Владислав Воджик
Тень лосуна

Пролог

– Так и будешь здесь сидеть, пока остальные работают? – раздался грозный окрик, и сразу вслед за ним последовал увесистый тычок в спину.

Мальчик потер место удара, с трудом отводя взгляд от чащи леса, которая притягивала его, как магнитом, пугала и манила своей таинственностью.

– Да я просто… – начал было он, и тут же получил по уху.

– Просто, просто… Просто делом надо заниматься, а не в облаках витать! Не маленький ведь уже, пора пользу семье приносить!

– Ты же ведь сам… – хотел возразить мальчик, но, увидев увесистый кулак, занесенный для нового удара, осекся и замолчал.

– И чего ты высматриваешь в этой глухомани? – пытаясь хоть что-то разглядеть среди деревьев, произнес мужчина, пристально и с некоторой опаской вглядываясь в темноту лесной чащи, – деревья да кусты… Эх, вырастили блаженного! – опять переключился он на мальчишку, – а я говорил, что почаще тебя надо было колотить!

Повинуясь какому-то внутреннему чувству, он снова взглянул в сторону леса, мрачной стеной встававшего сразу за освещенным солнцем лугом. Как и большинство местных жителей, он никогда не отваживался ходить в эти сумрачные леса, за которыми в дымке вечного тумана высились отвесные скалы, такие высокие, что верхушки их терялись в облаках, а где-то там, сразу за ними, начинались Туманные земли, о которых ходило много жутких слухов. Поговаривали, что там когда-то жили люди, которые однажды смогли обрести великую Силу, но из-за собственной жадности уничтожили и себя и все живое, что там было, повергнув благодатные некогда земли в пучину непроглядного мрака…

С тех пор находились смельчаки, которые уходили в те края, желая разгадать тайну Туманных земель, но никто назад не вернулся. Кроме одного…

– Я жду, вдруг кто-то еще вернется из леса… – набравшись смелости, попытался оправдаться малыш, но, получив в очередной раз оплеуху, замолчал.

– Никто оттуда не возвращался, а если кто и придет, то только горные твари, которым ты уж точно рад не будешь! Не подходи к этому лесу! Слышишь меня?!

– Д-да, но…

– Твой отец не вернется! Как не вернутся все те, кто ходил до него и те, кто пойдут туда после! – с яростью выкрикнул мужчина.

– Эй, что за крик ты тут поднял, дружище? – К кромке леса подошли еще двое мужчин с факелами в руках, хотя до сумерек было еще далеко.

По запаху, который исходил от вновь прибывших, было ясно, что если факел вдруг захиреет, то им достаточно будет дохнуть на него, чтобы тот разгорелся с новой силой.

– Да учу племяша уму-разуму, понимаешь ли, – отозвался «дружище».

– Ты опять сидишь тут, парень? Да что ж тебе неймется-то! – накинулся один из них на мальчика. – Слышь, – обратился он к его дяде, – дай-ка мне мальца на пару дней, я его так обучу, он в сторону леса и посмотреть не посмеет, дневать и ночевать в поле будет!

Подошедшие довольно осклабились, обнажив испорченные зубы.

– Но вернулся ведь тот мужчина, эндорец! – отчаянно выкрикнул мальчик.

– Да чушь это все, сопляк! А вот это тебе за то, что не слушаешь! – Удар ногой пришелся ребенку прямо в живот, отчего он, охнув от боли, согнулся пополам, а его дядя все еще напряженно смотрел куда-то в лес, не обращая никакого внимания на происходящее.

– Ты там это… ик…пришельца из Туманных земель что ли увидел? Ха-ха-ха… ик…

– Такое ощущение, что там есть кто-то…

– Да ты спятил, совсем как эти ученые крысы из столицы! Нет там никого! Твари с гор так далеко не суются, а рейвудцы, которые охраняют границы, намного дальше отсюда! – В подтверждение своих слов мужчина с силой швырнул факел в чащу леса, осветив небольшое пространство между деревьями. – Спалить бы весь этот лес, темносы его возьми…

– Папа говорил, что природу нельзя обижать, иначе она нанесет ответный удар… – прошептал мальчик, закрывшись ладошками от неминуемого удара, но ответом на его слова стал лишь пьяный гогот.

– Какие же все вокруг дураки… И твой отец, которого, скорее всего, сожрали, и те, кто поверил, что какой-то эндорский недоумок смог вернуться из Туманных земель, и те, кто считает природу живым существом! Есть лишь одна сила! – сказал пьяница, гордо похлопав по небольшому топорику, висевшему у него на поясе. – Сходи-ка, принеси факел!

Мальчик встал и поплелся к лесу за факелом. Трое мужчин двинулись следом, хвастаясь друг перед другом, кто лучше сумеет метнуть топор в дерево.

Мальчик осторожно шел на свет догорающего факела, прислушиваясь к трескам и шорохам, которыми наполнен любой лес. Вдруг совсем рядом с его головой просвистел топор и вонзился в дерево неподалеку. От неожиданности ребенок повалился на землю, закрыв глаза от страха, а когда он их открыл, огня факела не было видно, а сумерки как-то подозрительно быстро сгустились…

– Ты как факел умудрился погасить, бестолочь? А ну, бегом сюда! – вопили пьяные голоса, а мальчик ощупывал землю вокруг, где, как ему казалось, только что горел факел. Неожиданно вдалеке снова замаячил огонек. Подумав, что он ошибся направлением, мальчик вскочил и побежал дальше в лес…

Да, это был факел. Он взял его в руки, но, оглядевшись, понял, что не знает, куда идти. Лес сомкнулся вокруг него плотной стеной, а факел грозил вот-вот погаснуть…

– Ты с нами в прятки решил поиграть? Ох, и получишь ты за это, ты до этого леса месяц дойти не сможешь! – раздался злобный голос дяди, и сразу вслед за этим все трое вышли на полянку. Открыв рот для следующей порции брани, приятели вдруг ощутили холодное дуновение, и по спине пробежала дрожь от необъяснимого страха…

Мальчик стоял посредине поляны, но факела в его руках уже не было: он светил откуда-то сверху, с дерева, как будто одна из веток удерживала его.

– Ты… как его туда… – начал было один из мужчин, но тут раздался крик самого молчаливого из них, который шел последним. Оглянувшись, они ничего не увидели, только в густой кроне дерева раздался какой-то невнятный хрупающий звук, и на мгновенье все стихло.

Дальше все происходило ужасающе быстро. Дядя и его товарищ как будто взлетели вверх по стволам деревьев. Раздался сдавленный вскрик, все тот же хрупающий звук, и вновь все стихло.

Мальчик присел, закрыл глаза и съежился, вспоминая слова своего отца: «Если тебе будет страшно, то взывай к силам человеку неподвластным, силам Природы и силам самих Богинь».

