балтийского завода. Наша рота только свернула с Большого Проспекта на Косую, как издалека, откуда-то поближе к учебному корпусу послышался странный, приглушенный расстоянием грохот. Это было похоже на раскаты грома далёкой грозы. Мы удивленно переглянулись, не понимая, в чём дело. Шагаем дальше. Вдруг впереди взрыв грома уже поближе: это хохотала шедшая перед нами 52-я рота. Только когда мы прошли ещё пару сотен метров, мы увидели в чём дело и сами также не смогли удержаться от смеха. На стене забора Балтийского завода огромными буквами было написано масляной краской:

«МАДАЕВ – ЛОШАДЬ (душой и телом)»

Эта новость с быстротой молнии распространилась по училищу. Последним, только к обеду, о ней узнал подполковник Мадаев. Никто не решался сообщить ему эту радостную весть. Мадаев пошел лично посмотреть на памятную надпись, после чего отдал решительный приказ: немедленно стереть заборную ругань. Были собраны все подвахтенные курсанты из суточного наряда и брошены на эти аварийно-спасательные работы.

Курсанты решительно и весьма тщательно выполнили суровый приказ командира. Взяв в руки кирпичи, они с яростью принялись соскабливать краску с забора. При этом так старались, что протёрли в штукатурке строго по следам краски глубокие борозды сантиметра 3—4 глубиной. Отчего на заборе образовалась уже фундаментальная надпись того же содержания. Немного полюбовавшись на свою работу, курсанты пошли к дежурному офицеру и доложили, что краска стёрта. Личный состав училища постепенно успокоился. Но спокойствие было обманчивым и недолгим. После занятий и обеда мы опять строем поротно пошли из учебного корпуса в экипаж. И тут обнаружилось, что памятная надпись на заборе силами курсантов приобрела черты исторического памятника, а сам забор Балтийского завода пополнил собой ряд культурных сооружений Ленинграда.

Скандал разразился сильнейший. После этого случая Мадаев недолго прослужил у нас начальником строевого отдела. Надпись заштукатурили, но следы от неё на заборе ещё долго радовали глаз курсанта. Смутная память о суровом подполковнике годами просвечивала сквозь жёлтую краску Балтийского завода. В декабре 2021 года мы с женой побывали в Санкт-Петербурге, прогулялись по Косой Линии, но, как я ни вглядывался, следов исторической надписи мне обнаружить не удалось. И надпись, и подполковник Мадаев исчезли в неумолимом ходе истории. Только на том же самом месте было написано чёрной краской большими буквами: «ПРОСТИ МЕНЯ МОЯ ЛЮБОВЬ». А ниже маленькими буквами губной помадой: «Нет!» В общем, жизнь продолжается, хотя и с большими переменами.

А героический морской пехотинец подполковник Селявко подлечил инфаркт, снял с себя военную форму и пошёл работать на наше учебно-производственное судно «Профессор Рыбалтовский». Стал помощником капитана по хозяйственной части. На учебных судах народу бывает много: кусанты, преподаватели, да и своя команда штатная большая. И всех этих людей надо регулярно кормить. Для моряков регулярное питание – святое дело. И надо следить, чтобы продукты закупались настоящие, чтобы повара не воровали и чтоб готовили для курсантов вкусно. Очень это большое и сложное хозяйство. Наверное, даже посложнее, чем командовать батальоном морской пехоты. И надо сказать, что подполковник Селявко с честью справился с поставленной задачей. После пятого курса мы несколько месяцев были в рейсе на преддипломной практике на «Пр. Рыбалтовском». Кормил нас подполковник так, что уходить с парохода не хотелось. Мама родная нас так вкусно не кормила.

На итоговом собрании экипажа, которое проходило в огромной судовой столовой, мы, курсанты, в присутствии всего экипажа официально поблагодарили товарища Селявко за такое отношение к молодым морякам. При этом все курсанты встали со своих мест и стояли, все 125 человек, по стойке «смирно» несколько секунд в знак почтения. Суровый воин был так растроган, что не нашёлся даже что сказать в ответ. Только незаметно вытер слезу на щеке. Мы, старые моряки, выпускники Макаровки, до сих пор с большим уважением вспоминаем этого офицера.

Глава 2

Первый курс нам пришлось осваивать сжав зубы. Настолько тяжёлыми были условия, которые нам создали в училище. Мы тогда ещё не понимали, что это такая система воспитания. Нас приучали держать себя в руках и выполнять поставленную задачу. В данном случае – учиться и усваивать большой объём учебного материала при больших физических нагрузках, в состоянии постоянного недосыпания и лёгкого голода. Некоторые избалованные на гражданке ребята не выдержали и ушли из училища. Поняли, что такая жизнь не для них. Но из нашей группы, где были собраны ребята, окончившие школу с медалью, никто не ушёл.

1-й курс. Курсанты нашей группы: Гусаров, Киров, Обожин, Шишкин, Чудный, Аверьянов, Стрижаков, Егоров, Бабичев, Шемидько и Баглаев

После весенней сессии, безо всякого перерыва на отдых, нас отправили на тренировочную базу на остров Западный Берёзовый. Это в Финском заливе, там целый архипелаг под названием Берёзовые острова. Как сказал нам на прощание перед отправкой капитан первого ранга С. П. Лисин: «Это замечательный уголок, созданный самой природой». Рядом наш городок Приморск и финская граница. Насколько я помню, там с десяток больших и маленьких островов, все покрыты сосновым и берёзовым лесом. Людей там нет. Острова разделены проливами разной ширины. По берегам островов местами песчаные пляжи, а местами камни и огромные гранитные валуны. Вода очень чистая. В одном месте мы, когда ходили на шлюпке под парусом, обнаружили остов большого парусного военного корабля. Набор корпуса был сделан из дуба и поэтому не сгнил. По нашим подсчётам, этому кораблю было не меньше ста пятидесяти лет. Бывали и менее древние находки. За 25 лет до этого здесь была война, и кое-что сохранилось с тех дней. Несколько раз мы видели в воде вблизи берега черепа людей, старые русские каски. И между этими артефактами спокойно плавали большие чёрные угри.

Берёзовые острова в Финском заливе

Жизнь на тренировочной базе была напряжённая. Вставали в 7 утра, сразу лёгкая физзарядка. Потом лёгкий же завтрак: как правило, оладушки с чаем или просто много чёрного хлеба с маслом и чай. Кормили здесь по сравнению с училищем до отвала. Но зато с утра до ночи – сплошной силовой спорт. Утром до обеда – шлюпочные учения. Есть такая знаменитая шестивёсельная шлюпка типа Ял-6. Мне она с детства родная. Ходили вокруг островов на вёслах до изнеможения. Когда уже руки и спина не выдерживали, ставили мачту, поднимали рей с парусами (разрезной фок) и ходили под парусом. Сначала с нами ходили штатные боцмана для обучения. Но наш боцман увидел, что я с этой лодкой на «ты», и сказал, чтобы я сам ходил с ребятами и обучал их, как надо правильно грести и ходить под парусом. Я до сих пор помню всех ребят, кто был в моей команде: Лёша Обожин, Толик Лихачёв, Женя Воробьёв, Володя Жданов, Олег Кореньков, Женя Логинов и я седьмой. Все, кроме Логинова, из нашей группы медалистов. Странное дело, но жизнь показала, что у ребят, которые хорошо учатся и школу закончили с медалью, не только с головами хорошо, но и здоровье лучше, чем у троечников. Все эти ребята до сих пор живы, хотя потери в целом среди личного состава роты сейчас, через 50 лет после окончания училища, процентов 60, не меньше.

