Елена Рахманина
Я тебя ненавижу

1. Алёна

Солнечный свет слепил глаза, прохладный утренний ветер дул в спину, и мои рыжие волосы норовили залететь то в рот, то в нос, то били по щекам, пока я, казалось, со скоростью света несусь на лонгборде на тренировочную базу.

А я ведь терпеть не могла приходить не вовремя. Опоздания – это вообще не про меня. Слишком дисциплинированная, слишком мотивированная и видящая цель. А когда ты знаешь, чего хочешь больше всего на свете, ничто не способно тебя остановить. И у меня было лишь две мечты – получить олимпийское золото и поступить на журфак. Только вторая мечта была лишь серой тенью первой.

Последние дни обучения в школе, впереди три летних месяца, подготовка к поступлению в институт и одновременно соревнованиям по спортивной гимнастике. Дни я проводила за активными тренировками, отрабатывая свою суровую программу по сорок и более часов в неделю, а в драгоценные ночные часы, вместо того чтобы тратить их на восстановление и сон, я штудировала учебники, чтобы поступить в выбранный мной вуз. От товарищей по команде я постоянно слышала, что стоит подождать год-другой с поступлением в университет, так, как это сделали они. Но я не хотела с этим затягивать, понимая, что чем дальше, тем будет сложнее себя заставить учиться. А будучи спортсменкой, я яро верила в свои силы и возможности. Да и что такое три часа сна для девушки, которая умеет ходить на руках?

В отличие от меня, большинство спортсменов если и поступали куда-то, то выбирали факультеты физической культуры и спорта. Спортивные гимнасты редко заглядывали в школу, уровень знаний не позволял поступить в институт, и после окончания спортивной карьеры бывшие атлеты становились всего лишь отработанным материалом, который можно выбросить на свалку и забыть.

Бабушка была против того, чтобы я занималась этим агрессивным видом спорта, она ужасно переживала за меня, зная, какие травмы часто получали другие спортсменки. Порой наши споры о необходимости продолжения моей спортивной карьеры приводили к тому, что я несколько дней с ней не разговаривала, дулась и обижалась. Она твердила из раза в раз о том, что после, даже когда я достигну своей мечты и повешу её рядом с другими медалями, у меня не останется ничего. Ни воспоминаний о юности, ни образования, ни здоровья. Хитростью бабушки я пошла на сделку с ней. Она пообещала прекратить попытки уговорить бросить меня спорт и сделать всё, чтобы мне помочь. А я должна поддерживать среднюю оценку хотя бы на уровне «хорошо». Благо учеба мне давалась не так уж и сложно, несмотря на то, что в школе я появлялась лишь в дни экзаменов, в остальное время занимаясь дистанционно.

Стараниями бабушки я посвящала учёбе всё свободное время. Казалось, у меня было множество поводов гордиться собой, ведь я, одна из немногих на спортивной базе, где проходили мои тренировки, состояла в сборной России по спортивной гимнастике, я та самая девушка, которая слышит за своей спиной восторженные отзывы тренеров о моих выдающихся природных данных, о том, что моё тело, хоть и не мышечное, но необыкновенно пластичное и сильное. От похвалы и восторженных отзывов прессы и болельщиков за моими плечами вырастали крылья.

Но мои спортивные достижения всегда воспринимались как данность. Я много работала и только поэтому много получала, правда, такое осознание приходило лишь в конце, когда на шею вешали медали. До того момента, как на табло высвечивались баллы, я не знала, окажусь ли в очередной раз лучшей, либо на моё место придёт другая девочка, более одарённая, более сильная, более работоспособная. Не смотрела, как выступают другие, ни до, ни после того, как заходила на помост.

Оборотной стороной медали было то, что у меня почти не было друзей. Товарищи по базе, где я готовилась, меня, мягко говоря, недолюбливали, а потому я старалась от них дистанцироваться. Нет, я не относилась к тем достигшим определённых успехов спортсменам, которые лишь по этому основанию ставят себя выше и лучше других, а потому у них возникает надуманное представление о том, что все окружающие испытывают к ним негатив, приправленный чёрной завистью.

Раз за разом мне делали подлянки, то вместо разрешённых допинг комитетом лекарств в моей аптечке неожиданно оказывались запрещённые препараты, несколько раз их подсовывали в мой шкафчик, неоднократно портили снаряд перед началом тренировки или выступления, что могло быть чревато не простыми переломами, а смертельным исходом, и лишь чудом не случалось ни того, ни другого. А сколько раз члены мужской команды делали ставки на то, кто быстрее из них лишит меня девственности, просто не счесть. В ход шли ухаживания, цветы и подарки, признания в любви и иных пламенных чувствах, более самоуверенные зажимали меня по углам, пытались пробраться в мою комнату на соревнованиях или сборах, подговаривали моих соседок, чтобы нас оставляли наедине. Стоит ли говорить, что после этого я обходила их стороной и казалась совсем нелюдимой?

Но мне и не нужны были тут друзья, мои желания сейчас были направлены в другую сторону. Я не развлекалась, не ходила в ночные клубы, не встречалась с парнями. Мне всё это было не интересно, пресно и скучно. Поэтому я никогда не понимала метаний девочек-гимнасток, которые хотели покинуть тренировочную базу и пойти веселиться. Для меня это было не просто недопустимо, а немыслимо!

В детстве я всегда была плаксой, довести меня до слёз буквально ничего не стоило. Я плакала от бессилия, когда что-то не удавалось, либо я падала, сильно ударяясь, плакала, когда другие ребята, заметив, что у меня никого нет кроме сестры и бабушки, называли меня сироткой или спрашивали, куда делись мои родители, а у меня от одних воспоминаний о них наворачивались слёзы и я начинала захлёбываться рыданиями. Такое мое поведение не ускользнуло от тренера, она всегда кричала на девочек, стоило им показать слабину. С возрастом я поняла, что меня она сильно жалела и выделяла среди других не только из-за моих природных данных, но и потому что понимала, что, если создатель где-то и дал мне больше, чем другим, плату за это выставил слишком высокую, забрав так рано маму. Девочки её ревновали ко мне, не понимая, что она пытается хотя бы каким-то образом компенсировать мне отсутствие родителей, при том, что именно тренер проводила со мной больше всего времени.

В один из тех дней, когда у меня всё валилось из рук, а элементы не получались, что вызывало во мне слёзы обиды, причём на саму себя, тренер, строго посмотрев на меня, попросила пройти с ней в тренерскую:

– Алёна, сядь.

Я села, испугавшись, не понимая до конца, что происходит.

– Ты одна из лучших моих учениц, но ты не умеешь себя контролировать. А дисциплина и самообладание – это то, без чего ты будешь хорошей гимнасткой, но великой не станешь никогда. Научись себя сдерживать, не нужно показывать другим свою слабость.

Эти слова так глубоко засели в моём сознании, что с того дня я если и плакала, то дома в подушку. Мне было мало сделать просто хорошо, я всё доводила до грани. Не только не показывала свои слёзы, окружающие даже эмоций моих не могли считать. По крайней мере, когда я этого не хотела. Выступая на соревнованиях, я заходила на спортивную арену, надевая на лицо маску, не позволяя увидеть свою радость или печаль. Просто-таки иллюстрация к зарисовке о суровых русских.

Через пару лет тренер шутя называла меня роботом, потому что я работала словно неодушевлённый бесчувственный агрегат, машина с несбиваемыми заводскими настройками, которые никто не был способен поменять. Это прозвище ко мне так прицепилось, что, желая обидеть, так ко мне обращались и товарищи по базе. Но какой-то извращённой части меня даже нравилось, когда я слышала ироничное: «Привет, Робот. Снова тренируешься с пяти утра, пока тут никого? Роби, нельзя так, ты машина, а мы всего лишь люди». Это уничижительное обращение, кличка, словно было единственной данью моим стараниям со стороны недоброжелателей.

Впрочем, спорту я отдавалась всецело не для того, чтобы получить чьё-либо одобрение. Я знала, что многие мои товарки по спортивному цеху работают в поте лица, чтобы услышать похвалу от родителей, которые с помощью детей реализуют свои амбиции, а отпрыскам это не нужно, они просто хотят любви. Нет, это было не моей историей.

Когда-то, будучи совсем крохой, я увидела трансляцию соревнований по спортивной гимнастике, зачарованная той силой и грацией, что исходила от юных спортсменок. Это заметила моя мама, именно она в пять лет привела меня в спортивную секцию, где и начался мой путь. Через несколько лет с ней случилась трагедия, о которой никто в нашей семье, состоящей из меня, моей родной сестры и бабушки, не хотел вспоминать, потому что для каждой из нас это было слишком болезненным. Моя бабушка очень мало интересовалась моими спортивными достижениями, не потому, что ей было это не важно, просто она не считала мою спортивную карьеру чем-то обязательным, необходимым, в отличие от меня, считающей, что на этом сошёлся свет клином.

Тренировки и соревнования были моей жизнью, не какой-то её частью, а полностью захватывали мою вселенную, оттесняя на второй план учёбу, семью, друзей. Большую часть времени я жила на базе, но бабушка очень скучала и переехала ближе ко мне, с позволения тренера иногда я оставалась у неё. Но почти всё своё время я посвящала себя спорту, и мой круг общения был крайне ограничен. Порой мне казалось, что я социопат, так как мне очень не хватало уединённости. На базе не было возможности скрыться, побыть наедине с собой, в одиночестве, а такому интроверту, как я, это было необходимо как воздух. Отрабатывая элементы, я не замечала людей вокруг, всё пропадало, сливаясь в одно пятно, лишь голос тренера, когда она выкрикивала свои правки, ругала или хвалила меня.

Ничто не приносило мне большего удовольствия, нежели изматывающие занятия спортом, боль в мышцах, солоноватый вкус на губах, когда пот катится градом от прилагаемых усилий, когда я в очередной раз сделала больше, чем, думала, способно совершить моё тело. Преодолевать себя из раза в раз было подобно наркотику, хотелось ещё и ещё. Я любила это состояние больше всего на свете. Чего греха таить, помимо этого я кормила своё эго раздававшимися после моего выступления аплодисментами и звучанием своего имени, когда зрители его выкрикивали с трибун и кидали мягкие игрушки, а золотую медаль на шею вешали под гимн страны, за которую я выступала.

Иногда мне казалось, что девочки, с которыми я делила тренировочный зал, кривили губы при виде моего упорства, граничащего с одержимостью. Да, я была странной даже для них, которые, казалось бы, должны лучше всех меня понимать. Но я их пугала, я видела это в их глазах, они считали меня чудачкой, которую ничто в жизни не интересовало кроме спортивных снарядов. А у меня в голове крутилась раз за разом одна и та же фраза: «Вижу цель – не вижу препятствий». А целью была золотая медаль Олимпийских игр. Да, я была фанатиком и не скрывала этого.

Впереди красным мигал запрещающий сигнал светофора. Я немного сбавила скорость, оглядываясь по сторонам и не видя в этот ранний час ни одной машины. Даже люди ещё спали. Секунды на светофоре медленно сменялись. Десять. Девять. Восемь. Я вновь оглядываюсь, солнце попадает в глаза, недовольно щурюсь. Семь. Шесть. Опять смотрю по сторонам. Никого.

Не сбавляя скорость, выезжаю на зебру, когда до появления зелёного человечка оставалась ещё пара секунд.

Мир вдруг резко переворачивается с ног на голову, не понимаю, что происходит. Слышу визг шин машины об асфальт, наблюдаю за тем, как мой лонгборд отлетает от меня, а я, ударяясь о капот машины, падаю на землю. Раздается раздирающий душу крик, и не могу осознать, что это я кричу. От дикой боли.

Утреннее солнце бликами расходится по закрытым векам. А я стону, не в состоянии что-либо сказать. Боюсь открыть глаза, боюсь увидеть то, что сейчас произошло. Ко мне кто-то подлетает. Слышу мат. Звонок в скорую и ещё куда-то.

Сквозь страх открываю глаза, чувствую боль в ноге. Это хорошо. Хорошо, что есть боль. Значит, ноги на месте. Сглатываю слюну, не чувствую рук человека, который сейчас нависает надо мной, что-то говорит мне, о чём-то спрашивает.

Слышу только бьющуюся в висках кровь. Моя щиколотка искривлена под странным углом, кость торчит, едва не разрывая кожу. Теряю сознание.

Спустя мгновения удаётся расслышать всегда так пугавшую меня сирену скорой помощи, почти возвращающую меня в сознание. Никогда не думала, что она будет по мою душу.

Меня ощупывают и осматривают врачи, я же нахожусь где-то в пограничном состоянии, слышу шум вокруг меня, но не могу пошевелиться или что-то произнести.

