Денис Рябцев
Любовь опера

ТОНКОСТИ КОНВЕРТАЦИИ НОВОСТЕЙ

Театральная общага стояла среди старых лип Вишневого бульвара. Четыре этажа монументализма, построенного в эпоху Иосифа Виссарионовича, небольшой тенистый двор подле, включавший в себя мусорную контейнерную площадку и парные ворота из труб для хозяек, которые натягивали на штангах веревки и сушили здесь нехитрые вещи детей и другой скарб да постельное белье. Справа располагалась автомобильная парковка, на которой отдыхали от московских пробок иномарки и простые, давно убитые рыдваны.

– Данила, где ребенок?

Юноша, которому едва ли было тридцать, лежал в постели в одних трусах и моргал сонными глазами.

– Ты еще спроси, какой ребенок? – продолжала девушка, стоявшая в дверях.

Это была относительно недавно поженившаяся чета Роговых. Он – ведущий бас оперного театра, она – Оксана – до декрета танцовщица в клубе через дорогу. Красивая, фигуристая, с роскошной светлой косой, обычно очень спокойная девица.

Данила сел в кровати, зевнул, протер глаза ладонями. У него было широкое лицо с узким маленьким носом и почти азиатские глаза карего цвета.

В маленькой комнате пахло человеком, который здесь с друзьями пару часов назад распивал спиртное и дымил почти всем, что могло тлеть.

У Роговых было тесно, потому что досталось им когда-то одно из самых маленьких жилищ на этаже. Двуспальная кровать у правой стены, напротив – вытянутый стол, колыбель под окном. Фрамуги небрежно залиты монтажной пеной, чтобы по комнате не гулял ветер. Еще в этой каморке была шторка на входе, прикрывавшая дверь, и полка – одно-единственное произведение столярного искусства, сотворенное Данилой своими руками. На ней в гордом одиночестве стоял советский утюг с ветхим проводом, частично вывалившимся из оплетки. На полу валялось несколько картонных коробок, установленных друг на друга и рядом друг с другом, служивших семье бедуинским шкафом для одежды.

– Я тебя спрашиваю, где ребенок?

– Сейчас.

Солист встал, с трудом натянул трико с майкой.

– Наизнанку надел. Снимай! Бит будешь.

Рогов стукнул себя кулаком по щеке, чтобы снять примету.

Женщина стащила с супруга футболку и помогла правильно водрузить аксессуар на ведущего гения сцены.

– Так где ребенок? Я третий раз тебя спрашиваю.

– Гуляет ребенок, естественно. Где ж ему еще быть?

– Что ты несешь, Дань? Ему полгода, если ты забыл. Как он может гулять?

– В коляске, – сделал глупое лицо бас. – На балконе.

Оксана опешила, хлопнула себя по подолу и бросилась в коридор.

– «На призыв мой тайный и страстный, О, друг мой прекрасный, Выйди на балкон» (Ж. Бизе, Серенада Смита из оперы "Пертская красавица" – авт.), – пропел ей вслед театральный гений.

Правые торцы каждого из этажей здания заканчивались туалетом, душем, где располагались общие стиральные машины и выходы на небольшие веранды, украшенные массивными вазонами. На балконе третьего этажа стояла коляска с мирно спящим ребенком, который, видимо, несмотря на свой детский возраст, уже начал привыкать к одиночеству. По крайней мере, переносил его без воплей и слез.

Мать выдохнула, радуясь тому, что погода была теплой и не дождливой, а следовательно, ребенок не замерз и не намок. Она аккуратно закатила маленькую колесницу в коридор и направилась в сторону своей комнаты.

Отодвинув штору семейного гнездышка, она сморщила нос и справедливо решила, что ребенку стоит еще погулять на балконе, пока не проветрится помещение. Оставив сынишку у дверей, Оксана подошла к окну и настежь распахнула одну-единственную форточку, не залитую монтажной пеной, затем завязала штору на входе узлом и пошла с коляской прочь.

Данила тем временем уже зондировал почву по соседним комнатам на предмет обнаружения чего-нибудь пенного или прозрачного, но с градусами. Или совершенно любой жидкости, которая бы горела, кроме одеколона. Потому что туалетную воду он уже пробовал. И это золотому басу совершенно не подошло, потому что оно выскакивало назад быстрее, чем наступал какой-либо положительный эффект.

Ноги сами принесли Рогова к жилищу главного администратора театра Володи Бузилова, у которого всегда были залежи. Надо было только суметь найти нужные аргументы, чтобы тот распечатал свой склад.

– Володя, ты дома?

– Даня, ты?

– Мне надо с тобой срочно поговорить.

Бузилов открыл дверь. Это был худой очкарик в шикарном халате, купленном где-то в Европах, с отделанным золотой вышивкой отворотом и манжетами. За его спиной располагалась аккуратная комната с большой кроватью, застеленной шелковым бельем светло-синего цвета с переливами. Тут же стоял дорогой телевизор, музыкальный центр и шкаф с зеркальными дверями до самого потолка, сделанный на заказ специально для этого интерьера, гладильная доска с утюгом на керамической подошве и с функцией пара. На стене висела репродукция картины «Происхождение мира» кисти Курбе.

– Я могу зайти?

– Что-то срочное?

– Очень важная и страшная новость, – перешел на шепот Данил.

– Заходи. Только быстро. Мне уже пора собираться. Человечек очень статусный ждет.