Березовые острова

Так вот, походив «немного», часа три-четыре, под парусом и на вёслах, мы возвращались к обеду на родной остров. Пропускать обед у нас было как-то не принято, поэтому иногда, чтобы успеть занять своё место за столом, мы налегали на вёсла и последние одну или две мили шли с рекордной скоростью. Прибыв к нашей базе, нужно было вытащить шлюпку из воды на песок. Мы клали вёсла в лодку, сами выпрыгивали в мелкую воду, каждый со своего борта, и волоком, с криками «Три-четыре!», вытаскивали лодку на берег. Шлюпка эта в мокром виде весит 700—800 кг. Бывало, что сил уже нет, и даже считалка «Три-четыре!» не помогает. На этот случай курсанты придумали усиленную считалку – «Восемь-десять-раз!!» По этому крику мы автоматически дружно делали повышенное усилие и всё-таки выволакивали шлюпку на своё место на берегу. Но однажды и усиленная считалка не помогла. Была плохая погода с ветром и волнами. Мы так наломались на вёслах, что нас самих уже впору было выносить из шлюпки на руках. Мы подошли к берегу, как обычно вылезли в воду, подтянули шлюпку к урезу воды. Дальше только наполовину вытащили на сухое и силы иссякли. Тут один из нас крикнул спасительное «Восемь-десять-р-р-раз!» Но шлюпка ни с места. Ребята недоумённо переглянулись. Что делать?

ЯЛ-6

Это длилось только секунду. Я понял, что как старшина шлюпки должен что-то придумать и крикнул в отчаянии: «НУ! СЕМЬ-ТРИНАДЦАТЬ-Р-Р-РАЗ!!!» – и шлюпка послушно проползла по песку и встала на своё место. А мы захохотали сами над собой и пошли по песку обедать.

Приходилось и так шлюпки переносить

Сели за обеденный стол (столы стояли на воздухе под навесом) и рассказали остальным, что нами только что открыта новая мобилизационная считалка для особых случаев – «Семь-тринадцать!» С тех пор в этих особо тяжёлых случаях в нашей роте стала употребляться эта считалка. Я, например, несколько раз слышал, как наш курсант Витя Киров, открывая перед экзаменом в 12 ночи очередной конспект, произносил про себя: «Ну, семь-тринадцать…»

ЯЛ-6 под парусами

Вот она, родная «шестёрка»

Однажды у нас на острове случился лесной пожар. Как-то в субботу наши командиры решили съехать на материк на пару дней по случаю дня рождения начальника базы. За старшего на острове оставили нашего Сашу Стрикицу, старшину группы. Первый день прошёл как обычно, по расписанию тренировок. Вечером, после отбоя, некоторые курсанты пошли спать, а некоторые пошли в лес посидеть у костров и попеть песни под гитару. Мы с моим другом Олегом Кореньковым тоже пошли, посидели немного у костра, потом затушили его и пошли спать.

Среди ночи в наш барак влетает дневальный и не своим голосом кричит: «Тревога! Всем подъём! Лес горит!» Я выглянул в окно: сквозь сосновый лес провечивает красное зарево. Саша Стрикица приказал всем брать одеяла, кто найдёт – вёдра с водой и бегом тушить пожар.

Прибежали на место. Горели мелкие сосны и сухая хвоя, которая толстым слоем устилала землю под соснами. Мы стали сбивать пламя мокрыми одеялами. С десяток человек бегали с вёдрами и подносили воду. Нас было много, поэтому мы смогли справиться с огнём. Не знаю сколько это длилось, мне показалось очень долго. Наконец всё было потушено. Мы с облегчением вздохнули – весьма реальная опасность миновала. И пошли в темноте толпой в сторону бараков. И вдруг сквозь чащу увидели впереди целую стену огня. Новый пожар! На мгновение мы просто остолбенели. А Саша Стрикица залился истерическим смехом, с ним случился нервный припадок.

Как поётся в известной советской песне, всё опять повторилось с начала. К утру новый очаг огня был нами героически потушен. Если бы не наше упорство, то плохо пришлось бы острову Западный Берёзовый. Всё сгорело бы подчистую, включая и нашу тренировочную базу. Мы, конечно, могли бы столкнуть наши шлюпки на воду и уйти с острова в Приморск. 10 шлюпок на 70 курсантов, вполне достаточно для срочной эвакуации. Но это была бы позорная капитуляция. А мы не так были воспитаны.

На следующий день наши командиры вернулись из увольнения и испытали лёгкий шок, когда Стрикица доложил им об этом случае. После этого нам запретили по вечерам разводить костры в лесу.

На базе была только одна карта архипелага Берёзовые Острова. Лежала она на большом столе в Клубе ЛВИМУ. Мы иногда прокладывали на ней маршрут очередного похода на шлюпках. На этом же столе лежало несколько автоматов Калашникова. В плохую погоду мы вместо физподготовки тренировались в скоростной разборке и сборке автомата.

Однажды утром, перед спуском на воду, я зашёл в клуб посмотреть на карту и проложить мысленно новый маршрут между островами. Хотелось пройтись незнакомым фарватером, посмотреть новые места. С утра ветра не было, поэтому несколько миль мы прошли на вёслах. Потом появился ветер. Мы поставили паруса и пошли незнакомым проливом между островов. Ветер быстро крепчал, и скоро мы уже шли по ветру с приличной скоростью.

Слева направо: Толик Лихачёв, Олег Кореньков, Володя Жданов

Я сидел на руле и пытался вспомнить, как выглядит это место на карте. Говорю ребятам: «Вот где-то тут лежит под водой одиночный камень с глубиной 0,3 метра над ним. Как бы нам не сесть на него…» Кто-то из ребят засмеялся: «Это ещё надо суметь попасть на один-единственный камень во всём проливе!» Через секунду мы почувствовали сильный встречный удар по корпусу и попадали с банок на дно шлюпки. Нос лодки немного задрался, а надутый ветром парус стал валить лодку на левый борт.

Кто-то из ребят хотел в панике спрыгнуть за борт, непонятно зачем. Я крикнул им: «Сидеть! Парус долой!» Спустить паруса – это дело одной секунды. Снял фал с утки на нижней части мачты, и рей с парусами сам упал в шлюпку. Теперь надо было как-то снять шлюпку с подводного валуна. Мы осмотрели днище. Воды вроде нет, значит, корпус не пробит. Велел всем перейти на корму, и стали раскачивать лодку с борта на борт. Через минуту снялись с камня, подняли паруса и пошли дальше. Ребята посмеивались надо мной: «Ну ты и капитан! Это же надо так точно попасть на этот валун. Железный глазомер!» Веселились вовсю.

А если вдуматься, могло всё плохо кончиться. Нам повезло, что въехали на камень точно по его середине форштевнем, окованным железом. Если бы ударились деревянным бортом, могли бы и проломить его. Что тогда делать? Мы, конечно, все хорошо плавали и могли бы доплыть до ближайшего острова. А что потом? Радиостанции у нас не было. Спички намокнут, костра не разжечь. На базе никто не знает, куда мы пошли на шлюпке. До нашего острова несколько миль и несколько других островов. Вот так я потерпел первое своё «кораблекрушение» на первом своём «пароходе». Приобрёл, так сказать, первый опыт. Мы тогда ещё поняли, что в море нельзя надеяться на «авось пронесёт».

Первый выход на шлюпке под парусом. Лёша Обожин, Женя Воробьёв, боцман дядя Боря и я на руле

Ближе к концу наших сборов командир нашей роты капитан-лейтенант Константинов объявил, что состоятся итоговые соревнования: завтра гонка на вёслах на одну милю, а послезавтра комбинированная гонка – милю на вёслах, потом поднимаем паруса и несколько миль под парусом до финиша около базы. В тот же день мы сколотили на возвышенном берегу перед пляжем скамьи в два ряда напротив финишного створа. Зрителей было довольно много: преподаватели и офицеры (некоторые с жёнами), повара и другая обслуга.

Мы с моими ребятами из команды тщательно подготовили шлюпку. Перевернули её кверху днищем и отполировали весь корпус и перо руля до зеркального блеска. Паруса намочили в воде и подвесили сушиться на ветках, чтобы не было ни малейших морщинок на них. Ребятам сказал, чтобы в день накануне соревнований никакой физподготовки после обеда и даже в футбол нельзя играть. Спать сразу после отбоя.

