Владимир Щедрин
На дальних подступах страны
(Негерой-2. Воспоминания о неслучившемся)

100-летней годовщине создания

Службы внешней разведки (СВР)

Российской Федерации

посвящается

1

На языке некоторых историков спецслужб и виртуозов по части добывания информации из интернета, что часто, увы, одно и то же, «крот» – это всего-навсего агент, глубоко или неглубоко инкорпорированный в какую-нибудь нужную, но труднодоступную структуру противника. Лучше, конечно, правительство, спецслужбы, администрация высших чиновников, МИД и т. п. Но даже оттуда он может поставлять важную, секретную информацию, а может просто гнать туфту и требовать за это денег, почестей и наград. Потому что слаб человек и с этим трудно что-либо поделать.

«Крот», если повезет, может быть завербован еще до того, как получит доступ к закрытым сведениям, иногда даже до начала работы в той сфере, которая интересует вербующую сторону. Часто «крота» вербуют «на вырост», в надежде, что рано или поздно он все же достигнет высокой должности в какой-либо организации или учреждении враждебной стороны, представляющих интерес для вербовщика, и станет источником полезной информации.

Считается, что термин «крот» в широкий оборот ввел и популяризовал писатель Джон Ле Карре. Однако, он точно не являлся автором самого этого определения. Задолго до него термин уже имел хождение в среде сотрудников спецслужб. То ли для того, чтобы сделать комплимент советским чекистам, то ли по каким-либо другим причинам Ле Карре говорил, что называть агентов глубокого внедрения «кротами» первыми начали в КГБ. В западных спецслужбах подобным людям давали якобы более размытое определение – «спящий агент».

Часто пишут, что одними из самых знаменитых представителей «кротового семейства» в истории разведок являлись члены так называемой «Кембриджской пятерки». Все они были, как говорится, не от сохи, а представителями аристократических кругов британского общества и завербовали их ещё во время учёбы в Кембриджском университете. Круче Кембриджа в университетском смысле и сегодня трудно себе что-нибудь представить: из этого заведения вышло около сотни только Нобелевских лауреатов.

Члены «пятерки» по мере своего карьерного роста занимали все более высокие посты в английской разведке MИ-6, дипломатических и других важных правительственных структурах и многие годы снабжали Советский Союз в высшей степени полезной разведывательной информацией. Не будем спорить о важности и значимости этой самой «пятерки» для одной стороны и величины ущерба, нанесенного ею другой. Но, возможно, о самых известных в мире «кротах» мир узнает еще не скоро или вообще не узнает…

Как раз за «кротом», как мне казалось, я и поехал в Валь д´Изер. Там проблем не было. Солнце, воздух, снег слепящий и белоснежный – извините за тавтологию. От машины я пока еще не уставал, поэтому 700 км от Парижа до места назначения мы «пролетели» быстро и интересно. Но значительнее медленнее, чем если бы ехали вдвоем. А вот зачем мы туда поперлись, тем более с ребенком, толком я так и не понял. До сих пор.

Заместитель Палыча еще до Гармиша не совсем внятно (это сразу насторожило) предупредил, что, возможно, от меня потребуется прикрытие какой-то операции, о которой мне лучше не знать. Прикрытие и обеспечение оперативной деятельности своих товарищей – дело святое, ну, или почти святое. Это не обсуждается. Но на том скромном и одновременно шикарном, если сравнивать с советским Терсколом или Домбаем, европейском курорте была просто толпа «грачат». А этим парням, как известно, палец в рот не клади: в деле обеспечения фору дадут любому. Может, правда, мне так показалось… В общем, никого я в тот раз не прикрывал своей богатырской грудью от пуль вражеских, не отвлекал свирепую зарубежную «наружку», как смелый испанский тореадор, вытанцовывающий перед грозным быком с красным плащом в руках. И даже не жертвовал животом своим во имя и во слав у… Мог я, конечно, и не заметить чего-то интересного – с грачевских ребят станется.

Был еще один пункт. Вообще, что касается моего затянувшегося пребывания на горнолыжных европейских курортах, то не надо думать, что ПГУ просто из гуманизма направило меня отдохнуть в Альпы. Ага, ща-ас, держи карман шире! В Валь д’Изере я должен был дождаться весточки от американца по поводу «крота». Ждал, честно говоря, с опаской. На его бы месте (упаси меня, Господи, от мыслей таких непотребных!) я бы похохмил чуть-чуть и написал бы в своей «закладной» записке, что «крот», это, мол, тот самый еврей-француз, что занимался моей вербовкой в Гармише. А в свободное время – он еще, подонок, подрабатывает дипломатом-шпионом в русском посольстве в Кабралии, околачивая там своим мощным коммунистическим (как бы сказать политературнее) колотом не кедры сибирские, а кокосовые пальмы. Иди потом доказывай, что ты – не верблюд.

У американца, видимо, не было времени или возможности меня «пробить» по полной. От «Гектора», судя по всему, они получили мало информации о нас с Пашкой, потому что мой сменщик по-прежнему спокойненько сидел в Лоренсии и никакого пристального внимания к своей скромной персоне со стороны парней из Лэнгли не наблюдал. Да и мое персональное обеспечение на курорте особой тревоги не выказывало.

С другой стороны, проявлять повышенную активность в отношении нас «америкосу» было бы себе дороже. Умные люди из его разведокружения могли бы догадаться, что здесь что-то нечисто. Мол, его или вербанули или пытались вербануть. Вот он и мстит. Так что «Лыжнику», если он не законченный идиот, лучше всего было бы затаиться.

То есть, в Лесу очень рассчитывали, или как минимум надеялись, что после моих геройских подвигов в Гармише я должен был или, точнее, мог получить информацию о «кроте» от своего американского клиента. И эту информацию я действительно от него получил. Но какую! Она оказалась, мягко говоря, прикольной и повергла в некоторое недоумение меня и даже моих начальников.

Дело в том, что еще до моего отъезда в Валь д’Изер коллеги в Центре, которые свой хлеб зря не ели, очень плотно взялись за вычисление «крота» именно в Кабралии. Причем, когда мы с женой вернулись на побережье самого красивого в мире Тихого океана, там о «кроте», естественно, никто и слухом не слыхивал. А все в итоге было обставлено как банальная аморалка.

Когда я впервые услышал «намек» от Грачева о предательстве, понял, что дело – серьезное. Генерал не стал бы делиться пустяковыми слухами. Интуитивно почувствовал, что «прокладка лопнула» скорее всего у нас в Кабралии. А если или, не дай Бог, в самой Конторе, то так или иначе в привязке к Кабралии. Это означало, что на уши поставят всех, и на ковре с самым длинным командирским ворсом прольется море крови.

Когда мы с Марусей отъехали на Тихий океан – я дела сдавать, она вещи паковать, местный резидент – мой шеф непосредственный – как раз находился в Первопрестольной и безропотно переносил все тяготы и лишения в соответствии с текущим моментом.

Конечно, искать «крота», рассуждал я, будут специально обученные ребята из управления внешней контрразведки. Как всегда, времени для этого им отводился самый минимум, а работы было – выше крыши. Нужно было проверить посольство, торгпредство, аппарат экономсоветника и еще кучу мелких организаций в Кабралии. А там беззаветно трудились за скромные зарплаты в чеках Внешпосылторга и прочих валютных разновидностях простые и почти бескорыстные советские граждане. И проверить их было трудно, очень трудно и, главное, времени на это ушло бы уйма. Конечно, это если не загонять подозреваемым иголки под ногти, не подвешивать их на дыбе, а соблюдать такт, социалистическую законность и прочую слюнявую либерально-демократическую хренотень. А все потому, что граждан этих советских было без малого человек 200.

«Крот» (будь он трижды неладен!) наверняка притворялся активным и достойным членом КПСС, регулярно выступал на собраниях, в меру травил антисоветские анекдоты, открыто не фарцевал водкой и икрой, с соседями не скандалил, к чужим женам с недвусмысленными предложениями не лез или лез, но редко, а работу свою выполнял образцово.

Тем не менее, весточка по «кроту» все-таки пришла через несколько дней. Американец, как и договаривались, оставил записку в гостинице. В ней он довольно пространно поведал, что искать надо в референтуре экономсоветника в Кабралии. Заведующий референтурой в аппарате экономсоветника – не иголка, человек солидный и уважаемый. Я его лично знал, хотя и шапочно – мы семьями не дружили. Но проверка показала, что он чист, как стеклышко.

А вот одна из секретарш, начитавшаяся про Мату Хари, вызывала сильные подозрения. Молодая, незамужняя, отличный работник, она успевала не только выполнять свои обязанности, но и продуктивно «помогать» экономсоветнику, как выяснилось, сносить сексуальную неустроенность заграничной жизни. Особенно когда у того жена уезжала в Союз. В последнее время «экономическая жена» по семейным обстоятельствам делала это слишком часто. И, как оказалось, советник совсем не страдал в интимном плане, решив для себя, что главное дело – молодое тело.

Доступ к секретам у барышни, был абсолютный. Информацию она сливала «втемную», не интересуясь содержанием, а банально вставляя в машинку еще один листок копирки. Надо сказать, что немалую часть работы аппарата экономсоветника в то время составляли поставки вооружения, военной техники, а также запчастей и комплектующих к ним в дружественные страны Латинской Америки. Наша Кабралия играла роль главного перевалочного пункта в этих поставках, соответственно утечка секретных данных по такой деликатной проблематике была для Союза очень чувствительной.

Материальное положение секретарши улучшалось не по дням, а по часам. Морально-нравственная сторона всего этого девушку мало интересовала, хотя папа ее – фронтовик – в министерстве внешней торговли занимал приличный пост. Просто, как говорят у нас в народе, «жадность фраера сгубила». Такое в жизни случается иногда…

Ее чуть-чуть «поводили» по городу и выяснили несколько интересных фактов. Во-первых, девушка с красивым и редким именем Зарина четко соблюдала внутриведомственные инструкции, и одна никогда никуда не ходила. Только с сопровождающими – подругами, соседками или достойными мужчинами. Оказалось также, что во время прогулок по магазинам или культурным мероприятиям она никогда не забывала посетить городской туалет. Причем, не какой-то один, а в разных торговых центрах или кафе. Посещение длилось обычно минуты, подружки вежливо ждали поблизости, а то и с ней заходили в женскую комнату. Так что подкопаться было трудно, но можно.

«Закладку» девушка совершала в туалетные урны для использованных салфеток. Совершенно «случайно» в течение короткого времени в той же женской комнате оказывались небрезгливые девушки из американского посольства, либо из смежных с ЦРУ организаций, тоже любительницы шопинга. Иностранные курьеры работали, увы, спустя рукава, потому что не ожидали, что комитетские контрразведчики не погнушаются полезть в женский туалет. Конечно, никто порядка в сортирах не нарушал, но есть много способов, брат Горацио, проверить женскую уборную на предмет тайниковых закладок.

Четыре последних раза Зарине просто обломали кайф со всей присущей комитетским ребятам выдумкой. Первый раз за пару минут до входа в шикарный супермаркет с чистым и удобным «местом общего пользования» вдруг стало «плохо» ее спутнице – жене помощника военного атташе. Плохо по женским делам, из-за которых нужно было срочно вернуться в посольство. Зарина не смогла отказать подруге в помощи и «закладку» не сделала. И гонорар из корзинки с использованной туалетной бумагой не забрала. Уточнить, кто принес конверт с дензнаками не составило большого труда. Письмоносцем оказалась симпатичная дама – супруга третьего секретаря посольства США, который в первой половине рабочего дня «мирно и плодотворно» укреплял культурные связи с народом Кабралии, а вот во второй…

Следующий раз Зарину тормознули при выходе из ГКЭС, так как ее шеф «вдруг» получил срочное – срочнее не бывает – задание от посла. А куда нынче начальник без секретарши? Послу экономсоветник отказать, конечно, не мог и заставил девушку сначала печатать какие-то бумаги (Москва напрочь отказалась отдыхать в пятницу вечером и «бомбила» Кабралию телеграммами), а потом, видимо, взыграло советническое либидо и стало не до шопинга.