Про встречу – это была, естественно, ложь. Просто Володьке нравилось изображать делового перца и не нравилось спонсировать Рогова литрами и денежными займами.

– Я пил с Акимом часа четыре назад, и он мне по пьяни сказал такое, отчего у тебя подогнутся ноги. Сядь лучше.

– Слушаю, – спокойно ответил Бузилов, оставшись на ногах.

– Цепов подрезал ключи от твоего сейфа, пока тебя не было в кабинете. И сделал дубликат. А оригинал положил на место. Теперь планирует тебя разуть по полной. На те деньги, что ты получил от продажи квартиры.

– Врешь.

– Да провалиться мне на премьере под сцену.

Володя сел на кровать и задумался. Ситуация была нетипичной. Мысли сталкивались в голове, как тучи, вызывая короткие молниевые разряды. «Позвонить директрисе?», «Позвонить худруку?», «А вдруг Рогов врет?», «А как расколоть Акима, чтобы он признался?», «Что вообще делать?».

Цепов батрачил в театре рабочим сцены. Жил здесь же в общаге в комнате на несколько коек. Был всегда молчаливым, даже скрытным. Но Бузилов ранее не больно-то его и рассматривал. Есть и есть. Кому он интересен? Работает, крутит свои шуруповерты по ночам, носит тяжести. И бог с ним. Одно он знал точно, что Рогов и Цепов – земляки. Самарские или новгородские. Точно не помнил. Но это было и неважно.

– Володь, мне бы… – Данил щелкнул себя по шее. – Болею, как черт. Выручишь опять?

– Нет, – отрезал главный администратор, который с самого начала знал, чем закончится разговор.

– Ну, я тебе такую информацию на блюдце доставил, а ты. Да и как без меня разберешься? Я же могу тебе еще в этом деле пригодиться.

Володя задумался, потом встал, открыл шкаф, где располагалась пара плотных полок с красавцами текилами, висками и ромами.

– Мне нужно знать дату. Когда?

– Я постараюсь быть полезным, юшка из носа, – Рогов буквально вытянул шею, чтобы угадать, какого именно жеребца вытащит Бузилов из шкафа.

– Вот тебе флакончик, – барским жестом очкарик протянул подаяние.

– Благодарствую, милейший, дай бог тебе здравия долгие лета!

– Не корчь паяца! Ты же – оперный солист. Не подведи. Дата. Мне нужна дата.

– Якши, князь. Будь воля твоя.

– Ступай, шут гороховый.

Оставшись один, Володя схватил смартфон, чтобы позвонить руководству, но решил, что такие новости лучше сообщать очно.

Весь театр знал, что Бузилов недавно продал квартиру в провинции, где когда-то жила его мать.

УЧАСТЬ ПАПЫ-ША И НОВАЯ ПАНАЛЬДИНА

Весь театр знал, что Бузилов недавно продал квартиру в провинции, где когда-то жила его мать. Она была властной женщиной. Имела одного-единственного сына, которого воспитывала без мужской помощи. Отца Володя никогда не видел. Матушка с грехом пополам выучила Бузилова в школе, перебиваясь займами, отправила в училище на вокальное отделение. В областной город. Денег не хватало. Она работала уборщицей в воинской части. За копейки. Все висело на тонкой нити, подобно той, из которой пауки плетут себе батут на радость мухам.

По окончании училища Володя поступил в столичную академию музыки. Каким-то чудом.

Мальчишка был цепким. Поголодав среди неоновых витрин, шика и блеска первопрестольной, он приспособился бывать в местах, где волонтеры бесплатно кормили бродяг сносной гречкой да перловкой. И поили компотом.

Так продолжалось долго.

Но однажды Бузилов сорвал объявление на столбе, что в оперный театр требуются стюарды. И это стало его персональной лестницей на небо.

Поначалу директором театра был Шаловский – редкостная сволочь, пивший кровь всего, что ходит на ногах. Папа-Ша, как его называли за глаза, Володьку сразу невзлюбил и откровенно задвигал куда-нибудь с глаз долой. Он смеялся над угловатыми манерами Бузилова, называя его Буратинкой. «А чего у тебя башка так мотается, когда ты ходишь?», «Этого черта держите подальше от вип-ложи, чтобы он нам золотого клиента чахоткой не заразил».

Володя терпел.

Но вот ироничная судьба… Как она отбирает себе «везунов» и «баловней»? И почему ее часто тошнит на умниц и гениев, но ей не плевать на посредственных и непробиваемых?

Вова – серый троечник в школе, друживший с прыщавым посмешищем всего городка, шаловливой Полиной, готовой с любым, но доставшейся только ему. Потому что больше никто. Полная, в прыщах, с мужским голосом. Вова цинично бросил ее, когда уезжал учиться.

Не прочитавший ничего за все детство, кроме «Колобка», и с трудом осваивавший материал в академии, стюард дождался новой ступени.

Потому что Папа-Ша попал под трамвай, как Берлиоз, ибо «Аннушка уже разлила масло». А точнее, он угодил под карающую плеть художественного руководителя театра Варгана Моисеевича Куцапля, который на чем-то отловил мутного Шаловского. И в течение нескольких минут гроза всей труппы и других служб Мельпомены – непотопляемый, вечный, могучий, стоял своим мясистым лицом к выходу, ожидая, когда же закончится на улице ливень. Жалкий, пухлый, ничтожный. Но даже этого ему не позволили. Охранник толкнул в спину экс-директора и с ухмылкой закрыл за ним калитку на засов.

