Николай Васильевич Лукьянович
Альфа Лиры. Записки русского морского офицера

© Лукьянович Н.В., 2022

© Издательство «Наш мир», 2022

* * *

Пилат сказал Ему: итак Ты Царь? Иисус отвечал: ты говоришь, что Я Царь. Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине; всякий, кто от истины, слушает гласа Моего.

Пилат сказал Ему: что есть истина? И, сказав это, опять вышел к Иудеям и сказал им: я никакой вины не нахожу в Нем.

Евангелие от Иоанна. 18: 33, 36–38

22 декабря 1920 года

«Выходь, Вашскородь, а по-нашенскому, просто баран»[1], – произнесший эти слова высокий и худощавый мужчина средних лет в грязном матросском бушлате заржал, смачно сплюнул и осклабился.

Медленно поднявшийся с пола полутемного с маленьким окошком подвального помещения заключенный, судя по черному офицерскому пальто, бывший морской офицер, выпрямился, машинально застегнул оставшиеся на нем пуговицы и спокойно пошел к выходу.

Там его ждали. Он узнал своего, почему-то он про себя он назвал его «своим» – какая глупость! – маленького роста с мутными бегающими глазками следователя-чекиста в окружении трех вооруженных красноармейцев. Этот карлик указал место, где должен был встать заключенный и дрожащим то ли от злобы, то ли от страха голосом произнес: «Бывший князь и бывший капитан первого ранга Орлов Николай Викторович приговаривается к высшей мере социальной защиты – расстрелянию». Офицер не мог сдержать невольной улыбки, от которой конвоиры застыли, открыв рот – такого они еще не видели.

«Сколько раз я говорил этому идиоту, что никакой я не князь, что кроме князей и графов Орловых есть нетитулованные дворянские роды, к одному из которых я и имел честь принадлежать» – подумал осужденный, но тот кивал, упорно продолжая называть его бывшим князем. Вот и сейчас тоже не удержался – все-таки присвоил ему перед смертью этот титул словно какой-нибудь самозваный император всероссийский. А впрочем, теперь он и ему подобные таковыми и являются.

Ранее арестованные вместе с ним «бывшие люди» объяснили капитану 1-го ранга, что поместить под стражу князя или графа, или на худой случай барона, – для чекистов высокая честь, если, конечно, это слово уместно в данной ситуации.

Николай Викторович посмотрел на небо: оно было ясным и чистым, и он сразу нашел знакомые до боли созвездия. «Шагай, контра», – толкнул его прикладом в спину один из конвоиров. Второй пристально смотрел на флотское пальто, видимо, мысленно уже примеряя его.

– Шагай, шагай, сволочь. На свадьбу ведь идешь, – сказал детина в матросском бушлате и все вокруг заржали[2]. Каперанг, не обращая внимания на этот неестественный смех, шел, высоко подняв голову.

– Альфа Лиры, – произнес он вслух.

– Какая еще Льфа, контра! – заорал конвоир, но офицер ясно и четко повторил «Альфа Лиры» и остановился, чтобы получше рассмотреть эту до боли знакомую ему самую прекрасную звезду на северном небе. Вдруг он с ужасом почувствовал и через мгновение осознал, что она сорвалась и с грохотом летит прямо на него, расширяясь и заливая все вокруг ослепительно ярким голубым светом. Летит, чтобы вспыхнуть и затем погрузиться вместе с ним в полный мрак под грохот выстрелов.

От автора

Несколько лет назад, отдыхая в Крыму в Алупке, я встретился там со своим однокурсником по военно-морскому училищу Виктором Степановым, который был, и я это хорошо помнил, дальним родственником вице-адмирала Георгия Андреевича Степанова. Судьба этого незаурядного человека была сложной и трагичной – офицер русского императорского флота и выходец из дворянской семьи, он перешел на сторону большевиков в 1917 году, прошел три войны, в том числе и Великую Отечественную, но в 1948 году получил десять лет лагерей по так называемому «делу адмиралов». После смерти Сталина его реабилитировали, и скончался он в конце пятидесятых годов прошлого века в возрасте немногим более шестидесяти лет.

Виктор, зная мое давнее увлечение военно-морской историей, показал мне старую, некогда, наверное, дорогую тетрадь с истершейся золотой тисненой надписью «Дневнік». Это меня не удивило – до революции почти все дворяне и вообще образованные люди вели личные записи. Занятие весьма достойное, поскольку учило отделять главное от второстепенного, и помогало дисциплинировать мысль, то есть давало те навыки, которые современное поколение практически полностью утратило. Виктор сказал мне, что это записки капитана 1-го ранга русского императорского флота Николая Викторовича Орлова, по всей видимости, расстрелянного в Крыму в 1920 году во времена красного террора.

Этот дневник достался ему от деда, Анатолия Ивановича, а тому, в свою очередь, передал его на сохранение старенький учитель местной школы с известной дворянской фамилией Петрово-Соловово, которую он предусмотрительно сократил в годы советской власти до Петрова. Каким образом он оказался у него – неизвестно, да это, в сущности, не так важно. Мы вместе открыли этот дневник, но – увы! – многие листы оказались залиты водой и прочитать там можно было только отдельные предложения. В некоторые места дневника вместо вырванных кем-то страниц были вложены листы из обычной школьной тетради, исписанные мелким каллиграфическим почерком. Виктор мне объяснил, что это рукопись дедушки, который начал на основе данного дневника писать повесть, названную им по имени звезды – «Альфа Лиры». Кто уничтожил отдельные страницы, он не знал.

Мой товарищ подарил мне этот дневник с условием, чтобы я по возможности восстановил то, что еще можно было восстановить, и включил в конечную редакцию сюжеты, написанные Анатолием Ивановичем. Задача была трудная, но весьма увлекательная, и отчасти меня обрадовала, ведь это одно из самых интересных занятий – изучать жизнь давно ушедших в иной мир людей. Не секрет, что мы о ней в то время почти ничего не знали, поскольку в годы советской власти процветала официальная и крайне идеологизированная версия послереволюционных событий. Тогда гораздо важнее для успешной карьеры, как в военной, так и в гражданской области было иметь под рукой конспекты работ Маркса, Энгельса, Ленина и материалов съездов партии. Хотя сам термин «советская власть», и многие это понимали, всегда был только эвфемизмом. Реальная власть находилась в руках не Советов и даже не партии, а ее высшего слоя – номенклатуры, то есть реально в стране была диктатура элиты, которая, в конечном счете, и предала государство в 1991 году.

Увы! События, произошедшие в нашей стране: распад Советского Союза, развал флота, унылая борьба за выживание – отложили эту задачу в долгий ящик. Если честно, то я и забыл о дневнике, он лежал среди многих книг в моей библиотеке и ничем о себе не напоминал. И только случайно обнаружив его, я отложил в сторону все дела и начал читать. Кое-какие листы сохранились почти полностью, и я их привожу в том виде, в каком они были написаны автором. Другие я дополнил записями Анатолия Ивановича в той мере, в какой они укладывались в логику повествования. В частности, вступление к данной публикации принадлежит ему, остальной текст я прочитать не смог и отложил это занятие на более благоприятное время.

Мне показалось, что даже эти, чудом уцелевшие страницы дневника, дают достаточно полное представление о личности автора – русского морского офицера. И потому я думаю, что для современного читателя будет небезынтересно узнать, как жил, о чем думал и как поступал русский офицер, монархист и православный, то есть представитель ушедшего в небытие сословия, на котором держалась Российская империя. Для большинства представителей этого сословия понятия чести и долга отнюдь не были пустым звуком, но их идеи и мысли длительное время подвергались обструкции. Кроме того, не может не поражать тот факт, что те болезненные вопросы государственной и социальной действительности России, которые он затрагивал в своем дневнике, совершенно открыто и сейчас стоят перед нашим Отечеством, только в гораздо более острой и тяжелой форме.