В третий раз все вроде получилось гладко. Зарина несла свою «беду» в чистенький клозет уверенно и спокойно. Никого не тошнило, никто не просил о сеансе скоротечной любви и перепечатке миллиона страниц ненужного отчета. Однако в кафе перед входом в женскую комнату, которая находится обычно рядом с мужской, трое разбитных мачо устроили не очень кровавую, но шумную драку. В результате потасовки пьяные кабальерос сломали дверь в женский туалет. Вызванная полиция забрала дебоширов, а бригада ремонтников «удобства» на этом этаже просто закрыла. На ремонт, естественно. Ну, правда! А как без двери в дамскую комнату губки красить?

Зато в четвертый раз все прошло по плану, правда, комитетскому, в котором советская контрразведка просто превзошла себя. Зарина принесла в туалет крупного столичного торгового центра листки с подробностями проектов экономического сотрудничества и некоторой другой информацией, которую она услышала в постели за последние дни от своего словоохотливого и похотливого бой-френда. В туалете никого не было. Запершись во второй кабинке, горе-шпионка удачно сунула бумаги в корзинку для использованных салфеток, забрала оттуда пакет с гонораром и после традиционного омовения рук скромно и радостно (пакет с гонораром казался тяжелее, чем обычно) покинула заведение.

Буквально через пять секунд после освобождения кабинки № 2 какой-то «чудик» с надписью на форменной куртке «персонал» молнией метнулся в женский туалет, мигом пересыпал содержимое нужной корзинки для бумаг в свой черный непроницаемый, как все тайны КГБ, большой мешок для мусора, и был таков. Перед выходом из кабинки он виртуозно насыпал в освободившуюся корзинку порцию использованных салфеток из другого туалета. Весь процесс, включая освобождение Зариной мочевого пузыря, а также корзинки – для отчета – был тщательно снят на пленку с идеальной озвучкой.

Камеру не отключали еще примерно полчаса. Поэтому следующая серия шпионского сериала получилось очень даже занимательной и с элементами эротики. Была заснята в подробностях та самая супруга третьего секретаря посольства США Рейчел Рос. Она долго стелила на стульчак специальные прокладки, повозилась с тесноватыми джинсиками (потолстела чуток на привольной кабральской жизни!) и трусами, а когда уселась справить естественную нужду, вдруг занедоумевала. Отдельного конверта в корзинке не оказалось и пришлось перерыть чистыми американскими ручками весь туалетный хлам, который заботливо ссыпал туда наш педантичный контрразведчик.

Без выдумки поматерясь на своем тарабарском языке – только «shit» да «fack», – американка нервно высыпала содержимое корзинки на не идеально чистый пол в своей кабинке. Еще раз проверив руками каждый клочок бумаги, дипломатическая жена привела свой туалет в относительный порядок, отмыла как могла натруженный ручки с мылом и горячей водой и отбыла домой.

А в это время… А в это время две подруги Зарины, одна из которых – уже известная жена помощника военного атташе, смиренно ожидали спутницу на улице. Оценив ее прекрасное приподнятое настроение, дамы по обоюдному согласию направились в ближайший бар выпить по глоточку мартини и чашечке кофе в честь приближающегося отъезда Зарины в отпуск. Посидели, посмеялись, перемыли косточки своим подругам и решили, что пора по домам.

Все бы ничего, но буквально на выходе из бара парочка недоумков-подростков, проезжавших мимо на скутере, лихо вырвала из рук Зарины пластиковый пакет. В нем был конверт с гонораром и какие-то мелкие незначительные покупки. Сумочку с кошельком и документами Зарина по совету милейшего офицера безопасности посольства обычно носила через плечо ближе к животу и добраться до нее мелким уличным грабителям было трудно. Туда, в эту сумочку, она всегда клала конверт с дензнаками от добрых хозяев. Просто в этот раз конверт был толще обычного и в изящный дамский клатч не поместился. Воришки чаще всего охотятся за дамскими сумками, а здесь, будто кто-то нарочно подсказал, где что лежит.

Подруги и особенно Зарина сильно расстроились, пожаловались, насколько позволяли знания местного наречия, оказавшемуся поблизости полицейскому. Тот, поняв, что сумка с кошельком и документами цела, успокоил девушек, пообещав, разумеется поймать и наказать воришек. Отойдя от взволнованных русских «гусынь» метра на три, доблестный кабральский полицейский и думать о них забыл. А «воришки» через квартал передали пакет добрым дядям, бегло, хотя и с каким-то непонятным акцентом говорившим на испанском, получили причитающееся им очень достойное вознаграждение и исчезли до лучших времен.

До отъезда Зарины в Союз оставалось ровно два дня. В итоге в Кабралии все обошлось без засад, рукопашных и заламываний рук. И советник, и его сексуальная секретарша чинно сели в самолет с полными баулами колониальной конфекции и под негласным присмотром отправились в Первопрестольную. Девушку взяли в Шереметьеве, подключив ребят из таможни. А советнику позже порекомендовали и работу покинуть хлебную, и партбилет заодно со служебным паспортом сдать в связи с аморальным поведением. Жена советника под шумок тоже свалила от мужа, тем более, было к кому. Так распалась еще одна с виду крепкая и обеспеченная советская семья, не выдержавшая испытания заграницей.

Информация «Лыжника», конечно, помогла с кабральским «кротом», на которого вышли бы и так, без американской помощи. Но вот казус! В своем послании, состоящем по большому счету в основном из намеков и предположений, господин цэрэушник то ли в виде бонуса, то ли от страха за свою гнусную греховную жизнь уверенно поведал также, что в Кабралии сидит не «крот», а так – «кротенок». А настоящее слепое и глупое животное роет свои ходы на Старой площади и готовится из скромных референтов стать слушателем Дипакадемии МИД СССР. В Лэнгли дипломатических «кротиных» амбиций якобы не приветствуют, но помешать не могут.

Просчитали этого джентльмена или нет, я так и не узнал. Как только информация оказалась в Лесу, для меня тема из секретных превратилась в абсолютно закрытую под грифом «не вашего и не нашего ума дело». То, что наложен такой изысканный, я бы сказал, не часто употребляемый гриф, сообщил мне лично Георгий Павлович и продублировал его зам – Слава. Оба боялись, наверное, что я пойду трепать по всей Конторе, что мол, родной ЦК КПСС сливает Штатам «архиважную» информацию за американские тугрики, жвачку и кроссовки. Я заверил, что не пойду. Потому что, во-первых, мне не нужны лишние приключения – у меня их и так выше крыши. Во-вторых, про Старую площадь и так все знают давно и наверняка. В-третьих, у меня была куча своих дел, включая завершение кабральской эпопеи и подготовку к ближневосточной.

2

Очень хорошо помню, как первый раз побывал в арабской стране. Не важно, в какой. Важно, что на Востоке, про который великий Киплинг, лично мною сильно уважаемый и почти любимый поэт, оригинально и свежо высказался, мол, «Восток есть Восток». Очень умная мысль. Ее смело можно тиражировать на все существительные могучего русского языка, что, собственно, повсеместно делается. Но почему-то Киплинга помнят, а остальных – не очень приветствуют. Кругом завистники!

В арабских странах всегда, что характерно, либо готовится, либо идет, либо только что завершилась война. Это делает ближневосточный регион совершенно неповторимым, притягательным и значительным для всех – политиков, разведчиков, экономистов, арабистов, бандитов, торговцев, шарлатанов, журналистов, писателей и представителей других профессий, в том числе древнейших.

Война на Ближнем Востоке бывает разная – большая и маленькая, интенсивная и вялотекущая, с жертвами и без (в арабском варианте желательно без). Все это, как правило, при братской помощи собирательного образа СССР, с одной стороны, и примерно такого же образа США – с другой.

Мне, наверное, нет смысла философствовать на данную тему, ведь я уже не безусый юноша, а настоящий полковник. Моя специальность, точнее, профессия – разведка. Но тогда в первый приезд на Ближний Восток я о разведке не думал. Нет, думал, конечно, как все мальчишки, когда смотрел фильм «Ошибка резидента» с бесподобным Жженовым в главной роли. Запомнилось, как он в модном заграничном прикиде где-то во Франции или Германии за бокалом дорогой выпивки устало роняет в разговоре с папой-графом: «Я – разведчик, отец. Каждый зарабатывает, как может…» Красиво!

В разведку я не рвался. Языки мне нравились – это было. И давались они легко по сравнению с большинством сверстников. Поэтому в престижнейший московский иняз им. М. Тореза я поступил без особого напряга и, что совершенно невероятно, без всякого блата. Повезло. Но именно из-за того, что без блата, попал я в экспериментальную группу, которая одной из первых начала учить не свойственный ранее нашему ВУЗу арабский язык. Второй мне дали испанский. Английский, португальский и французский я изучал факультативно, благо, возможности были.

На последних курсах была практика в «одной арабской стране». Уже тогда ко мне начал «присматриваться» КГБ, который напустил как всегда туману и секретности. Так что посылали нас «за бугор» чуть ли не тайно. Работать пришлось с теми же «сапогами». Только не из ГРУ, а простыми военными советниками и специалистами (хабирами, как мы их величали на арабский манер), которых направило в командировку наше министерство обороны и, конечно же, коллегами-переводягами. Они по большей части были из московского ВИИЯ, но попадались и хлопцы из ИСАА, ЛГУ, Баку и Ташкента. Хорошее было время, чуть-чуть стремное, но в целом позитивное.

Во время командировки я «спортивный режим» откровенно и демонстративно старался не нарушать, то есть выпивал много и часто, но аккуратно. С работой справлялся, начальству дерзил в меру. А оно было очень и очень своеобразным. Часть наших старших товарищей, в основном советников, прошли Великую Отечественную. Но, увы, не все из них стали генералами и героями-орденоносцами, заняли «теплые» места в армейских и окружных штабах. Поэтому любили иногда по-отечески «потрепать» молодежь, поучить уму-разуму, дать пинка или просто поорать.

Контингент хабиров помоложе страдал, скорее всего от того, что не застал «суровых военных времен», не завоевал пока своего «места под солнцем» и тоже отыгрывался, как в армии заведено, на молодых. А к этой категории относились, естественно, мы – переводчики. Нам доставалось ото всех. Поэтому и любви особой между спецами и переводческим корпусом не было. Так уж повелось. Бывали, правда, и положительные исключения. Мужики-то они все в основном, положа руку на сердце, были нормальные, только житухой непростой в Союзе придавленные и затюканные…

Теперь-то я думаю, что сложности во взаимоотношениях между разными поколениями сводились к банальной, но вечной проблеме – «отцы – дети». Конечно, между нами была «дистанция огромного размера». Культура, образование, воспитание – все было другим. Ну, представьте себе, с одной стороны, скажем, безусого мальчонку-виияковца, или мгимошника, потомственного москвича с Арбата начала 70-х, у которого с рождения все было «в шоколаде»: папа-полковник Генштаба или ответственный работник ЦК. Добавьте к этому еще отсутствие жизненного опыта, прущие из всех щелей гонор и юношеский максимализм, неумение понять и, если надо, простить другого человека, не такого, как ты. А с другой – умудренного опытом седовласого подполковника лет сорока с хвостиком, детдомовца, выходца из рязанской глубинки, прошедшего фронт. После войны заброшенного злой судьбинушкой в Забайкальский или Среднеазиатский военный округ, дети которого и метро-то первый раз увидели лет в 18.