Наша команда, как я считал, была хорошо подготовлена. За месяц я постарался научить ребят всему, что знал и умел по гребле и парусу, всем небольшим хитростям этого дела. Например, мы учились, как можно со старта быстро разогнать шлюпку короткими мощными гребками. Самого чёткого гребца сажали загребным (на корме с правого борта, рядом с рулевым). От загребного много зависит: он задаёт вместе со старшиной шлюпки темп гребли и длину гребка. Приучил ребят, что если идём по ветру, то при гребке лопасти вёсел в воздухе должны оставаться вертикально, тогда ветер подгоняет шлюпку и можно немного расслабиться. И наоборот, если ветер встречный, то упираться надо в полную силу и лопасти проносить над водой в горизонтальном положении, чтобы уменьшить сопротивление ветру. И даже научил их выполнять команду «Вёсла на валёк!» При этом все вёсла синхронно выдёргиваются из уключин и строго одновременно ставятся вертикально вальком на днище между колен гребцов на несколько секунд. Таким образом приветствуется старший по званию на встречном корабле или на причале, к которому подходит шлюпка. Своего рода отдание чести. Затем следует команда «Вёсла на воду!» – и шлюпка идёт дальше или швартуется.

Настал день соревнований. Мы спустили все наши 10 шлюпок на воду, выстроили их строем фронта строго по береговому створу. Зрители уже сидели на скамейках с биноклями в ожидании старта. Мы, конечно, немного волновались. Ребята держали вёсла над водой в ожидании команды, я на руле.

Все рулевые на шлюпках смотрели на берег: там боцман Боря поднял красный флажок, приготовился давать старт отмашкой. Я произнёс «Вёсла-а-а… – дядя Боря махнул флажком – на воду! И-и-и-р-р-раз! И-раз! И-раз!» Ребята короткими сильными гребками разгоняли лодку. Вёсла гнулись в дугу, казалось, что сейчас сломаются. Мы сразу вырвались вперёд. Пять кабельтовых до поворотного (900 метров). Тут руль лево на борт и команда: «Правая греби, левая табань!» Быстро обогнули буй и пошли по прямой к финишу. Ребята дышали в такт гребкам, молча работали вёслами. Пот крупными каплями катился по лицам. Такой скорости эта лодка ещё не развивала. Уже было ясно, что придём первыми. Но мы знали, что на берегу засекают время гонки, чтобы сравнить с предыдущими показателями. Поэтому метров за 200 до финиша я применил проверенный приём: «Ну! Семь – тринадцать! Навали-и-ись!» Мы почти пересекли финишный створ и тут последняя команда: «Вёсла-а-а… на валёк!» По инерции, с поднятыми в приветствии вертикально вёслами, мы прошли мимо трибун. Это было красиво! Командир роты не ожидал, что мы так по-морскому отдадим ему честь. Он встал вместе с женой со скамейки и взял под козырёк. А жена его не выдержала, замахала нам рукой и крикнула: «Егоров! Молодцы!» Это была победа. Да, хорошее было время!

Установили мы рекорд скорости или нет – я не помню.

Вот так я выглядел на острове. Да мы все так выглядели

Вечерняя физподготовка

На следующий день состоялся второй этап соревнований – комбинированная гонка. Опять мы на шлюпках стартовали на вёслах. Снова прошли милю до нового поворотного буя, где за считанные секунды надо было поставить мачту, обтянуть ванты и поставить паруса. В этот раз мы пришли к поворотному бую одновременно с другой шлюпкой. Так сказать, ноздря в ноздрю. Остальные прилично отстали и как соперники мной уже не рассматривались. После вчерашней гребли у всех болели мышцы, поэтому мы особо не упирались, я надеялся, что под парусом мы всё равно всех обыграем. Самонадеянно считал, что равных мне в этом виде нет.

Поставили паруса одновременно с этой лодкой. И пошли в лавировку между островов против ветра. Причём я рассчитал путь так, чтобы на лавировке галсы были как можно длиннее, чтобы до финишной прямой сделать как можно меньше поворотов. При повороте, то есть при смене галса, всегда теряется скорость и время. У меня по этой части был большой опыт, несколько лет занимался парусным спортом в краснодарском яхт-клубе.

Но оказалось, что я не единственный, кто разбирается в парусном деле. Второй шлюпкой командовал грамотный в этом деле курсант. К сожалению, не помню его фамилии. Помню, что он был ленинградец, из другой группы, спокойный такой, воспитанный парень. Мы с ним близко не общались, поэтому и фамилию его я забыл. Так вот, этот парень пошёл не за нами, а совсем другим путём. Я мысленно просчитал, как он будет идти, где и сколько поворотов между островами ему придётся сделать и понял, что парень хорошо соображает. Наша победа под большим вопросом. Борьба шла в течение, наверное, часа. До финиша оставалось несколько сот метров. Но мы легли уже на финишную прямую, и поворотов нам больше не нужно было делать. Шли мы левым галсом. А соперник, хотя визуально немного опережал нас, но ему требовалось ещё пересечь наш курс и сделать поворот с правого галса на левый. Из-за этого лишнего поворота он неминуемо должен был отстать.

И вот наши лодки сближаются на разных галсах. Мы видим, что если один из нас не отвернёт, то столкновение неизбежно. Кто должен уступить дорогу? По морским правилам нужно пропускать судно под парусом, которое идёт правым галсом – это морской закон. То есть, вроде я должен отвернуть и пропустить его. Но в то же время в парусном спорте есть такое правило: если лодка под парусом сделала на дистанции последний поворот и идёт последним галсом к финишу, то мешать ей нельзя, потому что это практически уже победа. Я всё это хорошо знал, и тот парень во второй лодке тоже. Короче, никто из нас не отвернул, и мы столкнулись. Повреждений не было, но было много крика. После столкновения я пошёл прежним курсом, а сопернику пришлось делать поворот на левый галс. На этом он потерял с полминуты. В результате мы пришли первыми.

Парень, старшина с той лодки, заявил протест судьям: мол, он шёл правым галсом. А я привёл свои аргументы: это не транспортные перевозки морем, а спортивные соревнования. Здесь действует правило финишной прямой. Судьи очень долго совещались и в конце концов объявили, что завтра состоится перегонка, в которой будут участвовать только две наши шлюпки. Причём гонка будет только под парусами, без вёсел.

Не буду описывать, как мы гонялись на следующий день. Скажу коротко: это очень смешно и удивительно, но всё повторилось в точности так, как происходило вчера. Мы выжали из ветра всё, что могли. Тот парень оказался очень сильным соперником. Опять мы почти одновременно подошли к финишу и опять никто не захотел уступить дорогу. Столкнулись точно так же, практически на том же месте. В этот раз никто не кричал. Мы опять пришли первыми. Вытащили лодки на берег. Я подошёл к сопернику. Тот, не дожидаясь моих слов, спокойно сказал: «Ты победил» – и протянул мне руку. То же самое он заявил судьям. Порядочный моряк! Если не ошибаюсь, это был Андрей Догонов.

В тот же вечер повара испекли нам огромный яблочный пирог – приз за победу в гонках. Мы сфотографировались всей командой с пирогом. При этом курсант Миша Тарасов (не из нашей шлюпки) подкрался сзади и из-за спины Лёши Обожина пытался ухватить кусок пирога. Но был изгнан. А потом я велел ребятам разрезать пирог пополам и отнести половину соперникам. Те приняли пирог и съели. Никаких обид не было.

Наша команда: Олег Кореньков, Володя Жданов, Толик Лихачёв, Женя Воробьёв, Женя Логинов, Лёша Обожин, Володя Егоров

На этом первый курс закончился. Мы с гордостью нашили на левые рукава форменок по две золотые нашивки. Впереди был отпуск на родину, десять дней. А затем – второй курс, который начинался с плавательной практики на парусных учебных судах. Это было 55 лет тому назад.

Глава 3

Баркентина «Сириус»

Летом 1967 года после короткого 10-дневного отпуска мы, уже курсанты второго курса, в назначенный день вновь собрались в училище и день спустя группами по 30—40 человек разъехались в разные стороны для прохождения парусной практики. Одна группа поехала на Чёрное море на баркентину «Альфа», другая на «Вегу» на Балтику к капитану Чебану Александру Александровичу. Несколько человек отбыли на научную немагнитную шхуну «Заря». Мы с моим другом Олегом Кореньковым добровольно вызвались на самую суровую службу – тоже на Балтику, на баркентину «Сириус», где капитаном был знаменитый Анатолий Алексеевич Чечулин. Это был настоящий фанатик парусов, его «Сириус» всю навигацию, до самого льда, в любую погоду под парусами бороздил Балтийское море, в порты заходил редко, только для пополнения запасов провизии и пресной воды. Все знали, что плавать на «Сириусе» – это почти царская каторга. Поэтому многие курсанты опасались попасть на это лихое судно.