Я постарался по возможности полностью воспроизвести сохранившиеся страницы дневника, естественно, в современной орфографии, и дополнил их теми текстами Анатолия Ивановича Степанова, которые, как мне кажется, и по духу, и по смыслу соответствуют дневниковым записям. Как мне показалось, определенный налет романтизма только украсит данное повествование, но, впрочем, судить об этом предоставляется читателю. Я, насколько это было возможно, внес определенную логику в изложение событий, дополнил дневник необходимыми сносками и дал этому, несколько эклектичному, произведению, собственное название, вынесенное в заглавие – «Альфа Лиры. Записки русского морского офицера».

Из дневника капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова

28 июля 1891 года

Произошло знаменательное событие, о котором много говорили в последнее время, в том числе и у нас на броненосце: 11 июля 1891 года в Кронштадт прибыла с официальным визитом французская Северная эскадра (какое громкое название!) под командованием контр-адмирала Альфреда Альбера Жерве в составе броненосцев «Marengo», «Marceau», «Requin», «Furieux», крейсера «Surcouf», авизо «Lanc» и миноносцев 128 и 129. Сам российский Император прибыл на флагманский корабль «Marengo» и, стоя, сняв фуражку, выслушал «Марсельезу» – национальный гимн республиканской Франции. Нельзя не признать, что это несколько парадоксальная ситуация – в тексте гимна что ни строка, то призыв к свержению «тиранов». К ним все республиканцы, как французские, так и наши доморощенные, относят, вне всяких сомнений, и Александра III.

Естественно, возникает вполне закономерный вопрос: неужели окружение Императора не понимает, что данный визит – это демонстрация намерений французской плутократии втянуть Россию в войну, отнюдь ей не нужную? Вспоминая свою поездку в Париж в сентябре прошлого года и мои встречи с «осколками» французской аристократии, я окончательно убедился, что, если они и остались где-нибудь в этой стране, то только в кавалерии и на флоте. С горечью, мне вполне понятной, они рассказывали, что все высшие государственные посты, включая и пост президента республики, являются предметом купли-продажи и в этих непотребных действиях принимают участие и многие отпрыски чудом уцелевших знаменитых дворянских фамилий Франции. «Не дай Бог вам дойти до такого, – предупреждали они меня. – Уничтожение дворянства уничтожило в нашей стране понятия чести, служения и долга. Значение теперь имеют только деньги». Я не стал их разочаровывать и говорить, что Россия полным ходом идет по такому же пути, что, например, правнук последнего грузинского царя – светлейший князь Георгий Александрович Грузинский, пошел в услужение в товарищество Ротшильдов в Баку. И это не единичный случай, таких примеров можно привести десятки, если не сотни, ведь со времен Петра Великого мы во всем стремимся подражать Европе.

Самое неприятное в этом визите в Кронштадт – это гипертрофированное внимание, оказанное французам делегациями, выбранными из городских обывателей. Букеты цветов, которые бросали им под ноги, преувеличенное радушие, бесконечные крики «Vive la France!» и «Vive les marins français!» – можно подумать, что Франция оказала какую-то неоценимую услугу России. Вот только чем: Отечественной войной 1812 года и разорением Москвы, или Крымской кампанией? Неужели мы постепенно лишаемся чувства национального достоинства ради каких-то химерических политических выгод? Кажется, со времен Грибоедова, писавшего:

– Ах! Франция! Нет в мире лучше края!

– Решили две княжны, сестрицы, повторяя, ничего не изменилось, а если и изменилось, то только в худшую сторону. Этому есть и конкретные примеры. Когда я и мои знакомые офицеры вечером прогуливались по Петровской пристани, к нам подбежали очаровательные юные барышни, скорее всего, «бестужевки», с букетами цветов. Вероятно, они приняли нас за французов, потому что, узнав в нас русских, прошептали что-то вроде «слуги самодержавия» и убежали, так и не вручив никому из нас эти злосчастные цветы. Самое печальное, что из четырех офицеров, которые были со мной, двое носили немецкие фамилии, и я знал, что их симпатии отнюдь не принадлежат республиканской Франции. Правда, их предки уже несколько веков служили России и от немцев у этих офицеров остались разве только пунктуальность и служебное рвение, которые все реже и реже встречаются в русской офицерской среде. Но даже если качества и есть у некоторых ее представителей, то проявляют его чаще всего выходцы из разночинцев. Примером этому является младший флагман Балтийского флота и самый молодой контр-адмирал в России Степан Осипович Макаров. Он, по общему мнению, является исключительно талантливым и энергичным флотоводцем. Может быть ему, при наличии соответствующей поддержки, удастся вытащить русский флот из той трясины, в которой он оказался.

Я совсем не сгущаю краски в отношении российского флота: в начале года ко мне пришло письмо от нашего морского агента во Франции Николая Александровича Римского-Корсакова 1-го, под началом которого мне довелось служить некоторое время на крейсере «Дмитрий Донской». Он там исполнял должность старшего офицера и пользовался искренним уважением в кают-компании. С ним я встречался в Париже в прошлом году и именно ему был обязан знакомством с многими французскими морскими офицерами, которые были отнюдь не республиканцами, а монархистами и легитимистами по убеждению. В этом письме, кроме личных просьб, он приводил суждения депутата де Ланессана о русском флоте, прямо скажем, далеко не комплиментарные. Разнородный состав, устаревшие типы кораблей, плохо обученные команды, отсутствие внятной судостроительной программы – это все так, и, похоже, французы знают о нашем флоте больше, чем многие наши адмиралы и чиновники под «шпицем»[3].

25 декабря 1906 года

Только неделю назад вернулся из японского плена на пароходе «Киев», настроение – омерзительное. После поражения при Цусиме, позорного и героического одновременно, писать совсем не хочется. Но все-таки не дает покоя один вопрос: кто из тех, кто убедил Императора отправить эскадру адмирала Рожественского на верную гибель, ответит за это? Самое поразительное и непонятное для меня в этом решении государя то, что даже сам командующий эскадрой был убежден в ее поражении. Зачем он тогда вступил в командование?

Сие почти достоверно известно – об этом говорил в узких кругах контр-адмирал великий князь Александр Михайлович.

Впрочем, главный виновник этого позора генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович наконец-то подал в отставку. Еще бы, как говорил почти открыто адмирал Александр Павлович Шестаков: «…мой Великий Князь равнодушен не только к флоту, но и ко всему, и дела ему нет хорошо ли России». К сожалению, это не совсем и не в полной мере так. По многочисленным свидетельствам он был неравнодушен и к казне морского ведомства, а еще к дамам сомнительной репутации, в частности, к балерине Элизе Балетта. Многие из моих знакомых офицеров открыто злословили, что ежегодно великокняжеские проститутки Парижа обходятся русскому флоту в один броненосец.

В этой связи не может не возникнуть извечный вопрос: что делает с людьми время и власть? Ведь в начале своей морской службы великий князь был храбрым и достойным морским офицером, но что с ним стало потом? И это ведь не единственный случай в царской семье, прецеденты уже были. Так, великий князь Николай Константинович, закончивший в 1860-х годах с серебряной медалью Академию Генерального штаба, храбрый и талантливый офицер, украл бриллианты у своей матери, чтобы содержать любовницу, за что и был «награжден» вечной ссылкой в Ташкент.

Теперь у нас, морских офицеров, появилась позорное прозвище «самотопы», и в мундире лучше не появляться в темное время в городе, могут избить. Такие случаи уже были.