– В какую больницу вы её отвезёте? – спрашивает взволнованный мужской голос.

– Травматология на проспекте Калинина, – скупо делится информацией баритон.

2. Клим

Когда я в очередной раз пошёл наперекор отцу, он, пригрозив тем, что перепишет завещание на своего пасынка, сослал меня в донельзя провинциальный город Н., где коптило местный воздух наше градообразующее предприятие. Ну как наше, мы были одними из крупнейших акционеров, и отец велел мне проследить, как идут дела, так как у него возникали сомнения в качественной работе топ-менеджеров.

Чекой, сорвавшей предохранители отца, был погром, который устроили мы с друзьями в одном из ночных клубов Лондона, откуда нас забрала местная полиция, пока мой отец, дав подумать о своём поведении, через сутки не внёс залог.

– Ты понимаешь, что такое деловая репутация, сын? – не поднимая голоса, интересовался мой отец, когда мы ехали из участка на заднем сиденье роллс-ройса. Но этот вкрадчивый тон вселял ужас куда больше, нежели если бы отец кричал.

По старой советской традиции, мнение окружающих, а уж тем более бизнес-партнеров, интересовало Анатолия Самгина больше всего на свете. Любитель русской классики, в частности Максима Горького, поднявшийся, как и многие, из чёрных недр девяностых, он всеми силами старался обелить свою репутацию, доказать, что заработал капитал не только благодаря резкому изменению курсов валют и чиновническому произволу, с чьей нечистоплотной помощью удачно выкупил в своё время недвижимость в центре Москвы и успешно приватизировал государственные компании. Уже дальше дело решало успешное вложение капитала, бизнес-стратегии и умелое руководство. Но кого это волновало, когда его старые партнёры называли товарища не иначе как Толик Франклин, в честь президента США, изображённого на всеми любимой банкноте.

В двенадцать я первый раз услышал, как кто-то так обращается к отцу, и сдох бы от смеха, если бы не царившая вокруг в этот момент атмосфера. У него была деловая встреча, больше похожая на сходку криминальных авторитетов, которые столпились у дверей его кабинета, ожидая аудиенции главаря. Тогда похожий на пивной бочонок мужчина средних лет, с толстой золотой цепочкой на красной шее и таким же красным покрытым потом от страха лицом, что-то втирал верзиле рядом.

– Шип, ты же знаешь, если сейчас Толик Франклин пойдёт в отказную, меня же уничтожат, в цемент закатают.

Когда отец вышел из своего кабинета, этот толстяк буквально бросился ему в ноги.

– Франклин, – растопырил похожие на сосиски пальцы, средний из которых был зажат в тиски золотой печатки, – мы тихо порешаем это дело и выкупим здание, тебе не о чем волноваться.

Отец хмуро молчал, всем своим видом выказывая недовольство.

Толстяк испуганно глотал слюну.

Не знаю, чем закончилась та встреча, но именно тогда я впервые осознал, кем был в действительности мой отец.

Я ненавидел этот город и всё с ним связанное, находиться в этой глуши для меня было пыткам подобно, он душил меня своими маленькими улицами и узкими дорогами, облезлыми домами и особами, которые видели такую машину, как моя, только в кино и очень хотели посидеть на её переднем сиденье и потрахаться со мной на заднем. Не могу сказать, что ко мне охотницы за деньгами как-то иначе относились в Москве или любом другом крупном городе мира, но только тут моё воображение рисовало запах разбитой российской глубинки, исходивший от их тел.

Не зря ко мне приклеилась репутация редкого гада неопознанного вида, потому что мы с друзьями не брезгали делать ставки на глупых алчных девиц. Одними из излюбленных наших развлечений были споры о том, кто первый распечатает провинциалочку, которую отлавливали у стен учебных заведений Москвы. Выбирали самых красивых и на вид невинных, ухаживали по всем канонам жанра, а после первой ночи пропадали навсегда. Вопрос был лишь в том, как скоро произойдёт эта первая ночь. В день знакомства, через неделю или, для самых стойких, через десять дней. Таких, к слову, было мало, и, как правило, речь шла не о высоких моральных принципах, а о хитрой натуре очередной избранницы, которая распознавала игру и знала её правила. Никто в накладе не оставался. Вскоре такими играми я пресытился, как и продажными девами, жадными до статуса и денег.

Но я не искал от кого-то светлых и искренних чувств просто потому, что никогда в них не верил. Можете называть это моральной травмой, связанной с тем, что мать бросила меня, когда мне было семь лет, и укатила в неизвестном направлении, а отец всё своё свободное время посвящал работе и утолению горечи между ног очередной секретарши просто потому, что они были ближе всего к барскому телу. Вот и очередная жена отца некогда была его помощницей. Вспоминая её, меня начинало тошнить. Но отец, когда сообщил мне о скором браке, пояснил свой выбор.

– С Алисой всё предельно ясно и понятно, она любит мои деньги, а я люблю её тело. Не беспокойся, сын, нас с ней связывают не чувства, а жёсткий брачный контракт.

К сожалению, у Алисы оказался отпрыск одного со мной возраста, которого мне приходилось терпеть рядом с собой, о котором хочется вспоминать ещё меньше, чем о его мамаше.

Этим ранним утром я ехал домой из ночного клуба, где зависал с друзьями, которые сжалились надо мной и приехали из Москвы, города сейчас для меня запретного, ведь отец очень серьёзно отнёсся к ссылке, и в моих наручных часах был датчик отслеживания местоположения. Стоило мне покинуть пределы города Н., соответствующий сигнал приходил отцу. Если бы я попробовал снять часы и моя физиономия засветилась бы на камерах любого из клубов Москвы, наказание в виде ещё одного дополнительного месяца ссылки не заставило бы себя ждать. Отец был суров.

Я был трезв как стёклышко, когда садился за руль серого спортивного авто, выделявшегося среди других машин этого города. Днём у меня была назначена важная рабочая встреча, от которой я не мог откреститься, но на вечер у меня были более чем грандиозные планы, в которые входили друзья, выпивка и красивые женщины, «знающие себе цену».

С утра машин и пешеходов практически не было, и я с удовольствием нёсся на запредельной скорости по улицам города, представляя себя совсем в другом месте. Впереди замаячил светофор, который обычно в такую рань мигал оранжевым сигналом, а сейчас отсвечивал, предупреждая о необходимости остановиться перед пустым пешеходным переходом. Никаких пешеходов впереди не намечалось, и перед пересечением перекрёстка я лишь немного сбавил скорость, когда боковым зрением поймал несущуюся на скорости под мои колёса девчонку. Всё решали доли секунд, когда я, резко ударяя по тормозам, попытался увести машину в противоположную от самоубийцы сторону.

В лицо ударили подушки безопасности, которые я смял, вылетая из машины. Подбежал к девчонке, показалось, совсем ребёнку, отброшенной моей машиной немного вперёд. В горле от страха за неё всё пересохло. Я мог быть каким угодно ублюдочным подонком, но не убийцей.

– Малыш, ты как? – задал я самый тупой в мире вопрос, присаживаясь на колени рядом с ней, не зная, куда деть свои руки и как ей помочь.

Девчонка открыла свои ошалевшие глаза, судорожно вздохнула и посмотрела полными ужаса глазами на свою ногу. Теперь мы вместе наблюдали за выпирающей неестественным образом в щиколотке костью.

– Это ерунда, малыш, до свадьбы заживёт, – нёс я чепуху, попутно набирая друг за другом скорую, адвоката и полицию.

Девчонка, должно быть, провалилась в обморок, потому что со стоном закрыла глаза и отключилась. Втайне я был этому рад, потому что не было сил смотреть в эти полные боли и страха глаза. Меня же она, казалось, не заметила вовсе, словно я не существовал. Но чем дольше она была без сознания, тем сильнее я чувствовал панику, не имея понятия о том, есть ли у неё другие повреждения. Вдруг у неё внутреннее кровотечение и она сейчас умирает, а я ничего не могу с этим поделать?

Благо эти думы прервала скорая помощь и девочку аккуратно перенесли на носилки.

Суровый врач неотложки сообщил мне название больницы, куда её сейчас отвезут и куда я непременно собирался приехать, когда улажу все формальности. Точнее, переложу их на плечи своего адвоката.

Это свершилось лишь через долгих два часа, но, не будь я Самгиным и практически хозяином этого города, скорее всего, меньшее, что мне светило, – это ночь в СИЗО.

В больницу меня и подобранный мной лонгборд девочки доставил адвокат. Я ожидал, что увижу у её палаты родителей, но не думал, что встречу там целую делегацию. Человек десять стояло у палаты девочки, среди которых я пытался найти её семью и предложить свою помощь.

– Извините, я хотел бы узнать, как себя чувствует девочка, – произнёс я, обращаясь ко всем сразу. Десять пар глаз ко мне обернулись и, должно быть, догадались, кто я, ибо на их лицах читалась крайняя степень осуждения.

Вперёд вышла корпулентная женщина в строгом костюме, и с такой ненавистью меня разглядывала, что мне стало не по себе. Медсестра сообщила, что вроде как иных травм кроме переломанной лодыжки со смещением у девочки нет, жить будет. Так чего на меня смотреть как на врага народа?

– Кто Вы, молодой человек? – строго задала она вопрос, выжигая на мне дыры.

Я сглотнул слюну, прежде чем ответить.

– Это я сбил девочку, она вылетела на красный, – с признания, ощетинившись, перескочил я на обвинение под взглядом суровых глаз.

Женщина скривила губы, будто перед ней был мелкий ползучий гад, не достойный её внимания.

– Вы понимаете, что погубили её? – задала она риторический вопрос, прежде чем отвернуться.

А я стоял, не понимая вообще ничего. Эта женщина больше не намеревалась вести со мной диалог, но ко мне подошла другая.

– Уходите, молодой человек, Вас тут видеть не хотят, – тихо попросила хрупкая женщина в возрасте, и по заплаканным глазам я понял, что передо мной родственница пострадавшей.

Она собиралась отойти, но я удержал её за локоть, не желая просто так отсюда уходить. Меня терзала совесть, а это было редкое, новое для меня чувство. Возможно, если бы сейчас мамаша девочки прибегла к шантажу и угрозам, совесть снова спряталась бы туда, где дремала всю мою жизнь. Но передо мной стояла раздавленная женщина, а потому я не мог просто так покинуть стены больницы.

– Прошу, объясните, что происходит, чем я могу ей помочь?

Женщина вновь подняла на меня взгляд уставших глаз, словно на её плечах сейчас был невыносимый груз. Я сознавал, как сложно ей видеть человека, едва не убившего её близкого человека, не говоря уже о том, чтобы объяснять мне что-то. Но я был слишком упрям, чтобы уйти. И судя по тому, что никто не рвался бить мне морду, видимо, отца девочки среди присутствующих не было.

– Клим, – раздался рядом голос адвоката, – это заведующий отделения травматологии – Загир Магомедович, он же врач, который принимал девочку.

Мы обменялись рукопожатиями и вместе с матерью слушали заключение врача.

– У Алёны Комар перелом со смещением, нарушены структуры соединительной ткани между большой и малой берцовой костями, повреждены связки, необходима экстренная операция.

– Так почему же она еще не произведена? – удивился я.

Хирург скосил взгляд на родственницу пациентки, которая была бледнее снега.

– Моя внучка отказывается от операции здесь, – глухо произнесла женщина.

– Но почему?

Ответ на этот вопрос поступил уже от врача:

– Эта больница не владеет артроскопической техникой, мы можем вправить кость, поставить гипс, но сделать пластику связок здесь невозможно. Её нужно везти в ближайший город, где проводят такие операции, но чем больше времени проходит, тем сильнее будет нарастать отёк, а значит, операцию, возможно, придётся отложить.

Я видел, как женщина пытается стойко держаться из последних сил, её взгляд то и дело возвращался в сторону палаты, в которой лежала девочка.

К нам подошла другая женщина, которая минуту назад бросала в меня обвинения, и теперь как коршун нападала на врача.

– Господи, ну скажите, что делать, вы же понимаете, что она мастер спорта международного класса, она в сборной России. Неужели Вы ничем не можете помочь!?

Врач покачал головой, умывая руки.

– Где могут провести нужную операцию? – вклинился я в диалог, наконец начиная хоть что-то понимать.

Организовав вертолёт, который должен был через пару часов забрать девочку в одну из лучших клиник Москвы, я немного успокоил свою совесть.

Я подошёл к палате, дверь которой была приоткрыта, и посмотрел на девушку, что лежала, безжизненно уставившись в потолок, обложенная льдом нога покоилась на подушках. От её пустого взгляда мне стало не по себе, будто её тут и не было, и меня и людей вокруг тоже. Она ничего не замечала и ни с кем не говорила. Я видел, что она слабо реагирует только на бабушку. Когда же к ней в палату вошла та суровая женщина, как мне потом стало известно, её тренер, девушка и вовсе отвернулась, при этом не произнеся ни слова.