Капитан Анатолий Алексеевич Чечулин

Нашу группу курсантов из 34-х человек проводил до причала в Ленинградском порту лично командир роты капитан-лейтенант (через год капитан 3 ранга) Константинов. Построив нас на причале напротив пришвартованного «Сириуса», капитан-лейтенант произнёс краткую напутственную речь, поздравил нас с первыми шагами в морской жизни. Тут же разбил наш строй на три группы по 11—12 человек. Объявил, что каждая такая группа будет представлять из себя отдельную ходовую вахту. И неожиданно назначил меня старшим на одной из вахт, то есть вахтенным боцманом. Это несколько озадачило меня. Но отказываться в таких случаях было не положено, это приказ. Видимо, на решение командира роты повлияло то, что моя шлюпочная команда, где я был старшиной шлюпки, при сборах на острове Западный Берёзовый заняла все первые места в парусных и гребных гонках. И ещё, может быть, одно: из всей роты только мне удалось сдать на 5 баллов зачёт по устройству парусного судна. Профессор Апполон Иванович Цурбан был очень удивлён, не мог понять, откуда у меня такие знания морской терминологии. А всё было просто: мой папа года за три до моего поступления в училище подарил мне шикарную книгу – Военно-Морской Словарь. Там было всё о море и судах, начиная с морских узлов и кончая навигацией и астрономией. Я изучил его за три года как свою собственную ладонь. И это здорово мне помогло в дальнейшем. Папа, как всегда, поступил очень умно.

Константинов пожелал нам счастливого плавания, скомандовал: «На пра-а-во! На судно шагом марш!» И мы пошли строем по сходне на первый в нашей жизни пароход (хотя, если быть точным, то вовсе это был не пароход, а трёхмачтовый парусник, баркентина).

Никогда не забуду эту первую ночь на паруснике. Нас разместили по кубрикам. Утром мы должны были делать учебные постановки парусов, а потом, в тот же день, «Сириус» намечалось перевести из порта на несколько дней на Канонерский остров в судоремонтный завод для докования: ремонт винто-рулевый группы, очистка и покраска подводной части корпуса и предъявление судна Регистру СССР для продления документов на годность к плаванию.

Мне не спалось по одной причине: я не был уверен, что смогу работать на мачтах на большой высоте. Дело в том, что в детстве я однажды упал с дерева с большой высоты и сильно разбился. С тех пор у меня появилась патологическая боязнь высоты. Если я не смогу преодолеть этот страх, то какой из меня вахтенный боцман? В конце концов, я решил, что можно проверить прямо сейчас. Встал среди ночи, надел флотские штаны, ботинки, тельняшку и поднялся на палубу. У трапа на вахте стоял не курсант, а штатный матрос (их было три на судне). Он спросил меня: «Ты чего не спишь?» Я не стал подробно объяснять, просто сказал: «Надо кое-что проверить». Запрыгнул на фальшборт и полез по вантам на фок-мачту, долез до марсовой площадки, немного осмотрелся – вроде терпимо. Было не совсем темно, белые ночи только заканчивались. Поднялся выше на салинг. Потом спустился на марсовую площадку. Опять поднялся. И так несколько раз. Потом залез на самый верх, метров примерно 25 над палубой. Где-то высота восьми этажей. Встал на перлинь брам-рея и, держась руками за рей, дошёл по нему до самого нока рея (конец рея). Потом для закрепления материала повис на перлине, как на перекладине, посмотрел вниз, вокруг. Сделал несколько подъёмов переворотом, как в гимнастике.

Уборка парусов. Моряки стоят ногами на перлине и увязывают сложеный парус на рей

Вся эта тренировка на высоте длилась час или полтора. К концу я совсем потерял чувство страха и понял, что всё прошло, я сам себя вылечил. Теперь можно идти и спокойно спать до утра. Спустился на палубу. Вахтенный матрос, видимо, всё это время наблюдал за этим цирком, но не проронил ни слова. Только когда я спрыгнул на палубу рядом с ним, коротко спросил: «Это что было?» – «Да я высоты с детства боюсь, решил вот проверить…» – «Понятно… Ну и как?» – «Теперь порядок!» – «Молодец! Иди спать». С той ночи я высоты не боюсь.

Мы перешли на Канонерский остров для короткого ремонта. Здесь уже стояла вторая наша баркентина «Вега», тоже ожидала докования. Нас буквально на следующий день подняли в плавучий док, выдернули гребной вал с винтом для ремонта. Мы, курсанты, разобрали металлические шкрябки и, пока корпус не высох, за несколько часов ободрали с деревянной обшивки подводной части налипшие ракушки и водоросли. На следующий день корпус просох, и мы простыми кистями (вальковых кистей, как и капроновых канатов, тогда ещё не было) покрасили корпус двумя слоями необрастающей краски. Краска настолько ядовитая, что, надышавшись её паров, мы в тот день даже есть не могли.

За ночь краска подсохла, вал с винтом работяги привезли на тележке и поставили на место. И вечером нас спустили с дока. Весь ремонт занял три дня. Капитан Чечулин не любил подолгу стоять у берега.

Переночевали у причала в порту. Наутро нам привезли продукты, и мы вышли из порта. Прошли под двигателем мимо Канонерского острова (двигатель у нас был 150 л.с., на спокойной воде развивали скорость узла четыре, не больше) и дальше пошли морским каналом. Под руководством боцмана Миши подняли грота-стаксель и бизань-стаксель (это такие треугольные паруса, которые поднимаются на штагах между мачтами). Во-первых, капитан считал, что парусному судну ходить под одним только двигателем неприлично, а во-вторых, команде доплачивали каждому по 43 копейки в час, если судно шло под парусами.

«Сириус» у набережной лейтенанта Шмидта, Васильевский остров. Принимаем продукты

В самом начале морского канала вдоль фарватера от Канонерского острова тянется узкая коса. На этой косе нас поджидали несколько наших курсантов с баркентины «Вега». Они шли по траве вдоль берега, до косы было метров 25—30, не больше. Когда мы поравнялись с ними, эти ребята запели под гитару очень громкими голосами новую песню Высоцкого: «Но парус! Порвали парус! Каюсь, каюсь, каюсь…» Друзья провожали нас в море и желали удачи. Это была такая картина, что у некоторых из нас даже на сердце защемило. Никогда этого не забуду.

Коса закончилась. Ребята с гитарой стояли у воды и, пока их было видно, махали нам снятыми гюйсами (синие форменные воротники) вслед. Через несколько дней и они на «Веге» ушли в море.

Больше трёх месяцев мы бороздили Балтийское море под парусами. В порты заходили редко и ненадолго. Побывали в Выборге, Риге, Таллине, один раз заходили в Ленинград. Моей вахте досталась по авралу грот-мачта (средняя мачта на судне). В случае аврала при постановке или уборке парусов, либо при повороте в сильный ветер, мы работали на этой мачте. В хорошую погоду всё делалось одной вахтой, другие в это время отдыхали или выполняли судовые работы. Первое время с нами на вахте стоял один из штатных матросов, в тяжёлые моменты руководил боцман Миша. Миша был уникальным боцманом-парусником, о нём напишу отдельно.