Так он и сделал. Он слышал, как кто-то шепчет в густых ветвях деревьев, его обдавало воздушными струями, будто ветер менял направление каждые несколько мгновений, но он знал, что это не ветер…

Страх все нарастал, и когда ребенок почувствовал толчок в спину, он вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги. Глаза он открыть побоялся, поэтому почти сразу же врезался в дерево. Глаза тут же открылись. И только для того, чтобы увидеть широкий багровый след на стволе дерева. Густой тошнотворно-сладковатый запах не оставлял сомнений в том, что это след крови. Вдохнув поглубже, как перед прыжком в холодную воду, мальчик поднял голову и посмотрел вверх. В тот же миг что-то теплое и омерзительно склизкое шмякнулось ему на лоб, и несчастный ребенок провалился в темноту спасительного забытья…

Солнце неспешно вставало из-за горизонта, освещая первыми нежными лучами мальчика, лежащего у самой кромки леса. Очнувшись от яркого света, он с недоумением огляделся вокруг, пытаясь понять, где он и что с ним приключилось. Он был на том же месте, с которого вечером вглядывался в лесной сумрак, а рядом с ним лежали потухший факел и сломанный топор. Осторожно потрогав голову, он обнаружил, что на месте рассечения от удара ловко приложены какие-то листья.

В сознании вспыхнуло, как взлетают по стволам деревьев тела дяди и его приятелей, их истошные вопли, странные звуки, багровые ручьи…

Обуреваемый животным ужасом, не поворачиваясь спиной к лесу, он стал пятиться по направлению к своей деревне, из которой доносились голоса, обеспокоенные пропажей четверых ее обитателей.

К вечеру того же дня староста объявил, что мальчик заблудился в лесу, а трое отважных сельчан ушли его спасать. В лесу на них напали волки, от которых им, по-видимому, отбиться не удалось.

В историю, которую поведал мальчик, никто не поверил.

Глава 1. Алгус

Закатные лучи солнца озаряли черепичную крышу старого, сильно обветшалого дома, вокруг которого, к неизменному удивлению случавшихся здесь путников, был сад с восхитительными цветами. И цветов этих было так много, что вряд ли набралась бы и пара сотен жителей на все королевство, кто мог знать названия каждого из них.

Взору проходящих и проезжающих представало поистине художественное полотно, изукрашенное яркими красками всех цветов и оттенков: от насыщенно-вишневых аквилегий до нежно-кремовых маргариток, от белоснежных лилий и голубых колокольчиков до кроваво-алых роз и иссиня-черных маков. И все это великолепие бушевало цветными вихрями, которые неожиданно сталкивались, перемешивались и вдруг распадались цветочными брызгами-искорками, создавая картину, словно вышедшую из-под кисти безумного художника.

Среди этого великолепия не сразу удавалось приметить крохотный цветок с невзрачными, сливающимися с травой зелеными лепестками и неразличимым в тени других растений серебристым глазком, из которого робко проглядывал тонкий золотистый пестик. Цветок был похож на маленького серого мышонка, случайно затесавшегося в стаю павлинов, распустивших свои роскошные хвосты. И цветы-павлины как будто презрительно улыбались, высокомерно взирая на него. Они окружали его плотной стеной, не давая никому на него взглянуть, ибо самим своим существованием этот маленький уродец унижал их королевское достоинство.

Неподалеку от дома с удивительным садом проходил главный тракт от границы королевств Рейвуд и Эндория, так что был он почти всегда заполнен торговцами и путешественниками, коих в народе часто называют попросту бродягами. Довольно часто можно было увидеть усталого путника, остановившегося, чтобы вдохнуть изумительный аромат, который щедро разливался далеко вокруг… Именно благодаря этому саду деревня Элроен была запоминающимся местом:

– Откуда вы родом?

– Деревня Элроен.

– Элроен, говорите? Не слышал. А где это?

– Вы не могли не слышать о нашей деревне, ведь она стоит прямо на главном тракте. Там еще есть очень красивый сад…

– Сад, говорите? Похоже, знаю!

Слава об удивительном саде скоро разнеслась по городам и весям, и многие путники намеренно делали крюк, чтобы взглянуть на цветы и вдохнуть их аромат.

Так было и сегодня.

Большая телега, груженная товаром, свернула с дороги по направлению к саду. Нет, торговцу было не до цветов и ароматов, его занимали дела вполне земные и прозаичные, но он не мог отказать в просьбе своей любимице-дочери.

Он с обожанием взглянул на дочку, которая беззаботно болтала ногами, сидя в повозке, и с интересом рассматривала все, что встречалось им по дороге. Как же она похожа на свою матушку, светлая ей память! Такие же густые рыжеватые кудряшки, золотистым ореолом обрамляющие милое личико, те же огромные зеленые глаза в густых ресницах, чуть приоткрытые в улыбке пухлые губки обнажают ровный ряд белоснежных зубов… И задорные веснушки, щедро рассыпанные по переносице. Да, именно такой была его Ханна, когда он впервые увидел ее…

Хрясь! Тяжелая телега, едва свернув с наезженного тракта, тут же увязла в глубокой рытвине. И пока отец, поминая всех известных ему небесных покровителей и властителей подземной тьмы, пытался вытолкнуть телегу, девочка незаметно скользнула в приоткрытую калитку и оказалась в саду.

Она остановилась, пораженная невиданной красотой, ведь в ее родной деревне не принято было разводить цветы. Считалось, что это блажь и даже преступление отводить место цветам, если можно высадить полезные корнеплоды. Или плодоносящие кустарники. Да хотя бы грибы развести – их ведь тоже можно съесть. А что толку в этих цветах? Надо ли объяснять, каким чудом было для маленькой путницы оказаться посреди цветочного царства!

Девочка жадно вдыхала диковинные ароматы, пытаясь запомнить их все до одного, а потом придумала для себя игру: угадать, от какого цветка исходит самый прекрасный запах. Это оказалось нелегким делом, потому что, как выяснилось, поиграть решил и легкий ветерок, который всякий раз сбивал ее с толку.

И все же это было очень увлекательно и весело. Девчушка перебегала от цветка к цветку и вдруг в густой траве увидела неприметный маленький цветок, на который не падало ни единого солнечного лучика из-за его соседей.

– М-а-а-аленький, как же тебе здесь темно и сыро!

Она наклонилась, чтобы вызволить малютку из густых зарослей, и тут же в нос ей резко ударила жуткая вонь. Так пахнет гнилое мясо. Ф-ф-ф-у! Девочка резво отпрянула от источника мерзкого запаха. Так резво, что не удержалась на ногах, упала и выпачкала сюрко, которое ей было явно не по размеру и волочилось по земле, но было, однако, самой нарядной ее одеждой.

– Ах ты, гадкий, вонючий уродец! – Едва поднявшись на ноги, она протянула руку, чтобы немедленно сорвать и выбросить омерзительный цветок из чудесного сада, но не успела прикоснуться к стеблю, как вдруг непонятно откуда раздался негромкий сиплый голос:

– Вы готовы убить его, юная леди? Только потому, что вам не пришелся по вкусу его запах? Полагаю, это скоропалительное и несправедливое решение, – твердо, но, впрочем, вполне доброжелательно просипел голос. – Поверьте, придет время, и этот «уродец» затмит все цветы в этом саду.