Выходя из её палаты, женщина вновь полоснула меня холодным взглядом и удалилась. Видимо, мой поступок её не впечатлил.

Мне хотелось подойти к девчоночке, попросить прощения, но я не смел. Попытался расспросить хирурга о том, что будет, если операция пройдёт успешно. Врач замялся, но ответил, что даже при наилучшем исходе нельзя гарантировать, что функциональность вернётся полностью. На спортивной карьере, вероятнее всего, придётся поставить крест.

Девочка не говорила с врачами, не слушала тренера, видимо, из-за того, что боялась услышать от них этот приговор. Муки совести вернулись ко мне в десятикратном размере. Я мерил шагами больницу, не находя себе места, в ожидании вертолёта. Когда мне сообщили, что он готов принять пациентку, санитары переложили девочку на каталку и я, наконец, удостоился её единственного взгляда. Никогда в жизни на меня так не смотрели. Голубые глаза хотя и были сейчас ясными, не затуманенными больюпосле нескольких уколов анестетиков, но в то же время тёмными, как пропасти, через которые можно заглянуть в самую бездну, и то, как на меня смотрела её тренер или родственница, было ничем, под испепеляющим прямым взглядом спортсменки, сулившим мне вечные муки ада после долгой и мучительной смерти.

Что ж, заслужил, и пообещал себе добиться её прощения во что бы то ни стало.

Кроме девочки на борт взяли меня и её бабушку, которая всю дорогу держала внучку за руку, также с нами был врач принимающей больницы. Бабушка не пыталась говорить ей, что всё будет хорошо, они даже почти не разговаривали, но мне казалось, что им и не нужны слова, чтобы понимать друг друга, достаточно жестов и взглядов. В какой-то миг я ощутил беспомощную зависть к этой девочке, которая знала, что такое, когда тебя безусловно любят, в отличие от меня, знающего лишь чувства, рождённые на взаимовыгодном расчёте.

3. Алёна

Боль в ноге утихла, а я пыталась перестать думать о своём будущем. Находясь в городской больнице, единственное, о чём я сожалела, – это то, что я осталась жива, что этот богатый ублюдок меня не убил. Потом, когда в палату зашла бабушка и сообщила, что сбивший меня парень организовал перелёт в Москву и операцию в известной среди спортсменов клинике спортивной травматологии, тугой узел в моей груди начал немного разворачиваться и ослаблять болезненное давление и страх перед неизвестностью.

Но я чувствовала его взгляды, направленные на меня и ожидающие, видимо, что я поблагодарю его или сделаю ещё что-то, отчего это страдальческое выражение сотрётся с его лица, но я не в силах была испытывать к нему какие-то иные эмоции помимо презрения и ненависти.

Меньше всего мне хотелось сейчас дышать с ним одним воздухом, знать, что он где-то рядом, а тем более в непосредственной близости от меня. Я фокусировала взгляд на одной точке, стараясь игнорировать его присутствие, пока вертолёт не приземлился на крыше московской клиники.

Деньги решали всё, в очередной раз за свою короткую жизнь поняла я. А у этого парня они были, иначе такого приёма мне бы никто не оказал. Даже несмотря на то, что я была в сборной этой страны. Максимум, на что я могла рассчитывать, – это то, что Федерация организует мне операцию в ближайшем городе, когда отёк ноги достигнет апогея, с криворукими врачами, которые запросто могли бы сделать из меня инвалида.

Сначала меня переложили на другую каталку и отвезли в палату ожидать операцию. Ждать пришлось недолго, и когда назначенный мне хирург освободился, медсестра сделала укол успокоительного средства и меня повезли в операционную. Вокруг суетились люди в голубых больничных одеждах, в шапочках и с масками на лицах. Я с лёгким интересом, почти безразличная ко всему после укола, рассматривала большой операционный светильник, похожий на глаз паука. Анестезиолог положил на моё лицо дыхательную маску и велел отсчитывать от десяти до нуля. Десять. Девять. Восемь. Семь…

– Алёна, – позвал меня высокий хирург, за спиной которого разливался солнечный свет, – просыпайтесь.

Кажется, я проснулась, а потом вновь вырубилась, очнувшись уже в своей палате. Меня бил озноб, тело сводило после наркоза судорогой, всё тело мелко потряхивало. Заботливая медсестра укрывала толстыми одеялами.

Это была моя первая операция, и я боялась, что меня будет тошнить и разболится голова. Но, как ни странно, не считая озноба, я себя отлично чувствовала. Вскоре мне даже принесли обед и в палату вошла бабушка.

На еду я смотрела скривив рот, аппетита не было, хотя даже не помнила, когда ела последний раз.

– Тебе нужно поесть, восстановить силы, чтобы выздороветь, – бабушка, как всегда, знала, что сказать, и я нехотя поднесла ложку с супом ко рту. Возможно, он был неплох, но вкуса еды я не чувствовала.

После того как медсестра унесла поднос с едой, бабушка вышла позвонить тренеру, в палату вошла группа врачей, среди которых я заметила того самого высокого мужчину, что разбудил меня.

– Пациентка Комар Алёна Александровна, полных семнадцать лет, рост сто шестьдесят сантиметров, вес сорок пять килограмм, повреждение лодыжки со смещением, повреждение связок, – он продолжал зачитывать анамнез, а я ждала, когда же он сообщит самое важное.

Должно быть, это явственно читалось по моим глазам, врач, привыкший иметь дело не просто с пациентами, а со спортсменами, присел на край моей кровати и, словно успокаивая норовистое животное, положил свою сухую ладонь на мою руку, попробовав донести до меня суть.

– Алёна, у тебя очень серьёзная травма, мы сделали всё, что было в наших силах, и вопрос о твоей спортивной карьере зависит только от того, как ты будешь восстанавливаться. Я не могу гарантировать тебе, что ты сможешь выступать на том же уровне. Но вы, спортсмены, люди упорные, так что, кто знает.

Более пространного ответа услышать сложно, но, с другой стороны, где-то среди этих пафосных слов была заложена маленькая надежда.

Моя нога, оранжевая от йодоформа от кончиков пальцев до самого паха, со вставленными в щиколотку титановыми пластинами и винтами, дренажом и конструкцией, благодаря которой повреждённая лодыжка парила в воздухе, была уже прооперирована, и в тот момент казалось, что самое сложное позади.

Когда врач сообщил, что я должна придерживаться постельного режима как минимум ближайшие две недели, а встать на ногу смогу не раньше, чем через полтора-два месяца, я не смогла сдержать слёз. Вся подготовка к очередному чемпионату коту под хвост, моё место в сборной будет под вопросом, моя карьера ещё под большим вопросом. Моя жизнь тоже. Потому что я не представляла её без спорта.

Слёзы меня душили, и я не могла успокоиться, я не хотела, чтобы это видела бабушка или кто-то ещё, поэтому после разговора с врачом попросила посетителей ко мне не пускать. Я глухо рыдала в подушку, не имея возможности даже спрятаться от любопытных глаз, когда заходили медсёстры менять скопившуюся кровь или, что не менее насущно, мочу. Я не сразу заметила, что ко мне подведена специальная дренажная трубка для сбора мочи, сам же мочеприёмник был спрятан где-то под кроватью. Благо на следующий день его уже убрали, но никогда я ещё не чувствовала себя столь беспомощной. Кое-как взяв себя в руки, я вытерла слёзы одеялом и вновь уставилась в потолок, в попытке стереть из головы мысли о том, что сейчас я должна была в поте лица тренироваться.

Дни в больнице текли мучительно медленно, напоминая какую-то изощрённую пытку. В голове роились вопросы: за что мне это, что я сделала не так? Ответ я знала сама.

Каждый день ко мне приходил физиотерапевт, разминал мышцы, показывал допустимые движения. Бабушка не могла долго находиться в этом городе, работа не ждала, поэтому я заверила её, что со мной не нужно здесь постоянно сидеть.

Свободного времени было так много, что я могла посвятить себя подготовке к поступлению и чтению художественной литературы, что в обычной моей жизни было практически невозможным, так как времени между тренировками было катастрофически мало. Но вместе с тем усталость быстро меня накрывала, должно быть, организм бросил все ресурсы на восстановление повреждённых тканей, поэтому всё, что я делала в течение дня, – это спала, читала книги и ела. Самое страшное было то, что я ловила себя на воспоминаниях о том, что порой после изощрённых тренировок я мечтала вот о таких моментах, когда могла бы спать вволю и читать книжки. Неужели мысли настолько извращённо материальны, что я получила желаемое таким чудовищным способом? Думаю, именно в тот момент я поняла, что мы в ответе не только за свои поступки, но и за мысли.

Клиника была дорогая и платная, и я боялась представить тот астрономический счёт, который нам выкатят на выписке. Тренер сказала, что часть расходов готова принять на себя Федерация спортивной гимнастики, за что я была нескончаемо ей благодарна, представляя, какие немыслимые усилия она приложила для того, чтобы этого добиться.

Остальную и, несомненно, большую часть взял на себя обязательство покрыть сбивший меня парень.

К слову, он тоже приходил ко мне каждый день. Если бы я могла встать и куда-то уйти, чтобы этого избежать, я бы так и поступила. Но такой возможности я была лишена. Он приходил, задавал одни и те же вопросы, а меня тошнило от него, от его присутствия, от звука его голоса с лёгкой хрипотцой, от того, что, когда он был в палате, медсёстры стреляли в него глазками и чаще заходили. А я не могла даже на него смотреть, опасаясь, что могу воткнуть вилку, оставленную на подносе после ужина, в его сердце.

Я рассчитывала на то, что ему в конце концов это надоест, ведь при нём я вообще не выказывала каких-либо признаков жизни, лишь тупо смотрела в потолок. Через некоторое время он бросил попытки меня разговорить, просто брал с собой книгу и читал. В один из дней ему удалось поймать мой любопытный взгляд, направленный на обложку.

– Хочешь, я тебе почитаю? – спросил он, но я вновь перевела отсутствующий взгляд в потолок.

Не получив ответа, он всё же принялся декламировать книгу. Я всегда плохо воспринимала информацию на слух, поэтому аудиокниги никогда не пользовались у меня успехом. Из моего сознания ускользала суть повествования, а мужской голос убаюкивал, отчего я, хоть и корила себя за это, но засыпала. Молодой человек приходил по вечерам, и это было похоже на чтение сказок перед сном, потому что итог был всегда одинаковый.

4. Клим

Девчонка была до безумия упрямой. Весь её спортивный характер был направлен на то, чтобы делать вид, будто меня не существует. Я созванивался почти каждый день с её бабушкой, обсуждая вместе, как протекает выздоровление, и, как ни странно, находил в этом какое-то странное умиротворение. Мне даже начало казаться, что я всей душой прикипел к Антонине Николаевне.

– Как думаете, она когда-нибудь меня простит? – вдруг задал я вопрос, которого от себя не ожидал.

На том конце образовалось затянувшееся молчание, не сулившее положительного ответа.

– Клим, моя внучка неспроста достигла успехов в спорте. Поверь, ты ещё никогда не встречал более упёртого и упрямого человека, чем она. Я не могу однозначно сказать, изменится ли её отношение к тебе, но сейчас она видит в тебе только врага и пресекает любое упоминание о тебе, когда я говорю с ней по телефону.

Не знаю, что мной двигало, почему я не бросил всё это давно, почему, зная, что трачу большие суммы на лечение, не посчитал, что этого достаточно для того, чтобы искупить вину? Возможно, потому что знал, что эти деньги для меня лишь капля в море и мой отец тратит куда большие суммы на благотворительность.

Возможно, это было связано с любопытством, которое вызывала у меня эта семья. И бабушка, и сама девочка, видя, что я обладаю большими средствами, не пытались надавить на меня, попросить денег на личные нужды. Наоборот, казалось, бабушка крайне негативно относилась к тому, что я взял на себя большую часть расходов на лечение, более того, я чувствовал это исключительно интуитивно, Антонина Николаевна не страдала лицемерием и не говорила мне, что эти траты лишние, потому что, очевидно, это было не так.

Каждый день я приходил в палату девчонки и читал ей очередную дурацкую книгу, опять скидывая несвойственное мне поведение на исследовательский интерес. Да, мне не встречались девушки, у которых я вызывал бы полнейшее равнодушие. А в этой палате я будто ударялся о каменную стену безразличия. Это было свежим и новым впечатлением для меня. Некоторое время, после того как она отдавалась во власть Морфея, я рассматривал её, наблюдал, как спокойно она спит, даже во сне оставаясь дисциплинированным спортсменом, которому не разрешено было ворочаться, чтобы не навредить заживающей ноге.