Отец меня успокаивает, говорит, что поражение – это лучший учитель, что без разгрома под Нарвой не было бы и победы под Полтавой. Я ему возражал, что поражение у нас не внешнее, а внутреннее, духовное. В плену я с горечью увидел, с каким почтением японцы говорят о своем императоре и считают высочайшей честью погибнуть за него, и при этом никто не задается вопросом какой он человек. Он символ страны и для самурая это все! А у нас? Нельзя не заметить, что шельмование русских царей в нашем образованном обществе приобрело какие-то дикие формы. Павел I почему-то объявлен сумасшедшим, Александр I – «кочующим деспотом», Николай I – Палкиным, Александр II – «коронованным зверем», а ныне царствующего императора после событий на Ходынке назвали «Кровавым», хотя виноват в этой трагедии, конечно, не молодой царь, а его сановники. Но какой удар по репутации верховной власти нанесли они в самом начале его царствования! Естественно, этим не преминули воспользоваться враги России, как внешние, так и внутренние.

При этом судьбе русских императоров не позавидуешь, мало кто из них умер своей смертью: Павел I был убит в результате дворцового переворота, его сын Александр I отравлен масонами, второй сын Николай I тоже, скорее всего, стал жертвой заговорщиков. Освободитель крестьян Александр II погиб от рук террористов, а Александр III умер, подорвав здоровье после крушения царского поезда, когда он на своих плечах держал крышу вагона, чтобы она не обрушилась и не раздавила его семью. Что будет с ныне царствующим Императором, – одному Богу известно, но при таком настроении в обществе возможно самое худшее.

Почти вся русская печать (да и русская ли она!) в этой войне была на стороне врагов – японцев, и наши поражения ничего, кроме злорадства, у нее не вызывали. При этом даже те, кто не разделяли такие суждения, удивительно пассивны, а офицеры вообще удалены от политики и не интересуются ею.

Устои самодержавия колеблются, в этом нет никаких сомнений. Убийства средь бела дня высших чиновников и офицеров и открытые призывы к революции стали обыденным явлением. По возвращении из плена я узнал в подробностях о вооруженном бунте на броненосце «Князь Потемкин-Таврический» в июле этого года (восстание проходило с 27 июня по 8 июля 1905 года. – Автор). И повод совершенно глупый: если бунтовать из-за плохой пищи, то вся Россия должна делать это постоянно, как, впрочем, и весь мир тоже. Но нельзя не отметить, что в произошедшем во многим виноваты сами господа морские офицеры, несправедливо поступившие с матросами, а русский человек очень болезненно переживает любую несправедливость. Но знают ли многие наши офицеры русского человека, особенно крестьянина?

Только успел в сентябре этого года закончиться суд над взбунтовавшимися матросами, как в начале ноября вновь начались беспорядки, и тоже на Черноморском флоте, а именно – на крейсере «Очаков». В этот раз его возглавил не матрос и не революционер, а выпускник Морского училища капитан 2 ранга в отставке Петр Петрович Шмидт из потомственной морской семьи. (Выступление на крейсере «Очаков» началось 14 ноября 1905 года и было подавлено 15 ноября 1905 года (по новому стилю). – Автор). И вот этот, далеко не самый худший морской офицер, самовольно назначил себя командующим флотом и даже отправил государю телеграмму с требованием созыва Учредительного собрания. Парадокс состоит в том, что о самом Шмидте среди морских офицеров мнение всегда было достаточно благоприятным. О нем отзывались как о предельно честном и талантливом офицере, но вместе с тем как о неврастенике, и, скорее всего, не совсем психически нормальном, потому что, как утверждают многие его сослуживцы, он женился на проститутке.

Но если бы он был единственным русским офицером, нарушившим присягу и обесчестившим себя! Младше меня по выпуску из Морского училища мичман Николай Суханов участвовал в подготовке покушения на Александра II и поэтому был приговорен к повешению, которое ему, как бывшему офицеру, император заменил расстрелом. Несколько позже тоже выпускник нашего училища мичман барон Александр Штромберг был тоже повешен за участие в тайной революционной организации. Невольно возникает вопрос – какие понятия о чести были у них, тайно готовивших убийство государя, которому они присягали? Ведь всем понятно, что офицер, изменивший присяге, есть нечто противоестественное, как поп-расстрига.

Будучи гардемарином, я узнал от отца о существовании в моей alma mater нелегального политического кружка, по делу о котором проходило около 30 его воспитанников. «Если так будет продолжаться, то есть когда офицеры будут становиться на сторону врагов России и против собственного Государя, – говорил он, – то последствия для России будут ужасными».

Отец всегда считал, что существование России немыслимо без царя. Вчера в конце беседы он показал мне речь своего давнего знакомого, действительного члена Русского Собрания Павла Федоровича Булацеля, которую тот произнес перед государем во время приема руководителей Союза русского народа: «Как дневной свет ненавистен кротам, так самодержавие ненавистно врагам России. Оно их обессиливает, а потому раздражает. Они понимают, что доколе будет существовать самодержавие, дотоле Россия не распадется! Не верьте, государь, тому, кого выдвигают масоны и кто опирается только на инородцев! Обопритесь на русских людей, и врата ада не одолеют Русского Государя, окруженного своим народом».

Но многие ли в нашем обществе придерживаются таких взглядов? Отец с горечью заметил мне, что в нашей монархической стране скоро у престола не будет монархистов, а будет только толпа «жадно стоящая у трона», как писал некогда наш великий поэт и офицер. «Трагедия состоит не в том, что такая толпа существует, – говорил он, – она всегда была, есть и будет при любой верховной власти, а в том, что со времен Лермонтова она многократно увеличилась». Далее он саркастически пояснил, что главная задача теперешних сановников – не говорить правду государю, пусть даже тяжелую и нелицеприятную, а по возможности не расстраивать Его Императорское Величество. Куда им теперешним до действительного статского советника Николая Ивановича Кутузова, который в записке, поданной императору в апреле 1841 года, честно описал тогдашнее тяжелое состояние русской армии и флота. Свой поступок он объяснил тем, что, по его мнению, первейшей обязанностью подданного является обязанность всегда говорить правду царю, чем бы ему это ни грозило.

Но мне уже точно ничего не грозит, война бесславно закончилась, японцы выловили меня в море вместе с другими нашими моряками и тем самым спасли жизнь. А нужно ли служить дальше? Трудно дышать, похоже, застужены легкие, поэтому жизнь в Петербурге мне противопоказана, во всяком случае, так говорят доктора. Может действительно уехать в Крым, благо есть такая возможность?

По горячим следам написал две статьи в «Морской сборник» о будущем русского флота, именно флота, а не разношерстного собрания непонятно чего, и непонятно кем и для каких целей построенного. Прекрасно, что в этом журнале нет цензуры и мелочных придирок. Николай I, за что ему особая благодарность, в свое время сказал: «Да будут господа морские офицеры сами себе цензорами».

20 апреля 1906 года

Образован Морской генеральный штаб, о необходимости которого так много говорили в морских кругах… (далее текст прочесть невозможно. – Автор).

20 июля 1907 года

Мне нанес визит капитан-лейтенант Александр Васильевич Колчак, этот чин восставлен совсем недавно. Его рекомендовал принять мой одноклассник по Морскому училищу, совсем недавно произведенный в контр-адмиралы, Николай Оттович фон Эссен, карьера которого идет достойно и он вполне заслуживает этого. Редкого таланта и мужества офицер!

Буду честен самим с собой – Колчак произвел на меня двойственное впечатление. Он, безусловно, талантливый и храбрый офицер, но только к чему это обилие наград, которыми он, как мне показалось, очень гордится. Здесь и Анна, и Владимир 4-й степени с мечами, и золотое Георгиевское оружие! Можно подумать, что Япония проиграла войну, а мы выиграли.