Попав в заграничную командировку, многие и специалисты, и советники получили уникальный шанс, может быть, единственный в жизни – поправить материальное положение, осуществить свое самое заветное желание. Хрустальной мечтой любого хабира тогда была автомашина «Волга»! А если останется немного деньжат от покупки «ласточки», можно было чуть-чуть «прибарохлиться», приобрести в «Березке» какие-нибудь престижные шмотки, например, дубленку, пыжиковую шапку или заморскую бытовую технику.

А наш неразумный брат-переводчик, получив первую зарплату, бросался во все тяжкие: вначале походы по запретным ночным клубам и кабакам. Потом покупались японские часы «Сейко» или «Ориент», самый моднючий прикид в местных дорогих лавках и, обязательно, магнитофон «Акай» последней модели или навороченный проигрыватель с кучей дорогущих «пластов» групп типа «Пинк Флойд», «Роллинг стоунз», «Лэд Зеппелин» ну и т. п. Бедные хабиры слов даже таких не слышали, а завидев у переводчика новые ботинки на платформе, сшитый у портного костюм из английской шерсти или пластинки смотрели на него как на прокаженного и молча крутили пальцем у виска.

Что же – приоритеты у всех были разные, да это в общем-то и нормально, но это стало понятным по прошествии времени. А тогда… Тогда мы, переводяги смотрели на хабиров свысока, считали их жмотами, недалекими людьми и в свой узкий круг «переводческой элиты» особо не допускали. Травили про них анекдоты, смешные байки, подтрунивали над ними по поводу и без. Иногда, кстати, небезосновательно. Истории случались, бывало, просто дикие. Кто-то в неуемном порыве любой ценой поскорее «закрыть» желанную «Волгу», экономил на всем, складывая сертификатик к сертификатику. Порой переходили все разумные пределы: скудно питались, не покупали детям фрукты, отказывали своим чадам в мороженом. Помнится, отдельные выдающиеся «экономисты» доводили себя до цинги и дистрофии. Случалось даже, о Боже! замахивались на самое святое – бросали курить и завязывали с выпивкой за свой счет, переходя исключительно на «халявную».

Кто-то из наших ребят даже тетрадку специальную завел, куда время от времени записывал хабирские «перлы». Вот некоторые из них.

– Замаскировать так, чтобы ни одна собака не нашла. Даже я!

Или: «Что, машина не заводится? Ладно, поехали, потом заведешь».

А как вам такой шедевр из диалога хабира и переводяги:

– Слышь, Васятка, а в арабском языке есть «мягкий знак»?

– Никак нет, товарищ генерал.

– А как же ты тогда слово «конь» на арабский переводишь?

Я сам, как-то будучи на дежурстве в офисе Главного военного советника, был свидетелем такого эпизода.

По лестнице деловито спускается полковник Павел Алексеевич, начальник оперативного отдела. Проходя мимо дежурного говорит:

– Если Главный будет меня спрашивать, я уехал в «Красный дом» (общага переводчиков в столице страны – ред.).

Стоящая рядом с дежурным женщина, работающая здесь же, в канцелярии:

– Павел Алексеевич, а вы меня с собой не прихватите?

Тот угрюмо:

– Нет, я другой дорогой…

Как бы то ни было, но работать в непростых условиях Ближнего Востока нужно было всем вместе. Мы и работали. И, вроде, даже неплохо!

Наверное, там, «на дальних подступах страны», и присмотрелись ко мне окончательно «ловцы душ» из Конторы, о чем я совершено не жалел тогда. Сейчас тоже не жалею. Правда, уже с оговоркой. Небольшой, навеянной опытом…

«На дальних подступах страны…» – это строка из песни, которую сочинили, если верить переводческим легендам, в Египте примерно в конце 60-х годов. Первая и пока единственная известная официальная публикация текста песни появилась в книге одного из авторитетнейших ученых-арабистов нашей страны, доктора наук, профессора Анатолия Захаровича Егорина, долгие годы проработавшего на Ближнем Востоке и, разумеется, в Египте. В его редакции текст выглядел так:

Среди развалин и пожаров,
Где каждый дом смердит огнем,
По узким улочкам Кантары
Идет пехотный батальон.

Хрустит стекло под сапогами,
Стучат подковы-каблуки,
А за плечами, за плечами
Бренчат примкнутые штыки.

Стреляют здесь не для острастки —
Гремит военная гроза,
Из-под арабской желтой каски
Синеют русские глаза.

В походы вместе с батальоном
Эксперты русские идут,
Их опаленных, запыленных,
Как избавителей здесь ждут.

Мы как в Испании когда-то,
Мы здесь нужны, мы здесь важны.
Мы неизвестные солдаты
На дальних подступах страны.

Вы нас представьте на минуту
Идущих под стальным дождем,
Как за египетские фунты
Мы буйны головы кладем…

Вернусь домой, возьму гитару
И под негромкий перезвон
Я вспомню улочки Кантары
И свой пехотный батальон.

Слова и музыку, как написал Анатолий Егорин в своей книге, посвященной Египту, сочинил переводчик Евгений Грачев, выпускник факультета журналистики МГУ. Многие однако утверждали, что песня стала результатом коллективных усилий. Правды так и не узнали. Текст переписывали на бумагу, на кассеты, исполняли песню, но имя и фамилию настоящего барда тщательно скрывали. «Естественно, – писал Егорин, – среди некоторых наших высокопоставленных военных, отвечавших в Египте за морально-политическое состояние личного состава, вначале поднялся невообразимый ажиотаж: «Найти паскудника!», «Выслать!», «Судить мерзавца!» – только так реагировала эта категория «интернационалистов» на песню.

В конце концов, ЧП стало предметом обсуждения на парткоме посольства. Песню в магнитофонной записи прослушали в присутствии целого актива советской колонии. После первого прослушивания все молчали, поглядывали на секретаря. Тот, выдержав паузу, сказал:

– Давайте-ка еще раз прокрутим. – Прокрутили.

– А что, – открыл дебаты советник посольства Владислав Борисович Ясенев. – Песня как песня. Выстраданная и реальная. Нам надо больше поощрять тех, кто находится на передовой и по существу жертвует своей жизнью, а мы…

– Так это же антисоветчина! – Прервал Ясенева какой-то генерал, запомнившейся по необычному для других красно-синему оттенку лица. – Что значит: «Как за египетские фунты мы наши головы кладем?»

– А то и значит, – отпарировал Ясенев, – что, действительно, кладем здесь за Египет свои головы. Это факт, который со временем всплывет. Может, еще и памятник воздвигнут нашим гражданам, павшим в борьбе за свободу Египта…»

Песня до сих пор, как ни странно, не забыта. Она стала своего рода гимном военных переводчиков-арабистов. Позднее в ней появились «вариации на тему», новые строки, она адаптировалась в разных вариантах к Сирии, Анголе, Мозамбику, Эфиопии и другим «горячим точкам», где топтали землю советские военные переводчики и, бывало, кровь свою проливали. Можно предположить, что в нынешней редакции в посольстве СССР в Египте конца 60-х годов ее бы тоже не приняли. Впрочем, дело прошлое…

Работать в разведке в те времена было не просто престижно. Ты как бы переходил на другой уровень политической и общественной жизни, становился немного ближе к такой крутой номенклатуре, с которой мог сравниться только ЦК и Совмин. Ну, а выше, как говорится, только боги. Но главное – все было окружено романтическим ореолом – ты делаешь настоящую мужскую работу, служишь Родине вдали от нее, порой с риском для жизни. И это не пустые слова…

Потом в моей жизни были всякие курсы, бурсы, школы, академии – со счета собьешься. Я учился с желанием, постигал интересные неведомые мне доселе дисциплины. Изучал кучу языков, причем, учил их глубоко и педантично, по-взрослому. Учеба была не в тягость. Мозг человеческий располагает беспредельным лимитом памяти. Кроме того, иностранные языки имеют такую особенность: чем больше их учишь, тем легче и быстрее они запоминаются. Над математической задачей можешь просидеть год и не сдвинуться с места. А если год каждый день по часу или, не дай Бог, по два будешь учить иностранный язык, то продвинешься фантастически.

Так что я не удивился (внутренне, во всяком случае) приказу начальства «подтянуть» свой успешно забытый арабский. «Подтягивал» я его в нашем санатории на берегу Черного моря в полу-люксе с женой и девчонками – руководство пошло на встречу в кои-то веки.

Перед отпуском мы с супругой честно «убирали за собой грязную посуду» в Кабралии. Почти три месяца. Убрали чисто, без каких-либо претензий. Во всяком случае визу в ближневосточную страну, куда я отправлялся в командировку под прикрытием советника (да, брат, растем!) российского посольства я получил без проволочек с первого захода.

3

А до этого… До этого, то есть, до «арабской желтой каски», до отпуска, одного, кстати, из самых приятных за последние годы, и даже до последней коротенькой поездки в Кабралию, было еще одно важное дело. Мне довелось поучаствовать в разработке операции по возвращению «Гектора». Парадокс, но в самой операции мое участие не предусматривалось и даже запрещалось, как было сказано, чтобы «не светиться попусту».

Местом ее проведения был выбран прекрасный и многострадальный остров Кипр. Выбран по разным причинам, прежде всего потому, что «Гектор» уже находился там в американских застенках и перевозить его в другое место никто, похоже, не собирался.

Кипр – страна красивая, необычная, интересная. Я посещал этот райский уголок дважды, оба раза пролетом из Лоренсии с небольшой остановкой там ровно на неделю. Не то, чтобы я пренебрегал прямым рейсом, отнюдь. Просто каждый раз возникало какое-то маленькое дельце, как любит говорить господин-товарищ Грачев. Контора просила меня в виде краткой шифртелеграммы-приказа помочь в решении одной небольшой проблемы и даже намекала – уже позже, непосредственно там, на острове Афродиты, что это как бы поощрение, то есть солнце, пляж и прочие радости.

Оба раза это случалось летом, в августе, когда любителей ультрафиолета, желающих поваляться на кипрском побережье в сорокапятиградусную жару было немного. Если учесть, что повышенной солнечной радиации в Лоренсии, да и тамошних роскошных пляжей мне хватало под завязку, отдых у ласкового моря меня не особо-то и радовал. Ну, а дело, оно и есть дело. Как любил многозначительно говорить бессмертный Саныч, «дело делать надо».

Не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось превратное впечатление, что добрющая Контора только и думает, куда бы послать на отдых своих скромных, незаметных парней – в Париж или на Кипр? А то ведь они, бедные, поди, притомились сидеть по посольствам разным, как писал один самодеятельный поэт, «…и льдом в бокале с виски золотистым»! Может, кто-то, кое-где и действительно зачах от бесконечных дипломатических раутов. Есть такие, сам видел, но я в их число не входил.