– Кто это? – пискнула внезапно севшим голоском испуганная «юная леди», меньше всего сейчас походившая на эту самую леди (ведь они, как известно, не лазают по чужим садам и уж тем более не потерпят на себе измазанного грязью сюрко!).

– Предположу, что вы с отцом (ведь в-о-о-н тот джентльмен, который бегает вокруг телеги, ругает лошадей, дорогу, ярмарку и всех королевских особ вместе взятых, несомненно, ваш отец?) едете из королевства Рейвуд на ярмарку по случаю свадьбы принцессы наших земель, которая будет через две недели? – продолжил тот же голос, игнорируя вопрос.

– Д-да, – несмело выдавила начавшая потихоньку приходить в себя от испуга девочка, – это мой отец… Я упросила его остановиться здесь, чтобы взглянуть на цветы, простите, что я…

– …а значит, возвращаться будете осенью, – по-прежнему игнорируя лепет девочки, продолжал незнакомец. И вот тогда милости прошу заглянуть еще раз в мой сад.

– Я… Да… Благодарю вас и простите меня, кажется, я примяла цветы, – бормотала девочка, пятясь к калитке и отчаянно вертя головой, чтобы увидеть того, кто с ней говорил.

– Дочка, ты где? Пора ехать! – услышала она голос отца, уверившегося к тому времени, что его желание ехать в этакую даль пропало окончательно, собственно, как и его дочь. Ну что за егоза растет!

– Я здесь, папочка! – успокоила отца непоседа, как ужаленная выскочившая из сада.

– Сколько раз я тебе говорил не убегать от меня, особенно в чужих землях! Ты ведь знаешь, это может быть опасно!

– Ах, папочка, ну что тут может быть опасного? Ведь Туманные земли очень далеко отсюда!

– А ты думаешь, что опасности ждут нас только в Туманных землях? Эх, милое мое дитя, если бы так все и было, если бы так и было… – сокрушенно вздохнул отец, и на лицо его набежала тень. – Ну да ладно, давай, взбирайся на телегу, пора ехать. Мы и так уже задержались – хорошо, добрые люди помогли вытянуть повозку из этой глины.

Девочка еще раз окинула взглядом дом и заметила в окне мансарды старика с длинными седыми волосами. Черты его было не различить, но, если бы это было возможно, она увидела бы лицо, изборожденное глубокими морщинами, и в этих морщинах – очень ясные, светящиеся умом, пронизывающие насквозь глаза.

Да, лица было не различить, но она поклялась бы, что седовласый незнакомец ей улыбался!

– А что будет здесь в конце осени? – звонко крикнула девочка, ободренная этой улыбкой и к тому же осмелевшая рядом с отцом.

– Алгус удивит вас, юная леди. Именно так называется цветок, который вас расстроил. Приезжайте же! – проговорил старик и зашелся в приступе кашля.

Отец девочки, сокрушаясь вполголоса о том, как избаловал он дочь, наконец, подтянул все ремни, укрепив груз, еще раз проверил все колеса, взял в руки поводья и повел лошадей, впряженных в телегу, дальше по тракту.

– Я Адея, а как ваше имя? – донеслось до хозяина дома из удалявшейся повозки.

– Отан. Меня зовут – Отан, – негромко произнес старик, понимая, что никто уже не услышит его в ускользающей в сумерках повозке…

Глава 2. Ученик старого Отана

Отан отвернулся от окна, подошел к старому, но все еще крепкому и удобному креслу, стоящему в другом углу мансарды, и рухнул в него, будто мешок с навозом, которым совсем недавно он удобрял свой сад, чтобы посадить алгус: годы брали свое.

Этот необычный цветок передал ему торговец книгами из Андалиона. К невзрачному корешку в небольшом холщовом мешочке было приложено письмо его старинного друга, в котором говорилось, что он дарит Отану то, что он так давно хотел получить.

Да, он давно мечтал заполучить этот редкий цветок, о котором ходило столько легенд! Но встретить его можно было лишь в горах близ Туманных земель. И то – если только очень повезет.

И вновь воспоминания уносили его в прошлое: вот он, совсем молодой, полный сил и жажды познаний, путешествует…

А вот здесь он впервые увидел алгус и встретился с монсенами…

Он вспомнил себя в возрасте милой рыжеволосой девчушки, которая несколько минут назад бегала по его саду, и улыбка вновь осветила его морщины. Мальчишкой он был точно таким же: бесстрашно лазал куда можно и нельзя, чтобы увидеть, узнать что-то новое.

Как же давно это было! 60 лет миновало с той поры, или нет, постойте, тогда стоял 542-й год, ознаменованный последним прибытием Хранителей знаний из Андалиона в земли Эндории, значит, прошло ровно 63 года…

Воспоминания прервал резкий стук в дверь. Старик тихонько выругался и замер, надеясь, что непрошеный гость уйдет, и можно будет и дальше предаваться сладостным воспоминаниям, но стук не прекращался.

Кряхтя и вздыхая, старик отправился отпирать дверь. На самом деле он прекрасно знал, кто этот непрошеный гость, поэтому, приближаясь к двери, начал намеренно громко ворчать о том, что бедному старику не дают покоя, и ему придется сейчас оторвать кому-то руки, чтобы не слышать этого стука.

Из-за двери раздался звонкий смех, и такой же звонкий голос прокричал, что тогда ему придется петь здесь народные песни Рейвуда, отчего сбежится вся округа, чтобы немедленно сжечь источник этого дикого воя.

– Но тогда и дом ваш сгорит наверняка! – весело резюмировал гость.

Старик уже дошаркал до двери и отодвинул тяжеленный засов. За распахнувшейся дверью обнаружился стройный, но крепко сбитый паренек с выгоревшими на солнце соломенными волосами, которые непокорными вихрами торчали на затылке, указывая на упрямый характер их обладателя. На загорелом лице под неожиданно темными бровями искрились смехом яркие карие глаза, а красиво очерченные губы были растянуты в такую широкую и радостную белозубую улыбку, что ею можно было осветить всю деревню. Одет он был в свободную, довольно изношенную серую рубаху, подпоясанную веревкой, какими обычно скручивают снопы сена, и в коротковатые штаны буро-коричневого цвета, на которых кое-где светились дыры. На ногах его были сапоги, в коих, судя по их виду, ходили еще во времена империй.

– Привет, досточтимый Отан! – шутливо раскланялся паренек, – я пригласил себя к тебе на чай, – не прекращая беззаботно улыбаться, заявил он, проходя в дом.

– И когда ты уже научишься хорошим манерам, Саймон? – задал вопрос в пустоту проема входной двери хозяин дома, прекрасно зная, каким будет ответ.

– Да будет тебе, Отан! Если бы я был… э-э-э… манерный, как вся эта знать из столицы, ты бы меня и на порог не пустил! И это было бы очень прискорбно, потому что тогда я не умел бы ни читать, ни писать, а ты бы уже давно помер от скуки и одиночества. Так что мы друг другу просто необходимы! – заключил паренек, по-хозяйски ставя котелок с водой на печь, в которой уже горели и потрескивали дрова, заставляя уютно гудеть печную трубу.