Кажется, что ни один театр в мире не умеет прощаться со своими сподвижниками, ставшими не ко двору. Их без почета, как несладкую резинку, выплевывают изо рта и наступают ногой, втаптывая в мостовую.

Вот и Шаловский ушел в небытие. Словно и не было его. А Володя был назначен старшим администратором.

Мать Бузилова незадолго до своей тихой смерти приезжала в Москву. Она со слезами обнимала свое единственное чадо и благодарила бога самой искренней молитвой за то, что ее мальчик так удачно устроился в жизни. Они договорились, что женщина переедет в столицу. Володя, пользуясь новыми полномочиями администратора, приготовил для нее даже комнату в общежитии. Самую теплую и светлую. Благо оттуда как раз съезжал работник театрального бара, которого уволили за тараканов под холодильником в кафе театра.

Бузилов и работу продумал для матери – в театральной кассе. Там тоже была не пыльная возможность. Так все красиво раскладывалось.

Счастливая, женщина отправилась домой, чтобы уволиться с работы и собрать вещи. Дорогой в купе она просветила всех пассажиров, какой у нее золотой вышел сын. Доехала до нужной станции. Спускалась вниз по ступенькам вагона. И (расскажи Господу о своих планах) у нее отказало сердце. Как тряпичная кукла, рухнула на перрон, а правая рука безвольно повисла над шпалами.

Вове сочувствовали все в театре, оформили отпуск, чтобы решить все ритуальные вопросы, выписали лишних денег из каких-то собственных источников. Но этим ничего уже было не исправить.

С тех пор Вовка пил – самозабвенно, горько, с трудом собирая себя в кучу по утрам. Снимая похмелье, он растворял в стакане шипучие таблетки, обливал щеки эксклюзивным «Бентли» и что-то постоянно жевал с ароматами фруктов. Пил в одиночку, провоцируя в себе зависимость, которую очень долго скрывал среди коллег.

Никто в театре не знал, как сложилась судьба Папы-Ша.

Однажды Володя увидел его в супермаркете. Разглядел издалека. Бузилов (а такие вещи голова у него варила отменно) тут же набросал в свою тележку пять бутылок элитного коньяка, головку сыра премиум-класса, конфет ценою месячного заработка какого-нибудь среднего московского бизнесмена. И пошел невзначай в сторону Шаловского.

– Ой, здравствуйте, как я вас давно не видел!

– Володя, ты? Смотрю, похорошел. Нормально дела? Как там в театре?

– Потихоньку. Трудимся.

– А, ну да…

Экс-директор держал в руках дешевый батон и полиэтиленовый пакет кефира. Он косился на тележку стюарда, которого когда-то безуспешно уничтожал. Морда у Папы-Ша с каждой секундой все больше багровела от зависти и стыда. Он зримо искал повод побыстрее попрощаться.

– Володя, я тут спешу очень. Извини. Рад бы был встретиться, но «цигель».

– Конечно-конечно!

– Как-нибудь посидим где-нибудь в ресторанчике, пообщаемся, бог даст. Мяска поклюем с мангала. У меня сейчас стрелка в администрации, надо лететь.

«Стрелка у тебя? – подумал Бузилов. – Ага. В Гольяново или Бирюлево. Ишь, администрацию придумал. Деловой».

Как только Шаловский расплатился мелочью за свой товар и покинул маркет, Володя выждал минут десять, шатаясь по рядам бакалеи. Затем он бросил тележку у хлебных полок и, насвистывая совсем не оперный хит «Я буду вместо нее», вышел из магазина, держа руки в карманах.

После бесславного ухода Папы-Ша из театра на его месте появилась дородная телесно, но не «заплывшая» мозгами Панальдина Бацхер. Это была тертая мегера, прошедшая хорошую школу жизни. Казалось, что она видит каждого человечка насквозь, до самого его коричневого пятнышка на трусах.

Панальдина Сардаховна была выходцем из горных аулов, где веками настаивают лучшие вина и тысячелетиями хранят тайны, по которым живет вся остальная земля. Поработав в департаменте культуры столицы, темпераментная женщина подженилась на совершенно безвольном Бацхере, у которого было много связей среди людей искусства.

Ей ничего не было нужно от своей второй половины, кроме ребенка. А еще он забавно немел и вжимал голову в плечи, когда Панальдина была не в духе.

Она носила массивные очки с большими диоптриями, просторные кофты, которые, по ее мнению, скрывали полноту, и длинные юбки темных тонов.

Володя, естественно, зализав свою челку гелем, надел лучший костюм. И отправился очаровывать нового ключевого представителя театрального аппарата. Через три минуты Панальдина уже в голос смеялась с главным администратором, который показался ей совершенно тупым и безопасным.

ПРОВИНЦИАЛ ПРИДЕТ НА ПОМОЩЬ

Через три минуты Панальдина уже в голос смеялась с главным администратором, который показался ей совершенно тупым и безопасным. Теперь она вполне была уверена, что обрела не только вечного Чебурашку для снятия стрессов, но и преданного ударника, который будет настукивать обо всех течениях в оперном театре.

Это были события вчерашних дней, уже основательно подзабытые, но важные для понимания истории и контекста.

Теперь же на этаже общежития становилось совсем темно, потому что в торцевые окна заглядывал вечер, а свет в коридоре никто не додумался включить.

Володя битый час сидел в своей комнате на постели, раскачивая всякие варианты, как ему поступить с жуликом Акимом.