На Кипр, увы, нашего брата-шпиона приглашают не часто. По иронии судьбы лично мне больше приходилось бывать в более экзотических местах, похожих, скорее, на ад или полную, пардон, жопу. Они и сейчас иногда напоминают о себе в тяжелых снах. Просыпаешься в холодном поту и долго трясешь башкой, чтобы отогнать тягостные воспоминания. А потом под укоризненными и одновременно сочувствующими взгляды Маруси несешься рысью к бару, наливаешь себе рюмку. И только тогда немного отпускает. Это не алкоголизм, конечно. Но похоже. Впрочем, я не врач.

4

Хорошо помню, как при помощи коллег уносил однажды ноги из одной экзотической страны. Тоже отправился на пару дней, чисто по делу. Эвакуировали меня не с набережной Круазет в бархатный сезон, где я прогуливался в белом костюме, соломенном канотье и с дорогой тросточкой в руках. Тогда я «рвал когти», вернее, меня под покровом ночи срочно вывозили из Афгана. Правда, перед этим я немного «наследил» по соседству, в Пакистане. Пришлось чуть-чуть побегать на длинные дистанции от американцев и их друзей – злобных моджахедов, где-то в пуштунских владениях.

Случилось это, дай Бог памяти, ровно через неделю после слегка затянувшихся торжественных проводов в очередную ДЗК Вована, слегка «покоцанного» в результате неожиданного рандеву с французскими спецназовцами в Панджшере. Моего героического друга наградили тогда орденом. Не за мордобой с французами, конечно, а за другие «достижения», о которых знало очень ограниченное число людей. Кроме того, видимо, в качестве компенсации за понесенный «материальный и моральный ущерб», а также своего рода поощрения, руководство на этот раз направляло Владимира Максимовича Игнатова не в край северного сияния, а вполне приличную европейскую страну.

Ура! Долгожданное чудо свершилось. Пришел и на Вовкину улицу праздник. Весь отдел радовался за него. Суровый Палыч еще на проводах в ресторане «Арагви» чуть слезу пустил и тост сказал душещипательный. Мол, пусть наш герой не по африканским да афганским пампасам бегает, а хоть раз в жизни попробует настоящего карпа по-венски и штруделей заморских. Да и ногу свою раненую поразрабатывает на шикарных курортах с дивной минеральной водой (колено у Вовки действительно очень болело).

Все присутствующие, помню, от такой чуткости руководства растрогались. Загалдели наперебой, перебивая друг друга что, мол и я, батюшка царь, хочу в парижы да женевы вместо мавританий, нигерий и что еще там у нас? Но прагматичный генерал опасные проявления этой только нарождающейся тогда в Союзе «демшизы» решительно прервал, вернув всех на землю грешную, к нашим уставам, «тяготам и лишениям». Ну, и далее по тексту…

Все разом замолчали и замерли. Чтобы немного смягчить ситуацию, Георгий Павлович философски изрек:

– Мечты о справедливости, конечно, дело хорошее. Либерте там всякие, игуалите и, – обращаясь к своему любимчику Кольке, – что там у нас еще, сынок?».

– «Фратерните», товарищ генерал, – бодро отрапортовал засиявший от начальственного внимания коллега.

– Вот, вот и я говорю, это самое – «фратерните». Прости, Господи, язык сломаешь… Но реальная жизнь, парни, вносит свои коррективы. И вообще, как говорит мой трехлетний внук при дележе конфет со своей 10-летней сестрой: делим все по справедливости – одному – по полтора, а другому – пополу (имея в виду, конечно, «пополам»). Так что, господа-офицеры, губешки не раскатывайте. Из личного опыта знаю, что европ на всех не хватит, надо же кому-нибудь в азиатских да африканских валютных траншеях Родину защищать!

Сидевший рядом со мной Петька, которого посылали ну, уж совсем в экзотическую по тем временам «Гавнею-Босую», (как ласково окрестили доморощенные петросяны эту гордую африканскую страну), злобно прошипел: «Да, все правильно. У нас ведь, русских, как бывает? Когда надо говно месить, так рабочий класс. А как пирог есть – отойдите, сударь, от вас попахивает нестерпимо!». Но его гениальная сентенция в духе труда «Наставления оратору» великого Марка Фабия Квинтилиана, задевшая меня за живое, потонула в гуле нетрезвых голосов и звоне бокалов. А жаль! Я часто ее вспоминаю с глубокой тоской. Ведь, правда, не в бровь, а в глаз!

Так вот, про пакистаны с афганами. В тот раз отправляли меня коллеги из Кабула каким-то «левым» спецбортом, в спешке и без лишней огласки. Атмосфера на аэродроме была траурная: я сопровождал гроб с телом нашего товарища. К тому времени пугаться по пустякам я уже перестал, но, извините за моветон, очко у меня мелко подрагивало. Особенно, когда экипаж транспортного Ил-76 обильно разбрасывал, как во время салюта на Ленинских горах, тепловые ловушки против душманских «стингеров». Я такой обильный фейерверк наблюдал впервые и поделился впечатлениями с соседом по скамье (мы летели в десантном отсеке, мало напоминающем салон VIP – класса для дипломатических персон). Кивнул на иллюминатор:

– Красиво, черт побери!

Офицер лет 25–30, в камуфляже без знаков различия со специфическим цветом кожи или профессиональным загаром мрачно на меня посмотрел и отвернулся. Потом, наверное, подумал, что так невежливо себя вести. Посмотрел опять, но снова без улыбки. Видимо, улыбаться в Афгане хлопец совсем разучился, – подумал я с жалостью.

– Да, – сказал он прокуренным голосом. – Пронесло бы только.

Из Кабула до Душанбе лету чуть больше часа. Мы с офицером больше не разговаривали. Приложившись к подаренной Софи фляжке, наполненной коллегами в этот раз дешевым виски, я молча протянул ее попутчику. Он, не произнеся ни слова, взял фляжку, сделал скромный глоток – не морщась и не меняясь в лице, будто это был остывший чай, кивнул в знак благодарности и снова потерял ко мне интерес. Служивый сопровождал два «цинка» с 200-ми. Пахло от него по-мужски – потом и водкой. Было утро понедельника и начиналось оно неважно.

Мне вспомнился рассказ одного хабира – летчика, с которым жизнь меня свела в первой арабской командировке. – Раннее утро понедельника, лифт в здании штабе ВВС в Мухосранском военном округе. В нем с хмурыми мордами поднимаются человека четыре. Все мрачные, головы раскалывается, во рту – будто кошки нассали, словом, жизнь не мила.

Среди них один бодрячок – вреднющий замполит, на всякий случай, генерал-майор, прозванный доморощенными остряками ШГ («Штампованная голова»). Там же находится и всеобщий любимец – прапорщик Семеныч, служащий по части снабжения. Прапор – милейший человек, душка, всегда готовый помочь ближнему, правда, не бескорыстно. За бутылку беленькой он готов расстараться и достать тебе, что угодно – от новенького летного шлемофона до ящика тушенки. Семеныч стоит рядом с замполитом, но старается изо всех сил не дышать на него. Вдруг замполит говорит, подозрительно сверля бедолагу взглядом, не обещающим ничего хорошего:

– Семеныч, а по-моему от тебя водочкой попахивает? – Семеныч изумленно – возмущенным тоном:

– А чем же от меня еще должно пахнуть в понедельник утром?

Все стоящие в лифте так и прыснули, с трудом сдерживая смех, а вот генерал юмора не оценил…

Конечно, я был для своего попутчика просто случайным пассажиром, гражданским шпаком, то есть, никчемным человеком, не заслуживающим даже лишних слов. Но я не обиделся. Печальная миссия офицера мне была понятна.

Я тоже вез в Москву не парчу на продажу, а сопровождал тело трагически погибшего в Пакистане нашего «дипломата». Перед рейсом пришлось пройти такие круги ада с местными властями, заплатить «неподкупным» чиновникам такие деньги, вернее, не деньги, деньжищи, что я стал по-настоящему опасаться мелких неожиданных «миссий». Неважно – в Рио или в Карачи.

5

А начиналось все вроде безоблачно еще в Первопрестольной. В поле зрения парней из резидентуры КГБ в Исламабаде попал некто Джон Маккинли, второй секретарь посольства США. Он привлек наше внимание своей просто-таки бешеной активностью в работе по советской линии. Особенно его интересовали наши военнослужащие, попавшие в душманский плен и перемещенные впоследствии в лагеря афганских беженцев (читай, «духов») на территории Пакистана.

Маккинли быстренько пробили по нашим учетам и выяснилось, что это «мой» Джон, с которым я когда-то возился в Лоренсии. В то время я уже находился в Центре и вел между командировками спокойную размеренную жизнь добропорядочного отца семейства. Не жизнь, а малина. Утром на работе обязательная чашечка кофе, заваренная молодыми, да под империалистическую сигаретку (заграница не забывала). Перед обедом дозволялся вкусный аперитив, опять же «подарок друзей из Африки», и не ради пьянства окаянного, а токмо здоровья для. Именно так, кажется, учил великий Абу Али Хусейн ибн Абдалла ибн Сина, также известный в европейских кругах как Авиценна.

После «заводского гудка». Если, конечно не давил неожиданный форс-мажор, ровно в 18.00 «снимал нарукавники» и пулей мчался домой, в полученную от Службы уютную квартирку в Бутово. Жизнь тогда била ключом: то мы с визитом, то сами в гости. Мы с Марусей читали запоем, постоянно мотались по разным театрам, выставкам, вернисажам, наверстывая упущенное за столько лет пребывания на чужбине.

А тут возник этот чертов Джон, ни дна ему, ни покрышки! Гаденыш заматерел, стал заместителем резидента, и совсем обнаглел. Словом, надо было как-то и кому-то привести его в чувство. Выбор руководства, как понимаете, пал на меня, и я был быстренько снаряжен в короткую командировку в Пакистан. Мне предстояло на месте присмотреться к «америкосу», желательно, вступить с ним в контакт и совместно с резидентурскими разработать план каких-нибудь ответных действий, позволяющих хоть немного урезонить зарвавшегося «супершпиона».

Итак в Пакистан – «Землю чистых» – в переводе с урду – я прибыл отнюдь не с чистыми намерениями. (Ха-ха, каламбурщик Саныч наверняка был бы мной доволен!) По легенде я должен был готовить визит в страну советской партийно-правительственной делегации высокого уровня. В аэропорту меня встречали знакомые ребята из соседнего отдела, отвезли в гостиницу, разместили. После обязательного ритуала – раздачи хлопцам черного хлеба, селедки и сала, привезенных из Москвы, приступили к дружескому обеду, плавно перешедшему в ужин. Потом меня «покатали» по вечернему городу, показали кое-какие интересные в оперативном плане места. Короче, спал я в ту ночь без задних ног.

Утром с резидентом и его замом обсудили «дела наши скорбные», связанные с Маккинли и кое-что наметили… Завтра посольство Индонезии устраивало прием по случаю Дня независимости, на котором американец, по прикидкам шефа, обязательно будет присутствовать. Вот там-то я и установлю, вернее, восстановлю контакт с суперактивным Джоном. Посмотрим на его удивленное рыло при встрече!

Вечером следующего дня вначале все пошло, как по маслу. Народу на приеме было много. Протолкавшись не без труда к стойке бара, я взял себе по африканской привычке «мазут» (виски со льдом и кокой). Потом начал баражировать по залу, высматривая своего «дружка». По ходу познакомился и обменялся визитками с английским советником-посланником, вторым секретарем посольства Турции и, надо же, главой дипмиссии Бразилии.

В башке мелькнуло, – опять эта несчастная Бразилия! Вот только к добру это или нет, я пока не решил. С каждым из дипломатов я мило пощебетал накоротке. Поклявшись в вечной дружбе и наговорив всем кучу комплиментов, продолжил зорко выслеживать своего американского петуха, словно коршун ранним июльским утром в подмосковном голубом небе.