Старик сел к столу, посмотрел на юношу усталым взглядом человека, повидавшего мир и познавшего жизнь во всех ее ипостасях, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза…

Малыш лет шести с зареванным лицом, покрытый ссадинами и синяками, шел со стороны гор из леса прямиком в деревню. Из одежды на нем была лишь изодранная накидка. Местные жители приютили и накормили его, залечили его ссадины бальзамическими травами и дали какой-никакой одежды. Мальчик понемногу приходил в себя, но как только его начинали расспрашивать о том, как он оказался один в лесу и где его родители, ребенок начинал плакать, дрожать и твердить, что он ничего не помнит.

На окраине селения стоял небольшой храм покровительницы земель Эндории – Эйбл, богини плодородия, где и было решено поселить найденыша. Жрец согласился принять его и дал ему имя Саймон.

В деревне мальчика стали считать символом удачи, поговаривали даже, что сама богиня Эйбл вывела его из леса. Саймон был смышленым мальчуганом, открытым и улыбчивым. Но как только он подрос и освоился с местным укладом, он стал совершать вылазки в соседние деревни: воровать у них овощи, фрукты и приносить их в Элроен, раздавая поселянам в знак благодарности за то, что его приняли. Жители деревни говорили, что это называется «воровство» и это плохо, но от ворованных угощений не отказывались.

Прошли годы, ребенок вырос, превратившись в миловидного привлекательного юношу, получившего, однако, титул бесстрашного бойца в многочисленных драках в соседних деревнях, когда его все-таки ловили. Теперь он был подмастерьем кузнеца, и вся его неуемная энергия сосредоточилась на молоте и наковальне…

И вот прямо сейчас Саймон разливал по кружкам чай в доме Отана и рассказывал, как кузнец сегодня ругался на него за то, что по дороге в соседнюю деревню, где он должен был забрать железную руду у тамошнего кузнеца, он присел немного передохнуть у стога сена, да и уснул. Проснулся уже, когда солнце зашло. Вернулся в кузню, а там кузнец… Ну, в общем, не задался день, но это совсем не важно, потому что важно для него, и Отан это знает, совсем другое.

Это была своего рода традиция в последние годы: по вечерам Саймон заходил в гости к Отану, а тот учил его Письму и Счету, Чтению и Географии. Бывший мелкий воришка, которого жрец обучил лишь самым азам грамоты, впитывал в себя каждое слово. Но самым интересным для Саймона были истории старика-путешественника, коих за долгую жизнь у того скопилось немало.

Когда Отан открыл глаза, то чай уже стоял перед ним, огоньки свечей плясали по комнате, разгоняя темноту, а на него самого был устремлен пытливый взгляд, в котором легко читалось желание поскорее услышать новую историю.

– Сегодня хочу послушать про жителей пес… – начал было юноша.

– Друг мой, ты отвлек меня от воспоминаний моего детства, так что я продолжу вспоминать то, что хочу, а ты не будешь меня отвлекать и тогда, возможно, услышишь и то, что хотел бы, – тоном, не терпящим возражений, перебил его старик.

Саймон поднес руку ко рту, показывая, будто закрывает ключом замок, ведь он знал, что, несмотря на всю свою доброту, Отан может быть очень упрямым, и, если в такой момент его ослушаться, просто не станет вообще ничего рассказывать.

«Так вот, – начал Отан, – стоял 542-й год, последний год, когда Хранители знаний появлялись здесь, для того чтобы посетить королевскую библиотеку в Дорте, столице Эндории. По пути в столицу они останавливались в нашей деревне на ночлег и рассказывали всей местной детворе о том, от чего идет летоисчисление, да и много других интересных вещей».

Старик восстанавливал в памяти тот день из своего детства, и слова легенды, рассказанной одним из Хранителей, закружились у него в голове. Он слышал его голос так же четко, как видел из своего окна Орвульские горы, которые были в паре дней пути и потому окутаны легкой дымкой. А быть может, это его зрение был уже не таким орлиным, как в молодости?.. Ах, годы, годы… Мысли уже готовы были спутаться, но Саймон брякнул нечаянно кружкой, невольно напомнив о себе, и голос Хранителя вновь зазвучал в голове Отана…

«За 14 лет до истока всех королевств в Эрдейе существовали лишь две империи: на севере и востоке от Срединного моря распростерлась Фальцфейновская империя, а к западу и югу расположилась Остбальтская. Названы они были так от фамилий давно правящих там династий: Фальцфейны и Остбальты. Как водится, каждый из императоров желал присоединить к своей империи земли другого, и разгорелась кровопролитная война, которой не было конца. Сражения с переменным успехом сторон не стихали 14 лет, империи были обескровлены, никто не желал уступать другому, и это привело к тому, что население сократилось втрое.

В обеих империях поселились страх и хаос: повсюду были разбойники, большая часть из которых были дезертировавшими солдатами империй. Сожженные города и деревни были завалены гниющими и зловонными трупами, которые никто не убирал. Их не сжигали, не закапывали, и вздувшиеся, разлагающиеся тела наполняли воздух удушающим смрадом и привлекали тучи насекомых и грызунов. Болезни и голод свирепствовали на всей территории: от Туманных земель на севере до громадных степей на юге, и от острова Таран на юго-западе до полуострова Эстор на северо-востоке.

Обезумевший от голода, мора и беспорядков народ частью был полностью деморализован, частью превращался в нечто дикое и необузданное, грозившее невиданными доселе бедами. И тогда порядком потрепанные, главные аристократические семьи империй собрались на совет в городе Фион, что ныне является столицей Андалиона. Он расположен на небольшом островке в северной части Срединного моря.

Эндоры, Рейвуды и Андалионы из земель Фальцфейна и Холунды, Ноланды и Шифлисы из Остбальтских уговорились закончить бессмысленную войну. Однако не прошло и недели, как император Фальцфейн был отравлен, а земли империи превратились в королевства Эндорию, Рейвуд и Андалион. В то же время Остбальт был зарезан прямо у себя в постели, а империя разделена на королевства Холунд, Ноланд и Шифлис. Большая часть народов империи была так подавлена войной, голодом и болезнями, что никто не воспротивился разделению земель и смене власти. С того момента мы и отсчитываем годы» – подытожил Хранитель из Андалиона.

Отан не однажды вспоминал эту историю, да и, путешествуя по миру, часто слышал ее то в одном, то в другом трактире.

– Знаешь ли, Саймон, мой юный друг, а ведь все рассказчики считали, что первые, самопровозглашенные, короли спасли мир от неминуемой гибели, но вот сами андалионцы (кстати сказать, Андалион – единственное государство с огромным количеством библиотек, в которых хранятся бесценные рукописи о том, что есть в мире) думают совсем иначе…

– Иначе? – нетерпеливо перебил плавное течение речи старика Саймон. – А что же произошло на самом деле?