Разговор наш начался вполне нейтрально. Колчак поблагодарил меня за написанные статьи и сказал, что в основном разделяет мое мнение относительно будущего нашего флота. Он только не согласен с тем, что России не надо думать, чтобы в ближайшее время сравняться с флотами Великобритании и Германии. Мне пришлось возразить ему и напомнить, что экономическое положение империи не таково, чтобы тратить и без того скудные средства для возможной второй Цусимы. Ведь флот – это всего лишь вершина айсберга, а главное – это состояние нашей промышленности. Если у нас не будет своего судостроения, то мы своими заказами будем кормить чужие страны, которые только и ждут этого. При этом в будущей войне, – и это необходимо признать, – все будет решаться на суше, а не на море. Поэтому, как бы мы ни ратовали за мощный флот, сухопутные войска важнее, и на них должно быть направлено главное внимание. В этом наше Главное управление Генерального Штаба, безусловно, право. В судостроении, по моему мнению, средства следует потратить на развитие минного дела, подводных лодок и береговую оборону.

Судя по реакции, мои разъяснения не удовлетворили Александра Васильевича, видимо, он уже мысленно выводил в море линкоры и крейсера, стоя на мостике флагманского корабля. Мне на минуту показалось, что он, видимо, обычный карьерист, какими переполнено морское ведомство. Дай Бог, чтобы я ошибался, все-таки рекомендация Николая Оттовича дорогого стоит, но время покажет.

Расстались мы вполне дружелюбно и я поблагодарил его за энергичную деятельность по созданию Морского генерального штаба. Ему это было приятно, но на предложение принять участие в работе этого нового учреждения я ответил отказом, сославшись на расшатанное здоровье. Когда я сообщил ему о своем желании перейти в Академию наук, Колчак оживился, он длительное время был туда прикомандирован, и мы долго говорили с ним о возможной координации ее исследований с интересами морского ведомства.

17 августа 1910 года

Умер мой дядя – генерал-лейтенант от инфантерии Александр Сергеевич Орлов и, будучи бездетным, завещал мне свое имение возле Курска в селе Гуево. Поскольку переезжать я туда не собирался, то продал его князю Долгорукому и на вырученные деньги купил для жены и дочери просторную квартиру в Гельсинфорсе, о которой они давно мечтали. Себе я оставил дом в Алупке, который достался от покойной матушки, и меня все чаще посещает мысль об уходе в отставку и переезде туда, что настоятельно рекомендуют знакомые доктора. Я отправил для присмотра и ухода за домом своего бывшего вестового Михаила Осиповича Соколова, оставшегося в нашей семье после окончания службы.

30 марта 1911 года

Сегодня имел продолжительную и интересную беседу с полковником Генерального штаба Александром Дмитриевичем Нечволодовым, который неожиданно для всех, и, кажется для себя самого, прославился книгой «От разорения к достатку», изданной в прошлом году в Петербурге. Во избежание распространения разразившейся вокруг нее шумихи его перевели командиром полка в Николаевскую губернию. Но понятно, что Александр Дмитриевич не горел особым желанием покидать Генеральный штаб, где у него в полной мере была налажена работа по сбору сведений о наших потенциальных противниках.

В военных кругах он получил широкую известность тем, что во время войны с Японией организовал четкую и слаженную работу разведывательных органов в штабе Маньчжурской армии. Впрочем, отличился он на театре военных действий не этим, а своей несколько экстравагантной выходкой – после сражения при Ляояне попытался направить телеграмму на Высочайшее Имя с просьбой о немедленном снятии с должности командующего армией и своего прямого начальника генерал-адъютанта Куропаткина. Конечно, ему это не удалось сделать, но мой отец одобрил его поступок. Он всегда учил меня, что гражданское мужество важнее военного но, подчеркивал он, к сожалению, в наше время чиновников, способных «истину царям с улыбкой говорить», почти не осталось.

Мы говорили долго, и я был целиком согласен с многими аргументами Александра Дмитриевича, в частности, с его утверждением, что на Россию наброшена золотая удавка, которая губит страну. А набросил ее не кто иной, как ставленник Ротшильдов и бывший председатель кабинета министров господин Витте – или, как издевательски отзывались о нем – граф Полусахалинский. Кажется, он делал все для поражения нашей армии в войне с Японией. Об этом, чмкак стало известно полковнику из осведомленных источников, он и заявил немецкому канцлеру фон Бюлову при личной встреч: Я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали руководящие санкт-петербургские круги слишком заносчивыми… России следует еще испытать несколько военных неудач». Вывод Александра Дмитриевича, что в результате виттевских реформ мы вынуждены каждые шесть с половиной лет платить иностранным банкирам и промышленникам дань, равную по величине контрибуции, переданной Францией Германии после проигранной франко-прусской войны, – вполне логичен и обоснован. В результате недостаток денег в стране, по его мнению, с которым я полностью солидарен, сочетается с ростом иностранных займов, по которым надо выплачивать проценты. Таким образом, долговая удавка на шее России затягивается все туже и, как нетрудно заметить, препятствует промышленному развитию империи. «Поэтому, – заключил Нечволодов, – мы вывозим в основном хлеб, лес, нефть, металлы, а промышленные товары, наоборот, в основном ввозим, и к тому же по завышенным ценам».

Далее мы немного поговорили о деятельности Союза русского народа, и я высказал мысль, которую давно вынашивал, что утрированное приписывание всех бед России инородцам, особенно евреям, ничего кроме вреда русскому национальному движению не принесет. Враги России будут всячески использовать этот факт для дискредитации самой идеи русского патриотизма и национализма. Полковник согласился со мной и добавил, что в южных губерниях основная масса еврейского населения терпит всяческие лишения по вине их богатых соплеменников, но обвиняют во всем русских, тем более, что тамошние чиновники повально берут взятки. Как результат – нищая еврейская молодежь становится мощным инструментом в руках разрушителей русского государства всех мастей и красок, а юдофобство, целенаправленно внедряемое в русское национальное движение, очень этому способствует.

Я спросил его, что он думает об учении Маркса, которым буквально бредит значительная часть нашей интеллигенции. «Великий обман, – ответил Александр Дмитриевич. – Миром правят деньги, а он причины всех его бед видит в промышленном капитале. Мировые банкиры, вероятно, ему очень благодарны за это». «Потом Маркс ведь связан с Ротшильдами, – добавил Нечволодов, – а это о многом говорит».

В целом его взгляд на будущее русской государственности достаточно пессимистический. Он полагает, что Манифест от 17 октября 1905 года фактически разрешил масонам всех степеней открыто заниматься антигосударственной деятельностью, поскольку они не скрывают, что их целью является превращение России в республику. «Впрочем, – добавил он, – масоны и сейчас почти распяли на золотом кресте весь мир. Может, у Государя и не было другого выхода, ведь Александр I запретивший масонские ложи был ими отравлен, а через несколько месяцев была отравлена и его жена – Елизавета Федоровна».

Что касается Государственной Думы, то мы пришли к единому мнению, что это учреждение вполне может стать орудием разрушения исторической России. Недаром ведь недавно скончавшийся бывший обер-прокурор Синода Константин Петрович Победоносцев был противником ее создания, справедливо полагая, что так называемые «честные выборы» есть откровенная ложь, как и восхваляемая на всех углах демократия.

Засиделись допоздна и расстались вполне удовлетворенные беседой.

16 октября 1911 года

Наконец я получил приказ морского министра адмирала Григоровича об увольнении по болезни «с мундиром и пенсией». Отношения с Марией (видимо, женой. – Автор) окончательно разладились. Она постоянно мне напоминала о своем происхождении из рода Зеленых, который всегда гордился тем, что дал России наибольшее количество адмиралов. Поэтому, конечно же, Мария Алексеевна тоже мечтала быть женой адмирала и желательно зачисленного в свиту Его Императорского Величества. Ее родной брат Павел, умный и храбрый морской офицер, был уже военно-морским агентом в Англии, и его дальнейшая и, скорее всего, блестящая карьера не вызывала сомнений.