А его, противного, все не было и не было… Заглянул в соседний зал, где находился уютный зимний сад. Там народу было значительно меньше. И первое, что бросилось в глаза – два каких-то азиата, комфортно разместившиеся на мягком диванчике. Они громко беседовали и с аппетитом поглощали блюда национальной индонезийской кухни. Говорили они по-китайски. Я аж вздрогнул, китайцы! Опять совпадение? Наваждение какое-то, прямо как когда-то в Лоренсии на приеме у французов, где Джон затоптал бедного китайского советника в дорогущем галстуке от Карло Висконти. Чисто машинально я посмотрел на прикид хлопцев из Поднебесной. Слава Богу, Карло Висконти здесь и не пахло! Да, мельчает дипломатический народец…

Мне вдруг в деталях вспомнилась первая командировка в жаркий Лузанвиль. Хиленький в плане выпивки и закуски приемчик у скупердяев – лягушатников, будто они каждый день свою вонючую Бастилию брали. Могли бы уж по такому случаю и расстараться немного, накрыть приличную «поляну»! Ну, да Бог им судья! Перед глазами, как в немом кино, промелькнул образ милого маленького китайского дипломата в Лоренсии, знавшего толк в дорогих итальянских аксессуарах и незаслуженно получившего увесистую оплеуху по худенькой жопе от восходящей звезды Лэнгли – Джона. Стало немного грустно. Да, годы бегут, а мы все стареем… Сколько еще годов кукушкой отпущено каждому из нас? Нет, не отвечает глупая птица, сколько ее не спрашивай…

Значит баражирую я по зимнему саду, весь погруженный в свои ностальгические воспоминания, как вдруг, ба! Вот вам Джон, собственной персоной и где же он был? Гаденыш, как всегда, «горел» на шпионской работе, забился в самый глухой уголок сада под пальму. Затащил туда в темноту, как голодный волк в дремучий лес дрожащего от страха ягненка, какого-то усатого балбеса в военной форме, с кучей орденов и в офигительной чалме с перьями. Теребил его, болезного, за золоченую пуговицу мундира, а как же без этого, Джон есть Джон! Любовно нашептывал в заросшее мелкими волосками ухо клиента какие-то гадости, и при этом что-то настойчиво засовывал ему потной ладошкой в карман. Куда ж без подарков? Конечно…

«Вот везуха-то, – думаю, – сама поперла в руки! Никак «мой милый друг» встречу здесь проводит, охмуряет бедного индуса. Как же быстро ты, сука цэрэушная, переключился с советской линии на работу по азиатам? Впрочем, азиаты, наверное, тоже дело непыльное и прибыльное. Ну, ничего, любезнейший, потерпи немного. Сейчас мы твой кайф обломаем, покуражимся, даст Бог.

Для профессионала-разведчика доставляет большое удовольствие случайно застукать где-нибудь, например, в темном уютном ресторанчике на городских задворках своего «коллегу-шпиона», конспиративно встречающегося со связью. Не поведя и бровью, с задумчиво-усталым видом пройти мимо столика, за которым они воркуют, аки влюбленные голубки. Естественно, не поворачивая головы в их сторону, и, упаси Боже, поздороваться. При этом, боковым зрением фиксируя каждую деталь внешности попавшего в паучьи сети змея-искусителя бедолаги. Конечно же, упиваясь сконфуженно-растерянным и одновременно глуповатым видом своего поверженного в прах соперника.

Испытываешь ощущение, прости, Господи, мою душу грешную, близкое к оргазму! Но вот когда сам попадаешь в подобную ситуацию, чего уж там, и такое случалось, чувствуешь себя полным идиотом. Как первоклашка, напустивший нечаянно в штаны на уроке родной речи. Или как голый любовник, которого находит в шкафу в спальне пассии ее внезапно возвратившийся с работы муж. Да, издержки нелегкого шпионского ремесла…

Не подозревающий близкой беды Джон стоял ко мне спиной в зарослях буйной зелени, и меня не видел. Наподобие незабвенного Гойко Митича, я по-кошачьи неслышно подкрался к своей жертве и с криком «Банзай!», но, естественно, не раскрывая рта, и не выхватывая из ножен самурайскую шашку, бросился на Джона сзади. Мне удалось хорошенько дать ему по заднице, аж рука заныла, и рявкнуть: «Хай! Ду ю ремемба ми, дарлинг?» Тот, резко обернувшись, увидел меня, впал в полный ступор, и тихо пролепетал: «Ес, шуа» и, кажется «поплыл».

Решительно пойдя на абордаж, я стал сжимать его в своих объятиях, сильно похлопывая по спине. Все это происходило на глазах у изумленного индуса, который просто дар речи потерял, и благоразумно отошел в сторону. Американец побледнел, начал медленно приседать и посмотрел на меня робким беззащитным и одновременно ненавидящим взглядом двоечника, в сотый раз сдающего ненавистному профессору безнадежный зачет.

Немного придя в себя, Джон просипел, с большим трудом приклеивая на себя вымученную улыбку:

– Хау а ю, сэр?

Я деловито, голосом солидного босса небрежно процедил: «Файн» и перешел на португальский язык.

– У ке э ке эшта фазенду аки, меу кару Джон? Кому эшта а туа линда эшпоза Луиза и аж криансаш? («Что поделываешь, Джон? Как дети и твоя красавица жена Луиза?» – порт.)

Мы много обнимались с Джоном в тот вечер, пили виски за вечную дружбу между СССР и США, братались, вспоминали со слезами на глазах встречу наших дедов и отцов на Эльбе весной 1945. Договорились завтра обязательно продолжить. И это мероприятие действительно состоялось, но каким-то оно оказалось не очень теплым, особенно финал.

6

Вечером следующего дня ровно в 18.00 я подъехал на резидентурской машине к обусловленному месту, по-моему, где-то в центре города, рядом со знаменитой мечетью Фейсала. Наши за мной, естественно, «присматривали», но без фанатизма, на двух автомобилях. Навыки левостороннего движения вспомнились быстро. А к броуновскому движению на дорогах, на первый взгляд бестолковой суете и толчее на перекрестках и сумасшедшим безбашенным водителям мне не привыкать. Заносило меня – случайно, разумеется, и ненадолго в Австралию, Сингапур, на Кипр. Был даже африканский опыт: в свое время в ЮАР порулить удалось чуть-чуть.

Гаденыш уже ждал меня, значит прибыл на место встречи заранее. Зачем? Что, изучал обстановку? Или замыслил нехорошее, вурдалак? Джон, ссылаясь на мое незнание города, дважды(!) предложил пересесть в его машину. Тут вовремя проснулся внутренний голос, который хрипловато, видимо, тоже вчера «нарушал режим» со своими пакистанскими дружбанами произнес:

– Старичок, держи ушки на макушке. Кажется, начинается.

Я в меру ласково ответил:

– За предупреждение спасибо, конечно, но ты, паразит, не расслабляйся, бдительности не теряй. Перегаром от тебя разит, как от ломового извозчика. Подожди еще у меня, ужо приедем в Москву, объявлю сухой закон. Чай при исполнении находишься! Стыдись!

В ответ он громко икнул, щелкнул каблуками и сказал:

– Яволь, мин херц, – хотя немецкий вроде бы недолюбливал. Потом добавил жалобно:

– Брат, а может презентуешь баночку холодненького пивка, а то башка просто раскалывается. Я отбатрачу, ты ведь меня знаешь.

– Перебьешься, пей вон лучше «перье», ребята резидентурские вчера целую упаковку в наш номер притащили. Врачи говорят, для здоровья полезнее…

– Ага, чья бы корова мычала. Ты на себя-то сегодня в зеркало смотрел? – Мой ангел-хранитель продолжал хамить.

Я сдержался. По правде говоря, он был прав и жить сегодня с утра мне не очень хотелось, во всяком случае, до контрастного душа, кофе и прочих реанимационных процедур.

Диалог с внутренним голосом много времени не занял, и Джон ничего не заметил. На предложение пересесть в его машину я вежливо отказался, заявив, что в Москве очень соскучился по правому рулю. После недолгого петляния по исламабадским улочкам, он впереди, я – сзади, приехали к какому-то невзрачному на вид невысокому зданию. На первом этаже располагался маленький дуккян. По дороге я обнаружил за собой «наружку» – три машины. Я не удивился. Слежка велась аккуратно, грамотно. На рожон «топтуны» не лезли, вели себя в рамках приличия.

– Ну, вот докатились, – злобно сказал внутренний голос, который тоже заметил «хвост», даром что с «бодуна», и грязно выругался почему-то по-арабски. – Наружка», кажись, не местная, американская. Но ты поосторожней там в лавке или куда вы еще пойдете с этим американским придурком. Не геройствуй, а то я тебя знаю!

– Слово офицера! – Серьезно ответил я.

Джон жестом предложил войти. Я удивленно поднял брови. Заметив это, американец ехидно сказал:

– Сегодня здесь спецобслуживание для очень дорогих гостей, как в ваших московских кабаках.

– Когда ж ты, змей звездно-полосатый, успел в Союзе побывать? Или я в Лесу досье на тебя плохо просмотрел? – Снова вклинился мой помощник.

Меня это начинало раздражать. Я злобно цыкнул на него, и он на короткое время заткнулся.

Вошли в лавку. Покупателей не было. За прилавком одиноко стоял пожилой бородатый пуштун с янтарными четками в руках. Он радостно поприветствовал нас на урду, и предложил проследовать за прилавок. Джон даже не ответил, а я, кивнув хозяину в знак приветствия головой, молча наблюдал за ними. Видать, просто для приличия, соблюдая местные традиции, «америкос» потрогал здоровенную штуку английской шерсти, лежащую тут же в углу. С видом знатока помял в руках материю и приценился. Старик назвал цену. Джон в ответ пощелкал языком, мол, дороговато…

«Передо мной комедию ломает», – беззлобно решил я.

Опять влез внутренний голос и подобострастно, явно желая мне угодить, подтвердил мой вывод.

«Точно, к бабке не ходи! Хочет, паразит, похвастаться, показать Вашему благородию, что, мол, изучил Восток, как свои пять пальцев и чувствует себя здесь словно рыба в воде. Но я лично, Сереж, поставил бы ему троечку за поведение и знание местных обычаев: а спрашивать хозяина про здоровье, семью, как идет бизнес, кто будет? Александр Сергеевич, что ли? Так великий русский поэт вообще был невыездным, дальше Эрзерума не бывал, урду так и не осилил».

Прошли за прилавок. Там, за плотной ковровой занавеской оказался неприметный вход в небольшую светелку с двумя пластиковыми столами и стульями. Сели за столик. Будто из-под земли появилась бутылка виски, на удивление чистые стаканы, содовая и полное ведерко со льдом, даже со щипцами. А еще вазочка с иранскими, кстати, самыми вкусными в мире фисташками, кэшью, очищенными грецкими орехами и молодым миндалем. Через пару секунд худенький мальчик принес фрукты и восточные сладости, дополнив натюрморт.

«Сервис тоже так себе, на четверочку с минусом, – оценил я. А где скатерть и салфетки, хотя бы бумажные? Где адалиски по углам? Кальяны душистые? Экономишь на представительских расходах, Джон? Стыдись!»

Быстро, практически не разговаривая, выпили по первой, потом по второй. Пили молча, без тостов, изучающе разглядывая друг друга словно через винтовочный прицел. Опять нагло встрял внутренний голос.