К удивлению юноши, Отан не осердился на его нетерпеливость и невозмутимо и спокойно продолжал:

– У Хранителей есть записи еще времен империй, из коих явствует, что до начала той страшной войны совет главных семей тоже проводился, и как раз для того, чтобы развязать войну и не дать ей закончиться до тех пор, пока империи не окажутся на грани полного краха. Вот за такие истории, порочащие предков-героев, Хранителей знаний и недолюбливали в соседних королевствах, что нисколько их не трогало, и все же, путешествуя, они старались пересказывать историю так, как это было принято везде, потому что за истинную правду их частенько били и в городах, и в деревнях. По определению Хранителей, били их люди «другого склада ума». Собственно, есть у них определение более простое и точное – недоумки, и именно так и называли их менее образованные и менее воспитанные жители королевства Андалион.

Старик замолчал. Молчал также и Саймон. Лицо его было задумчивым, меж бровей залегла складочка, по всему видно было, что он о чем-то напряженно размышляет. Наконец он поднял голову и взглянул на Отана:

– Раньше ты не говорил о том, что у андалионцев своя версия событий.

– Сколько людей, столько и мнений, на любое событие можно смотреть с разных точек зрения, благодаря этому мир многообразен, и именно это делает его прекрасным. Большинство людей верит в то, во что хочет верить, и их нельзя за это винить, ведь человек слаб, а так, действительно, проще жить, – философски изрек Отан, поднимаясь со своего стула и направляясь к кровати.

– Но ведь в любом вопросе, событии, предмете существует одна единственная и непреложная истина! – горячась, воскликнул Саймон. – Нужно лишь найти ее, и тогда будет меньше споров, разногласий и войн, разве не так? Разве не этого искал ты, путешествуя по миру?

Отан присел на кровать, взбил повыше подушки, лег, с наслаждением вытянул ноги и прикрыл глаза. Саймон терпеливо ждал. Наконец, когда он совсем уж разуверился в том, что дождется ответа в ближайший час, старик, не открывая глаз, произнес:

– Истина, сынок, не всегда приносит счастье или покой. И поиски истины всегда связаны с большими опасностями. Да. Некоторые платят за это своей жизнью.

– Почему? Разве не все люди заинтересованы в том, чтобы истина торжествовала? Как может быть такое? – не сдавался Саймон.

– В мире слишком много людей, живущих неправдой. Зачем им истина? Они уничтожают ее при первой же возможности, но, прежде всего, они избавляются от ее носителя. Помни об этом. – Отан поднялся, присел на кровати и, кряхтя от натуги, потянул из-под кровати кованый сундучок, давая понять, что дискуссия окончена.

Старинный сундучок, потемневший от времени, с узорными металлическими углами… Саймон немедленно вспомнил, как увидел его впервые. Чего только ни рисовало тогда его живое детское воображение! Вот откидывается крышка, и комната освещается сиянием от драгоценных каменьев, которыми доверху наполнен этот загадочный сундучок. Или, быть может, он полон золотых фольконов? Эти мысли не давали покоя маленькому Саймону, и он все думал, повезет ли ему когда-нибудь заглянуть в этот чудесный сундук? Повезло. Заглянул. И это стало его величайшим детским разочарованием…

Однажды, сразу после занятий с Саймоном, старик Отан снял с пояса внушительный ключ от сундука, вставил его в замочную скважину и со скрежетом повернул… Откинулась крышка, малыш Саймон, затаив дыхание, вытянул шею, заглядывая через плечо Отана и пытаясь увидеть чудо… Но вместо чуда увидел какие-то палочки, бумагу, склянки, старые книги и что-то еще такое же старое, глупое и неинтересное. Разочарование было настолько сильным, что он чуть не расплакался тогда.

Саймон часто вспоминал эти мгновения. Пожалуй, это был его первый опыт, когда жизнь пыталась навсегда отучить его от веры в чудо…

Он помотал головой, стряхивая воспоминания и возвращаясь в настоящее. Тем более, в настоящем он уже знал, что эти «старые, глупые и неинтересные» вещи из сундука – истинная драгоценность. Пусть и не сверкают разноцветными огоньками, как дорогие самоцветы.

– И все же… – начал было вновь неугомонный юноша, пытаясь продолжать спор с Отаном.

– Хватит, ты затрагиваешь то, чего сам не можешь еще осознать, но при этом не говоришь о том, зачем на самом деле сегодня пришел, – довольно резко оборвал его Отан. – Я приметил, что под крыльцом лежит твоя сумка, а, судя по характерным звукам, где-то рядом привязана лошадь. Да и ты на удивление серьезен сегодня. Неужели ты вправду думал, что я не замечу? – усмехаясь в бороду, проговорил старик.

– Ну, я и впрямь подумывал, что ты настолько увяз в своих воспоминаниях и саде, что не заметишь, даже если вдруг пропадет вся деревня разом, – ответил Саймон уже в своей обычной шутливой манере.

– Почему не оставил сумку на лошади? – задал неожиданный вопрос Отан.

– Так мало ли, вор какой-нибудь проходить тут будет, конь-то ржать начнет, а вот сумку быстро срежут, и ищи ветра в поле!

– Мысль правильная, только вот уезжать собрался как раз единственный вор во всей округе, – уже не скрывая лукавой улыбки, проговорил Отан. – И запомни, есть много мест, где лучше и сумку, и коня держать не дальше вытянутой руки, – добавил старик уже серьезно и поманил юношу приблизиться к сундуку, который перед тем вытащил из-под кровати.

Юноша, поднимаясь, начал театрально кряхтеть, вздыхать и причитать о том, что ему не дают посидеть спокойно, явно копируя старика. Но, пытаясь изобразить шаркающую походку, запнулся о ножку стула и чуть не разбил голову о печь, грохнувшись плашмя рядом с ней.

– Н-да, думаю, ты убьешься раньше, чем что-то случится в путешествии, – с явной издевкой в голосе просипел старик, – а теперь отряхнись и подойди, а то у меня спина уже затекла так сидеть.

Смутившись и не найдя что ответить, Саймон подошел к сундуку. Старик откинул тяжелую крышку… Да, по-прежнему не было в сундучке ни «каменьев самоцветных», ни «жемчугов драгоценных», но было в том сундучке то, что мыслящими людьми во все времена ценилось дороже золота…

Старик молча вручил Саймону книгу, самшитовые палочки для письма и несколько пузырьков с чернилами. Все это, действительно, стоило довольно дорого. Открыв книгу, юноша обнаружил, что страницы ее чисты, как снег на вершинах Орвульских гор, и поднял вопрошающий взгляд на Отана. Вздохнув с легкой досадой, человек, который уже отпутешествовал свое, начал терпеливо объяснять тому, кто только собирался в свое первое путешествие, как лучше писать свою книгу путешествий, где можно почерпнуть интересные истории, и прочее, и прочее…

– Послушай, я очень ценю твой подарок и твои наставления, но не думаю, что у меня будет время на написание целой книги.