Дочь Наташа целиком на стороне матери. Она никак не ожидала, что ее отец, будучи сыном действительного тайного советника, мог так легко отказаться от возможности занять высокое место в табели о рангах если не на военной, то хотя бы на штатской службе. Возможно, по-своему она права – одно дело выходить замуж дочерью адмирала, другое дело – дочерью отставного офицера.

Мой отец, конечно, не согласился бы с таким моим решением, но завтра уже годовщина его смерти и я заказал панихиду по нему.

Сегодня же я написал письмо своему однокласснику по Морскому училищу князю Борису Борисовичу Голицыну, умнейшему и талантливейшему выпускнику нашей Навигацкой школы (Морское училище являлось преемником Навигацкой школы, созданной Петром I. Выпускники Морского училища иногда в шутку называли свое учебное заведение петровским именем. – Автор) с просьбой помочь перейти в Академию наук. В учебе князь всегда соревновался с Николаем Оттовичем фон Эссеном и часто опережал последнего в успехах, но, видимо, морская служба его особенно не привлекала. Он рано ушел в отставку в чине мичмана и целиком посвятил себя науке.

Я случайно встретился с ним вскоре после его ухода в отставку и Борис Борисович вскользь заметил мне, что наша образованная публика весьма странная и неприятная. Сознаюсь, что тогда я не совсем его понял. Потом мне наши общие знакомые рассказали в красках, как разночинная профессура не давала ему возможности защитить диссертацию в России на том «простом основании», что он князь (!), после чего тот вынужден был уехать в Страсбург и уже там получать ученую степень.

«Странная у нас страна, все шиворот-навыворот», – говорил когда-то мой отец, приводя в качестве примера сентенцию графа Ростопчина по поводу декабристов: «…во Франции сапожники и мусорщики захотели сделаться графами и князьями, что понятно, а у нас графы и князья захотели сделаться сапожниками и мусорщиками, что уже совсем непонятно». Судя по истории с Борисом Борисовичем, холопская фанаберия у нас похоже будет пострашнее дворянской, не зря в Малороссии говорят – «не дай Бог с хама пана». Что же будет, если хамы уничтожат монархию и придут к власти – страшно даже представить такое.

Борис Борисович сейчас работает в Академии наук и занимается сейсмологией, в которой он добился мирового признания. Он стал одним из инициаторов создания новой обсерватории в деревне Симеиз возле Алупки, и я знал, что там нужны сотрудники. У меня возникла мысль, не перейти ли туда и заняться научными изысканиями. Что делать, мореходная астрономия всегда была моей слабостью, она помогала бороться с ударами судьбы: ведь когда глядишь на звезды, забываешь о превратностях этого мира. «Per aspera ad astra» (лат. «через тернии к звездам») – это немногое, что осталось у меня в памяти из латыни. Я написал Борис Борисовичу, что если мне будет предоставлена честь работать в коллективе создаваемой в Тавриде обсерватории, я буду очень рад. При этом я упомянул, что крымский воздух мне необходим для лечения легких, а мой дом находится недалеко от Симеиза – в Алупке на берегу моря.

Почти сразу получил ответ от Голицына, он обещал помочь мне в этом вопросе и пригласил на встречу в Академию наук. Там мы с ним долго беседовали и он рассказал мне о своих научных планах, а они у него оказались грандиозными. Но к нему то и дело забегали молодые сотрудники с вопросами, и мне стало неловко, что я отнял у него столько времени. Прощаясь, я пригласил его к себе в гости, но не в Петербург, а в Алупку, тем более что там у него проживают много родственников, – княжеский род Голицыных самый многочисленный из старой русской аристократии.

10 января 1912 года

Еще одна причина, заставляющая меня как можно скорее покинуть столицу, – это обстановка в петербургских салонах. Там считается хорошим тоном говорить пренебрежительно об императрице, называя ее не иначе как «гессенская муха», да и в узком кругу не упускают возможность косвенно сказать что-нибудь нелестное о государе [1]. Самое печальное, что эти сплетни исходят из ближайшего окружения царской семьи. Пересказывают какие-то бредовые слухи по поводу Распутина, да еще с какими-то гнусными недомолвками. История повторяется – вспоминается суд над Марией-Антуанеттой, ей даже пытались приписать совращение собственного сына.

Какое-то помутнение рассудка у нашего дворянства и аристократии. Неужели история действительно ничему не учит? Капитан 1-го ранга Иван Константинович Клапье де Колонг в Николаевской морской академии рассказывал нам, молодым офицерам, о чудовищных «прелестях» французской революции, почему-то названной «великой», вероятно по количеству жертв, принесенных на ее «алтарь свободы». Род де Клапье де Колонг французского происхождения, его представители начали служить России еще при Петре I, и впоследствии он полностью обрусел. Но многочисленные эмигранты, хлынувшие в Петербург после казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты, много успели рассказать своим родственникам о массовых казнях в Париже под крики дикой толпы – «аристократов на фонарь». Тогда там распевали и песенки, в одной из которых звучали такие строки – «тот, кто был всем, станет ничем, кто был ничем, тот станет всем». Кажется, в России теперь это модный социалистический гимн.

Некоторые чудом уцелевшие и убежавшие в Россию французские дворяне поступили, кроме гвардии и армии, и в русский флот. Вспоминаются граф де Традерни и, конечно, печальной памяти маркиз де Траверсе, в честь которого Финский залив был язвительно назван нашими моряками «Маркизовой лужей». Кроме них я могу только по памяти перечислить российские дворянские роды французского происхождения: Посьеты, Кондэ-Ренгартены, Дефарбы, Жомини, Деларю, et cetera.

Но суть, конечно, в другом – накануне революции во Франции тоже считалось хорошим тоном ругать короля и особенно королеву. Но чем закончилась эта неумная дворянская бравада? «Национальная бритва как лучшее средство от головной боли», гильотина, оборвала жизнь многих и многих фрондеров, причем по самому ничтожному поводу, вроде неуместной шутки в адрес «победившего народа». Новая власть по степени варварства намного превзошла королевскую. Она придумала даже такой экстравагантный способ казни – «республиканскую свадьбу», когда обнаженных мужчин и женщин связывали вместе и топили в ближайшем водоеме.

Но в России, как мне представляется, ситуация будет еще страшнее и, что самое прискорбное, бунт бессмысленный и беспощадный, вроде пугачевщины, готовит отчасти, как и ранее во Франции, сама аристократия и само дворянство. Грустно осознавать – среди ее представителей много военных, которые как будто забыли, что принимали присягу на верность государю. Отсюда и давнее увлечение масонством и другими радикальными учениями словно какой-то невинной забавой.

17 апреля 1912 года

Пришел письменный ответ от морского агента в Англии и моего давнего знакомого капитана 1 ранга Льва Федоровича Кербера, – так по-русски называли Людвига Бернгардовича. Он прислал мне описания яхт, которые, по его мнению, вполне могут выдержать переход из туманного Альбиона на Черное море. В тот же день я купил билет на пароход в Лондон и через несколько дней отправился туда, а из него тут же выехал в Плимут, где внимательно осмотрел все представленные к продаже суденышки. Остановился на небольшой, но очень элегантной 42-футовой яхте лорда Дерби. Меня в ней привлекло все: крепкий корпус, массивные иллюминаторы, прекрасное парусное вооружение и замечательные ходовые качества. К тому же на ней имелся бензиновый двигатель американского производства мощностью 20 лошадиных сил. Немного, конечно, но для маневрирования в спокойной воде вполне достаточно. Хотя ее цена была несколько выше, чем я рассчитывал, но в конце концов она того стоила. Оформив покупку, я, по рекомендации Льва Федоровича, нанял экипаж в составе трех человек из опытных яхтсменов, которые должны были перегнать теперь уже мою яхту на Черное море. После завершения всех формальностей я отплыл обратно в Петербург.