Это было самое счастливое время в моей жизни. Я с детства мечтал поплавать на настоящем деревянном паруснике. И добился своего: кругом море, волны с барашками, солнце. Я холостой, вольный курсант, никаких пока проблем с семьёй. Судно идёт под всеми парусами, немного накренившись, в полной тишине, только вода шипит вдоль бортов. Серые паруса, запах деревянной нагретой палубы. Парусину в то время делали из льна или конопли. До сих пор помню этот запах новых парусов. Я обожал этот парусник, несмотря на то, что это была тяжёлая физическая работа. Никаких лебёдок и электродвигателей на этих парусниках не существовало. Всё делалось за счёт физической силы курсантов. Весь такелаж (все верёвочные снасти) в то время были или джутовыми, или пеньковыми. Джутовые верёвки были прочнее, но от них на ладонях образовывались толстые мозоли. Работали мы без рукавиц, даже когда начались холода. Такие вещи как рабочие рукавицы и страховочные пояса мы презирали и не пользовались ими. Хотя поначалу боцман Миша заставлял нас одевать стахпояса, но они только мешали наверху. Чувство страха на высоте мы быстро потеряли и работали без страховки. Боцман нас за это не ругал и даже наоборот поощрял. Всю работу с бегучим такелажем: шкоты, брасы, подъём парусов фалами, подъём шлюпок талями – всё делали вручную, вцепившись по нескольку человек в одну верёвку. При этом сильно развивались мышцы рук и спины.

Иногда в сильный ветер, когда судно шло против ветра в лавировку, приходилось часто делать повороты. Мы старались делать всё одной вахтой, не поднимая по авралу остальных. А в вахте всего 12 человек, один из них на камбузе помогает поварихе и как минимум один человек на руле. Получается 3 мачты на 10 или 9 человек. Моя вахта работала с 00 до 04 утра и с 12 до 16 днём. Особенно тяжело было ночью в свежую погоду. Бывало, так уставали, что после очередного поворота залезали от брызг под брезент, ложились на голую палубу, под голову руку или полено с камбуза и мгновенно засыпали. И спали очень «быстро» до следующей команды вахтенного помощника «К повороту!».

Интересно происходила выборка якоря. Брашпиля на баке не было. Стоял ручной вертикальный шпиль. Якорь-цепь оборачивалась вокруг его цепного барабана, и дальше через палубный клюз спускался в канатный ящик. В отверстия на шпиле вставлялись шесть полутораметровых дубовых брусьев – так называемые «вымбовки».

Этот снимок сделан в мой день рождения, 19 лет

Шесть курсантов ложились грудью на эти палки и, напрягая ноги, ходили кругами вокруг шпиля. Один оборот – метр якорной цепи выбран. А длина вытравленной цепи бывала и 150, и 200 метров. При этом у курсантов очень хорошо развивались ноги. Выборка якоря ручным шпилём у нас называлась «крутить Разлуку». Это потому, что иногда курсанты крутили шпиль под песню «Разлука, ты разлука, чужая сторона…» Или наоборот, пели эту песню потому, что это называлось «крутить Разлуку». Не помню.

Командовал на баке подъёмом якоря всегда старший помощник Иван Иванович. Капитан при съёмке с якоря всегда находился на корме на шканцах, чтобы, когда поднимут якорь, сразу командовать постановкой парусов. Мы всегда с нетерпением ожидали, когда кончится эта процедура на баке. Потому что в конце, когда якорь бывал поднят на своё штатное место в якорном клюзе, старпом Иван Иванович во всю мощь кричал на корму капитану своим невероятно зычным голосом: «Якорь в клюзе!!!» Эту команду, наверное, было слышно за несколько миль. Мы, курсанты, каждый раз от души хохотали, когда раздавался этот душераздирающий вопль старпома. Такая сложилась традиция.

Касательно мозолей: через какое-то время руки наши потеряли чувствительность, а мозоли стали толстыми и такими жёсткими, что руку полностью в кулак невозможно было сжать. После окончания практики, уже в училище, мы распаривали руки в бане и срезали мозоли лезвием от безопасной бритвы. И что интересно, после этого у меня никогда не бывает на руках мозолей, при любой физической работе, например, с лопатой или ломом.

Учебное судно баркентина «Вега»

У меня сложились очень хорошие отношения со штатными боцманом и матросами. Боцман Миша сразу понял, что я люблю паруса и не боюсь физической работы. Редко вмешивался в нашу работу с парусами, когда была наша вахта. Никого из курсантов он никогда не хвалил. В тяжёлые минуты ругался матом и сам тянул верёвки вместе с нами. Это был настоящий моряк-парусник. Теперь таких уже не встретишь. Мише было 40 лет, среднего роста, широкий в плечах и с тонкой талией. Всегда очень коротко острижен и гладко выбрит. Всегда в тщательно выстиранной робе. Лицо и руки у него были красно-коричневого цвета от постоянной работы на ветру. Прибавьте к этому ярко-голубые глаза – полная картина. Жил он постоянно на судне, и летом, когда в море, и зимой, когда «Сириус» стоял во льду у набережной Васильевского острова. Я как-то спросил его, есть ли у него жена, на что он ответил: «Сейчас нет. Придём на зимовку в Питер, тогда будет». Был он вдвое старше меня, но мы с ним почти подружились после одного случая.

Как-то в штормовую погоду лопнул у нас грот. Мы спустили гафель с обрывками паруса, вытащили из парусной кладовки штормовой грот, разнесли и закрепили по местам галсовый угол и шкотовый на гике, прикрепили верхнюю шкаторину и углы на гафеле. Теперь нужно было фаловой верёвкой поднять гафель с парусом до места. Мы всей вахтой, человек 10, повисли на фале и стали поднимать парус. А ветер сильный, в левый борт. Парус подняли почти, но добрать его до места не получается, нашего веса не хватает. Да ещё дело ночью было. Капитан с кормы кричит в рупор: «Боцман! Ну чего вы там возитесь!» Миша перебрал уже все короткие русские выражения и всех святых – не помогает! Тогда он в бешенстве подскакивает к нам (в руке у него была свёрнутая шлагами какая-то верёвка). Миша, видимо, полностью потерял над собой контроль и замахнулся этой верёвкой на моего друга Олега Коренькова. Я успел перехватить его руку и занёс кулак для удара, но не ударил. Ребята бросили фал и в оцепенении смотрели на нас. Через секунду боцман опустил руку с верёвкой, вырвался, с силой бросил верёвку на палубу и побежал на корму к капитану.

Прошла минута, «Сириус» повернул немного влево, то есть «привёлся к ветру». Паруса немного заполоскали, и мы без труда подняли штормовой грот до места. Видимо, капитан решил, что при таком ветре парус нам не поднять, лучше немного привестись к ветру и тем самым уменьшить напор ветра на паруса.

Сделав эту работу, мы толпой спрятались за камбузом от ветра. Молча стояли в подавленном состоянии и думали, что теперь будет. Понимали, что без последствий этот случай нам не сойдёт. Курсант замахнулся на боцмана! И ударил бы, если б пришлось. Олег Кореньков хлопнул меня дружески по плечу: «Спасибо, Старик! Если дело дойдёт до драки, я буду рядом». Другие ребята тоже высказались, что не сдадут меня боцману. Никто даже не подумал, что можно пойти и пожаловаться капитану. Такое у нас не принято было.

На следующий день на нашей вахте мы сидели под фок-мачтой и ремонтировали разорванный грот. Разговаривали о том, как закончить побыстрей училище, кто где и на каких пароходах хотел бы работать. Боцмана на палубе не было видно, и мы свободно болтали за работой.

И вдруг из-за фок-мачты выходит боцман Миша. Остановился и молча смотрит на нас. Мы ожидали, что сейчас будут разборки ночного эпизода и приготовились к самому худшему. Но Миша посмотрел на нас с минуту и сказал презрительно: «Щенки вы! Ничего из вас не выйдет. Слабаки!» Повернулся и пошёл было прочь, но остановился на секунду и добавил через плечо: «Может быть, из Егорова что-то выйдет», – и ушёл.

Такого мы не ожидали. Несколько секунд мы смотрели в изумлении друг на друга и расхохотались. Ребята хлопали меня по плечам со смехом: «Вот это да! Такого комплемента ещё ни один курсант от боцмана Миши не слышал! Это как медаль за отвагу!» Я чуть не лопнул от гордости. С тех пор у нас с Мишей установились дружеские отношения. Но визуально это выражалось только в том, что при разговоре со мной он никогда не повышал голос, разговаривал как с равным и не выражался матом.