– Ты вообще никогда не думаешь! – рассердился старик, возвысив свой давно осипший голос, что заставило его скорчиться в очередном приступе кашля. – Так что просто сделай, что я тебе говорю: начни записи с мыслей о твоей жизни в деревне, о людях, которые тебя здесь окружали, а затем описывай все, что в пути покажется тебе мало-мальски достойным внимания. Завершишь ее, когда вернешься. Тогда и поймешь, зачем это все, – заключил старик, откашлявшись.

Саймон согласно кивнул, и, удивившись самому себе, очень бережно уложил дар Отана в дорожную сумку.

Вернувшись в дом, он обнаружил, что его ждал еще один подарок. Это был короткий меч, при первом же, даже мимолетном взгляде на который, не оставалось ни малейшего сомнения в том, что сделан он искусным мастером, и явно не в этих краях.

Клинок был ромбовидного сечения, навершие и гарда – в форме дисков, что предотвращало соскальзывание руки. С рукоятки на лезвие переходил изящный узор в виде змеи с открытой пастью. Сделан этот чудо-меч был из материала, о котором ученик кузнеца только слышал, однако сразу понял, что это он, ибо даже в слабых отсветах свечи было заметно, как переливается идеально гладкая поверхность клинка, и змея начинает извиваться, как живая.

Да, несомненно, это был клавз. Этот материал добывали в самых гиблых местах Болотные жители и обменивали его затем на разные вещи у торговцев Холунда, где жили самые искусные мастера кузнечного дела, секретов которых никто не знал даже в Андалионе. Только они могли достигать в своих кузнях температуры, достаточной для работы с клавзом, поэтому равных им не было и в Рейвуде. Так как металл был очень редкий, то за каждую вещь, которая выставлялась на продажу, всегда велись серьезные торги, нередко заканчивающиеся драками между самыми богатыми купцами.

Саймон как подмастерье иногда помогал ковать мечи, но по качеству и изысканности они очень уступали тому, что он держал сейчас в руках. Сравнивать их было равносильно тому, как если бы вы оторвали неоструганную доску от забора и сравнили ее с боевым мечом.

Эти мысли, сталкиваясь и пересекаясь, пронеслись в голове Саймона. Ошеломленный, оглушенный радостью, он застыл посреди комнаты, держа драгоценность в вытянутых руках и не сводя с нее зачарованного взгляда.

– Его сделали в Барнусе. Холунды знают толк в таких вещах, ведь им постоянно приходится сражаться с пиратами, кочевниками, да и со второй частью своего семейства – Ноландами, – прекрасно понимая состояние юноши, негромко проговорил Отан.

– Нет, я не могу его принять. Такой меч стоит как… как… как три моих лошади! – говорил Саймон, но руки его уже ухватывали меч за рукоять и приучались правильно его держать.

– Да, сынок, много охотников найдется, желающих завладеть этим мечом, поэтому и не показывай его никому, держи под одеждой. Надеюсь, он вообще тебе не понадобится, но, увы, не особенно в это верю. – Отан опять тяжело вздохнул.

– Что ж, спасибо тебе, мой дорогой учитель. Смогу ли я когда-нибудь оплатить все, что ты для меня сделал?.. Солнце зашло, мне, действительно, пора.

– Ты стал совсем взрослым, Саймон. В 17 лет молодой человек волен сам принимать решения, и все же, позволь узнать, почему ты решил ехать ночью?

– Все просто, Отан. Долгие проводы – лишние слезы! Хотя, вру: какие там слезы – плакать обо мне точно некому. Да просто не люблю я этих прощаний, расспросов. Еще, чего доброго, отговаривать начнут. Лучше вот так вот…

– Да, местная детвора будет по тебе скучать. Да и жители деревни к тебе привязались. Со жрецом-то простился? – грустно улыбаясь, спросил Отан.

– Простился. Он сказал, что будет просить богиню Эйбл помогать мне в пути. Я буду скучать по нему, по тебе, и по кузнецу Уильяму, но здесь слишком скучно, всегда все одно и то же. А я хочу увидеть мир, все, о чем ты рассказывал, своими глазами! – мечтательно произнес Саймон.

– Эх-эх-эх, посмотрим, как ты заговоришь потом, сынок… – немного удрученно проговорил старик, – а теперь иди, раз уж все решил, тебя уже заждались болотники, песчаники, горные жители, пираты и кочевники, может, даже чудовище Срединного моря, не говоря уже тварях и растениях, которых ты никогда не видел. Да и Туманные земли наверняка будут тебя манить и завораживать своими неразгаданными тайнами. Это сколько же способов умереть – и не перечесть! – с нарочитой веселостью подытожил Отан.

– Если бы ты думал, что я не справлюсь, ты бы меня не отпустил так легко, я это знаю. И потом, если ты смог быть путешественником, то для меня это будет просто легкая прогулка! – с самодовольной улыбкой, маскирующей нарастающую печаль и тревогу, закончил разговор юноша.

Отан проводил своего ученика до двери. Порывисто обернувшись, Саймон крепко обнял старика, чем сильно его удивил, сбивчиво, дрожащим голосом поблагодарил за все, что тот для него делал все эти годы, и быстро развернувшись, не дожидаясь ответа, ушел в темноту.

Теплая улыбка светилась на морщинистом лице старика, но вдруг лицо его потемнело: на подоконнике он увидел лосуна.

Величавая птица с темно-синим окрасом, блестящим в свете луны, острые глаза которой высматривали что-то в доме, вдруг стремительно пронеслась через всю комнату, расправив свои полупрозрачные крылья, схватила невесть откуда забредшую мышь, и тут же вылетела в ночь.

– Ах, чтоб тебя… – не удержался Отан.

Лосуны жили высоко в горах и почти никогда не спускались в долину. А если и появлялись, то это всегда было предвестием какой-то беды: засухи, болезней или даже войны.

– Милый мальчик, похоже, ты выбрал не самое удачное время для путешествия, – пробормотал Отан, слушая, как удаляется стук копыт все дальше и дальше от деревни.

Глава 3. Охота на воруса

В один из полдней, когда солнце светило уже высоко над верхушками деревьев, двое стройных, хорошо сложенных юношей, держа в руках заряженные арбалеты, шли по небольшой, еле заметной в тени деревьев тропинке.

– Генгрэд, пора нам возвращаться! Уже три дня мы слоняемся в бесплодных поисках! Мы оба знаем, что все равно ты не станешь героем в ее глазах, и мы будем продолжать кормить комаров и пинать мильтов до бесконечности, – с нетерпением в голосе говорил высокий статный юноша с темно-русыми волосами, красиво обрамлявшими высокий чистый лоб. Одет он был в простую крестьянскую рубашку, поверх которой красовался жилет из грубого льна. Его одежда странным образом контрастировала с благородными и тонкими чертами лица, на котором особого внимания заслуживали глубокие и печальные серые глаза, а по тону его голоса легко было понять, что эту фразу в разных интерпретациях он произносит уже в сотый раз.