Она обладала интересной внешностью, совсем не ребенок, как мне поначалу показалось, и так была не похожа на девушек, с которыми я привык иметь дело. В ней не было ужимок, искусственного интереса, хотя я продолжал оставаться для неё пустым местом, но видел, что она нравится молодому физиотерапевту, который каждый день заглядывал к ней и пытался завести беседу. Он смотрел на неё с неподдельным восхищением, а она лишь впитывала любую информацию, которая могла помочь ей скорее восстановиться, она не улыбалась ему, потому что этого требовали правила этикета или простая вежливость, а смотрела так прямо в глаза, что мне становилось даже жаль парня, ведь в её взгляде явно прочитывалось недоумение. «Зачем он флиртует, когда её цель встать на ноги?» – таился в глазах девушки немой вопрос. Он был ей совсем не интересен, и она не пыталась это скрыть за вежливым изгибом губ.

Всё время от госпитализации до выписки я жил в Москве и вел более чем праведный образ жизни, только вовсе не потому, что этого требовал отец. У каждого, наверное, возникают переломные моменты, после которых всё меняется на сто восемьдесят градусов. Я понял, что больше не могу жить как раньше, выводить из себя отца очередными дебошами, не сдерживая свой горячий нрав, совершать сумасбродные поступки, зная, что мне всё сойдёт с рук. Пришло осознание, что мои действия, словно у подростка, были связаны с отцом, я уже не ждал, как в детстве, его внимания, с возрастом эта потребность трансформировалась в безразличие к нему, и его гнев приносил мне чувство удовлетворения. Видя, как живёт эта девочка, я понял, что и мне что-то нужно менять в своей жизни, потому что я не был сам себе хозяином. Отец был знатоком в шантаже, знал, на какие точки нажать, чтобы человек вёл себя так, как это требуется ему. Для него не имело особого значения, кто перед ним, деловой партнёр, конкурент или сын. И вырваться из-под его влияния я мог, только отказавшись от его денег, о чем я думал всё больше и больше.

И всё же мой характер оставался таким же паршивым, как и раньше, человеческие качества после детства с моим родителем оставляли желать лучшего, и порой мне казалось, что я эмоциональный калека. Мои поступки, совершённые для девушки, не имели ничего общего с благородством. С Алёной я преследовал определённые цели – я хотел получить её прощение. Покупал его деньгами, потраченными на лечение в лучшей клинике, своим временем, которое проводил с ней, своим вниманием, на которое ей было начхать. Не умел по-другому, не знал, как быть бескорыстным в своих побуждениях, я хотел забрать у неё прощение в обмен на что-то, потому что мне не хотелось, чтобы за мной тянулся всю оставшуюся жизнь шлейф вины за испорченную мной жизнь непростой девушки. Она была упрямой, но и я тоже.

Врачи могли выписать её и ранее, уже на следующий день после операции, но я знал, что работающая бабушка вряд ли сможет позаботиться о лежачей больной, а про мать и отца я так ничего и не услышал за всё это время и подозревал, что кроме бабушки у неё никого и нет, поэтому заранее договорился о том, что её не выпишут до того, как Алёна не встанет на костыли.

В день выписки я стал невольным свидетелем разговора Алёны с бабушкой:

– Бабуль, ну неужели нет иной возможности вернуться в город, кроме как с ним?

Речь, очевидно, шла о том, что я вызвался отвезти её домой. Упрямица рассчитывала, видимо, что сможет отделаться от меня по возвращении. Я же находился всё это время в Москве лишь с согласия отца, объяснив ему сложившуюся ситуацию, а он, как ни странно, принял это и не стал спорить, лишь напомнив мне, что, как только девочку выпишут, я вернусь в город Н., но мой срок пребывания увеличится ещё на один месяц.

– Нет, баб, я его ненавижу, слышишь? Всей душой ненавижу.

Невольно вздрогнул, когда услышал эти слова. Нет, девушки и раньше кидали мне это в лицо в пылу гнева во время расставания, но никогда это не звучало столь искренне. Ненависть в ней клокотала, вибрировала по коже, я буквально чувствовал её, когда находился с ней рядом, видел в отражении её глаз.

Судя по тому, как Алёна тяжело, сквозь стиснутые зубы, выдохнула, ответ бабушки остался неизменным. Но я знал это заранее, потому что в разговоре с Антониной сам настоял единолично забрать её внучку. Во-первых, мне не хотелось, чтобы она моталась зря в Москву, во-вторых, мне действительно было интересно, как будет вести себя девушка во время шестичасовой поездки со мной в машине наедине, а в-третьих, мне самому нужно было вернуться в город Н.

В день выписки конструкцию, фиксирующую штифты в лодыжке, уже сняли и заменили современным ортезом, в ноге осталась титановая пластина. Медсестра хотела подвезти её к моей машине на медицинском кресле, но девушка, отрицательно покачав головой, взяла костыли, с помощью которых ей предстоит передвигаться следующие недели, и сказала, что очень хочет пройтись. Врач одобрил, но просил не усердствовать, а молодого человека, то бишь меня, проследить чтобы больная, не дай бог, не упала.

Персонал клиники был уверен, что у нас с девушкой отношения, что меня забавляло, а её раздражало, и она всем видом показывала, что это не так и нас с ней ничего не связывает. В какой-то мере меня это даже задело.

Я шёл рядом, пока она аккуратно переступала одной ногой, помогая себе костылями, а повреждённую ногу подтягивала к себе, чтобы не касаться земли. Она была так сосредоточена на этом процессе, что я мог беспрепятственно наблюдать за ней. Алёна сильно прикусила себе нижнюю губу, тёмные ресницы подрагивали, не отводя глаз от дорожки, и я видел, как сложно ей после долгих недель в постели передвигаться таким образом, поэтому был готов в любой момент её подхватить. Но она, как и всегда, показала своё упрямство и с каплями пота, что стекали по вискам, дошла до моей машины и застыла.

Я не был настолько дебилом, чтобы пригнать сюда тот спорткар, на котором сбил её, и выбрал куда более просторный и безопасный Рендж Ровер.

– Ты хочешь сесть на пассажирском сиденье или сзади?

Ответом был, как и всегда, полный игнор.

Я тяжело вздохнул и открыл перед ней заднюю дверцу. Девушка не двинулась с места. Понятно. Отодвинув переднее кресло как можно дальше, чтобы ей было удобнее, я помог забраться в машину, и так как она отлично понимала, что без моей помощи не обойтись, приняла эту процедуру стоически с выражением великой мученицы. Она практически ничего не весила, и меня ужаснуло то, насколько она была лёгкой, те мышцы на её теле, которые я видел в первые дни после аварии, сдулись, и сейчас я наблюдал кости, обтянутые кожей. Тем не менее она не выглядела больной или истощённой, от неё приятно пахло, и я не мог понять, неужели это в больнице такой классный шампунь, надо будет узнать марку.

Единственный способ общения в дороге был найден путём переключения музыки в моём дорожном плей-листе. Честное слово, если бы я не слышал, как она разговаривает с другими, решил бы, что она немая. Немая и дико упрямая.

Эмпирическим путём было установлено, что она ненавидит русский рэп, лояльно относится к танцевальной попсе и любит итальянских исполнителей.

Когда мы остановились около уютного придорожного кафе, я намеренно медленно помогал ей выбраться из машины. Честно говоря, было бы куда проще, если бы Алёна позволила мне носить её на руках, но когда я сделал подобное предложение, она так зло на меня посмотрела (хотя не думал, что её взгляд может быть более колючим), что я решил в этом вопросе оставить право выбора за ней и медленно шёл рядом, пока она переступала одной ногой по рыхлой после дождя земле. Перед поездкой я уточнил у её бабушки, чем она питается, и был крайне удивлен, что девчонка не привередлива, но предпочитает есть мясо.

Когда официантка проводила нас до свободного столика у окна и предложила меню, я аккуратно забрал у своей спутницы меню и пояснил официантке свои действия:

– Видите ли, моя девушка немая, поэтому она позволяет заказывать ужин за неё.

Официантка смерила Алёну скучающим взглядом и мило улыбнулась мне, а я, в свою очередь, наблюдал, как в глазах девушки напротив меня разгорается ядовитый огонь ненависти, ноздри так яростно раздувались, что я готовился вот-вот увидеть, как из них появится пламя, маленький рот был плотно сжат, образуя тонкую полосу, но я чувствовал, что она хочет его открыть и высказать всё, что думает о моём наглом поведении. Поэтому, приподняв бровь, ждал. К моему неудовольствию, Алёна закрыла глаза и откинулась на спинку стула, через минуту её грудь уже не вздымалась так часто, она, в отличие от меня, умела быстро приходить в себя, и, когда вновь открыла глаза, на меня даже не посмотрела, сразу переведя взгляд в окно.

Официантка в недоумении наблюдала эту сцену, но я о ней успел забыть, пока смотрел на девушку.

– Большой стейк средней прожарки, салат Вальдорф, кофе латте и чизкейк. Моей любимой то же самое, – заказал я и, не отрывая взгляда от Алёны, возвратил меню официантке.

Но на этот раз она не повелась на мою провокацию, продолжая безмятежно смотреть в окно, будто ничего интереснее рядом нет, пока через пятнадцать минут не принесли еду. Она не оставила на тарелке ни крошки, и я удивлялся, куда в неё всё это поместилось. Надо будет в следующий раз заказывать больше еды.

Уже подъезжая в город, позвонил мой старый товарищ, пару раз я сбросил, но гудение телефона не прекращалось. Тот момент, когда проще ответить.

– Клим, ты куда пропал, совсем одичал в этой глуши? – забасил в трубке Макс, а я поморщился.

– Никуда, дела были, – коротко пояснил я, утаив, что жил последнее время в Москве.

– А как там твоя спортсменка, уже писает кипятком от тебя?

– Рот с мылом вымой, прежде чем говорить о ней, – рявкнул я в трубку раньше, чем сообразил, что и кому говорю: он был моим лучшим другом, и мы никогда раньше не ссорились из-за баб, хотя в целом, из-за тех женщин, что были в наших жизнях, и ссориться повода не было.

– Ого-го, да я смотрю, тебя пробрало. Неужто она оказалась настолько хороша?

Я так сильно сжал кожу руля, что костяшки пальцев побелели, а очень хотелось ими заехать по роже Макса. Раньше со мной такого не бывало, но я действительно считал, что такой мудило, как Макс, рядом с Алёной даже стоять не имеет права, впрочем, как и я.

– Заткнулся бы ты, пока я не добрался до тебя и не сделал это сам.

Макс таки внял моим словам и перешёл к делу, по поводу которого звонил.

5. Алёна

Клим бережно положил мои ноги на переднюю панель автомобиля, затем, пересев на место водителя, наклонился ко мне так, что я едва не касалась губами его уха и невольно затаила дыхание, пока он застёгивал на мне ремень безопасности. Мне начинало казаться, что он намеренно так себя ведёт со мной. Его явно бесило моё молчание, а меня устраивало его недовольство. Почти всю дорогу я старалась не смотреть в его сторону, за исключением тех редких моментов, когда музыка из динамиков раздавалась настолько гадкая, что слушать её было невозможно. В какой-то момент я неловко потянулась к магнитоле, чтобы переключить на другой трек, но в это же время к кнопке потянулся и Клим, когда наши пальцы соприкоснулись, я отдёрнула руку, словно обжегшись, и больше старалась так не делать.

Больше всего в Климе меня бесило то, что он прекрасно знал, какое производит впечатление на девушек эта его кривая улыбка и лукавый взгляд зелёных глаз. Окружающие нас особи женского пола прямо стекали лужицей в собственные трусики, которые готовы были засунуть к нему в карман брюк, предварительно написав на них свой номер телефона.

Меня же, пока мы были вместе, девицы и не замечали. Ну да, я знаю, что выгляжу как ребёнок в свои семнадцать лет. И когда Клим в этом придорожном кафе назвал меня своей девушкой, я от шока едва не проглотила язык. В его смеющихся глазах я разглядела ожидание, он хотел увидеть мою реакцию. А я никогда не относилась к тем девочкам, которые, если их потянуть за косу, обернутся и ударят учебником соседа. С первого класса считала это ниже своего достоинства и просто не обращала внимания. Хотя, кажется, с Климом эта установка дала сбой. Честное слово, мне хотелось воткнуть в него нож для стейка, и, кажется, я даже сжимала его в ладонях, когда Клим назвал меня любимой. Я ненавидела подобные игры. А он знал в них толк. Я же была слишком простой и прямой, никогда не понимала ни флирта, ни заигрываний. Лучший способ общения со мной был говорить прямо и открыто.