– Слушай, пока вы тут не захмелели оба, ты б у этого полиглота сраного выяснил, где он ухитрился урду нахвататься. Здесь или в американской «Вышке»? И кто у него преподавателем был? Интересно ведь. Да и на учеты конторские их поставить бы надо. Ты, что все инструкции позабывал? Помнишь тогда в Лоренсии, – хихикнул мой немного навязчивый помощник, – этот урод и через год пары слов на местном наречии сказать не мог. Да и урду-то его, честно говоря, хреновенький. Просто перед тобой выпендривается… Все, все замолкаю, – примирительно произнес болтливый стервец, – почувствовав, что я сжал кулаки и вот-вот взорвусь.

Мы выпили еще, и языки немного развязались. Желая пополнить досье на «пиндоса», я завел разговор на тему, как ему жилось после Лоренсии, и каким ветром занесло на мусульманский Восток. Периодически вплетал в канву «дружеской» беседы короткие реплики о себе, в рамках легенды, конечно. К моему удивлению клиент стал рассказывать достаточно занятные вещи автобиографического характера, иногда переходил на политику, что мне тоже было крайне интересно. Худо-бедно минут через сорок у меня в башке уже созрели, по меньшей мере, три проекта шифр-телеграмм в Центр. Сам же я за это время «слил» Джону минимум интересовавшей его информации. Это-то и настораживало, но каких-либо внятных объяснений «откровенности» американца я пока не находил.

– А ты что думаешь, друг ситный? – Спросил я свой внутренний голос.

– Кое-какие мыслишки на этот счет есть, но окончательный диагноз делать пока рано.

– Смотри, Склифосовский, чтобы потом поздно не было… Ну, все, больше мне не мешай.

Заливаясь соловьем, я вдохновенно рассказывал Джону что-то по поводу пребывания наших войск в Афгане, отношений Кремля с Саддамом Хусейном, другими арабскими лидерами. Потягивая виски, слишком щедро разбавленное, на мой взгляд, льдом, мой визави рассеянно слушал, лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Улучив момент, я перевел разговор на семейно-бытовые темы. Пытаясь вызвать Джона на еще большую ответную взаимность, я стал рассказывать о Марусе и своих девчонках (он знал только супругу и старшенькую). Показал ему фотографию, где жена с детьми садились в мой «жигуленок», припаркованный на стоянке МИДа.

– Это на твоей работе? – спросил Джон расслабленно без особого интереса в голосе. Но вдруг собрался, сжался, как пружинка, и нанес укол.

– Серхио, а что-то я не разглядел на фото памятник Дзержинскому. Где он тут?

– А его можно разглядеть только в ясную погоду, Джон. Ну как твой любимый Госдеп с крылечка вашей штаб-квартиры в Лэнгли, что в штате Вирджиния, – парировал я с улыбкой.

«Молодец, Серега, хоть инициатива была у него, рахунок зустрічі 1:1, – прорезался внутренний голос. – Но мне такой поворот все равно не нравится. Раньше вы по-джентельменски обходили острые углы в дипломатическом менуэте. И хотя знали «ху из ху», вот так открыто об этом не говорили. А тут, на тебе…»

«Ты чего это на мове залопотал? – Гневно начал я. – Где-то уже «укусить» успел, пока я тут работал в поте лица?»

«Ага, работал он, – дерзко ответил голос. – Смотри вон – дед с четками уже вторую бутылку открыл. А ему, видите ли, украинский мой не понравился…

Давай-ка лучше вместе подумаем, как будем ноги отсюда уносить. Ох, не нравится мне все это, Серега, ох не нравится!»

По сути, голос был прав на все 100 процентов, поэтому я орать на него больше не стал, а погрузился в неприятные размышления.

Джон, видимо, почувствовал какие-то изменения в моем настроении решил пойти с козырей:

– Слушай, русский шпион! (что-то новенькое), ты ведь сюда приехал вынюхивать информацию о ваших «шурави», находящихся в плену у русских? Если так, то ты, Серхио, попал в точку. Моя тема. Так, тебе интересно?

Я молча кивнул, глядя в его налившиеся кровью и плохо скрываемой ненавистью холодные бесцветные глаза. В полной тишине чокнулись, выпили, закурили. Вообще-то курили мы одну за одной. В коморке топор вешать можно было. Зрачки у Джона расширились (Опа! Уж не наркотиками ли мы балуемся, интересно, какими?), крылья его орлиного носа нервно завибрировали, лицо покраснело.

Тут моего «Остапа» понесло. Он начал выкладывать такие сведения про американо-афганско-пакистанские дела, конечно, при главной роли СССР, но и своей лично, что у меня челюсть отвисла. По спине побежала холодная струйка пота, алкоголь начал испаряться и оставил в покое мой мозг. Мне даже не требовалось больше раззадоривать своего собутыльника. Американец, очевидно терявший контроль над собой, раскрывал все новые и новые детали работы своей резидентуры в Исламабаде.

В голову пришла совсем уж нелепая (а почему, собственно, нелепая?) мысль, что отпускать меня живым после такой откровенной «пресс-конференции» Джону не с руки. Значит, опять санкционированный Лэнгли «съем» или какая-то собственная безумная импровизация «обдолбанного» американского ковбоя? Сначала был «Гектор», а теперь пришла моя очередь, да? Право, не оригинально!

Да, идет «холодная война», мы ежедневно сталкиваемся со штатниками корпусами по всему земному шару так, что аж заклепки вылетают. Но есть же неписанный кодекс чести! Или вы уже его «похерили», господа?

Мельком взглянув на часы (было далеко за полночь), я начал потихоньку собираться, мол, а не надоели ли мы гостеприимным хозяевам? Джон на урду что-то коротко бросил мужику с четками – я не понял – и хлопнул в ладоши. Тут же за моей спиной выросли два свирепых с виду нукера. Руки они демонстративно держали на рукоятях кинжалов, прямо как личная охрана какого-нибудь султана.

«Ба, да это точь в точь сценарий из «Тысячи и одной ночи». Неужели эти недоросли из Лэнгли во время учебы восточные сказочки почитывали, не верю! – Пискнул внутренний голос. – Ну, ты давай тут, Серега, держись, а я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать, – деловито засуетился мой трусливый помощник. – Но знай, сейчас таких люлей огребешь, мало не покажется. И не говори, пожалуйста, что я тебя не предупреждал». – С этими словами он затих.

Вняв предупреждению друга, я резко вскочил с места, одновременно сделав два богоугодных дела. Во-первых, плеснул остатки горячего кофе в харю бородачу с четками. Ему это явно не понравилось: он схватился обеими руками за фейс, изрыгнул, наверное, самые страшные ругательства на своем басурманском и на некоторое время выбыл из игры. Одного из нукеров Джона, стоявших у меня за спиной, мне тоже удалось ненадолго вывести из строя. Вернее не мне, а креслу, которое при падении удачно въехало спинкой ему в пах. Он схватился за промежность, согнулся пополам и по-щенячьи жалобно заскулил.

Джон, пребывая в легкой прострации, нам особо не мешал, держал в руке свой бокал с виски и завороженно наблюдал за развернувшейся импровизированной потасовкой из первых рядов партера.

Второй нукер, чтобы не терять времени, тупо долбанул меня сзади по голове то ли какой-то железякой, то ли своей ручищей, тяжелой и твердой, как кузнечная штамповка. Мне показалось, что это был тот самый кинжал в ножнах. Удар пришелся по касательной, но кожу на затылке он мне рассек. Не сильно, но чувствительно. На этом садист не остановился и посчитал, что мне надо добавить еще, так сказать, для ума.

К этому моменту я уже повернулся к обидчику лицом. Он был выше меня ростом, тяжелее на полтора пуда, как минимум, и собирался атаковать, мстя, наверное, за двух своих поверженных коллег. Один из них сгребал остатки кофейной гущи с заросшего бородой лица, а второй все еще хватался за порушенную промежность. Оба пока были вне игры. Мой же обидчик тем временем призывно развел руки, но не для объятий, а преследуя низкую цель хлопнуть меня по ушам. В руках ничего не было. Значит бил он меня сзади не кинжалом в ножнах, а ручищей своей дурной и кожу содрал здоровенным перстнем с черным камнем, подумал я, одновременно похвалив себя за наблюдательность.

Успел я вспомнить в этот момент одного своего наставника – редкого знатока старинного русского рукопашного боя. Если противник хочет ударить тебя или захватить двумя руками спереди, учил Мастер, не хватай его за руки, не блокируй удар, а попробуй сам контратаковать. Лучший вариант – толкнуть неприятеля в грудь двумя руками, энергично и максимально сильно. Такой толчок – всегда неожиданный и обязательно выведет из равновесия и более сильного, и боле тяжелого соперника.

Спасибо, наставник, подумал я и мощно, насколько позволял отягощенный виски организм, пнул двумя руками своего соперника чуть выше солнечного сплетения. Такой прыти он точно не ожидал, отступил на пару шагов и наткнулся на второй стол в нашем ресторане, ставшем более похожим на боксерский ринг. Встречи своей задницы со столом нукер тоже не предполагал, оперся на него, но ножки подогнулись – сначала у стола, потом у нукера, и оба благополучно завалились на пол. Это был мой последний, да, собственно, единственный шанс ретироваться.

Путь к входной двери на секунду освободился, и я метнулся на улицу. И только врожденная невообразимая щедрость заставила меня потратить еще пару драгоценных секунд, а может, всего одну. Так сказать, вишенка на торте. Джон сидел спиной к стенке все с тем же бокалом виски, полным столом мелких тарелочек с восточным угощением и свежим кофе. Хорошая позиция, если ты собрался только наблюдать за спектаклем. Но она лишала моего американского коллегу маневра. Я повернулся к Джону и с размаху врезал ногой по краю пластмассового предмета мебели. Обут я был в модные о ту пору красивые кожаные «казаки» с окованным – самую малость – мыском и подковкой на каблуке. За ногу я не боялся, поэтому лупанул по столу от души. Недопитый виски и кофе, а также всю остальную «беду» в виде восточных сладостей, остатков фруктов и орешков Джон принял своим геройским фасадом. В дополнение к нашему общему меню, он получил еще и краем перевернувшегося столика где-то между глазом и ртом.

Последнее, что я разглядел, покидая негостеприимный дуккян (никогда не буду здесь больше ужинать!) и держась за ссадину на голове, были сползший по стене мистер Джон Маккинли, все еще скулящий по поводу своего ушибленного креслом мужского достоинства первый нукер и шевелящийся в обломках стола второй мой обидчик.

Дверь автомашины я предусмотрительно на ключ не закрывал, поэтому стартанул от ненавистного дома без проволочек. Дальше было не очень интересно. Банальные гонки по ночному незнакомому для меня городу. Поколесил я тогда по столице изрядно. Резидентурские хлопцы, низкий им поклон, здорово мне помогли. Если бы не они, меня пару раз могли запросто зажать в клещи, но на этот раз обошлось, слава Богу. Обошлось-то, конечно, обошлось, но слишком дорого! Мы потеряли оперативного водителя Мишу Антонова, который, отсекая от меня «наружку», выскочил из узкого переулка на своей «тойоте» наперерез тяжелому джипу. Мощный удар пришелся прямо в водительскую дверь. Миша погиб.

Несколько раз по участникам «ралли» шмальнули из своих «пукалок» отважные местные полицейские, пристроившиеся в хвост нашей колонны. Они попытались было сперва остановить и наказать сумасшедших гонщиков, но быстро сообразили, что это непростой стрит-рейсинг. И сочли за благо ретироваться. Правильно, ребята!