15 сентября 1912 года

(Текст неразборчив. – Автор)… Здесь в Алупке, благодаря моей кузине графине Варваре Давыдовне Воронцовой-Дашковой (урожденной Орловой) я познакомился с ее свекровью графиней Елизаветой Андреевной Воронцовой-Дашковой (урожденной графиней Шуваловой), главой многочисленного семейства и женой известного на всю Россию наместника на Кавказе Ивана Илларионовича. Именно она после смерти своего брата графа Михаила Андреевича Шувалова стала владелицей знаменитого на всю Россию Воронцовского дворца. Надо сказать, хозяйкой она оказалась рачительной и твердой, недаром ее зять граф Дмитрий Сергеевич Шереметев с оттенком невольного уважения называл свою тещу «архиграфиней». Второй зять, граф Павел Павлович Шувалов, старался держаться от властолюбивой хозяйки как можно дальше, и его, конечно, можно понять. Еще бы, кроме имения, восемь детей и множество внуков требовали ее непрестанного внимания. Но решительный и жесткий характер Елизаветы Андреевны дисциплинировал всех ее домочадцев и позволял ей исправно исполнять свой долг.

К ее чести будет сказано, что без нее этот чудесный дворец и парк, скорее всего, оказались бы полностью заброшенными. Глухо говорили, что предыдущим запустением эти великолепные сооружения обязаны известной светской львице Марии Васильевне Трубецкой, ставшей женой последнего представителя мужского рода светлейших князей Воронцовых – Семена Михайловича. До этого брака она успела побывать, как утверждают завсегдатаи и знатоки большого света, любовницей наследника престола и будущего императора Александра II, который потом удачно выдал ее замуж за флигель-адъютанта Алексея Григорьевича Столыпина. Это, впрочем, не помешало ей, как утверждают злые языки, заводить и после свадьбы многочисленные романы. После смерти мужа она вышла вторично и, как оказалось, весьма удачно замуж за Семена Михайловича. Этот брак, заключенный при явном неодобрении его родителей, оказался бездетным. После смерти супруга его вдова успела вывезти некоторые фамильные сокровища Воронцовых из Алупки в Италию, поскольку унаследовать имение она не могла, оно было майоратом и поэтому по закону перешло к Елизавете Андреевне. В Италии на вывезенные богатства Трубецкая, как говорили в большом свете, продолжала вести роскошный образ жизни и, по-видимому, мало вспоминала о своей жизни в Крыму.

Судьба моей кузины Варвары Давыдовны, к сожалению, сложилась несчастливо – ее муж Иван Илларионович, полковник и флигель-адъютант, умер совсем молодым в 1897 году, ему не было еще и тридцати лет. Он оставил, таким образом, троих осиротевших детей на попечении вдовы и бабушки. Нелепая случайность и такая же нелепая смерть – поранил палец на охоте и получил заражение крови. Смерь старшего сына была вторым ударом для хозяйки дворца: четырьмя годами ранее ее младший сын гардемарин Роман («Ромашка», так его звали в семье) скончался, заразившись тифом, незадолго до получения чина мичмана в возрасте всего 19 лет.

Каждый год в день смерти сыновей Елизавета Андреевна запиралась в домовой православной церкви святого Иоанна Предтечи и усердно молилась, – никто из домашних тогда не смел ее тревожить.

Мой отец был на венчании этой супружеской пары в домовой церкви дворца Воронцовых-Дашковых на Английской набережной в Санкт-Петербурге. Он потом утверждал, что молодые очень любили друг друга.

Моя кузина ходатайствовала перед свекровью, чтобы она разрешила мне поставить яхту в ее владениях возле Воронцовского парка. Там мне удалось найти удобное место для стоянки в расщелине между скалами так, что с моря ее нельзя было заметить. В Средние века в такого рода бухточках пираты прятали свои суда, такой же была на Черном море и знаменитая Балаклава. Елизавета Андреевна с благосклонностью отнеслась к моей просьбе, поставив только условие, чтобы я иногда выходил в море с ее семейством, на что я, конечно, согласился. Она любила свою невестку и мою кузину и даже пыталась, как мне стало известно, добиться передачи майората не своему внуку Иллариону Ивановичу, а его матери и моей кузине Варваре Давыдовне. Однако ей в этом было отказано.

В Воронцовском дворце часто бывали в гостях многие представители знаменитого рода князей Барятинских, которые давно обосновались в Крыму. Здесь на средства княгини Марии Владимировны (в первом браке Извольской) в конце прошлого века в Ялте была выстроена усадьба «Уч-Чам» («Три сосны» в переводе с татарского), ставшей любимым местом жительства ее семьи. Для Марии Владимировны это был второй брак, на этот раз она вышла замуж за своего двоюродного брата, князя Ивана Викторовича Барятинского, морского офицера и племянника знаменитого фельдмаршала. Одно время он служил на императорской яхте «Штандарт» и поэтому я был знаком с ним и знал, что его отец Виктор Иванович дослужился до чина капитана 1 ранга, был участником обороны Севастополя, командиром брига «Эней» и флаг-офицером адмиралов Корнилова и Нахимова. После ухода в отставку он занялся археологией и оставил интересные мемуары о Крымской войне.

Мария Владимировна была энергичной женщиной, она построила и много лет содержала на свои средства небольшой пансион «Дарсана» для неимущих легочных больных. Кроме того, ей принадлежала мысль об обустройстве санатория для бедных, для чего она организовала сбор денег и возглавила соответствующую комиссию. Княгиня сумела добиться ежегодной казенной субсидии в несколько тысяч рублей и привлечь значительное количество крупных пожертвований. На собственные средства Мария Владимировна построила здания лаборатории, аптеки и отдельный дом для изоляции заразных больных.

Мне было приятно возобновить знакомство с Иваном Викторовичем Барятинским, который был старше меня по выпуску и участвовал в русско-турецкой войне в составе Гвардейского экипажа, где он проявил себя дельным и толковым начальником. Но затем он оставил службу, увлекся политикой, вступил в Союз русского народа и стал депутатом Государственной думы. Я был солидарен с ним в политических взглядах и полностью разделял его убеждение, что без возрождения национального достоинства русского народа нечего и думать о прочном основании империи. Но в беседах с ним я окончательно убедился в том, о чем догадывался и ранее: похоже, что в основной своей массе простой народ нас не понимает и не хочет понимать. Иван Викторович рассказал мне, что когда во время прошлой войны в петербургских и других домах Воронцовых и Шуваловых многие комнаты были предоставлены для проживания инвалидов, то это не только не вызвало благодарности, а наоборот, способствовало озлоблению против хозяев. По мнению дочери Елизаветы Андреевны – Александры, такое решение было «величайшей ошибкой», поскольку в доме свекрови она услышала слова о том, что «для одной старухи все это… и все служащие … и церковь собственная». Что же, социальная зависть вполне понятное чувство, в России низшие сословия живут трудно и вполне понятно, что показная роскошь их раздражает. Конечно, мало кто из них догадывается, что эта роскошь не созданная, а унаследованная, и часто за ее фасадом скрывается откровенная бедность.