Моя жизнь была замкнута на спорте, я слишком много времени проводила на тренировках и плохо понимала, как нужно общаться с парнями не по делу, а таких, как Клим, и вовсе никогда не встречала. Искоса наблюдала в отражении окна за поведением официантки, которая заигрывала с ним, абсолютно игнорируя тот факт, что, по её сведениям, я девушка этого парня. Её попытки я расценила как неудовлетворительные, а навыки флирта ниже среднего, потому что Клим не обращал на неё никакого внимания.

Я всё ждала, когда он сделает нечто, что окончательно отравит мысли о нём, так некстати мелькавшие в моей голове. Может быть, будет елозить вилкой по тарелке, чавкать или просто громко жевать и прихлёбывать кофе, чего я терпеть не могла. Сколько раз весь флёр романтизма пропадал, когда я видела, как ранее казавшийся симпатичным парень ест так, словно носорог пьёт из лужи. В такие моменты у меня пропадал аппетит и к еде, и к молодому человеку. И вот объясни ему потом, что я не согласилась сходить на свидание, потому что имела неосторожность наблюдать, как он ест!

К моему сожалению, манеры Клима за столом были идеальными, и, к собственному ужасу, я несколько раз ловила себя на том, что пристально слежу за тем, как его длинные загорелые пальцы сжимают столовые приборы, разрезают еду и отправляют в рот. Когда наши взгляды пересеклись, я, залившись краской, опустила глаза, ругая себя за допущенную оплошность.

В город мы въехали уже в ночи, а я умудрилась заснуть, вымотанная долгой дорогой. Лишь краем сознания поняла, что меня вытаскивают из машины и куда-то несут.

Чувствую знакомый запах бабушки, но не в силах расцепить глаза, она наклоняется и нежно целует меня, что-то нечленораздельное бурчу под нос и, снова засыпая, чувствую, как кто-то коснулся моей щеки.

Просыпаться утром в своей комнате, в которой я так редко находилась, было трудно и неприятно. Я привыкла жить в движении и сейчас, не являясь хозяйкой собственному телу, ужасно мучилась, оттого была крайне подавлена. Хотелось взвалить вновь на себя тучу дел и бежать-бежать-бежать не останавливаясь, пока ноги не откажут от усталости. Вновь смотрю на потолок, потому что не могу видеть свои медали и грамоты, фотографии на пьедестале. Не могу тут находиться, стаскиваю себя с постели, нахожу костыли и медленно прохожу по дому. Наше с бабушкой жилище представляет собой небольшое одноэтажное здание, со своеобразным запахом, который не принадлежал нашим вещам. Снимала бабушка этот дом, чтобы находиться поближе к моей тренировочной базе, своего жилья мы не имели, и я мечтала, что когда-нибудь смогу подарить его бабушке в благодарность за всё, что она делала для меня всю мою жизнь после смерти мамы.

Нет, это был не загородный дом в элитном посёлке, а требующий ремонта маленький убогий домик на три спальных комнаты, одну из которых когда-то занимала моя старшая сестра, уехавшая жить в США, после того как ездила туда на обучение и познакомилась с парнем. Две остальные комнаты занимали я и бабушка. Любимым моим местом в доме была просторная светлая кухня, где я любила разложить учебники и готовиться к урокам или университету, пока бабушка за приготовлением ужина рассказывала, как прошёл день.

После того как не стало мамы, бабушке нужно было поставить на ноги двух внучек. Тогда бабушка ещё была молодой женщиной, полной сил и энергии. Зная, что на её плечах остались маленькие девочки, она ни на миг не позволяла себе раскисать и, будучи волевой женщиной, многим пожертвовала, чтобы мы ни в чём не нуждались. Пожалуй, я не могла вспомнить дня, когда бабушка плакала или находилась в унынии, она стискивала зубы и боролась за наше благополучие изо всех сил. Я отдавала ей всю свою спортивную стипендию и призовые с чемпионатов. Знала, что она не тратит эти копейки, копит для меня же, но мне было спокойнее знать, что, если они ей понадобятся, она сможет ими воспользоваться.

Я чуть не уронила костыли, когда обнаружила в кухне незваного гостя в одном полотенце, наливающего себе кофе из кофеварки. Должно быть, услышав моё приближение, он решил обернуться, а потому мы встретились глазами, уставившись друг на друга. Я в своей старой пижаме с оленями и полуголый олень напротив меня с каплями воды после душа. Как бабушка могла оставить меня с ним одну в доме!? Никакой ответственности у этой женщины нет!

Пережив первый шок, я силилась отвести взгляд от его груди и не сказать, что там было что рассматривать! Уж кто-кто, а я видела достаточно выдающихся мужских торсов, которые разгуливали каждый день передо мной по тренировочному залу, и, откровенно говоря, была так пресыщена накачанными самодовольными парнями, что не обращала на них особого внимания.

Но тело Клима разительно отличалось от тел коренастых спортивных гимнастов, рост которых стопорился из-за больших нагрузок с раннего возраста. Высокий, по по-мальчишечьи жилистый, с широким разворотом плеч и выделяющимися грудными мышцами. Мой взгляд скользнул по плоскому животу с проступающим орнаментом пресса и дорожкой волос, что пряталась под полотенцем. Я не сразу сообразила, что от этого зрелища мой рот приоткрылся, и ещё пара секунд, и слюна скатилась бы с подбородка. Чёрт!

Я захлопнула рот и поджала губы, как престарелая библиотекарша. Не желая отдавать собственную территорию врагу, потеснила его рядом с кофеваркой, неуклюже наливая себе кофе. С негодованием заметила, что он пьёт из моей любимой кружки, отчего зашипела по-змеиному, но смолчала. Втянула в лёгкие любимый запах кофе, сейчас смешавшийся с запахом чистого мужского тела рядом и моим ванильным гелем для душа, которым это тело, очевидно, воспользовалось. Так в этой комнате ещё не пахло.

– Твоя бабушка предложила мне у вас переночевать, потому что мы приехали глубокой ночью.

Я только фыркнула.

«Ну да, ну да. Оправдывайся, можно подумать, не мог добраться до собственного жилья ночью, наверняка сам напросился! Нигде от тебя спасу нет».

– Сегодня днём у тебя первое занятие с местным физиотерапевтом, поэтому я пока поработаю у вас, а потом отвезу тебя, – продолжил он вещать, как обычно не обращая никакого внимания на моё молчание.

«Офигеть, просто запредельный уровень наглости! А ведь бабушка, добрая душа, наверняка всё это одобрила! И знает, что я ему ничего не скажу! Мррр».

Я делала вид, будто мне совершенно безразлично его присутствие в доме, и даже когда он, уже приняв приличный вид, разместил свой ноутбук напротив меня, решившей продолжить подготовку, я смолчала, лишь бросив короткий взгляд на логотип, украшавший крышку устройства. Вот уж интересно, какими такими важными делами мог заниматься этот мажор на моей кухне. Может, выбирает новую машину в гараж или будет рассматривать картинки из журнала «Плейбой»? В какой-то момент мой игнор достиг высшего пилотажа, и я забыла об его присутствии, погрузившись в учебники, которыми обложилась словно щитом. До экзаменов оставалось мало времени, а потому продолжила штудировать подготовительные материалы.

– Нам скоро выходить, – прозвучало предупреждение от Клима.

В городе был другой физиотерапевт, и я несколько боялась новых занятий. Меня не страшила боль, я опасалась непрофессионализма, который может привести к потере функциональности ноги. Знала, что период реабилитации самый важный, каждый день – это либо возможность вернуть себе подвижность, гибкость полностью, либо откат назад.

Разработкой голеностопа я занималась так же фанатично, как и подготовкой к соревнованиям или экзаменам. Время в специальном тренажёрном зале, где проводились занятия, для меня шло мучительно долго. Непосредственно с врачом я работала не больше часа, всё остальное время методично разрабатывала ногу самостоятельно, вспоминая то, что показывал врач в клинике и нынешний доктор. В первые занятия меня навещала мой тренер, тоже знавшая немало о подобных травмах, и показала пару приёмов для растяжения атрофированных мышц и связок. Каждое новое, непривычное с момента аварии движение в суставе приносило дикую боль. Порой силы меня покидали, я падала, задыхаясь от острых колючих ощущений, но вновь вставала и продолжала, зная, что нет времени себя жалеть.

Физиотерапевт из Москвы постоянно мне писал, просил отчёта. И я понимала, что его интерес скорее не врачебный, а мужской, но меня это не смущало, пока я могла пользоваться его знаниями. Ради них я могла бы даже согласиться сходить с ним на свидание, хотя с трудом могла вспомнить, как он выглядит.

Клим был упорен и методичен, ежедневно забирал меня из дома к врачу и возвращался обратно. Я никак не могла понять, почему он ещё не бросил со мной возиться, чего хочет добиться своим поведением? Впрочем, его упорные попытки разговорить меня только подстёгивали во мне любопытство узнать, сколько же он может так продержаться. Да, я не была милой и доброй девочкой.

Вечером того дня, когда я обнаружила его на своей кухне, позвонила старшей сестре по скайпу. Мы списывались каждый день, она очень переживала не столько за мою ногу, сколько за эмоциональное состояние. На экране компьютера появилась загорелая блондинка с широкой улыбкой человека, живущего круглый год под тёплыми лучами солнца.

– Привет, крошка, – протянула она букву «е» в приветствии.

– Привет, мармеладка, – произнесла я, дико скучая по родной сестре, которую хотелось обнять, а не звонить по интернету.

– Ну как у тебя дела, как тот упырь, что тебя сбил?

Я с деланно безразличным видом пожала плечами и пересказала события минувших дней, радуясь тому, что связь очень плохая и моё покрасневшее изображение видится сестре на другом континенте с трудом.

– Ого! Да я смотрю, он ведёт себя как альфа-самец, вот уж интересно, как он выглядит, – восторгалась Ладка.

– Так ты посмотри в интернете, его можно найти, – ляпнула я, поздно осознав, что сестра без труда догадается, что мне стало известно данное знание исключительно практическим путем.

– Он такая знаменитость?

– Ага, имеет широкую известность в узких кругах, – кисло прокомментировала слова сестры, которая, очевидно, уже приступила к поиску.

– Так, первое, что попадается, это роман Максима Горького «Жизнь Клима Самгина».

Я прыснула, едва не расплескав чашку с горячим чаем.

– Забавно, его родители чудаки, они вообще читали это произведение? Надеюсь, твой Клим не похож на героя Горького.

Я пропустила мимо ушей указание на принадлежность Клима мне, зная, что хитрый ум сестры обязательно добьёт моё смущение, если оно покажет сейчас признаки жизни. Но её замечание о схожести Клима с одноимённым героем классика заставило меня задуматься. Всё-таки, как бы ненавистно я ни относилась к молодому человеку, какие бы грехи ему ни приписывало моё воспалённое болью сознание, я не видела у этих тёзок общих черт.

– Слушай, Лё, а он горяч, – вырвала Лада меня из моих дум, – как ты ещё не расплавилась под этим блядским взглядом? У меня от одних его фото потеют ладошки. И ты говоришь, он разгуливал в одном полотенце? Чёрт! Всё, я беру билеты и вылетаю.

Если вы когда-нибудь читали в книжках о том, как некая девушка смеётся и этот звук похож на переливы колокольчика, то поверьте, услышать, как это звучит в реальности, можно, просто пообщавшись с Ладой. Мне казалось, что, когда мы родились, всю серьёзность отсыпали мне, а ей достался весёлый и лёгкий нрав.

– Стоп, сестра, тебя Лёша никуда не отпустит, – напомнила я ей о её русском эмигранте, из-за которого она покинула родину.

– Не вредничай! – надула она губы, и скайп завис, оставляя это изображение на целую минуту, пока сестра продолжала говорить, – почему бы тебе его не простить? Он красив, богат и, судя по всему, не так уж плох, если верить твоим же словам. Поверь, если бы тебя сбил дальнобойщик, а не богатенький мальчик, всё закончилось бы более плачевно.

Я тысячу раз прокручивала в голове возможные варианты развития событий, которые всегда начинались с «если бы». Если бы я дождалась зелёного сигнала светофора. Если бы он не гнал машину на запредельной скорости. Если бы в то утро я не опаздывала. Если бы меня сбил не он…

6. Клим

Я чуть кофе не подавился в то утро, когда она стояла передо мной в коротких шортах и майке с тонкими лямками. Пижама скорее была детской, чем соблазнительной, но, несмотря на это, я почувствовал тяжесть в паху. Чёрт возьми, мне двадцать один год, мне никогда не нравились такие малолетки, разве что для потехи, развести очередную дурочку. А потом, когда она уткнулась в учебники, я смотрел на выступающие ключицы и думал о том, с каких это пор меня волнует эта часть тела у девушки, а не грудь или жопа.