В посольстве я оказался часам к четырем утра, вымотанным до предела, но живым и без особого ущерба! Отправили шифртелеграмму в Центр и на удивление оперативно получили инструкции. Чтобы не создавать дополнительных проблем с американцами и местными властями гроб с телом Антонова решено было переправить в Союз через Афган. Мне было предписано сопровождать покойного и как можно быстрее исчезнуть из страны, с глаз долой. Кто бы спорил? Видал я ваш Пакистан…

В колонии «прошел» слух, что Мишу по указанию МИДа срочно перевели в посольство в Кабуле с повышением, на должность заведующего гаражом. Кто-то из техсостава, говорил, мол, парню не повезло, там ведь война идет. Другие, более предприимчивые товарищи считали, что в «мутной воде», да на такой должности с умом можно хорошенько «развернуться» и подзаработать. Так, через несколько дней я оказался в самолете, летевшем в Душанбе со своим скорбным 200-м, а молоденький молчаливый офицер – со своими.

Дня через три после моей спешной ретирады из Исламабада Джона срочно отозвали в Штаты. Как мне рассказал потом по секрету за кружечкой пивка в санатории в Трускавце один мой хороший приятель из американского отдела, Джон Маккинли больше в списках сотрудников ЦРУ не значится. Поделом придурку! Но чисто по-человечески его, вражину, даже немного жаль, ведь потенциал-то у него был неплохой. Его бы подучить немного в нашей Бурсе, был бы толк.

7

К освобождению «Гектора» Контора подошла очень ответственно. Главный импульс был получен со Старой площади! Там внезапное отсутствие информации с Юга африканского континента заметили, стали возмущаться. Была дана команда подключить к решению этой непростой задачи, естественно, с соблюдением строжайших мер конспирации МИД и Минобороны. Как апофеоз, Старая Площадь санкционировала в случае необходимости использование любых других возможностей. Отцы-командиры Конторы от такого внимания сильно возбудились, покумекали-покумекали и родили гениальный план. Оставалось довести его до исполнителей и… за работу, товарищи!

В минимально короткий период в Лесу создали координационный штаб, а в некоторых отделах появились засекреченные небольшие группки из «особо посвященных». Проклиная национально-освободительную борьбу народов Африки, пролетарский интернационализм, а заодно и меня с моим чернокожим другом, они перешли на казарменное положение.

Работа по всему миру закипела. Для начала дали щедрую «утечку» в прессу, грамотно организовав пропагандистскую кампанию в СССР и соцстранах. Подключили западные газеты и журналы, радио, TV, к которым смогла дотянуться рука зловещего КГБ. Потом проснулись СМИ в Африке, Азии и Латинской Америке. Задействовали трибуну ООН, Движение неприсоединения, Лигу арабских государств.

Лейтмотивом многих публикаций и пламенных выступлений ораторов было обвинение США и его кровавого монстра ЦРУ во вмешательстве в дела других государств. Им припомнили все грехи XX века, большие и малые, начиная с высадки американских войск в Гондурасе у городка Пуэрто-Кортес в 1903 году, кончая недавней агрессией против маленькой Гренады.

Шум был поднят неимоверный. Много материалов, «естественно», посвящалось исчезновению «Гектора». Одна из влиятельных итальянских газет (не уверен, конечно, но, думаю, не без нашего участия), проведя «независимое» журналистское расследование, вышла с сенсационным заголовком: «По данным надежных источников из руководящих разведывательных кругов НАТО, за похищением высокопоставленного лоренсийского дипломата в Израиле стоит ЦРУ, использовавшее международную алмазную мафию!».

Скандал разгорелся грандиозный. Дошло даже до того, что прошли слушания в Конгрессе, где со взрослого мальчика Уильяма Джозефа Кейси сняли короткие штанишки, и прилюдно отхлестали. И как после такого не верить в плохие приметы: ведь он был 13-м по счету Директором ЦРУ!

Тема связи американской разведки с главарями мафии, использование ее «отморозков» для ликвидации неугодных политических деятелей и свержения прогрессивных режимов по всему миру не сходили со страниц самых авторитетных изданий в Союзе, соцстранах и на Западе. Не отставала и пресса «третьего мира». Кстати, мой парижский коллега Николай, попытался «втемную» использовать «Японку», имевшую связи не только среди французских, но алжирских и тунисских журналистов. С ней, увы, «втемную» не вышло – умная была девочка. Выслушав пространные туманные речи Николая на заданную тему, она спросила в лоб:

– Объясни нормально, Николя, что вам надо? Какого результата вы хотите добиться? Если это в моих силах, я помогу.

Николай смутился, но решил не играть с прозорливой агентессой в кошки-мышки. Он объяснил ситуацию, как есть, в рамках дозволенного, естественно. Софи выслушала как всегда внимательно и серьезно, не перебивая.

– Знаю, как помочь, – сказала она. – Но если вы хотите хорошего результата, то я должна съездить в Тунис. Через неделю получите настоящую информационную «бомбу». Договаривайся со своей Конторой, Николя! Только не тяни. Здесь, в Париже на подготовку мне нужны сутки.

Николай в определенном смысле рисковал. Одно дело платить Софии Рени, французской гражданке за информацию, которая по большому счету не наносит ущерба ее стране. Даже если местные узнают о словоохотливости Софии в области изучения космоса, грандиозных разборок, скорее всего, не будет. Ну, покричат немного, уволят с работы… Может, кстати, и шума большого поднимать не будут, учитывая активное развитие советско-французской космической программы сотрудничества.

Совсем другой вариант – подключить завербованного иностранного агента к секретной операции против другой державы, открыть ему (в данном случае ей) ряд деталей и целей этой операции. В случае срыва или каких-то форс-мажорных непредвиденных обстоятельств ущерб вербовщиков, то есть, тех, кто привлек агента, будет очень ощутимым. Тоже, конечно, не фатальным, но крайне неприятным и болезненным.

Все это Николай понимал, попросил у Софи отсрочку для принятия решения и резво ринулся в посольство. Изложив максимально сжато и одновременно толково все обстоятельства в шифртелеграмме, он сел ждать ответа. Ждал недолго. Ответ состоял из мощного пистона за риск и необдуманную инициативу. Во втором абзаце срочного послания начальство пистон смягчило и мудро согласилось «использовать «Японку» в Тунисе». Делать это Николай должен был с максимальной осторожностью, тщательностью, продуманностью, оговорками, оглядками и т. п… Как? Должен сам решить, чай, не мальчик! Если проколется – понесет всю ответственность. Если не проколется и спасет цивилизованный мир, так это – твоя работа, сынок! Впрочем, пряников и прочих сладостей дадим, говорилось в послании Конторы.

Николай пожалел, что ввязался в эту авантюру. Но у нас на Руси испокон веку инициатива наказуема. Отступать было поздно. В итоге он в течение одной ночи и одного дня согласовал с Центром поездку Софи в Тунис и получил карт-бланш на непредвиденные расходы. Через день рано утром ближайшим рейсом отправил девушку на Северо-африканское побережье в эконом-классе – Контора хоть здесь немного сэкономила. Браво! Хорошо, что воспитанная Софи не роптала.

– Ты не волнуйся зря, Николя, – сказала девушка, когда тот провожал «Японку» в аэропорту Шарля де Голля. – Я все сделаю, как надо. Стыдиться не будешь. Привезу тебе настоящих тунисских фиников. Они очень вкусные.

Николай имел основания волноваться. Во-первых, он не мог детально и конкретно поставить Софи задачу. Прежде всего потому, что не было времени на глубокое изучение ее возможностей и связей в Тунисе. Во-вторых, он не сообщил смелой барышне, что в тунисской столице за ней будут ненавязчиво присматривать наши резидентурские ребята, хотя дал ей секретный телефончик – на всякий пожарный случай. В-третьих, Контора, как всегда, требовала молниеносного результата и прессовала Николая. А он давить на Софию не мог, потому что уже достаточно изучил ее и не хотел ненужных конфликтов, ломки характеров и проявлений прочих тонкостей взаимоотношений агента и куратора.

«Японка», тем не менее, села в самолет и улетела в жаркий солнечный Тунис. Не только улетела, но за максимально короткий срок доказала, что Контора платит ей не зря. Через своих друзей-журналистов она вышла на прогрессивно мыслящих местных хлопцев, к тому же совсем не жалующих Штаты и все американское. В результате, спустя всего трое суток, через Agence Tunis Afriquе Presse удалось опубликовать просто убойный материал-расследование о пропаже «Гектора». Он начинался словами: «Как любил повторять шпион № 1 в США, великий и ужасный У. Кейси, «задействуй негодяев, если хочешь быстро выполнить работу…» Бомба взорвалась!

Госдеп вынужден был выступить с официальным опровержением и осудил «варварский акт в отношении дружественной (с каких пор?) Соединенным Штатам Лоренсии. В Белом доме под давлением общественного мнения, а может, с перепугу приняли решение сократить объемы крупномасштабной военной помощи внутренней оппозиции в Лузанвиле. Узнав об этом, Палыч с удовлетворением потер руки и изрек:

– «Максимку» болезного, еще не освободили, а польза от нашей возни уже есть. Сверлите дырки в кителях, парни!

Больше он ничего не стал объяснять и засобирался на доклад к руководству.

8

Через неделю Николай встретил Софи в том же аэропорту с букетом красных роз. Девушка, как рассказывал потом Николай, приняла букет с благодарностью, но не преминула на всякий случай «пнуть» своего работодателя.

– У нас не дарят такие роскошные букеты в аэропорту, Николя! На нас смотрят, как на любовников. Тебе это надо?

– Пусть смотрят. Я, вернее, мы тебе очень благодарны.

– Благодарны и все? – Софи еще шире открыла свои и так громадные глаза. – А где медаль?

Не ожидавший такого поворота, Николай на секунду опешил.

– Шучу! – Примирительно сказала девушка. – Надеюсь, ты не на посольской машине?

– Нет, что ты! Возьмем такси.

– Слава Богу! А то я боялась, что за нами поедут прямо из аэропорта, как за мной в Тунисе…

– За тобой был хвост?

– А ты, можно подумать, не знал! Ваших ребят там видно за версту: все какие-то одинаковые, в черных очках. Я теперь русских, как у вас дома говорят, «за версту чую». Ты уж, будь добр, укажи в своем отчете или что там у вас – в рапорте, что мол, аккуратнее надо работать…

Николай, открыв рот от изумления, благоразумно промолчал, сделав обиженный вид. Но коробку тунисских фиников на веточках забрал с восторгом. Кстати, не в первый раз «Японка» подкалывала своего собеседника, могла даже немного в резковатой манере одернуть. Бедный Мыкола ее даже чуть-чуть побаивался. Как-то в безобидном разговоре на нейтральные темы она вдруг обнаружила, что ее куратор не помнит знаменитую сцену прощания князя Андрея с дубом… Из «Войны и мира». Ну не помнит, и не помнит. Батальные сцены помнил, а хренотень всякую лирическую забыл. Эка невидаль! По нынешним временам многие и про самого графа-то мало что знают. Софи тогда устроила ему настоящую взбучку. Ого-го! Топнула своей красивой ножкой, наморщила лобик и со сталью в голосе изрекла.

– Да вы что, там в своей Конторе совсем обалдели? Одни боевики со шпионскими страстями да порнуха на уме? Надо хотя бы изредка свою классику перечитывать, «мой ситный друг».