Из его смартфона неожиданно зазвучала мелодия арии «Высоко поднимем сей кубок», которую ценил Варган Моисеевич, впрочем, как и все творчество Верди. Звонила Бацхер.

– Не спишь?

– Как я рад вас слышать. Не сплю. Для вас – вообще никогда.

– Володь, плохая новость. Катя уходит из театра. Стерва. В разгар сезона.

Екатерина была руководителем отдела по связям с общественностью. Хорошая девушка, мать троих детей. Она шикарно рулила всеми лояльными средствами массовой информации, умела снять тревожность у тех, кто не испытывал к опере особого понимания и любви.

– Так, – задумчиво произнес Володя. – Она уходит.

– Ну да, – зашипела Панальдина. – Ты еще спой «Да здравствует Екатерина!». Не поверишь, банк ее переманил. Наши же спонсоры. На тройной оклад. Всегда говорила: деньги не портят только сильных. А таких мало на свете. Пожалуй, только я и наш художественный руководитель.

– Панальдина Сардаховна, я просто думаю вслух. На этот сектор не возьмешь кого попало. Тут мастер нужен, чтобы между струй сухим ходил.

– Правильно мыслишь. До утра тебе времени. Я тоже подумаю. В десять – совещание. Будь. Обсудим все варианты.

Трубка отрубилась до того, как Бузилов успел ласково попрощаться.

Володя направился к шкафу, где стояли напитки. Выбрал початую бутыль красного вина и наполнил пузатый фужер до половины.

Он перебирал в голове московских журналистов, находя в каждом из них какие-то непреодолимые недостатки, которые могли помешать делу. Володя боялся не столько того, что сектор паблика в театре будет завален, сколько насмешек Панальдины над представленными неудачными кандидатурами.

И тут в его голове зажглось. Много лет назад, когда Бузилов еще учился вокалу в училище и не помышлял о поездке в Москву, он дружил со своим ровесником – провинциальным журналистом Эдуардом Занозовым. У Эдика, помимо совсем неудачной фамилии, было главное достоинство – его точно не могла знать театральная мегера Бацхер. «А там, – размышлял далее Володя, потягивая напиток, – я помогу. Научу тонкостям».

А вообще Занозов писал удачные материалы в газетах, постоянно появлялся на местных телеканалах. Володя вспомнил, что Эдик очень любил театр. Однажды он договорился с художественным руководителем драмы, и тот ввел журналиста в постановку «Капитанской дочки» Пушкина. Далеко не главную, конечно. Крестьянином в массовке. Но Занозов хорошо вжился в роль. На премьере режиссер рассказал об эксперименте. За руку вывел журналиста на авансцену. Ему рукоплескала публика. А потом Эдуард опубликовал свои наблюдения. Описал репетиции, ощущения. Тонко и удачно. У него были и другие тексты, получавшие общественный резонанс, но Володя знал об этом мало, потому что никогда не читал газет. А театральную историю знал в переложении самого Занозова.

Вот такой жанр – журналист меняет профессию. Вовка тоже ее иногда менял. Но не для написания статей. А чтобы вернуть себя в реальность. Раз в полугодие или реже, понимая, что начинает хандрить, он брал много дешевой водки и шел к тете Любе, которая работала на площади трех вокзалов в общественном туалете. Они надирались с этой простой старухой до свинячьего визга. А утром Бузилов, находя себя в какой-нибудь кабинке, словно сбрасывал старую шкуру. Ему хотелось в театр, к работе, подальше из этих вонючих мест.

Воспоминания разыгрывались все ярче. Он вспомнил, как Эдик привел его жить в свою квартиру на улице Аксакова – тесную и малогабаритную «двушку», когда услышал, что будущего вокалиста бьют и унижают в общаге. Семья журналиста состояла из младшего брата Эдуарда, мамы и часто пьющего отца.

Вот были времена. Жил в чужой семье, на голове у неродных людей. В скромной среде, без шика и достатка. И был счастлив. Его уважали, подкармливали, иногда помогали деньгами, когда было совсем туго.

Володя вспомнил, что у Занозовых стояло старое пианино «Пенза». Неудачное и не очень настроенное, потому что мальчишки, поначалу воодушевленные музыкой, быстро погорели на гаммах и побросали занятия музыкой.

А Бузилов каждое утро исполнял на нем полонез Огинского. У него была убежденность. Если получалось без запинок – значит день будет складываться удачно.

«Занозов, – продолжал думать главный администратор. – А ведь не такая плохая идея».

Володя обладал очень ценным качеством – никогда не выбрасывать визитки и телефоны. Он раскопал на дальней полке в шкафу несколько старых блокнотов. И через время отыскал на пожелтевших страницах номер журналиста.

Бузилов посмотрел на время в смартфоне. В Москве было одиннадцать сорок вечера. Там, стало быть – час сорок ночи. Поздновато, но надо все-равно звонить. Потому что утром – Панальдина. И надо знать сейчас, чтобы в случае отказа придумать кого-то еще.

– Алле! Эдик! Извини, что так поздно. Не спишь? Бузилов тебя беспокоит, если помнишь.

– А, Володя! Не сплю. Сын температурит. Дежурим вот по очереди с супругой у кровати, чтобы периодически жар сбивать.

– Сочувствую. А сколько ему?

– Семь.

– Вот время-то бежит. Ладно, это все интересно, но я по делу. Говорю прямо, как есть.

– Давай, жги!

– У нас в театре освободилось место руководителя отдела по связям с общественностью. Срочно нужен мастер с опытом. На релизы, деловую переписку, аналитику.