Когда проснулся, Антонина Николаевна уже уехала на работу. Я не смог усмирить своё любопытство и не сунуть нос в секреты дома. Не то чтобы меня сильно удивила скромность этого жилья, я и так знал, что они живут небогато, больше вопросов вызывало то, что в этом доме не было никаких признаков того, что у Алёны и её сестры были когда-то родители. Я не увидел ни одной фотографии с ними, и мне очень бы хотелось понять, с чем же это связано. Зато целая стена была посвящена победам девушки, при том, что, когда я укладывал её на кровать, имел возможность наблюдать другие медали в её спальне. Должно быть, там хранились наиболее значимые. Почти все грамоты гордо отсвечивали большой единицей. Фотографии, на которых стояла Алёна на пьедестале, показывали мне серьёзную сосредоточенную девочку, ступенями ниже стояли те, кто занимал места после неё, и их лица светились радостью вырванного призового места, пускай и не первого. Что-то в этой неулыбчивой девочке было невыносимо трогательное.

Её отношение ко мне по-прежнему оставалось как к пустому месту, меня для неё не существовало, и я не представлял, что нужно сделать, чтобы это исправить. Почти два месяца мы с ней ежедневно виделись, и за это время она не сказала мне ни слова! Мне кажется, если бы её жизнь зависела от стакана чистой воды, что я держал в руках, она продолжила бы умирать, но не попросила бы.

Макс специально приехал в город Н., чтобы иметь возможность действовать мне на нервы лично, а не по телефону. Я был на предприятии, утопая в бумагах и пытаясь понять те аферы, что проворачивало местное руководство в ходе вывода денег, когда этот процесс прервал ввалившийся товарищ.

– Какого хера тебе тут надо? – спросил я недовольно, зная, что ему, скорее всего, просто наскучило в Москве.

– Приехал тебя спасать.

Я выразительно поднял бровь, смотря на него с сомнением.

– Эта девчонка, что бросилась тебе под машину, ты уверен, что всё произошедшее был не хитро спланированный план?

Честно говоря, эта мысль приходила мне в голову в день аварии по пути в больницу, когда я не знал, кого сбил. Сейчас же, слушая слова Макса, мне стало противно от таких предположений.

– Уверен, если это всё, то проваливай.

Макс ещё удобнее утроился в кресле напротив, закинув ноги на мой стол.

– Нет, погоди, ты хочешь сказать, что этой девчонке не нужны твои деньги, уверен, что она не очередная голдигерша, что охотится за твоим кошельком?

Я откинулся на спинку кресла, хмуро взирая на друга. Он лучше других знал, как отталкивала меня алчность в женщине. Я никогда не заводил даже мимолетных отношений с кем-то ниже меня по статусу и семейным финансам, только ради потехи. Меня всегда бесили охотницы, что крутились вокруг. Правда, выбор девушек одного со мной достатка мало спасал, им тоже нужны были мои деньги. Бабла много не бывает, а устоявшееся выражение «деньги к деньгам» сохраняло свою актуальность.

– Боюсь, что ей не нужен ни я, ни мой кошелёк.

Макс убрал ноги со стола и наклонился вперёд, сложив локти на коленях, уставился на меня снисходительным взглядом.

– Клим, не включай дебила, мы сколько таких встречали, строивших из себя святую невинность.

Этот разговор раздражал всё больше и больше. Мне нечего было ответить Максу, но знал, что, видя, как я богат, презрительное отношение ко мне Алёны не потеплело ни на градус, и меня, чёрт возьми, это радовало.

– Я не собираюсь тебя посвящать в подробности моих отношений с ней, так что иди лесом.

– Блядь, у вас уже и отношения! – превратно истолковал мои слова Макс. – А что, если ты узнаешь, что она такая же продажная, как и все остальные?

Не сомневался, что данный вопрос таил в себе предложение проверить Алёну, искусить деньгами. Сколько раз мы вместе разводили провинциальных девчонок, но повторять эту игру с ней я не планировал.

– Макс, – начал я, холодно вцепившись в него взглядом, – если я узнаю, что ты подошёл к Алёне ближе чем на сто метров, я тебя урою, понял?

– Я ничего такого не планировал, Ромео, – слукавил он, – я задал тебе конкретный вопрос. Что будет, если окажется, что она голдигерша?

– То же, что и со всеми до неё, – ответил я уверенно.

Почему-то верил, что Алёна не такая, не похожая на мою мать, не похожая на алчных девиц, которые гнались за мной, а точнее, за моими деньгами. Хотя я её почти не знал, но что-то чистое чувствовалось в ней, и казалось, если я сам к ней прикоснусь, то запачкаю.

Пожалуй, первое и до сих пор самое большое разочарование в моей жизни случилось в день, когда я узнал, что моя мамаша, после того как удрала от нас, вышла через некоторое время на связь с отцом, чтобы предложить ему за определённую цену продолжать выполнять свои материнские обязанности. Я любил её, той безграничной любовью, которую может испытывать только ребёнок. Не понимая тогда, что она ничем не заслужила от меня этого чувства.

Отец её тоже любил. Фанатично. Я помнил, хотя был тогда совсем мелким, как он по ней страдал. Она выматывала его, выпивала до самого дна, а он кайфовал от этих больных отношений, потому что до неё ни одна баба себе такого не позволяла. Собственно, в этом он признался мне в один из вечеров, когда был сильно пьян, запивая Макалланом свою боль. Он говорил, что я похож на неё, такой же психопат, не способный испытывать настоящих чувств и эмоций. Может быть, в какой-то степени он и был прав. В день, когда я стал свидетелем их разговора обо мне, точнее, их торга о стоимости одной встречи со мной, мне кажется, я навсегда утратил какую-то часть человечности в себе. Мать выбила хорошую сумму, да вот я не собирался с ней больше видеться.

Моя бесчувственность лишь с Алёной давала трещину, непостижимым образом одно её молчаливое присутствие рождало во мне эмоции, которых я ранее не испытывал. Её упрямство бесило, её способность сжать свои чувства в кулак раздражала, её серьёзный прямой взгляд пробирал до костей, а маленький рот, который никогда при мне не изгибался в улыбке, вызывал больше всего вопросов. Как звучит её смех? Какие на вкус её губы?

Нет, я не был в неё влюблён, по отцу знал, что влюблённый мужчина больше себе уже не принадлежит, поэтому я никогда не планировал заболеть этой холерой.

И мне не хотелось давать себе ответ на вопрос, почему, когда я видел, как она еле передвигает здоровую ногу после занятий с физиотерапевтом, бледная, словно утопленница, садится ко мне в машину, моё сердце болезненно сжимается. В один из дней мне захотелось понять, после каких пыток она еле живая, поэтому, высадив её, вместо того чтобы ехать на предприятие, я дождался, когда она зайдёт в здание, выждал некоторое время и направился к кабинету реабилитации.

Я увидел её через окно в двери. Она лежала в странной скрюченной позе на мате и вытирала тыльной рукой слёзы с бледных щек. Лишь усилием воли я переборол в себе желание переступить порог и не ударить врача. Не знаю, что он с ней делал, но ей было очень больно. Дождался, когда через час врач вышел из кабинета, поймал его, чтобы расспросить о девушке.

– Разработка достаточно болезненное мероприятие, а Комар очень настойчиво просит давать ей максимально допустимую нагрузку, – нехотя пояснил врач.

Я смотрел на него сжимая кулаки, опасаясь, что не сдержусь и заеду по его равнодушной физиономии.

Но лишь сжал зубы и вновь спросил:

– Но ей же больно, она плачет, так же не должно быть?!

Врач пожал плечами:

– Иначе прогресса может не быть, она это знает.

Я вновь обернулся к окну, продолжив наблюдать за Алёной, потеряв к доктору всякий интерес.

Она раз за разом, через боль, переступала через себя и продолжала занятие. Я-то думал, почему она проводит тут по полдня. Было предположение о том, вдруг ей понравился какой-то парень здесь, но казалось, что Алёну вообще ничего кроме восстановления не волнует.

Забыв про работу, сел на скамейку в холле, дожидаться её, не в силах больше смотреть, как она мучается. Хотелось с ней поговорить, но что я мог ей сказать? Спросить, зачем она так мучается? Убьёт на месте взглядом.

Вот она выходит, краше в гроб кладут, на лбу испарина, губы искусаны. Меня бы и не заметила, не поднимись я со своего места. Бросила остекленевший от боли взгляд и прошла дальше на костылях, пока не дошла к выходу и не прислонилась к кирпичной стене, жадно глотая свежий воздух.

Рядом с этой сильной девочкой все мои проблемы казались такой ерундой, как и вся моя жизнь до той ужасной встречи.

– Скажи мне что-нибудь, Алёна, скажи, что я могу сделать для тебя? – прислонившись к стене рядом, задал я вопрос, не ожидая услышать на него ответ.

– Просто не рождайся никогда.

Я задавал этот вопрос не для того, чтобы услышать на него реальный ответ, не потому, что он меня не волновал, а потому что потерял надежду, что когда-нибудь она решит снизойти до разговора со мной.

Несмотря на всю ненависть, сквозившую в её голосе, я вдруг почувствовал надежду, что когда-нибудь стена отчуждения падёт.

Вот только вопросов к самому себе у меня всё прибавлялось. Почему я не могу развернуться и уйти, на кой чёрт мне сдалось это прощение, когда я и так сделал всё, что было в моих силах, и даже больше?

Некоторое время я решил не появляться в жизни Алёны, просто чтобы разобраться в своих чувствах, которым не мог найти объяснение, и дать передохнуть девушке от моего общества. Знал, что у неё на носу поступление в университет, а ортез скоро будет заменён эластичной повязкой.

То, что происходило в моей душе, очень напоминало ту одержимость, что чувствовал отец к матери. Неужели я встал на его грабли и способен что-то испытывать только к той, которая меня ненавидит?

Я пытался вспомнить, как проходила моя жизнь до аварии, позвал друзей в ночной клуб, напился, трахнул в углу какую-то блондинку, и вот уже кажется, что я не совсем потерян для общества.

Макс продолжал также тупо интересоваться «девчонкой, которую ты сбил», а обсуждать с ним Алёну было противоестественно, особенно учитывая, что о женщинах он был способен изъясняться лишь в похабном ключе. Честно сказать, я и сам недалеко от него ушёл.

В день очередного осмотра Алёны у её хирурга в Москве я был как на иголках. Лимит моих поездок в Москву был исчерпан, но направил к ней шофёра, который вскоре перезвонил и сказал, что от его услуг отказались. Вот же упрямая. Позвонил её лечащему врачу, услышал от него, что голеностоп успешно заживает и пациентка может потихоньку начинать ходить с опорой на повреждённую ногу. Я радовался как мальчишка этим новостям и одновременно корил себя, что в этот день не оказался с ней рядом.

Неделю за неделей я продолжал держаться на расстоянии, но чем больше времени проходило, тем яснее мне становилось, что я скучаю по девчонке и хочу её видеть. Это чувство всё нарастало и нарастало, как снежный ком, чем дальше, тем хуже и глубже, а у меня больше не было сил и желания думать о причинах, сейчас я просто нестерпимо хотел быть рядом.

Бросил всё, сел в машину и поехал к ней. Алёны дома не оказалось, её бабушка сказала, что с того момента, как ей разрешили ходить с опорой на ногу, она почти всё свободное время, как и раньше, проводит на тренировочной базе либо на парах в университете, куда она поступила.

Переборов в себе желание купить ей цветы или ещё какой-нибудь ерунды, которая обычно нравится девчонкам, я остановил машину у спортивного комплекса, наблюдая за тем, как атлеты мигрируют туда-обратно. Запахнул кожаную куртку – на улице начало холодать, и направился внутрь. Мимо шествовали полуголые девчонки, озорно мне улыбаясь, а я рассматривал с интересом их открытые спортивные тела, сравнивая с единственной знакомой мне спортсменкой.

Одна из девушек даже подошла и вручила свой номер телефона, забрав с собой моё обещание ей перезвонить. Ну может быть, если вдруг станет скучно и захочется экзотики.

Волею случая навстречу мне шла знакомая женщина, в которой я узнал тренера Алёны. Чтобы задать вопрос о том, где сейчас тренируется её подопечная, мне пришлось взять свои яйца в кулак. Фигурально, конечно. Она нехотя, но всё же ответила мне.

– И девок моих не совращай. А уж об Алёне в этом ключе чтобы вообще забыл, – дала мне наставление, когда я уже собирался идти по указанному направлению.