Последние слова «Японка» произнесла по-русски почти без акцента. Уже год она посещала курсы русского языка при Сорбонне, хотя куратор ее отговаривал. Произнеся фразу на языке Толстого, Софи просто добила бедного Николая. Тяжело засопев, он нервно закурил и страшно захотел в клозет. Такое в шпионском ремесле случается: не только ты воспитываешь агента, но и он тебя. Улица с двусторонним движением…

Подводя промежуточные итоги начатой Службой пропагандистской работы, генерал выделил два момента: мощнейшие удары под дых и Госдепу, и ЦРУ. При этом особо отметил успешные действия нашей «надежной агентуры» в Северной Африке. Предложил подумать над поощрением отличившихся. (Видели бы вы своими глазами, тащ генерал, эту хрупкую симпатичную «надежную агентуру», сильно удивились бы!). А говоря про сверление дырок остальным операми как в воду глядел. Чутье у старика волчье.

И, действительно, на следующий день Георгия Павловича вызвали на Лубянку. Дело в том, что Председатель, который держал на личном контроле все наши телодвижения вокруг «Гектора», позвонил в Лес узнать последние новости. Ввиду отсутствия начальника ПГУ (срочно выехал в Афган), разговаривал с ним первый зам. Тот, видимо, не совсем внятно отрапортовал, и босс затребовал к себе на ковер Палыча, возглавлявшего координационный штаб. Беседовали они часа два с половиной, своего рода рекорд. Сначала Председатель поблагодарил руководство ПГУ за умелые действия против главного противника, коим тогда были США, в результате чего снизилось давление на Лоренсию. При этом, естественно, просил не «почивать на лаврах», а форсировать решение главной задачи – «освобождение из половецкого полона нашего чернокожего князя Игоря».

– Чё, прям так и сказал: «чернокожего князя Игоря»? – Удивленно спрашивали мы у генерала на срочном совещании, собранном в тот же день, вернее, ночь.

– Повторяю для людей особо не покалеченных интеллектом, – процедил сквозь зубы отец родной. – Так и сказал. Еще просил вас поощрить, если заслужили. Но это все потом. Сейчас главное ковать железо, дальше вы сами знаете, все ведь у нас тут ученые, – проворчал генерал.

– Тащ генерал, а почему про поощрения потом, а не сейчас, ведь «старший приказал», – с интонациями Евгения Евстигнеева из легендарного киношедевра «Место встречи…» заныл и заканючил нестройный хор голосов присутствующих.

– Все свободны, идите себе с Богом, пока я с вас последние звезды не поснимал – насупился генерал, решительно пресекая назревающую фронду. – А ты, Сергей Иванович, задержись на минутку.

– Не в службу, а в дружбу, завари-ка чайку покрепче, если не затруднит, и прихвати бутылочку, там справа, на верхней полке, – совсем по-домашнему попросил Палыч, когда все вышли из кабинета.

За чаепитием он доверительно поведал мне, о чем еще рассказал Сам. А узнал я много интересного. Оказывается, вчера на заседании Политбюро приняли решение предложить американцам в качестве наживки для обмена нашего соотечественника капитана первого ранга Маркелова, «отдыхающего» в Лефортово. Я о предателе ничего не знал, но перебивать шефа не стал: надо – сам расскажет.

«Пиндосы», – продолжил генерал, – должны обязательно клюнуть на него. Минобороны получило сверху команду выделить нам в помощь орлов из морского спецназа Краснознаменного Черноморского флота. Все полегче будет, они же профи высочайшего класса, в своем деле не одну собаку съели. И последнее. Обмен утвердили на Кипре…

В завершение Палыч протянул мне увесистую папку со словами: «Там все нужные тебя материалы, включая подборку на Маркелова. Почитаешь на досуге».

– А где он, досуг-то? Я уже забыл, как моя Маруся с девочками выглядят, – хотелось дерзко возразить деду. Но взглянул на его усталый вид и хамить расхотелось. Мы молча пожали друг другу руки и я вышел, тихонечко закрыв за собой дверь.

9

Маркелов Иван Иванович, 1922 года рождения. Уроженец села Урочище, Знаменского района, Тамбовской области, русский, гражданин СССР. Образование высшее военное. В 1950 году с отличием окончил в Ленинграде Высшее военно-морское училище им. М. В. Фрунзе, а в 1965 году – Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. Военную службу проходил на Балтийском и Северном флотах.

Воинское звание – капитан первого ранга, место службы – Главный штаб ВМФ СССР, начальник отдела. Владеет немецким языком. Женат, имеет двоих сыновей 1952 и 1954 года рождения. Старший – окончил МГУ имени М. В. Ломоносова, по студенческому обмену направлен в Сорбонну (Франция). Младший – ученик выпускного класса Средней школы № 32, Киевского района, города Москвы.

Маркелов О. И. (он же Белоусов) прописан в городе Москве, проживал по адресу: город Москва, улица Еремеева, дом № 14/22, квартира № 57. Женат. Жена – Маркелова (девичья фамилия Сергеева), 1928 года рождения, уроженка Мурманска, русская, гражданка СССР. Образование высшее, в 1950 году окончила с отличием Заочный институт советской торговли в Москве. Владеет английским языком. Работает старшим товароведом в ГУМе. Прописана и проживает по адресу: Москва, улица Еремеева, дом14/22, квартира. По месту работы и жительства характеризуется положительно. Характеристики прилагаются.

10

Мой хороший знакомый еще по Лоренсии из Третьего главного управления Комитета, который вел это дело и с которым мне пришлось тесно общаться, рассказал много интересного. И вынес я из этого рассказа следующее. Маркелов – выходец из крестьянской семьи. В ходе «раскулачивания» в 1928 году его родители были сосланы в Сибирь и умерли от тифа при транспортировке. Шестилетнего пацана воспитывал чудом уцелевший родной дед, которого не тронули, видимо, из-за старости. Родительскую избу конфисковали, и два Ивана – старый да малый (внука назвали в честь деда) мыкались по чужим углам, перебиваясь с хлеба на воду.

Несмотря на вопиющую бедность, Ванька рос смышленым и крепким. В школе учился на отлично, но дружбы ни с кем не заводил. Да и сторонились его одноклассники – сын кулаков. В Комсомол его не приняли. Иван опечалился, но обиду терпел. Вскоре грянул 41-ый год и Ваньку вместе с односельчанами призвали в армию. Про его кулацкое прошлое в трудную годину не вспомнили, и из всех ребят он один попал на Балтийский флот.

Храбро бил фашистов. Был дважды ранен, награжден боевыми орденами и медалями. После войны с отличием окончил в Питере училище. Служил на Балтике, на Северном флоте, потом поступил и с блеском отучился в престижнейшей Академии Генштаба в Москве, но адмиралом так и не стал.

В 1971 году, задействовав свои связи в «десятке» (не исключено, что через взятку направленцу, начато расследование), пробил себе загранкомандировку военным советником в Египет. Служил на базе ВМФ АРЕ в городе Александрии. К dolce vita на новом месте наш моряк привык мгновенно: отличный средиземноморский климат, дешевые овощи и фрукты – круглогодично. Хорошие жилищные условия, автомобиль с личным водителем, персональный «толмач» прикреплен. Со всех сторон почет и «уважуха»! Щадящий режим работы, сама служба – не бей лежачего. Да еще жену пристроил на работу, сертификаты так и «капают», так и «капают». «Волгу» удалось «закрыть» за год с небольшим. Рекорд! Прямо ударник коммунистического труда, передовик производства! Словом, страна могла гордиться своим героем.

Правда «стукачки» в росколонии по секрету нашептали особисту, что морячок не брезгует приторговывать среди местных ходовым ширпотребом, регулярно привозимым ему на наших пароходах из Союза. Ну, там электробытовыми приборами, фотоаппаратами. Особенно в ходу были изделия из янтаря, которые богатенькие египтяне очень жаловали и цену за них всегда давали неплохую. Большим спросом пользовались также сигары кубинские, ром и наша водочка.

Еще особист узнал через добрых людей, что «отважный капитан» стал частенько на дно бутылки заглядывать, на молодых девок посматривать, и появляться в разных злачных местах. Об этом дяденьки в темных пиджаках со Старой площади перед командировкой строго – на строго предупреждали. А уж таких злачных мест в Александрии пруд пруди. Как никак, портовый город.

Меня по делам трижды туда заносило. Шастать по кабакам и борделям туземным у меня времени не было (клянусь Аллахом!), но ребята резидентурские в таких красках все описывали, аж завидки брали…

В общем, стучали-стучали на нашего Маркелова бдительные соотечественники, но, как бы сказал Саныч, не достучались. Тамошний особист «сигналы» от доброжелателей принимал, аккуратно в свою заветную тетрадочку их записывал, однако ходу не давал и «телег» на моряка в Москву не отправлял.

Почему так получилось, ребята из военной контрразведки тщательно разобрались. Ну, очень тщательно, даже некоторые папахи полетели вмести с владельцами. Причем одни – наслаждаться на свежем воздухе пенсионной рыбалкой, охотой и сбором грибов. Другие – по не самым комфортным для жизни удаленным уголкам нашей необъятной страны дослуживать, но уже «пятнадцатилетними капитанами». Это не по Жюлю Верну, а по частушке моего друга Вована: «Там, где Китай граничит с Казахстаном пятнадцать лет служил он капитаном…».

Провинившийся особист, стоя в позе скорбящего рака в кабинете Лубянки, объяснил случившееся достаточно просто и незатейливо. Потупив взгляд, честно заявил, что, мол, виноват, бес попутал! Уж очень у героя-фронтовика Маркелова авторитет был непререкаемый в росколонии. «Трогать» его было жалко, да и, положа руку на сердце, немного боязно.

К чести особиста, он не бездействовал. Но делал свое дело излишне мягко, как показали дальнейшие события. Несколько раз пытался аккуратно провести с хапугой душещипательные беседы, тактично промыть ему мозги. Призывал его, как молодой падре в католической церкви прожженого грешника, исповедаться, облегчить душу и стать на путь исправления. Тот отверг все предложения о спасении своей заблудшей души, и по-хамски намекнул комитетскому майору, что влиятельных связей хабира в министерстве обороны хватит для перевода бедняги служить туда, куда Макар телят не гонял. Угроза, между прочим, серьезная.

А потом моряк совсем с цепи сорвался и всякий страх потерял: в отпуске купил старшему сыну кооперативную квартиру, дачу в Подмосковье и выплатил всю сумму сразу в чеках «Внешпосылторга» за строительство гаража. Но на это только сейчас следаки внимание обратили. А тогда – купил себе человек какую-нибудь хренотень – ну и молодца! Будем молча завидовать, кто белой завистью, а кто – то, может, и черной. Это кому как воспитание позволяет.

11

В итоге «подошли» к нему железные парни из Разведывательного управления министерства обороны (РУМО) США во время короткого пребывания в Каире. Морячок здорово накушался в тот раз в дорогом кабаке, его развезло и непреодолимо повлекло к местным жрицам любви. Фунты в кармане капраза на такое богоугодное дело имелись, но жаба душила, поэтому бордель он выбрал подешевле. Туда же под утро «случайно» заглянул местный «мухабарат» («спецслужба»). Вежливые и воспитанные хлопцы «косили» под полицию нравов АРЕ, как им приказали американские друзья. О внеплановом ночном рейде по бардакам и вообще злачным местам потомков фараонов настоятельно «попросили» сам посол США в Каире и главный военный советник Пентагона при местном минобороны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.