В поселке Симеиз недалеко от обсерватории располагалось имение Сельбилляр (от татарского слова – кипарисы) другой ветви рода Барятинских, хозяйкой которого была Надежда Александровна Барятинская (урожденная графиня Стенбок-Фермор). Эту усадьбу ей подарил муж генерал-адъютант Владимир Анатольевич в честь их серебряной свадьбы. Надежда Александровна была набожной женщиной и также славилась благотворительностью. В частности, она создала убежище для бедных при Аутской церкви Успения Богородицы. Ее дочь Ирина Владимировна была замужем за Сергеем Ивановичем Мальцовым, племянник которого Николай Сергеевич подарил Академии наук участок земли и свои астрономические приборы, благодаря чему и была создана теперешняя наша обсерватория.

Возвращаясь к Барятинским, хотелось бы отметить, что не у одного Ивана Викторовича из их многочисленного рода не заладилась служба на флоте. Так, Владимир Владимирович – сын Надежды Александровны, окончил Морской корпус в 1893 году и несколько лет служил в Гвардейском экипаже. Потом он почему-то вышел в отставку в чине лейтенанта и занялся литературной деятельностью. Но, к глубокому сожалению, прославился он не своими гениальными произведениями, а скандальным романом с известной актрисой Яворской. Отчасти такой пример в любовных похождениях ему подал старший брат – Александр Владимирович, который удивил весь Петербург экстравагантной и пылкой привязанностью к балерине Лине Кавальери. Эта итальянская авантюристка даже после его женитьбы на Екатерине Александровне Юрьевской, дочери императора Александра II от морганатического брака со светлейшей княгиней Екатериной Михайловной Долгоруковой-Юрьевской, не переставала называть себя княгиней Барятинской. Да и в театрах они часто показывались втроем, чем немало шокировали старомодных аристократических старушек.

Вот эта семейная черта – неразборчивость в связях и волокитство за чужими женами – не с самой лучшей стороны характеризует мужчин этого знаменитого рода. Достаточно вспомнить легендарного покорителя Кавказа, взявшего в плен самого Шамиля, генерала-фельдмаршала Александра Ивановича Барятинского, прославившегося в молодости своими многочисленными и скандальными романами. Но и в зрелом возрасте он так и не успокоился: увел жену у своего подчиненного и, выехав с ней в Европу, обвенчался там на потеху всей нашей образованной публике. Как оказалось такой необузданный нрав был свойственен и многим его родственникам по мужской линии.

Впрочем, в основе своей эти многочисленные семейства Воронцовых-Дашковых и Барятинских были глубоко русскими, и как будто сошли со страниц романа «Война и мир» Льва Николаевича Толстого. Без сомнения, все их представители были убежденными монархистами и никогда своих взглядов не скрывали. Насколько мне было известно именно по инициативе мужа Елизаветы Андреевны – графа Иллариона Ивановича, Александром III сразу после убийства отца было принято решение о создании «Священной дружины» (Тайная монархическая организация «Священная дружина» по официальной версии существовала примерно полтора года – с весны 1881 по декабрь 1882 года. – Автор). Но, если выразиться прямо, их монархизм во многом был бессильным, в нем было очень мало воли и духовной стойкости.

3 августа 1914 года

Свершилось событие, которое резко изменило и мою жизнь, и жизнь русского общества. Война, о которой много размышляли и говорили, началась. Повсюду радостные лица, всеобщее патриотическое воодушевление. Надолго ли?

Наша семья была близко знакома с Петром Николаевичем Дурново, который одно время был министром внутренних дел империи. Мальчиком я запомнил его веселые рассказы о морской службе, ведь в свое время он окончил Морской корпус и больше десяти лет служил на флоте, оставив службу в чине лейтенанта. Можно сказать, что его рассказы сильно повлияли на мое решение стать морским офицером, к тому же мой отец испытывал к нему большое уважение, – они были единомышленниками и вместе состояли в Русском Собрании. Именно Петр Николаевич, будучи товарищем министра внутренних дел, утвердил его устав, в котором главной целью деятельности этой организации провозглашалось изучение и укрепление в общественном сознании традиций русского народа.

Петр Николаевич, без сомнения и по всеобщему мнению, был всесторонне и широко образованной личностью. Я запомнил многие его высказывания, касающиеся российской действительности, в частности, его негативное отношение к черте оседлости для евреев. Эту пресловутую черту, по его словам, пытались всеми силами сохранить те же евреи, только богатые, действовавшие заодно с русскими чиновниками, погрязшими во взятках. Первые – потому что они, в сущности, не очень любили своих менее удачливых соплеменников, но очень хотели использовать их в своих интересах, сохраняя прежнюю, похожую на рабство, кагальную зависимость низших от высших. Вторые – потому что не хотели лишаться «безгрешных доходов». Отсюда и юдофобство, в котором крайне заинтересованы обе эти стороны. Но беда в том, что наши не очень умные деятели из Союза русского народа, по словам Петра Николаевича, проглотили эту наживку и поэтому следует ожидать, что русское национальное движение будет надолго дискредитировано.

Что касается «европейского концерта» и участия в нем России, то он был категорически против нашего союза с Францией и Англией, который, по его мнению, имеет целью стравить Россию с Германией.

Невзирая на общность политических взглядов, мой отец далеко не всегда одобрял поведение Петра Николаевича. В частности, как я потом узнал, это касалось его нашумевшей и скандальной истории с любовницей бразильского посла, которая одновременно оказывала услуги и близкому другу Дурново. Отец не терпел распущенности высших чиновников, считая, что такая неразборчивость в связях не только ложится пятном на репутацию власти, но и подтачивает фундамент монархического строя, тем самым способствуя его падению. Но уж если сами великие князья погрязли в такого рода пороках, то что тогда требовать от низших?

По мнению отца, Петр Николаевич был типичным русским барином, отчасти самодуром, иногда излишне сентиментальным, но, без сомнения, знающим и весьма талантливым человеком. Он не побоялся открыто выразить свое негативное отношение к Распутину, за что и попал в немилость. Незадолго до смерти отец мне сказал, что Петр Николаевич собирается написать императору о пагубности нашей будущей войны с Германией которая, по его мнению, может привести к поражению России, социальной революции и гибели монархии [2].

Была ли подана эта записка – не знаю, но его опасения относительно войны я, как и многие мои знакомые, разделял полностью. Действительно, какой смысл для России в войне с Германией? Никакого! Ведь эта вражда была выгодна только извечной противнице России – Великобритании, и для нас, морских офицеров, это было несомненной аксиомой. Именно поэтому в офицерской среде было популярно выражение русского генерала, писавшего под псевдонимом Вандам, – «плохо иметь англичанина врагом, но еще хуже иметь его своим союзником» [3].

29 сентября 1914 года

Вести о наших военных потерях страшные. В августе в Восточной Пруссии полностью разгромлена армия генерала Самсонова, а сам он застрелился. Зачем? Самоубийство страшный грех для христианина, и к тому же не только он виноват в поражении. С русской гвардией тоже происходит что-то невообразимое. Появившиеся в Алупке раненые офицеры лейб-гвардии Московского полка говорят, что их полк в сентябре едва не был полностью уничтожен. Убитыми и ранеными он потерял 68 офицеров и 2500 нижних чинов – около семидесяти процентов личного состава. Мне приходилась бывать у московцев, замечательные офицеры… (далее текст неразборчив. – Автор).