– Если мы друзья, то просто поддержи меня, а не занудствуй попусту, Вэйланд. Вот потому тебя многие и сторонятся! – отвечал ему юноша со светло-русыми локонами, одетый в длинный камзол темно-зеленого цвета, из-под которого виднелись дорогие сапоги тонкой кожи, украшенные искусными узорами. Он был необычайно красив: темные брови, выразительные, редкого фиалкового оттенка глаза, упрямая линия красиво очерченных губ и твердая линия подбородка. В нем легко угадывался представитель правящего аристократического семейства, и так оно и было.

– Ну конечно, дело ведь вовсе не в том, что мой отец пытался убить короля, к тому же еще и собственного брата, а мать моя – из Рейвуда, который здесь ненавидит чуть ли не каждый второй житель. Да что там каждый второй, – каждый первый! – глядя куда-то в небо, произнес Вэйланд, уголки изящного рта которого, как всегда, были искривлены в легкой усмешке. И только один человек знал, сколько горечи скрывается за этой наигранной полуулыбкой. Этим единственным человеком был принц Генгрэд, младший сын короля Эндории.

– Прости, я не хотел тебя задеть, – отозвался Генгрэд. Смутившись оттого, что невольно затронул больную тему, он отвернулся и сконцентрировал взгляд на выглянувшем из травы небольшом меховом шарике, глазки которого блестели яркими бусинами в разноцветной шерстке. А тот вдруг, резко вытянув тонкие лапки, удивительно легко и пружинисто отскочил от земли, оттолкнулся от дерева, и таким образом, отскакивая от всего, чего можно, ускакал в чащу леса.

– Ты сын короля, Ген, смущаться тебе не пристало. Принц должен всегда быть спокойным и величественным, а не краснеть, как девица, усиленно рассматривая мильтов, как будто видишь их впервые в жизни, а ведь их тут как помета на птичьем дворе! И уж тем более приходить в замешательство, разговаривая с собственным пажом! – бросил Вэйланд, обгоняя своего господина.

– Прекрати, Вэй, ты знаешь, что мы друзья, и я считаю тебя равным себе, а то, что король из-за преступления твоего отца приговорил тебя вечно ходить в пажах, мне кажется несправедливым. И – неразумным, – серьезно сказал принц, догоняя своего друга.

– Я должен быть благодарен ему за это, ведь он мог меня просто вышвырнуть или даже убить, как и отца, чтобы другие даже мысли не допускали покушаться на его жизнь, – возразил Вэйланд. – И даже приставил к своему сыну пажом. Да, навсегда. Да, это позор и унижение, но это лучше, чем воровать продукты на рынках, чтоб хоть как-то прокормиться. К тому же, сопровождая тебя на уроки, я и сам постигал науки, запоминал приемы фехтования и рукопашного боя. Так что…

– Хорошо, пусть так! – перебил его принц, – А то, что он отправил твою мать в далекий храм, в другом королевстве, чтобы она стала там бессловесной прислугой, разлучив навеки с единственным сыном, это достойно ли короля? Это жестоко, бессердечно и несправедливо!

– Ген, я помню наших отцов, когда мы были еще совсем детьми. Они никогда не ладили, но то, что сделал мой отец, непростительно, ибо никто не смеет поднимать руку на короля! – безапелляционно заявил Вэйланд. – Аристократ должен оставаться аристократом, и никогда не терять достоинства. При всем благородстве и следовании этикету, он должен быть жестким, чтобы не давать слабину и демонстрировать разницу между аристократом и простолюдином.

– Однако как сильно тебя это волнует, – поддел друга Генгрэд.

– Пусть я больше и не аристократ, но когда-нибудь надеюсь снова заслужить этот титул, не покупая его, как это делают сейчас многие горожане и даже зажиточные крестьяне, а на поле боя, как искусный стратег и хороший воин, – мечтательно произнес Вэйланд.

– Думаешь, с Рейвудом опять начнется война?

– Это неизбежно. Твоя сестра выходит замуж через неделю за знатного лорда из их земель, но приезжают лишь торговцы на ярмарку по этому случаю, да несколько членов его семьи на праздник, остальные явно не хотят здесь появляться: наши королевства не очень-то дружны с прошлой войны.

– Каким бы ни был мир, он все равно лучше войны, – отрезал сын короля.

Юноши приходились друг другу двоюродными братьями, но судьба бывает жестокой и несправедливой, отнимая у одних все и давая все, и даже больше, другим.

Младший брат короля Двэйна, ныне правящего в Эндории, по официальной версии, вознамерился узурпировать трон и покушался на жизнь короля. Версию эту королевские глашатаи обнародовали на городской площади, а также развезли грамоты с сим сообщением по всем трактирам и харчевням, обязав их владельцев в течение недели громко зачитывать это постояльцам.

Двэйн жестоко расправился с братом: его казнили на городской площади, убивая медленно и страшно, дабы и мысли ни у кого больше не зародилось поднять руку на короля! Семью его Двэйн пощадил, если можно считать пощадой заточение в далеком захолустье (которое постигло супругу узурпатора-неудачника) и лишение всех титулов и определение в вечные пажи собственного племянника. Им и был Вэйланд.

Генгрэд и Вэйланд молчали, погрузившись каждый в свои мысли, и вдруг услышали нечто схожее с воем, переходившим в мычание.

Крадучись, друзья стали продвигаться к источнику звука. Осторожно приблизившись к довольно большой поляне, они увидели омерзительное создание, с громким чавканьем жадно поедавшее еще живую косулю. Кожные покровы мерзкого существа были испещрены язвами, а места, свободные от язв, казалось, вот-вот лопнут из-за того, что тонкая кожа была натянута до предела. Венчала все это «великолепие» приплюснутая морда, настолько измазанная кровью косули, что едва заметны были на ней глаза-щелки под выступающими мохнатыми бровями, – единственной шерстью на теле. Острыми клыками, располагавшимися под тремя отверстиями, мерзкая тварь разрывала тело косули. Несомненно, это был ворус.

Обменявшись едва заметными кивками, юноши, стараясь не делать резких движений и не шуметь, начали целиться из своих арбалетов, прикидывая, куда лучше попасть.

В этот момент ветер сменил направление в сторону хищника и пожираемой им добычи. Резко вскочив на все свои шесть длинных лап, он кинулся на охотников со скоростью большей, чем у породистого скакуна. Болт из арбалета Генгрэда летел точно в глаз твари, но, обладая какой-то сверхъестественной реакцией, даже на такой скорости она успела отклонить голову, и болт лишь разорвал болтающееся ухо, начинающееся почти на макушке. Вэйланду повезло больше: его болт попал точно в переднюю лапу, раздробив кость. Однако это не остановило мерзкое порождение тьмы.