Никогда не интересовался спортивной гимнастикой, всегда, когда переключал на спортивные каналы, попадал на девушек с квадратной фигурой, без талии, но с бицепсами как у бодибилдеров. А сейчас взгляд зацепился за девушку с тонкой фигуркой в открытом спортивном костюме, с закрытыми на три четверти рукавами и полностью обнажёнными стройными ногами.

Она осторожно ступала по бревну, мягко, по-кошачьи, на одной ноге, точно балерина, провернулась вокруг своей оси, сделала ещё один шаг и встала на руки, удерживаясь на бревне и разводя ноги в стороны, демонстрируя идеальный шпагат. Казалось, не я один застыл в зале, а все присутствующие. Из её телефона, что лежал рядом со снарядом, я расслышал композицию, которую она нашла в моем плей-листе, когда мы возвращались из Москвы, и по моим губам пробежала улыбка. Каждое её движение – язык тела, не требующий слов, поворот головы, взмах рук, и я понимаю, что нас для неё не существует. В этом зале только она, бревно под стопами и музыка. Гибкая, уверенная в себе, притягивающая взгляды, с зашкаливающей энергетикой, я видел перед собой возможную олимпийскую чемпионку, и меня пронзила за неё гордость.

Она закончила программу, и только теперь я увидел, что она дико устала. Я ждал, что сейчас раздадутся аплодисменты, но понять, что эти минуты все наблюдали за девушкой, можно было только по повисшей в зале тишине, когда прекратилась после выступления. Алёна опустилась на бревно, зажав между ног снаряд, и не сходила с места. Мимо неё прошёл какой-то парень, они хлопнули друг друга по ладоням, и он последовал дальше.

На меня шикнул кто-то из тренеров, дескать, нечего в уличной обуви ходить по матам, а мне плевать. Я вижу только её бледное, искажённое болью лицо. И глаза, такие же, как и в нашу последнюю встречу. Она замечает меня, немного хмурится и садится вдоль снаряда, но не слезает с него.

– Тебе больно, – утвердительно произношу я вместо приветствия. Она кивает, и за тем, как плотно сжаты её губы, до меня доходит, что она держится изо всех сил, лишь бы не показывать слабость.

Кладу руки ей на бёдра, помогая спуститься, затем, придерживая за талию, веду к зрительным местам. К нам подходит её тренер и неодобрительно смотрит на девушку.

– Нельзя так, девочка, ты только ходить начала, потерпи, потихоньку надо, – мягко произносит женщина, от которой я не ожидал такого тона. Понимаю, ведь перед ней лучшая её ученица. Бриллиант среди фианитов.

Алёна кивает, будто соглашается с её словами, но я-то знаю, какая она упрямая.

– Просто соскучилась по бревну, – оправдывается она тихим голосом, говоря о спортивном снаряде словно о старом друге.

Когда мы выходим из гимнастического зала, выслушав наставления тренера о неразумном поведении подопечной, девушка, ещё больше опираясь на меня, начинает прихрамывать, сильнее закусывая губу.

– Может быть, я понесу тебя на руках до машины? – взволнованный её видом, спрашиваю, даже не зная, она уже говорит со мной или молчание будет продолжаться.

Качает отрицательно головой, и я вздрагиваю, когда слышу её голос. Обращённый ко мне.

– Они поймут, что я не справляюсь, не хочу доставлять им это удовольствие. – Поднимает на меня напряжённый взгляд, облизывает пересохшие губы, а я, кажется, утрачиваю мозговую активность в те секунды, когда розовый язычок скользит по губам. – Мне надо в душ, но я не могу сейчас, не дойду.

Когда мой мозг выходит из анабиоза, я не в состоянии произнести ничего лучше:

– С удовольствием помог бы тебе принять душ, но не думаю, что меня пропустят в женскую раздевалку.

Я ожидаю, что она покраснеет или нахмурит в негодовании брови, но лишь вижу в её глазах новое выражение, взгляд, каким она никогда раньше меня не награждала.

– Пропустят, но не выпустят, – теперь она кусает губы, чтобы скрыть улыбку.

– Тогда не будем рисковать и вымоем тебя дома, – улыбаюсь я, наклоняясь и втягивая её запах, ощущая себя Жан-Батистом Гренуем из «Парфюмера» Зюскинда. В голове невольно всплыла картинка о том, как я собираю с её кожи запах, запираю его в маленькой колбочке и вдыхаю как наркотик через левую ноздрю. Чёртов психопат.

Мне хочется побыть с ней рядом ещё какое-то время, но вместо того, чтобы предложить поужинать вместе, везу домой. Алёна садится в машину на пассажирское кресло, притягивает ноги к себе и утыкается лбом в стекло, разглядывая нехитрый пейзаж за ним, больше не обмолвившись со мной и словом. Хотелось бы знать, что творится в этой рыжей голове. Так легко с теми, от кого знаешь чего ждать, с такими сразу ясно, как себя вести, что нужно дать, чтобы утолить их желания, с ними всё просто, их потребности ограничиваются либо деньгами, либо сексом, либо и тем и другим. И Алёна, у которой, кажется, только одно желание, и то не связанное со мной. Я сам ухмыляюсь этим мыслям и тому, как глупо вляпался.

Дома Антонина Николаевна готовит для неё ванну, мне ничего не остаётся, как топтаться на месте, про меня, кажется, все забыли. Но нет, Антонина Николаевна подходит ко мне и приглашает выпить чая. А я сажусь и напряжённо жду, когда вернётся Алёна, чтобы вновь её увидеть. Она выходит в пижаме и закутанная в тёплый халат, на ногах толстые носки, и всё это будто для того, чтобы скрыться от моих жадных глаз. В какой-то момент понимаю, что её бабушка за мной наблюдает, от неё ничего не скрыть, и в первый раз в жизни теряюсь и ощущаю жар на щеках. Но я не вижу укора в глазах Антонины Николаевны, она словно всё понимает. И всегда понимала, даже то, чего я понять не мог, и внутри меня вновь раскрывается тепло к этой женщине.

Алёна пьёт чай с конфетами, поднимает свои невозможные бирюзовые глаза, такого необыкновенного оттенка, что они кажутся ненатуральными, смотрит на меня выжидательно, но молчит.

Вместо неё вопрос задаёт бабушка:

– Тебя давно не было, Клим. У тебя всё в порядке?

Я киваю, думая, как объяснить своё отсутствие, но Антонина Николаевна оставляет нас вдвоём, когда раздаётся трель домашнего телефона.

Алёна продолжает изучать меня прямым взглядом, перекатывая по рту конфету, мои глаза опускаются к её губам, которые, должно быть, сейчас имеют вкус барбарисок, что лежат в вазе. И у меня во рту всё пересыхает от мучительной жажды и голода. До боли в ладонях хочется почувствовать её кожу, пересадить к себе на колени и исследовать тонкую шею губами. Молчание между нами напряжённое и гудящее, говорящее больше, чем слова. Я вижу, как её губы приоткрываются, и она тяжело вздыхает, резко поднимаюсь из-за стола, сумбурно прощаюсь и исчезаю из этого дома, ошарашенный своими чувствами.

Мне нужен ни к чему не обязывающий секс, разрядка, иначе свихнусь. Набираю номер блондинки, которую недавно зажимал в клубе, чтобы спустить пар.

7. Алёна

Я наконец добилась своего, и он ушёл, перестал появляться в моей жизни. Пытаюсь заверить себя, что я этому только рада, но себе лгать сложнее всего. Неужели я так привязалась к нему за это время, что теперь то ноющее чувство в груди называется тоской? Мне грустно и хочется плакать, и в этот раз моя нога ни при чём.

Нет, я, конечно же, всегда понимала, что он не вечно будет со мной возиться, хотя, кажется, его терпению можно позавидовать. Не ожидала только, что он так долго продержится, учитывая мой тотальный игнор и вредный нрав.

С утра пары в университете заполняли мои мысли в голове. Кажется, здесь у меня даже появилась первая подруга. Девушка сама выбрала меня, подсела рядом, когда я, по привычке, решила не присоединяться ни к одной из образовавшихся в нашем потоке группировок. Здесь я была тихой водой, проходящей через камни, а она шумным огнём, сжигающим деревья. Ей не нужно было знать, что я слушаю её щебетание, казалось, для девушки главное, что она не одна. Олеся была дочкой обеспеченных родителей, я пришла к такому выводу по дорогой одежде и аксессуарам. Раньше я бы сказала, что её семья богата, но всё познается в сравнении, и теперь я понимаю, что единственным моим богатым знакомым является Клим. Я же всегда выбирала одежду масс-маркета, даже когда получала большие призовые. Она ярко красилась, а мне было достаточного боевого раскраса на выступлениях. Две противоположности.

Она говорила о парнях, с которыми знакомилась в клубах, а я думала о кривой ухмылке парня, исчезнувшего из моей жизни так же внезапно, как и появившегося в ней.

Я почему-то подумала, что, наверное, именно такие девушки, как Олеся, нравятся Климу, яркие, весёлые, живущие одним моментом. Я же горела напалмом на снарядах, отрабатывая любимые упражнения. И ненавидела много и попусту болтать.

Может, я обидела его, когда сказала, что хотела бы, чтобы он не рождался? Закрывая перед сном глаза, вновь и вновь прокручиваю в голове нашу последнюю встречу и понимаю, как глупо и жестоко тогда солгала. Я хотела просто, чтобы наше знакомство не обернулось для меня травмой, чтобы произошло иначе. Но вместе с тем я продолжала испытывать к нему негатив. Потому что он сынок богатых родителей, которому всё в жизни доставалось легко, потому что он любит быструю езду и шум двигателя, который слышен на другом конце города, а я ненавидела эту показуху, потому что он смотрит на других женщин раздевая, и мне хочется выколоть ему глаза за это. А самым горьким было осознание того, что, если бы жизнь свела нас при других обстоятельствах, он прошёл бы мимо меня и не обратил внимания.

Я старалась постепенно возвращаться в тренировочный ритм, но это давалось мне крайне тяжело. Хотелось всего и сейчас, а тело мне этого не позволяло, щиколотка порой отекала так, что я почти не могла делать сгибательные движения в суставе, ходить было трудно.

В день, когда я почти не испытывала боли при ходьбе, мне захотелось испытать себя на любимом снаряде. С первого дня, как я вернулась в зал, я смотрела на снаряды, как дети смотрят на чужие, но желанные игрушки. Пусть нельзя, пусть ещё очень рано, но я продумала в голове серию элементов, при выполнении которых не будет нагрузки на повреждённую ногу, и подошла к бревну, погладив его замшевую поверхность, заклиная про себя спортивный снаряд помочь мне, делясь с ним своей энергией и беря его силу себе. Мне нравился баланс, который нужно было ловить, вместе с ним адреналин и раж от возможного падения. Я не боялась, знала, как падать, чтобы не задеть ногу. В спорте я вообще ничего не боялась, до аварии у меня было мало серьёзных травм, и я крайне редко болела, потому что не позволяла себе расслабляться.

Мне захотелось выполнить элементы под музыку, ассоциировавшуюся с Климом. Когда я была погружена в своё маленькое выступление под эту композицию, я почувствовала себя ближе к нему, и это меня грело. Стоило выстроенному набору элементов закончиться, как пришла ноющая боль, отнимающая все силы. Я опустилась на бревно, более не имея возможности пошевелиться и не представляя, как добраться до дома. Боль разбивала и сдавливала.

Сначала я подумала, что это галлюцинация, когда увидела направляющегося ко мне уверенной походкой высокого худощавого парня. Слышала вздохи девчонок за моей спиной. Глупые, если хотите его внимания, просто киньтесь к нему под колеса.

Это так странно, что он ощутил опутывающую меня боль. Дотронулся до моих ног горячими ладонями, сжал бёдра и помог осторожно опуститься на мат, оставляя руку на талии. А я прильнула к нему, питаясь его силой и уверенностью, вдыхая уже знакомый его запах, который кружил голову и помогал справиться с нахлынувшей болью.

Сейчас мне больше прежнего не хотелось показывать свою слабость. Когда вернулась в зал после больницы, почувствовала на себе торжествующие взгляды других девчонок, которые будто радовались моей травме. Не знаю, может быть, я это придумала и мне всё показалось, но их взгляды, направленные на меня, прожигали затылок, пока я тренировалась. И сейчас, видя меня с незнакомым парнем, все любопытно нас рассматривали. Он прижимал меня к себе не так, словно мне было больно и я нуждалась в поддержке, а будто я та девушка, которую ему хочется обнимать. Я была благодарна за это, и в данный момент мне было безразлично, что его побудило так себя вести.

В какой-то момент ужаснулась тому, что я вся пропитана потом после многочасовых тренировок, и боялась, что молодой человек испытает отвращение, даже подумала на секунду, что смогу принять душ, но с очередным шагом, который дался мне с трудом, отбросила эту идею.