Хочется сказать несколько добрых слов об учебных парусных баркентинах, таких, как «Сириус». Эти парусники были построены сразу после войны в Финляндии в качестве репарации. То есть, как возмещение ущерба, нанесённого Советскому Союзу Финляндией, которая воевала на стороне фашистской Германии. Таких баркентин было построено 10 или 12. Помню несколько из них, на которых побывал: «Кропоткин», «Вега», «Кодор». Кроме учебных баркентин, по тому же проекту было построено для Союза штук 30 шхун. Корпуса этих шхун были построены по тем же чертежам, но парусное вооружение было более простое – гафельные или бермудские шхуны. Это значит, что на фок-мачте не было реев и прямых парусов. Паруса на всех трёх мачтах были косые. Таким парусником легче управлять, и команда может быть не такая многочисленная. Почти все эти шхуны перегнали после постройки с Балтики через Атлантику, Панамский канал и Тихий океан на наш Дальний Восток. Там пытались возродить морские парусные перевозки по снабжению прибрежных посёлков. Также суда должны были использоваться для перевозки рыбной продукции. Посчитали, что это даст большую экономию топлива.

Учебное судно баркентина «Альфа» в Ялте

Баркентина «Альфа» в Сочинском порту

Но советские моряки давно забыли к тому времени, как управляться с парусами. Поэтому они проклинали чиновников из министерства, ходили на двигателях. А для вида ставили один какой-нибудь стаксель, чтобы сделать запись в судовом журнале и получить надбавку к зарплате. В общем, эксперимент не удался.

Но как учебные суда эти баркентины вполне себя оправдали. Сделаны они были очень прочно, финны умеют строить деревянные суда. Для примера маленькая деталь: все рангоутное дерево – мачты, реи, стеньги и бушприт – были композитными. То есть не из цельного бревна, а склеены из отдельных брусков. Это очень повышает прочность. Набор корпуса (киль, шпангоуты, стрингера и т.д.) собраны из дубовых брусьев, а обшивка сосновая. Парусники эти были рассчитаны на 20 лет, но фактически прослужили по 25 лет и больше. «Сириус» после списания в 1976 году простоял ещё много лет на Малой Невке, потом у Адмиралтейской набережной в качестве ресторана. Правда, его переименовали в «Кронверк». Это произошло по решению суда, когда группа наших бывших курсантов по инициативе моего однокурсника, небезызвестного Кости Баранова, потребовала переименования. Они правильно указали властям, что нам обидно и даже оскорбительно видеть боевой парусник, на котором мы становились моряками, переделанным в ресторан под пьянку для всяких сухопутных. А каково было капитану Чечулину смотреть на это? Костя Баранов молодец был. Даже за одно это он достоин уважения.

Плавучий ресторан «Кронверк»

Баркентина «Кропоткин» в конце пути оказалась в Севастополе. Стояла в Артиллерийской бухте и использовалась как кафе. Однажды ночью внезапно загорелась и полностью сгорела. В Севастополе поговаривают, что это дело рук бывших курсантов, которые на «Кропоткине» когда-то плавали. Не стерпели такого издевательства над любимым парусником. Да сухопутные просто не понимают, что это значит для моряков.

В июле и августе на Балтике обычно хорошая погода. Помнится, был такой случай: на переходе из Выборга в Ригу мы заштилели посреди моря. Несколько дней стояла жара, ветра почти не было. Наш «Сириус» лениво шлёпал парусами и почти не двигался. Можно было, конечно, запустить двигатель, но капитан не любил этого баловства. В качестве морского опыта велел нам спустить 10-ти-вёсельный баркас, взять «Сириус» на буксир и попробовать буксировать его на вёслах. Мы попробовали. Оказалось, это очень тяжело. Всё-таки судно 45 метров длиной (с бушпритом) и, как все парусники, с большой осадкой. Ну, в общем, потренировались часок и прекратили это безобразие.

Настала ночь, судно неподвижно стояло на воде под всеми парусами. В кубрике было душно, но я пытался заснуть. С полуночи нужно было заступать на вахту, надо хоть немного поспать. Только я задремал, как послышался какой-то странный гул и судно вдруг рывком легло на левый борт. Меня просто выкинуло из койки. Я грешным делом подумал, что мы столкнулись с каким-то пароходом. Все курсанты моей вахты и я, конечно, в одних трусах выскочили на палубу. То, что мы увидели, было поразительно: сильнейший шквал в наш правый борт положил «Сириус» на левый борт. Да так сильно, что левый фальшборт и, наверное, четверть палубы с левого борта ушли под воду. К счастью, прямые паруса фок-мачты были развёрнуты на правый галс, то есть как раз под этот ветер. А косые, грот и бизань, и стакселя мы с вечера подтянули шкотами в ДП (диаметральная плоскость, то есть по оси судна). Поэтому они не работали, а только кренили судно.

Капитан крикнул нам с кормы: «Быстро травить шкоты грота и бизани!» Я со своим ребятами бросился, как положено по авралу, к грот-мачте. Сняли с кнехта шкоты, потравили сколько нужно, потом потравили шкоты грото-стакселя. Третья вахта сделала мгновенно то же самое на бизань мачте. И тут наш «Сириус» как бы очнулся: сначала медленно тронулся вперёд, потом буквально за 10 секунд набрал такой ход, что вода свистела вдоль борта. При этом крен выравнивался, палуба и фальшборт медленно вышли из под воды. Баркентина как будто стряхнула с себя воду и теперь мчалась по волнам с огромной скоростью. Позднее капитан нам сказал, что вертушечный лаг показал в ту минуту скорость пятнадцать с половиной узлов. Для парусника это очень много.

На следующий день мы обсуждали это происшествие. Боцман Миша сказал, что нам повезло, что паруса фок-мачты стояли развёрнутыми на правый галс, то есть как раз для ветра с правого борта. Если бы было наоборот, то, возможно, мы бы остались без фок-мачты. А я, между прочим, вспомнил, что вечером, перед тем как лечь спать, уже после захода солнца, заметил в полумраке над самым горизонтом тоненькую чёрную полоску облаков. Но не придал этому значения, только подумал: «Хоть бы дождь прошёл». А через несколько минут стемнело и уже ничего не было видно. Но, строго говоря, вахтенный третий помощник прохлопал этот шквал. Надо тщательней осматривать горизонт, когда стоишь на вахте. Расслабились, забыли, что мы в море, а не на курорте.

Учебное судно баркентина «Кодор»

В один из тёплых осенних дней мы проходили на «Сириусе» под парусами между островов архипелага Берёзовые Острова. Между прочим, надо отметить, что ходить на большом паруснике по этим проливам под парусами – это большое искусство. Капитан Чечулин решил показать нам, как это делается. Этим искусством он владел в совершенстве. К слову: боцман Миша рассказал нам, что однажды Чечулин с кем-то поспорил, что сам, в одиночку, даже без рулевого, при умеренном ветре под всеми парусами совершит поворот «Сириуса» с одного галса на другой. И он это сделал. А мы вдесятером это делали, и не так уж это было легко. Даже при умеренном ветре.

Так вот, погода была на редкость хорошая. Капитан объявил нам, что по этому случаю он решил стать на якорь между островов и сходить на берег погулять, а заодно насобирать белых грибов и пополнить запас дров для камбуза. На камбузе у нас стояла обыкновенная печь из красного кирпича, усиленная на случай качки металлическими полосами. Топили её дровами и углём.

Мы стали на якорь, спустили два 10-вёсельных баркаса. Две вахты, в том числе я со своими ребятами, сели в баркасы на вёсла. Все командиры с капитаном тоже спустились в лодки. На судне осталась одна вахта и наша повариха Галя.

Пригребли на остров, вытащили немного баркасы на песочек между валунами. Капитан спросил, кто хочет остаться добровольно сторожить лодки. Хотя остров необитаемый и, вроде, сторожить не от кого, но так положено. Я вызвался остаться. Решил, что пока они собирают грибы и шишки для камбуза, мне можно будет искупаться. Народ ушёл в лес, а я разделся догола (всё равно никого в округе нет, а ходить потом в мокрых трусах неприятно), зашёл в воду и поплыл в сторону «Сириуса». Вода была очень чистая, но холодная – 12 градусов. В то время для меня это было нормально.

До «Сириуса» было кабельтовых 3 или 4 (600—800 метров). Для такого героического пловца как я это вообще не расстояние. Правда, холодно. Но я решил, что доплыву до судна, вылезу на палубу по штормтрапу и погреюсь на солнышке, а потом назад поплыву.