– Ну уж хватанул, какой из меня оперный аналитик? Это недостижимые сферы. Надо академию музыки закончить да еще лет двадцать в теме жить.

– Верно. С аналитикой – погорячился. Но информации-то писать умеешь?

– На уровне «Что? Где? Когда?» – безусловно. Смогу. И сразу.

– Вот, отлично! В Москву перебраться не хочешь? Зарплаты у нас в театре неплохие. Добавим тебе из собственных средств, чтобы на семью хватало. Комнату в общежитии предоставлю. Живи, копи на жилье. Хотя бы съемное. Через полгодика семью перевезешь. И все будет в ажуре.

– Звучит заманчиво, конечно.

– Решайся. Скажешь «да», я завтра твою кандидатуру утром уже Панальдине буду рекомендовать.

– Кому?

– Директору.

– Жена убьет, конечно, но давай попробуем. Говорят, это не точно, конечно, что и в Москве можно жить.

– То есть однозначно согласен?

– Да.

– И завтра не скажешь, что «не смог я, извини»?

– Да.

– Что да?

– Не скажу.

– Приедешь и будешь работать, как Папа Карло.

– Ты меня вроде не на должность мастера кукол звал две минуты назад. А с общественностью работать.

– Все верно. Точно подметил. Все, лечи мальчишку. Я тебя завтра после совещания с директрисой наберу. Только ты сейчас мне брось на всякий случай свое резюме. Где учился, где работал и так далее. Мне надо тебя хорошо презентовать. Адрес пришлю сообщением.

– Хорошо. До связи, Володя!

– Пока! Был в любом случае рад услышать твой голос.

– Взаимно.

Через минуту кнопочная «Нокия» журналиста пикнула – пришел адрес почты от Бузилова. Эдуард включил компьютер, набрал автобиографию, чтобы она уместилась на одном листе. Затем создал второй файл, куда скопировал несколько своих журналистских работ из папки «Архив Занозова». Пробежав глазами по текстам, он удовлетворенно потянулся, отправил письмо с вложениями и пошел трогать лоб ребенка.

В это время Вова, находясь в тысяче с лишним километрах на той же своей огромной кровати с шелковыми простынями, посматривал в ноутбук, ожидая письма. Он так и сидел с краю, взвешивая все прошедшее за последние часы.

«Ага, есть свежий мейл. Хорошо. Так. Образование высшее. Получил в Екатеринбурге. Да, не Москва. Но пойдет. Скажу Панальдине, что там хороший вуз. Нет, расколет. Откуда я могу знать? Работал. Газета, газета, редактор, фотокорреспондент. А, как хорошо! Нам тоже надо снимать спектакли. О! Старший выпускающий редактор на телевидении. Это вообще – бомба. Наш худрук обожает ящик. И Панальдина поведется на это. Сколько работал? По настоящий момент. Уже десять лет. Отлично!».

Вова открыл второй файл с журналистскими работами Эдика и пробежался по заголовкам: «Я хочу видеть доктора с лекарством в чистой руке», «Зачем Аллаху русский солдат?», «Кто смоет вшей с несчастных алкашей?» и так далее.

Володя удовлетворенно помассировал затекшую шею. У Бузилова болели глаза, поэтому он снял очки и прислонил ладони тыльной стороной к векам.

ХОРОШО, КОГДА ФАМИЛИЯ ЗЫЧНАЯ

У Бузилова болели глаза, поэтому он снял очки и прислонил ладони тыльной стороной к векам. Было около десяти утра. Администратор загодя пришел в приемную директрисы с папочкой, в которой лежали распечатки материалов и резюме, присланные накануне Занозовым.

– Что, Володя, плохо спал? – спросила участливо секретарь директора, бросив на очкарика ироничный взгляд.

– Да, проблем много. Всего рассказывать не буду. У нас же Катя в банк ушла, знаешь?

– Да, из отдела паблика многодетная мать.

– Она. Самка крокодила, всех перехитрила. Слушай, прямо стихи у меня выходят.

– Да уж. Тут не до поэзии. Куцапль вчера вечером, когда узнал новость, статуэткой по двери зарядил. Разбил вдребезги своего любимого игрушечного Оскара.

– Жесть. Как там Панальдина, кстати? В духе?

– Ничего не могу сказать. Прошла к себе молча. Поджав губы. А Варган Моисеевич будет к одиннадцати. Так вроде его помощница сказала.

– Ладно, скрести пальцы. Так иду? Или доложишь?

– Смешно, – девушка сняла трубку. – Панальдина Сардаховна, к вам главный администратор Владимир Бузилов. Да. Хорошо. Поняла.

Секретарша положила трубку и бросила дерзкий взгляд на коллегу.

– Что? – занервничал Бузилов.

– Иди, Володя. Ждет. Злая. По голосу слышу. Держись.

– Скрести пальцы.

– Ага.

Панальдина сидела за столом и копошилась в своей сумке, которую поставила прямо перед носом на стол.

– Что надумал, Володя, по вопросу руководителя отдела по связям с общественностью? Ты же этот сектор знаешь, как никто другой. Глубоко и полно, правда?

– Так и есть, Панальдина Сардаховна. Но вопрос очень сложный. Сами понимаете.

Володя тянул время, чтобы вынудить Бацхер озвучить свои кандидатуры и вообще понять, в какую сторону смотрят ее туфли.

– А я тебя по простым вопросам и не вызываю. У нас тут все – полная опера.