15 октября 1914 года

В газетах напечатали о гибели 28 сентября крейсера «Паллада» в результате атаки германской подводной лодки. После попадания торпеды на нем взорвался артиллерийский погреб, после чего корабль мгновенно затонул. Никто из команды не выжил, чудом уцелел только образ Спасителя, который потом передали в Храм Спаса-на-Водах на Ново-Адмиралтейском острове. Погиб и командир крейсера капитан 1-го ранга Сергей Романович Магнус, замечательный моряк и к тому же подводник. До назначения на крейсер он командовал отрядом подводных лодок во Владивостоке и всегда ратовал за их всемерное развитие, но – какая злая ирония судьбы – от одной из них он же и погиб. Четверо детей остались сиротами. Что будет с ними?…

10 мая 1915 года

Все газеты напечатали новость – осужден и повешен по обвинению в шпионаже в пользу немцев полковник Мясоедов, в прошлом уволенный со службы жандармский офицер, в войну служивший переводчиком в штабе одной из наших армий (10-й армии Северо-западного фронта. – Автор). По отзывам знавших его людей – личность довольно своеобразная. Невзирая на разногласия судей, и по этой причине отказа командующего Северо-Западным фронтом генерала Алексеева утвердить приговор, Верховный Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич наложил резолюцию: «Все равно повесить!». Странно и то, что инициатором расследования был генерал-квартирмейстер Северо-Западного фронта Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, родной брат которого является видным революционером.

Исходя из логики событий, теперь следует ожидать смещения военного министра генерала Владимира Александровича Сухомлинова, под которого давно «копают» его высокопоставленные враги, и только личное расположение императора помогает ему удерживаться на этом посту. Но поскольку Мясоедов был протеже Сухомлинова, то, без сомнения, его противники немедленно этим воспользуются.

Единственное положительное в этой мерзкой истории, что повешенный не носил немецкую фамилию, хотя уже появились сообщения о немецких погромах, инспирированных нашей так называемой патриотической прессой. Создается впечатление, что в своем развитии мы откатываемся на несколько веков назад.

10 августа 1915 года

Пришло известие о смерти 9 июня, в Галиции, в прифронтовой полосе князя Ивана Викторовича Барятинского. Мир праху его…

Как и следовало ожидать, 12 июня Император уволил военного министра генерала Сухомлинова. В вину ему, как пишут газеты всех мастей, вменяется «снарядный голод», необеспеченность армии боеприпасами, снаряжением и прочие прегрешения, которые привели к неудачам русской армии в начале войны. Но за снабжение артиллерийскими снарядами отвечал начальник Главного артиллерийского управления великий князь Сергей Михайлович, но и от него в сложившихся условиях мало что зависело. Иностранцы часто поставляли в Россию откровенный хлам, а его окружение небескорыстно помогало им. Что же касается всего остального, то это тоже, скорее всего, домыслы – военный министр не мог вмешиваться в работу промышленных предприятий, особенно частных. А те были озабочены только набиванием карманов, и любые попытки переломить эту ситуацию наталкивались на организованное сопротивление с их стороны. Продажная пресса, (а в России она почти вся такая!) всегда была на их стороне.

Так что вряд ли эти обвинения в отношении бывшего военного министра доказуемы, но фактом является то обстоятельство, что его молодая тридцатилетняя жена давала много поводов для сплетен и досужих домыслов. Мой покойный отец был прав, когда утверждал, что «взбесившиеся от вседозволенности бабенки» принесут много вреда России. А их очень много вокруг облеченных властью людей – жены, любовницы, многочисленные родственники и знакомые этих «очаровательных созданий». Все забыли знаменитую латинскую фразу – жена Цезаря должна быть вне всяких подозрений.

02 сентября 1915 года

Как стало известно, 23 августа государь принял решение стать Верховным Главнокомандующим, видимо, по причине отсутствия достойных кандидатов на этот пост. Принял, невзирая на то, что правительство было против такого его шага, но в сложившихся обстоятельствах это, скорее всего, было единственно правильным решением. Армия подавлена страшными потерями, революционная пропаганда уже проникает в войска, участились разговоры о сепаратном мире, и поэтому все с нетерпением ожидают, что прибытие императора в войска поднимет их боевой дух. И действительно, отметая все вопросы и сплетни о возможном сепаратном мире, Государь в своем приказе по армии и флоту указал: «С твердой верою в милость Божию и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли русской». Только все ли стремятся, как наш государь, к конечной победе? К сожалению, среди солдат существует устойчивое мнение, что его царствование несчастливое и грозит стране большими бедами. В этой ситуации, если антирусские силы возьмут верх и нанесут удар в спину, судьба династии и всей России, возможно, будет предрешена.

30 ноября 1916 года

Как стало известно, в десятых числах этого месяца германская флотилия, базировавшаяся в Либаве и вышедшая в Финский залив для перехвата наших конвоев, потеряла 7 миноносцев из 11, которые подорвались на наших минах. Неизвестно только, кого благодарить за такую блестящую операцию, то ли женщину (cherchez la femme, как говорят французы), то ли князя, то ли самого Господа Бога [4]. Если бы мы всегда так воевали…

25 декабря 1916 года

Княгиня Надежда Александровна Барятинская возвратилась в Крым в свое имение Сельбилляр из Петрограда после похорон мужа Владимира Анатольевича, который умер 30 ноября. В последние годы тот много болел, был парализован и передвигался только в инвалидном кресле.

Я был у нее с визитом, она мне передала письма от моих знакомых. Как я понял она настроена по причине больного сердца постоянно жить в Крыму. Княгиня рассказала мне при встрече, что в Петербурге почти повсеместно участились разговоры о бессмысленности войны, о напрасных жертвах и что самое страшное – о необходимости отречения императора. Все обсуждают недавнее убийство Распутина, значение которого в жизни императорской семьи, по ее мнению, явно и нарочито преувеличено. Надежда Александровна сказала мне, что когда великий князь Александр Михайлович заступился за убийц, то Государь ответил ему, что никто не имеет права убивать – ни великий князь, ни простой мужик.

Только сейчас выясняются масштабы трагедии русской гвардии в июле этого года у реки Стоход. Как рассказывают сами гвардейцы, они шли на немецкие пулеметы до 20 раз за день. Глухо говорят, что гвардия потеряла почти половину своей численности, так ничего не добившись в этих бессмысленных атаках. Называют виновником этих немыслимых потерь командира Гвардейского корпуса генерал-адъютанта Безобразова, хотя, скорее всего, это злонамеренная клевета. В гвардии, насколько мне известно, его любили и уважительно называли «Воевода». Но тогда кто же виновен в уничтожении главной опоры Трона?

Покойный отец мне всегда говорил, что какое-то помутнение разума поразило многих представителей нашего сословия, в том числе и генералитета, которые постоянно грезили революцией и вступали в масонские ложи. Неужели им неясно, добавлял он, что после падения монархии они первыми пойдут на плаху. Roma traditoribus non premia (лат. «Рим предателям не платит») – это аксиома во все эпохи и во все времена [5].

В бою у местечка Трыстень погиб мой кузен – капитан лейб-гвардии Кексгольмского полка Александр Дмитриевич Орлов. Он написал мне в конфиденциальном письме с фронта, что дела у нас неважные и ему, как и его однополчанам-офицерам кажется, что русскую гвардию умышленно уничтожают. И действительно, один из раненых офицеров этого полка, лечившийся в Алупке, рассказал мне, что офицерский состав выбит почти полностью и что в других гвардейских и армейских полках ситуация такая же – офицеров довоенного времени в строю почти не осталось. Даже если это и преувеличение, все равно создается впечатление, что, уничтожая гвардию, империя решила подписать себе смертный приговор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Оскорбления в адрес арестованных со стороны карательных органов любой ориентации были устоявшейся нормой того времени – автор.

Вернуться

2

«Идти на свадьбу» на жаргоне карательных отрядов тех лет означало идти на расстрел.

Вернуться

3

«Под шпицем» – так до революции морские офицеры называли органы управления флотом, находившиеся на 2-ом адмиралтейском острове в Петербурге. Шпиль главного здания – адмиралтейства (адмиралтейская игла – шпиц) был построен в начале XVIII века.

Вернуться