Доплыл до судна уже порядком замёрзшим, взялся за штормтрап. И тут слышу сверху с палубы приятный женский голос нашей поварихи Гали: «Ой, Володя! Это ты? Купаешься? А не холодно тебе?» В таком виде я, конечно, не решился при Гале вылезать на палубу. Минут пять поболтали на отвлечённые темы. Когда я понял, что светский разговор неприлично затягивается и Галя не собирается уходить, а я могу потерять последние калории, то попрощался с Галей и поплыл обратно на остров. Конечно, можно было просто сказать Гале, чтобы она отвернулась, потому что я не по форме одет. Но дело в том, что мне только что исполнилось 19 лет и я ещё стеснялся девушек. (Потом это как-то незаметно прошло.) А Гале было 27 лет, и она была хороша собой. В общем, поплыл я назад. До середины дистанции всё было хорошо, но метров за 200 до берега грудные мышцы начало прихватывать судорогой. Я перевернулся на спину и изобразил кроль на спине. Так было лучше. Доплыл с грехом пополам до берега. Вылез на тёплый гранитный валун и стал отогреваться на солнышке. Тут я впервые задумался о роли женщин в нашей жизни. И понял, что женщина иногда может представлять вполне реальную опасность для мужчины.

Через пару часов вернулся народ с грибами, дровами и с мешками с сосновыми шишками. Шишки здорово горят в печке и легко разжигаются. Мы столкнули баркасы на воду и пошли домой.

«Сириус» под всеми парусами

Сейчас вспоминаю и сам удивляюсь, через что нам пришлось пройти. Современные моряки ничего подобного не проходили. Жили мы на паруснике как в восемнадцатом веке. Летом ещё ничего было, а когда похолодало, начались дожди, шторма и снег пошёл – это было сурово. Электричества на судне не было, ходовые огни и радиостанция работали от аккумуляторов, которые время от времени подзаряжались от генератора на двигателе. Тёплой воды тоже не было.

Мылись каждый день ледяной забортной водой с хозяйственным мылом. Работали на ледяном ветру, часто в промокшей одежде. Лазали по обледенелым вантам и реям без страховки. В октябре-ноябре на Балтике уже холодно. На вахту одевались так: тельник и солдатские полотняные кальсоны, потом шерстяной спортивный костюм, потом хлопчатобумажная морская рабочая роба, сверху штормовка из тонкой парусины и такие же штаны, на голове шерстяная вязаная шапка и парусиновая шапка-зюйдвестка. На ногах флотские ботинки с шерстяными носками. Когда всё это немного намокнет от водяных брызг и дождя, то твой вес увеличивается, наверное, килограмм на пятнадцать. И вот в таком виде в полной темноте надо бегать по обледенелым вантам и реям. Да ещё добавить сюда сильную качку. Внизу на палубе качка не страшна. А когда поднимаешься на мачту, то с каждым метром высоты амплитуда качки увеличивается. На самом верху тебя уже отрывает от мачты так, что приходится цепляться руками и ногами изо всех сил. А упадёшь в море – это конец. Трёхмачтовый парусник – это не катер. Пока он ляжет в дрейф да спустят баркас – в такой одежде десять раз утонешь. А если на палубу упадёшь – это тоже конец, только быстрый. Наш старший помощник Иван Иванович был отличным человеком, но немного простоватым. Виктор Конецкий в одном из своих рассказов подробно рассказал о нём. При этом назвал его «морским колхозником». Немного обидно, честно сказать, но похоже на правду. По внешности точно – председатель процветающего колхоза. Среднего роста, полноватый, лицо круглое с розовыми щёчками, глазки голубые. В тяжёлые моменты, когда нужно было что-то быстро решать, глаза его округлялись. Он быстро оглядывался вокруг, увидев меня, кричал: «Егоров!» и показывал пальцем на проблему. Даже если это была не моя вахта, то очень часто он сначала вспоминал меня, кричал оглушительно «Егоров!!!», а когда я в одних кальсонах выскакивал из кубрика на его ужасающий силы вопль, спрашивал: «А! Это не твоя вахта? Ну, иди отдыхай…» Может быть это от того, что у меня простая фамилия.

Но удивительное дело: за все это время никто из нас не сорвался с высоты, не было ни одной серьёзной травмы и никто не простудился. Даже простого насморка ни у кого не было. Тут, конечно, стресс помогал, не давал нам расслабляться. А когда мы в ноябре сошли на берег, то в первую же ночь в училище я простудился: спал под открытой форточкой – и получил сильнейший насморк. Смешно…

Первый наш порт захода – Выборг. До 1940 он был финским городом. Поставили нас к причалу в самый конец гавани. Над причалом нависает какая-то древняя стена, похоже, крепостная. Выше старинный каменный замок. Всё какое-то нерусское. Людей мало.

Мой отец мне рассказывал про этот город. Он тут был в начале войны, в июле 1941 года. Их тогда для начала разгромили на Карельском перешейке, они разрозненно отступали. Он, тогда молодой лейтенант, со своими солдатами отдыхал на Торговой площади. Спали на голой земле под шинелями под стеной какой-то древней круглой крепостной башни. Отец говорил, что эта башня стояла тут ещё до Петра 1. В порту Выборга остатки их полка должны были погрузить на пароход и вывезти в Ленинград. Но когда они пришли в порт, оказалось, что места им на пароходе нет. Пароход ушёл без них и, по слухам, его утопили немцы при воздушном налёте. А их полк по железной дороге перебросили на Северо-Западный фронт.

Выборг. Торговая площадь и та самая башня. Конец 60-х годов

Я решил найти эту площадь и знаменитую башню. Мы с моим другом Олегом Кореньковым помылись, побрились, одели форму номер 3 первого срока и пошли погулять в город. Денег у нас не было, поэтому вели мы себя скромно. Нашли мы эту Торговую площадь. Глядим: точно, стоит круглая башня из огромных камней, в ней – бойницы для пушек. Подошли к стене, я показал Олегу пальцем на землю и сказал: «Вот, смотри! Здесь мой папа спал под шинелью 26 лет назад». Полюбовались на башню и пошли на «Сириус». Решили, что надо хорошенько выспаться, пока стоим в порту.

Выборг. Торговая площадь и та же башня. Дореволюционный снимок

Кстати, эту башню ещё через 54 года нашёл в Выборге мой старший сын Алексей. Стоит как новая! Он даже сфотографировался с ней на память.

Мой старший сын Алексей у той же башни, где в 41-м году спал его дедушка – лейтенант Егоров. Снимок 2021 года

Удивительное дело: три поколения отметились у этой древней башни, как будто Господь Бог привёл нас туда поочерёдно постоять и подумать о жизни. Но, что ещё более удивительно, нам всем троим в разное время пришлось побывать в Корее. Папа служил там у Ким Ир Сена военным советником, в 1956—57 годах мы с мои старшим братом Лёвой тоже там жили и учились, а мой сын Алексей в 2003 году по контракту тренировал в Сеуле детей-каратистов. Всё в жизни повторяется, с этим у Бога строго. Корея и старая башня в Выборге – это наша судьба.

Среди ночи, когда мы спали глубоким сном, раздались пьяные крики вернувшихся из города курсантов моей вахты. У кого-то из них были деньги, и они активно осваивали город. Ребята никак не могли успокоиться, что-то усиленно обсуждали в нашей маленькой кают-компании. Олег через закрытую дверь кубрика крикнул им: «Пацаны! Кончайте орать, спать мешаете!» В ответ раздались необдуманные по своему содержанию возгласы. Я встал, открыл дверь: «Да замолчите вы! Люди спят!» И тут в полумраке кто-то их них схватил меня за тельняшку на груди и попытался толкнуть обратно в кубрик, но тут же получил удар кулаком в грудь и закатился по палубе под обеденный стол. Я даже не понял кто это был. У меня ещё глаза толком не раскрылись со сна, да и в кают-компании горела единственная тусклая аккумуляторная лампочка.

Ребята сразу пришли в себя. Несколько секунд тишины, потом один из них почти трезвым голосом сказал: «Володя, всё нормально. Мы сейчас спать ляжем». Я закрыл дверь и лёг спать.