Женщина выудила из сумки книжку и убрала баул на полку под столешницей.

– Посмотри, мой супруг очередную свою дрянь издал. Путешествие козла в мир российского кинематографа. Знаешь, во сколько мне обошелся тираж? Не буду озвучивать, упадешь. Вот цена тщеславия. Удавить что ли этого графомана? Вместе со всеми его потугами на творчество.

Володя посмотрел на фолиант. Обложка яркая. Крупным шрифтом было выведено название «Киношный вор. История плагиата».

– Название интригует.

– Не смеши и не беси меня. Брось книжку на журнальный столик. Лучшее ей применение. Вот раньше хорошо было. Не нравится произведение – в туалет. А теперь – нет такой функции. Всем бумагу на четыре слоя подавай. Совсем стали не востребованы бумажные тома.

Володя положил издание на круглую плоскость у входа, где веером были представлены журналы «Театрал», «Баку», «Музыкальное обозрение».

– Так этому черту, супругу моему ненаглядному, еще и презентацию подавай. Разорит меня совсем. Чтобы кинематографический бомонд собрать, шампанского, Макаревича с гитарой. Прямым рейсом из Израиля. Говорят, он сильно подешевел до «почти даром» за последнее время. И зачем всем этим гуру макулатура моего благоверного? Ведь они даже этот, извини, бестселлер ни разу не откроют.

– Панальдина Сардаховна, вы только скажите. Я все в нашем театре организую. По высшему разряду.

– Смеешься? Да меня Куцапль за такие прожекты вместе с потрохами сожрет. И будет вечность смеяться во весь свой большой рот. Забудь. Сделаю где-нибудь в «Крокусе». Шучу. В пельменной напротив, я имею в виду. Итак, все это здорово, но что надумал по кандидатуре начальника отдела по связям с общественностью?

– Я бы хотел услышать ваши варианты. Все все-таки в людях разбираетесь значительно глубже, чем я.

– Ах ты бестия, Володька! Или открывай свою папку, или снимай штанишки. Приглашу секретаршу, и мы вместе с ней поглумимся над твоей недоразвитой колбаской.

Бузилов съел колкость смиренно, хотя под дужками над ушами стало влажно.

– Панальдина Сардаховна, я перебрал всех московских. Серафима – сволочь, Острежкина – тварь, Болотов – пьянь. И пахнет от него мочой. Список могу продолжать минут сорок. Никого, кто бы смог. Предлагаю журналиста из провинции. Мастера. Эдуарда Занозова. Вот здесь его резюме и распечатки материалов. Знаю человека лично. Трудолюбив, исполнителен, амбициозен. Уверен, что справится и не подведет театр.

– Шкурой ручаешься? – Бацхер просверлила очкарика своим ведическим взором, от которого, как правило, вспыхивало пространство и начинались пожары.

– Да, – прошептал Бузилов, ощущая, как на его плечи ложится могильная плита.

– Давай посмотрим. Высшее – в Катере. Журфак. Так. Редактор в «Новом поколении». Это мне должно о чем-то говорить? Главный редактор в «Диалоге», ладно. Будем считать, что это круто. Фотокорреспондент. А, хорошо, будет спектакли снимать.

– Я тоже так подумал.

– Смотри. Телевидение. Старший выпускающий редактор. Прекрасно. У Куцапля голубой экран – эрогенная зона. Весь мир в «Ютубах» да «Тик-токах», а нашему худруку все «Утреннюю почту» подавай.

– Тут еще один вопрос, Панальдина Сардаховна. Личный. Позволите?

– Давай, только коротко.

– Мне вчера Рогов нашептал, что рабочий сцены Аким Цепов планирует ограбить мой рабочий сейф. Уже, мол, и дубликаты ключей изготовил. Стянул связку, пока меня не было в кабинете, а потом вернул незаметно на место.

– И что у тебя в сейфе такого? А, помню. Ты же квартиру матушки продал, царствие ей небесное. Большая сумма?

– Не очень. Двенадцать тысяч евро.

– Неси их ко мне, тут точно не пропадут. Прямо сейчас неси. Я что-нибудь придумаю, чтобы поймать этого… Как ты говорил?

– Аким Цепов.

– Да, этого засранца.

Панальдина вновь взяла в руки лист с резюме.

– Занозов, так. Из провинции. Телевидение. Иди, Володя, к себе. Сделай, как условились. Я как с худруком по вопросу Эдуарда переговорю, так сразу тебя и наберу.

Через десять минут Бузилов с черным пакетом, в котором лежали пачки налички, вновь появился в приемной Бацхер. Тут же прыгал на стульях внук директрисы – Серафим. Мальчик дошкольного возраста. Головная боль всего театра. Потому что он научился снимать видео на бабушкин «Айфон». Бегал по чужим кабинетам и тыкал сотрудникам телефоном в лица. И все мечтали ему врезать. Но он всегда оказывался безнаказан.

– Она у шефа, – сообщила секретарша. – Прошла с твоей папкой в руках минут пять назад.

– Я подожду.

– Жди.

Еще минуты через три дверь кабинета Варгана Моисеевича отворилась. Из него выплывала Панальдина, стараясь двигаться, словно лебедь по водной глади.

– Ты чего явился, Володя? Я же тебе сказала, что позвоню.

– Я по второму вопросу, – смутился Бузилов, поправляя очки и кивая на пакет.

– А, да, пошли.