Дома выпила обезболивающую таблетку и залезла в горячую ванну со специальным раствором, что приготовила бабушка. Он снимал мышечные боли и расслаблял. Но я не могла долго лежать, зная, что Клим за стеной. По крайней мере, я надеялась, что он не ушёл.

Укуталась в сто одёжек, пытаясь спрятать за ними своё смущение. Встретилась с ним глазами и попала в другое измерение, где никого кроме нас нет. Рассматривала красивое лицо, которое сейчас искажала не привычная кривая ухмылка, а болезненное напряжение.

Всё изменилось на следующее утро.

Боль больше не была ноющей, а разрывающей на куски. Я не могла не просто встать с кровати, а пошевелиться. Приехала скорая, врачи вкололи мне транквилизатор лошадиной дозы, и я лежала, глядя в пустоту, терзаемая собственным бессилием и страхом. Бабушка не пошла на работу, обеспокоенная моим состоянием, а у меня не было сил нацепить на лицо маску под названием «всё нормально, я справлюсь». Потому что сейчас я не была в этом уверена. Несмотря на обезболивающие, боль была страшной, взрывающей мозг. И самым страшным было то, что для того, чтобы подняться, мне снова понадобились костыли.

Физически не могла находиться в комнате, с помощью костылей вышла из дома и села под деревом на плед, который постелила бабушка. Не хотелось ни есть, ни пить. Жить не хотелось. Гнала эти мысли, но они змеями проползали в моё сознание и отравляли его.

Не знаю, сколько я так просидела, но вскоре приехал Клим. Бабушка, видимо, вызывала его как тяжёлую артиллерию, способную вывести меня на эмоции. Я знала, что её пугал мой отсутствующий взгляд. Бывало, сама в такие моменты смотрела на себя в зеркало и видела в глазах пустоту.

– Алёна. – Он присел на корточки рядом со мной, вглядываясь в моё лицо.

Не хотела смотреть на него, знать его не хотела, слышать не хотела.

Он нежно дотронулся костяшками пальцев до моей щеки, будто имел на это какое-то право. А я отшатнулась, точно очнувшись ото сна, и ударила его по плечам, по рукам и груди, по тем частям тела, которые попадали под руки.

– Ненавижу, как же я тебя ненавижу, Клим. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, – повторяла я словно мантру, нанося удары. А он даже рук моих не отводил. Терпел, ждал. Я била, пока не закончились силы, пока из глаз не потекли обжигающие слёзы. А он резко прижал меня к себе, так что я носом уткнулась ему в шею, и укачивал как маленького ребёнка, гладя по голове и заверяя, что всё в порядке, что всё будет хорошо. Не осознала, когда его губы коснулись моих ресниц, щёк, виска, изгиба подбородка, уголка рта. Он стирал мои слёзы, боль и страх. И я потянулась к нему в немой просьбе непонятно о чём. Он накрыл мои губы своими, утоляя мою жажду и возвращая её обратно. Мы целовались до жара в лёгких, когда мои губы уже начали болеть и меня, кажется, отпустило. Наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша и смотря в глаза, словно виделись в первый раз.

– Ты тут? – глухо спросил он.

– Тут, – ответила я, зная, о чём именно он, и коснулась лбом его лба.

Клим продолжал меня обнимать, и мне вдруг действительно перестало быть страшно оттого, что я не знала, смогу ли вновь выступать как раньше, смогу ли достигнуть своей мечты и выльются ли во что-то мои многолетние старания. Просто он был рядом, а мне было хорошо. Здесь и сейчас.

Бабушка могла видеть нас в окне, и мне стало неловко оттого, что мы вот так сидим за домом под деревом, а он целует меня в шею, отчего слабость растекается по телу.

– У тебя был когда-нибудь парень? – вдруг спросил Клим, прикусывая мочку уха, так что мурашки побежали по телу.

– Нет, не было времени, и мне никто не нравился, – ответила я как есть.

– Совсем-совсем никто? – удивился он, но в его вопросе я расслышала улыбку и самодовольство.

– Совсем-совсем, – покачала я головой.

Он оторвал губы от меня, чтобы посмотреть мне в глаза прищурившись.

– Но ты ведь не первый раз целуешься?

Я улыбнулась и вновь отрицательно покачала головой.

– Не в первый.

Вспоминать о своем небольшом и неудачном опыте желания не было.

– И с кем?

Не понимала, почему он задаёт эти вопросы, что изменит его знание моего прошлого.

– С парнем из мужской команды гимнастов, – произнесла и сделала то, что мне хотелось с того момента, как увидела его, стоящего на кухне в одном полотенце, тщетно убеждая себя, что видела тела и лучше. Запустила ладонь под его свитер, чтобы дотронуться пальцами до плоского живота и груди. Дыхание парня резко сбилось, и он сжал моё запястье, не позволяя исследовать дальше.

– Так нельзя делать, если не хочешь продолжения прямо сейчас, – пояснил он севшим голосом, забывая, о чём был наш диалог.

Мне было невдомёк, какой эффект произвели на него эти лёгкие касания. Но я не была дурочкой и знала, о каком продолжении идёт речь, и точно не была к этому готова. Поэтому только кивнула, убрала руку и услышала опечаленный выдох парня.

Клим поднялся, а затем взял меня на руки и отнёс в мою комнату. Бабушку мы не встретили, и я очень надеялась, что она не стала свидетелем сцены в саду.

Клим посадил меня на кровать, развязал шнурки на кроссовках и отложил их в сторону.

– Я бы с удовольствием отнёс тебя в ванную и искупал, но думаю, так далеко твоя бабушка нам не позволит зайти, – произнёс он с кривой улыбкой, бережно растирая мою повреждённую ногу. – Знаешь, ведь это стало моей навязчивой идей.

– Это?

– Да, – он поднял лукавые глаза, – ты в душе. Постоянно думаю об этом.

Наверное, мне стоило залиться румянцем, как и полагается не самой опытной девушке, но я лишь улыбнулась и наклонилась, чтобы почувствовать губами его улыбку.

Он тяжело втянул сквозь стиснутые зубы воздух, прежде чем заговорить.

– Не могу от тебя оторваться, это сумасшествие какое-то.

Мы посидели вдвоём так ещё некоторое время, а потом он ушёл, и я вдруг осознала, что это ещё один момент, когда я была счастлива, я собрала это ощущение, запечатала его и сохранила в памяти, среди других таких мгновений. Когда отец ещё был с нами и мама была счастлива, а Лада спала в соседней комнате. Когда я выиграла первую золотую медаль. Когда прошла отбор в сборную.

Потом, лёжа в кровати, я вдруг поняла, что даже не заметила, в какой момент боль отпустила.

Весь следующий день в университете я чувствовала себя глупо-счастливой, не хотела думать, в какой момент из горячей поглощающей ненависти вдруг родилось новое, пока не до конца понятное мне чувство.

Олеся вновь рассказывала о парнях и новых заведениях, открывшихся в городе. Я и в старых-то не бывала, поэтому информация мало меня волновала. Впрочем, такая же ситуация была и с парнями.

Мы вдвоём спускались по лестнице, планируя перекусить перед началом последней пары, когда через окно увидела Клима, стоящего у машины на университетской парковке. Парень был так хорош собой, что в груди защемило. Чёрная майка, низко сидящие на узких бёдрах джинсы и волосы, что бил в стороны ветер. Он смотрел в сторону дверей учебного заведения, словно ждал и выглядывал кого-то. По губам сразу расползлась улыбка. Сердце ухало в груди в предвкушении встречи с ним, новых поцелуев, его объятий и возможности дышать запахом его парфюма.

Пока рассматривала его, совсем забыла, что рядом Олеся, которая не преминула проследить за направлением моего взгляда.

– О, это же Клим! – толкнула локтем, обрадовавшись, однокашница. – Я тебе говорила о нём, – самодовольно продолжила она, – наверняка он приехал забрать меня. Это тот парень, с которым мы познакомились в клубе, а потом он позавчера мне позвонил и пригласил на свидание.

Меня будто под дых ударили, так что я едва не согнулась пополам, когда сложила в уме дважды два, вспоминая недавний вечер за чаепитием дома. Боже, какая дура!

Олеся продолжила рассказывать подробности этого «свидания», отчего тошнота подступила к горлу.

– Я забыла распечатать материалы монографии в библиотеке для доклада, ты иди на обед, а я приду сразу на пару, – торопливо проговорила я, чувствуя, как в горле всё сжимается.

Олеся была только рада избавиться от балласта в моём лице и, не задавая лишних вопросов, летящей походкой сбежала по лестнице. Сил наблюдать за тем, как они будут общаться, не было, и я, не разбирая дороги, направилась в соседнее здание через университетский зимний коридор, соединяющий корпуса. Не хотела их видеть. Его видеть.

Как сразу не поняла, что тогда им руководила жалость ко мне! Банальная жалость к девчонке, которую сбил, и которая страдает! Конечно, как могла понравиться ему в таком разбитом состоянии? Глупая! Глупая дура!

Я ненавидела это чувство. Всю жизнь была уверена, что жалость – это последнее, что я хотела бы вызывать в людях. Тот, кто жалеет, может, и не понимает этого, думает, что проявляет какую-то положительную эмоцию во благо. Но жалость разрушительна. Жалеют тех, кто сам себе уже не в состоянии помочь.

Никогда не забуду похороны мамы в доме бабушкиной подруги, когда собралось много людей, которых я видела впервые в жизни, и как хотелось скрыться от их маслянистых глаз, они смотрели, точно дёгтем обмазывая меня. Я пряталась от них за сестрой, но они всё равно проползали сквозь неё прямо на меня и пачкали.

Они смотрели на нас в упор, не стесняясь, обсуждали снисходительным тоном, и никого из этих посторонних людей, которые когда-то знали маму, мы не волновали. Им просто было любопытно посмотреть, как мы втроём справляемся с тем, что на нас свалилось.

Я вновь и вновь слышала выражение сожаления той участи, что настигла нас, они видели, в каком положении мы оказались, и им казалось, что в их-то жизни в общем-то всё не так уж и плохо. Ну а мы с сестрой уже вряд ли из всего этого выкарабкаемся, словно на нас поставлено где-то клеймо, будто и нас непременно ждёт похожая участь, выбора-то нет, путь, проложенный матерью, и нам положен. Ведь плоть от плоти, яблоко от яблони и прочее и прочее.

Отправила эти воспоминания в самый тёмный угол сознания и села на подоконник, обхватывая раскалывающуюся от потока мыслей и предположений голову руками. Я же его практически не знала, ничего о нём толком не знала, знала, что он богат, и было очевидно, что обычно меняет девушек как перчатки. Хотела стать первой единственной? Ну получи тогда место очередной, до которой были, и после которой – будут! А ты лишь «одна из» в этом легионе девиц.

Снова пытаюсь совладать с потребностью пореветь, была бы Лада рядом, так бы и поступила просто потому, что сестра обняла бы, сказала, что он козёл и вообще я у неё лучше всех. А когда никто этого не скажет, не обнимет, к чему реветь? Вот поревела вчера, получила порцию жалости от человека, для которого я просто допущенная на дороге ошибка, вызывающая угрызения совести, а поцелуи как способ отплатить за причинённую боль. Да и, как выяснилось, ему по большому счету всё равно кого целовать, я просто рядом оказалась.

Сейчас я впервые в своей жизни испытывала, что такое ревность. Будто кто-то мне прямо в вену заливает кипяток, разбавляя мою кровь обжигающей жидкостью, он бурлит во мне, как котел в аду с грешниками, сжигая, оставляя после лишь пепел сомнения, неуверенности и нежелания делиться другим человеком.

Это чувство казалось просто чудовищным, диким, гадким, оно меня портило и изматывало, и в мой адский огонь воображение, как в топку, подбрасывало картинки развлекающегося с другими Клима. Как с этим возможно жить?

Ревность сдавливала грудь и мешала дышать.

Я успела заполнить им время с момента, как моя голова касалась подушки, и до отправления в объятия Морфея. Эти минуты были посвящены перелистыванию памяти с проведёнными с ним моментами и фантазиями о нас. И всё же я старалась до конца не отдаваться этой мечте, понимая, что мечта – она потому и мечта, что недосягаема. Я могу добиться цели в виде медали Олимпийских игр, я знаю, как это сделать, если нога меня не подведёт. Я просто буду очень много и усердно трудиться. Я знаю, как сдать все экзамены, для этого я готова не спать ночами. Но я понятия не имела, как получить желанного человека.

Хотелось скрыться где-то, не видеть его, не ждать, когда он захочет встречи со мной. А ведь я ждала. Уже давно поняла, что где-то в глубине души давно начала радоваться, когда он вновь и вновь приходил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.