Утром оказалось, что есть потери: двое курсантов не вернулись из города. Старпом Иван Иванович сказал, что «всегда так, хоть не заходи в этот Выборг» и хотел уже отрядить поисковую экспедицию в город. Но тут на причал подъехала милицейская машина. Двух недостающих курсантов вывели в одних трусах из машины и запустили по трапу на судно. Причём на спине у них были нарисованы зелёнкой красивые порядковые номера: 24 и 25. Так нумеровали посетителей городского вытрезвителя. Следом за ними милиционер занёс две стопочки аккуратно поглаженной и сложенной формы. Старпом сошёл на причал, о чём-то поговорил с милиционерами, и они уехали.

Выяснилось, что эти два лихих моряка в изрядно подпитом состоянии ночью решили штурмовать древний замок недалеко от порта. Полезли на его стену, используя трещины в камнях и прорехи в древней каменной кладке. Поднявшись метра на четыре, один из них сорвался вниз, упал как мешок и тут же заснул на земле. Второй спрыгнул сам. Скоро подъехала милицейская машина, отвезла обоих в медвытрезвитель. Там они приняли ванну и легли спать. Дежурный милиционер почистил и погладил их форму. Утром без лишнего шума отвезли их на родной пароход. Такие были порядки при Советской власти. Старпому, правда, пришлось заплатить по квитанции несколько рублей за обслуживание.

Мы хорошо посмеялись над этим штурмом древней крепости. Особенно нас забавляло, что ребят пронумеровали. Я в шутку сказал, что, видимо, это была 24-я и 25-я попытка взять эту крепость штурмом. Не так уж много за 400 лет. Капитан тоже посмеялся и приказал оставить этот случай без последствий.

Выборг. Древний замок-крепость

Наутро после этих трагических событий я попытался выяснить, кто же был этот смелый юноша, который бросился на меня в темноте. Но ребята не выдали героя. Сказали, что, мол, проехали, они были неправы. Только много позже за стаканом вина Боря Антипов, между прочим, мастер спорта по акробатике, признался мне, что это был он.

В Выборге к нам на борт прибыл незнакомый мне штатский человек. Довольно высокий широкоплечий мужчина лет сорока. Похоже, большой приятель нашего капитана. Это меня несколько удивило. Что тут делать на боевом паруснике штатским сухопутным? Спросил у старшего помощника, кто это такой. Иван Иванович округлил глаза и торжественно произнёс: «Это не сухопутный. Это морской писатель Виктор Викторович Конецкий!» – потом поднял указательный палец вверх и добавил важно: «Член Союза писателей! Будет наблюдать за вами, курсантами, набираться впечатлений для новых рассказов. Смотрите мне! Скажи ребятам, чтобы матом при нём не ругались!»

В. В. Конецкий в то время уже был широко известен как писатель-маринист. Но мы тогда о нём ничего не знали. Впоследствии он стал просто знаменитым морским писателем. А мог бы и не стать, потому что я мог быть причиной гибели этого замечательного члена Союза писателей. Сейчас расскажу.

Писатель Конецкий Виктор Викторович

Шли мы как-то из Таллина в Ригу. Погода ухудшалась, пошёл дождь, ветер крепчал и свистел в снастях, началась приличная бортовая качка. Капитан объявил аврал, надо было убавить парусов. Побежали по вантам, взяли на гитовы и принайтовали к реям брамселя на фок-мачте. Теперь нужно было спустить на палубу топсели на грот-мачте и бизань-мачте. Это такие треугольные паруса над гротом и бизанью. Стали спускать грота-топсель, и тут фал (верёвка, которой поднимается и спускается парус) заело в блоке. Блок этот прикреплён такелажной скобой на самом верху мачты. Верёвка каким-то образом залезла между металлическим шкивом (колесом) и деревянной щекой блока. Боцман, старпом и с десяток курсантов столпились у мачты. Дёргали фал, но без толку. Старпом, как обычно в таких случаях, хотел взбодрить нас яркими русскими выражениями. Несколько раз уже открывал рот, но вспоминал, что неподалёку за всем этим наблюдает стоящий рядом с капитаном член Союза писателей. Поэтому Иван Иванович закрывал рот, обхватывал голову руками и страдальчески стонал в полголоса: «О Господи! О Господи!…» От того, что он не может свободно выразить свои чувства, ему становилось плохо, лицо неестественно краснело, даже страшно за него становилось.

Боцман быстро понял, что верёвка добровольно не выскочит из блока, и послал Женю Воробьёва на мачту. Женя был крепким парнем и не из трусливых. Он быстро долез по вантам до марсовой площадки. Но тут его как бы заклинило. Он сел на марс, обхватил руками и ногами мачту и не двигался с места, несмотря на уговоры старпома. Да и то сказать – качка была изрядная, а наверху вообще при такой качке нужно быть циркачом, чтобы что-то там исправить. Писатель и капитан смотрели с интересом на эту забавную сцену и не вмешивались.

Старпом Иван Иванович понял, что надо что-то предпринять и, как последнее средство, заорал своим оглушительным баритоном: «Е-го-о-ров!!!» Больше он не смог выкрикнуть ни одного слова, потому что все они получались с русским уклоном и в присутствии члена Союза писателей просто застревали у него в горле. Он только посмотрел на меня выпученными глазами, вытянутой вверх рукой показал мне направление движения. Боцман сунул мне в руку металлическую свайку. Объяснять мне ничего не надо было. Я запрыгнул на ванты и бегом побежал на выручку к Воробьёву.

Добрался до марсовой площадки; смотреть вниз было страшно: судно неслось в пене между волнами. От сильной качки марсовая площадка зависала над водой сначала с одного борта, потом со свистом мачта валилась на другой борт. Амплитуда качки на этой высоте была ужасающая. Ветер свистел в снастях, Женя держался за мачту и был почему-то сине-зелёного цвета. Я его спросил для порядка: «Как дела, Жека?» Он коротко ответил: «Х… хреново…» Для дальнейших дебатов времени не было. Свайка у меня заткнута за ремень. До проклятого блока ещё метров десять ползти по стеньге (продолжение основной мачты). Для первых пяти метров там была узенькая верёвочная лесенка, а потом голая мачта диаметром сантиметров сорок. Короче, долез я по верёвкам до конца этой лесенки и потом дальше до блока по круглой мачте ползком, «в обхват» руками и ногами. Очень трудно это было, мачта на качке пыталась вырваться из моих объятий, но всё-таки я добрался до блока. Обхватив ногами и одной рукой мачту, открутил свайкой такелажную скобу, на которой висел блок, положил её в карман куртки и с верёвкой в руках и с этим 15-ти-килограмовым блоком спустился на марс.

Здесь мы с Женей попытались выдернуть фал из блока – бесполезно, надо блок разбирать. Разбирается он просто: весь блок, металлические и деревянные его части стянуты одним большим болтом, который одновременно является осью для шкива. Открутил большую гайку – и готово. Но это когда нет качки. А тут ещё надо на марсе самим удержаться.

Ну, в общем, открутили мы гайку, выдернули верёвку, и я хотел уже опять стянуть его болтом. Но тут наш «Сириус» получил удар волной в борт, мы с Женей инстинктивно схватились руками за мачту и за деревянную решётку марса, а блок покатился по марсовой площадке и в соответствии с законами тяготения стал падать вниз. А под мачтой стояла небольшая группа зрителей, и они, задрав головы, с интересом наблюдали за нашей воздушной гимнастикой. А подлый блок вместо того, чтобы упасть в воду, летел с ускорением в один G прямо на эту группу. В числе которой были старпом и подошедший сочувствующий нам писатель Конецкий. Я в ужасе завопил: «Атас!!!» Это помогло – народ отпрыгнул в разные стороны, и блок с огромной скоростью врезался в палубу, как раз в то место, где стоял Конецкий – только щепки и железки полетели в разные стороны. Это было похоже на взрыв небольшого снаряда. Старпом опять схватился за голову и неуправляемо пошёл на бак. Похоже, снова произносил свою единственную молитву «О Господи!», из-за ветра толком слышно не было. Однако парус был спущен, хотя и с небольшими потерями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.