Грузная женщина, как только оказалась в отдалении от кабинета художественного руководителя, сразу же сменила походку на обычную, шлепающую и тяжелую.

Она бросила папку с резюме Занозова на стол, открыла свой сейф, дверь которого была аляповато украшена памятными магнитами из всех концов мира. Володя мялся у входа.

– Ну чего встал, давай, клади.

Бузилов погрузил евро в чужой металлический шкаф и ощутил крепкое волнение.

– Сколько там точно?

– Двенадцать тысяч триста евро. Копейка в копейку. Все, что выручил с продажи квартиры матушки.

– Не нагоняй тоску. Еще неизвестно, кому лучше – мертвым или живым. Уверена, что твоя матушка в раю. Смотрит на тебя сверху и улыбается. И хорошо ей там.

– Спасибо, Панальдина Сардаховна. За душу вашу светлую.

– Расписку написать за принятые деньги?

– Нет, ни в коем разе. Чтобы я да вам не доверял! Как так можно?

– Да, сумма такая, что пачкаться не буду. Не густо у вас там квартиры стоят.

– Не Москва.

– И даже не Подмосковье. Самое дальнее и глухое, – Бацхер сняла очки и улыбнулась. – Да, самое важное. Про Занозова. Тебе сейчас сказать или по телефону, когда ты из кабинета выйдешь? Вроде мы так и договаривались, что я позвоню.

– Понял. Ухожу.

– Да постой, дурачок. Шучу я. Куцапль резюме даже читать не стал. Кивнул, мол, принимайте. Все равно вся ответственность на нас с тобой. Если что не так, сам знаешь, испепелит нас худрук. Единственное, что сам изрек по теме: «Занозов – забавненько! Зычная фамилия – это иногда плюс».

– Звоню, приглашаю?

– Звони. Пусть немедленно увольняется со своего телевидения и мчит сюда с чемоданом. Комнату в общаге найдешь?

– Конечно! Там как раз бармен наш бывший съехал.

– Ну и добренько, – Панальдина потерла ладошки. – Глядишь, пронесет. Иди. Работай!

Он вернулся в свой кабинет и набрал Занозова.

– Привет, удобно? Поздравляю, Эдуард! Я только что лично встретился с нашим художественным руководителем театра. Да. С Варганом Моисеевичем Куцаплем. Ничего. Научишься выговаривать. У нас тут все не просто научились, а искренне верят, что благозвучнее имени на свете нет. Да, кстати, извини, что сразу не начал с главного. Сын-то твой как? Выздоравливает? Ну и прекрасненько, что поправляется. Тридцать семь пока? Это уже прогресс. Молодец, ты – хороший отец. Итак, по работе. Худрук изучил твое резюме тщательно, задавал много вопросов о нашей с тобой дружбе и юности. Я, естественно, подробно тебя расписал в самых мажорных тональностях. Потом он прочитал твои работы, и про врачей, и про солдат, и про бомжей. Слог у тебя хороший. Это он сказал. Мы решили, что берем тебя. Как скоро сможешь приехать? Ага, хорошо. Давай тогда завтра созвонимся, чтобы уже по датам определиться. Приедешь – будет еще небольшое собеседование с Панальдиной Сардаховной – это наша директриса. Мировая тетка. Тоже научишься выговаривать. Ну, знаешь, не все такие лаконичные имена носят, как мы с тобой. Но с ней беседа – формальность. Раз Куцапль одобрил, та – под козырек. Но побеседует для приличия. Так что ты смело забирай трудовую, и – лети к нам на всех парах. Завтра позвоню утром. Будь уже на чемодане и с билетом до Москвы. Добро? Все, до скорой встречи!

Вова испытал прилив сил, будто рухнули с его волосатых плеч все сглазы завистников и проклятья жертв.

«ЗНАКОМЫЙ ПЛАТОК ГОЛУБОЙ»

Вова испытал прилив сил, будто рухнули с его волосатых плеч все сглазы завистников и проклятья жертв. А в это время Эдуард в тысяче километрах от столицы уже писал заявление об уходе по собственному желанию.

Ему было не особенно грустно это делать, потому что генеральный директор все равно через пару недель собирался продать свой бизнес и укатить с деньгами под теплое солнце Сарагосы. А коллектив, понимая, что телеканал отныне не останется прежним, нервничал и ожидал самого худшего.

Жаль было расставаться лишь с главным бухгалтером Тамарой Ивановной – чудесной женщиной, которая всегда давала взаймы до зарплаты. Она стала Эдику еще одной родной бабушкой, которую Занозов всегда старался подвезти до дома или чем-то порадовать.

Однажды, когда шеф задерживал зарплату, Эдуард приляпал к двери бухгалтерии табличку «Хижина тети Томы». Тамара Ивановна смеялась от души, но надпись Демидова все-таки переклеила на спину остряку.

С супругой и детьми Эдуард попрощался нежно. Это было расставание, имевшее начало, но не имевшее обозримого конца. «Буду писать, звонить, присылать денег. Пока так, а там – посмотрим». Он обнимал детей, словно в последний раз, жадно вдыхал запах их волос, пытался запомнить нежность маленьких щек. Попросил не провожать до вагона, чтобы не растягивать слез.

Занозов с дорожной сумкой и пакетом еды сел в рейсовый автобус до вокзала и поехал по родному городу, озирая знакомые пейзажи. Вот парк, где они играли в догонялки с его любимой Марусей, ставшей позже женой. Он тогда именно среди этих берез догнал ее, первый раз обнял. Она покраснела и молвила:

– Ты меня не поцелуешь?

И помнил Занозов с тех пор вкус ее губ, ощущал на своей груди биение ее сердца.

Справа проплывала редакция «Поколения», где когда-то работал журналист. Сюда его за руку привела бабушка, работавшая корректором в другой газете, чтобы Занозов, которому тогда исполнилось десять лет, попробовал работать внештатным художником в подростковой рубрике молодежки. Первое, что врезалось в память ребенка, когда открылись двери лифта седьмого этажа, – длинноволосая особа, одетая в полосатую робу, пересекавшая в этот момент просторный холл, шлепая по желтому паркету босыми ногами, и что-то громко говорившая очень низким голосом. Это была Ермолина Егоровна – замечательный друг и соратник, однако, смутивший Эдуарда, тогда еще школьника, по первому знакомству. Напротив лифта висел плакат с большим портретом Виктора Цоя, а под ним стоял журнальный столик и два больших уютных кресла.

Редактор «Поколения» Татьяна Денисовна встретила мальчика с бабушкой в самом непринужденном ключе. Она была добродушна и много улыбалась, не обращая внимания на угловатую застенчивость пацана, повела в кабинет редактора подростковой рубрики Виктора Пикалова. Прямоугольная келия на самом деле была общей – в ней проживали одновременно, помимо тинейджеров, маститые журналисты. В тот достопамятный момент, однако, было пусто, но над желтой поверхностью составленных по центру столов у самого окна в глубине возвышалась чья-то попа.

– Витя, – смеясь, позвала Татьяна Денисовна, – это ты там прячешься?

Пикалов кряхтя распрямил торс, звучно ударившись головой о крышку стола:

– Да опять провода телефонные отошли, Татьяна Денисовна, – сказал главный идеолог подростков, потирая макушку.

– Вот, Витя, художника тебе привела, Эдика, – сказала редактор и кивнула бабушке, мол, надо освободить внука от опеки.

Дамы ушли, а Виктор и Эдик отправились в холл к Цою, чтобы обсудить первые редакционные задачи по рисункам. Пикалов в то время носил розовый женский свитер, не означавший ничего пошлого и предосудительного, но в остальном оставался тем, кто он есть и сейчас – прекрасным бесшабашным юношей, генерирующим талантливые идеи. Виктор как-то сразу ввинтил в Занозова свое очарование, растоптав дистанции. Он активно жестикулировал, радовался тому, о чем рассказывал, разжигал внутри жажду к сотворчеству. Дал задание нарисовать нескольких подростков за столом, которых снимает кинокамера на штативе.

Выполняя задание, Занозов отправился на местный телеканал с блокнотом и карандашами, чтобы достоверно изобразить оборудование в студии. Через время было готово четыре варианта рисунков тушью, и он пришел к Виктору с чувством выполненного долга:

– Знаешь, Эдик, – как-то занервничал редактор, – так получилось, что материал уже напечатали. Но ты нарисовал прекрасные рисунки. Просто великолепные. Они обязательно будут опубликованы, но когда-нибудь позже.

Писать в газету материалы Занозов стал не вдруг и не сразу. Все началось с юмористического дневника, рассказа о поездке на всесоюзный слет молодежной прессы в Харькове, на котором Занозов побывал с Виктором Пикаловым. Эдик читал дневники вслух ради простой хохмы, но Виктор, вдоволь посмеявшись над комичностью описанных Занозовым событий, сделал очень серьезный вывод: «Надо тебе писать материалы в газету, Эдуард».

Безудержно жалко, что все это сегодня умещается только в глагол прошедшего времени «было». Думал, проезжая мимо, журналист. С закрытием «Поколения» мы не просто потеряли издание. Мы начали терять всю отрасль, ее первостепенный замысел и значение, что, безусловно, уже сказалось на мировоззрении нации, ее ментальных скрепах, активно разыскиваемых сегодня. Именно тогда, к окончанию тысячелетия, мы сделали первый печальный шаг «в бесконечные пропасти к недоступной весне…»

Эдуард вспомнил, что здесь же работал великий художник Сергей Максимов, так и не успевший прославить свое имя в масштабе мира. Хотя его руку невозможно было спутать с какой-то другой. Совершенно гениальный и самобытный мастер.

Эдуард вспомнил, как карикатурист выкинул печатную машинку из окна седьмого этажа издательства, разбив ею огромное окно в кабинете. Художник был пьян и одинок в тот момент. Ему казалось, что его все бросили и заперли дверь, которая просто захлопнулась от ветра сама.

Максимова за сей флюид уволили, естественно. Благо машинка никого не убила внизу. А Серега потом долго торговал самодельными свистульками у кукольного театра. Пока не перестало биться его сердце.

– «Факел», следующая «Комсомольская», – прохрипел кондуктор.

Здесь стояла высотка, облицованная так, будто была изготовлена из золотых блоков. Это здание филиала одной из московских академий, у которой редакция газеты «Курьер» арендовала четвертый этаж. Тут Занозов работал фотокорреспондентом после того, как закрылось «Поколение».

Под фотолабораторию было отгорожено небольшое помещение, в котором летом температура доходила до пятидесяти градусов выше нуля – а попросту было всегда жарко и душно. Особенно в часы, когда Занозову приходилось включать огромный глянцеватель барабанного типа «Абсо», чтобы высушить свежие отпечатки фотографий в номер. Снимки проявлял, заранее снимая рубашку – дежурные полотенца постоянно были влажными.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.