С гортанным мычанием, ударом левой средней лапы оно сбило пажа с ног и тут же попыталось вцепиться клыками в лицо Генгрэда, не успевшего выхватить меч. Принц пытался обороняться разряженным арбалетом, выставив его между собой и мордой существа, которое намертво вцепилось в ложе оружия, правой передней лапой придавив принца к земле. Левой передней и двумя средними лапами оно разрывало камзол и добиралось до легкой кольчуги Генгрэда…

Очнувшись и превозмогая боль от полученного мощного удара, Вэйланд бросился на помощь другу. Он издал громкий гортанный крик, чтобы заставить тварь поднять голову и повернуться к нему грудью, и когда ворус уже готов был совершить бросок, направил меч ему точно между ребер, туда, где у него находится сердце. Ложе арбалета Генгрэда с треском сломалось как раз в тот момент, когда меч вошел в тело твари. Задрав голову, она взвыла, чем немедленно воспользовался Генгрэд: выхватив кинжал, он воткнул его ворусу прямо в глотку, и тот свалился замертво, заливая принца своей кровью.

Кое-как вытащив друга из-под туши этого мерзкого создания, Вэйланд облегченно вздохнул и рассмеялся, наблюдая за тем, как Генгрэд безуспешно пытается стереть кровь с лица, только еще больше ее размазывая.

– Мог бы и запомнить уже, что у ворусов два сердца, и, проткнув лишь одно, его не убить, – отплевываясь, заговорил Генгрэд.

– Но тогда ты не получил бы возможности нанести решающий удар, убивший эту тварь. А теперь ты имеешь полное право заявлять, что убил воруса, и, благодаря этому, станешь настоящим героем в глазах возлюбленной, – серьезно проговорил Вэйланд. Однако внимательный взгляд сумел бы заметить смешинки, пляшущие в его глазах, которые при этом странным образом оставались все такими же печальными.

– Не понимаю, о ком ты, – тихо произнес принц.

– Да брось, Ген, не стоит стыдиться своих чувств, – как можно беззаботнее проговорил паж и добавил:

– Теперь нужно отрубить ему голову и взять ее с собой в качестве трофея, а то Эзельфледа не поверит, что ты убил чудовище, – усмехнувшись, сказал Вэйланд, доставая свой меч из мертвого существа.

– Да при чем здесь она? – покраснев (чего, однако, не было заметно под кровавыми разводами), сердито спросил будущий король, который в данный момент был похож больше на несчастную недоеденную косулю: весь в крови и изодранной одежде, которая пропиталась кровью и свисала как будто лохмотья кожи.

– Ах, простите, ваше высочество, мне ведь не велено замечать, как вы на нее смотрите! А также я не должен был заметить и то, что мы пошли на охоту как раз после того, как госпожа Эзельфледа в беседе со своими подругами упомянула, что недалеко от столицы завелось чудовище, и посему срочно нужен герой, который его победит, – нарочито наигранно и с шутовским поклоном произнес паж.

– Ты ошибаешься, просто я хотел избавить крестьян от опасности, да и любопытно было самому взглянуть на то, что здесь завелось, – гордо заявил Генгрэд, стараясь не замечать ерничества пажа.

– Конечно, вне всяких сомнений! И сколько раз до этого вам хотелось спасать жителей? А как называется в-о-о-н та деревня, помните? Нет? А ведь это ее жителей вы только что спасли от беды неминучей! И да, а зачем же это вы отрубаете голову ворусу? – с издевкой, но, впрочем, вполне беззлобно, закидывал вопросами своего господина Вэйланд, наблюдая, как принц бьет мечом по шее воруса, забыв, что там, в глотке твари, его собственный кинжал. Выругавшись и достав кинжал, принц одним махом отрубил голову, отдал ее Вэйланду и молча пошел к опушке леса, где они оставили лошадей.

Паж, убрав голову в кожаный мешок, еще раз посмотрел на убитого зверя и отправился вслед за своим господином, напевая песенку о том, как один влюбленный долго вздыхал о красавице и совсем потерял голову.

Они оседлали лошадей и направились в столицу. Паж неожиданно надолго умолк, и Генгрэд, чтобы хоть как-то отвлечься от жуткой картины громадных окровавленных клыков, которые были на две ладони от его лица, решил продолжить разговор, прерванный битвой с ворусом:

– Вэй, но ты ведь не считаешь, что хорошая война лучше худого мира?

– Почему нет? Война создает условия, в которых сильные становятся еще сильнее, условия при которых люди раскрываются, показывают, что у них внутри на самом деле.

– Что у них внутри показывают, говоришь? Ну да, после хорошего удара мечом все внутренности – как на ладони, – шутливо парировал принц.

– То, как человек справляется с опасностью, его поведение в тяжелых, ужасных условиях, которыми сопровождается война, вот что меня интересует. И жрец может перейти грань, если его поставить в условия, где другой вариант невозможен, – не обращая внимания на иронию Генгрэда, продолжил Вэйланд.

– Человек всегда должен оставаться человеком, а война своей жестокой и, зачастую, совершенно бессмысленной бойней либо ломает, превращая его в существо, живущее лишь инстинктами, либо оставляет такие зарубки и отметины в его душе и сердце, которые не залечить никогда, и которые будут мучить его до конца жизни.

– Ты ведь судишь по своему отцу, Генгрэд? – глядя прямо в глаза своему собеседнику, спросил Вэйланд.

– Возможно, и так. Война началась, когда король – наш дед – лежал при смерти, и войска повели в бой наши отцы. Мой отец был старшим братом, потому и командовал.

– Да, в той войне король Андалиона – Олуэн в обмен на мир отдал Рейвуду часть своих земель, и за это получил несколько отрядов войска для защиты своих северных и западных границ от монсенов, непрестанно атаковавших с гор, и от разных тварей, совершавших регулярные вылазки из дремучих Ноландских лесов. И тогда Мартин понял, что с легкостью сможет оттяпать кусок земель еще и от Эндории, напав не только с юга, но еще и с запада. Хороший такой кусок, аж до Орвульских гор, – показал свою осведомленность Вэйнланд.

– Разумеется, просто так отдавать свои земли никто не собирался, война разразилась ужасная, но отец в те времена был еще хорошим стратегом и храбрым воином. Он легко выигрывал битву за битвой, сам возглавляя своих людей в бою, но все же силы были неравны.

– Рейвуд значительно больше и по площади, и по населению, и рейвудцы могли вести затяжную войну, а мы нет, тем более на собственной территории. Благодаря тому, что береговая линия нашего полуострова вся изрезана и имеет огромное количество маленьких островков, с воды врагу к нам не подобраться, проход по суше защищен горами, большой армии сложно передвигаться по небольшим дорогам и тропам, да и защищать их легко даже небольшими отрядами. Но с материковой частью королевства все сложнее, – размышлял Вэйланд, «сев на любимого конька».

– Да, если раньше мы граничили с Андалионом – на западе и с Рейвудом – на юге, то перед началом войны Рейвуд был уже с двух сторон. В одном из боев мой отец получил серьезное ранение, почти полсотни дней он то приходил в себя, то снова впадал в забытье, и в это время командовал его брат и твой отец – Брутус, – продолжил этот экскурс в историю принц.

– Воины рассвета – Двэйн и Брутус, так их тогда называли, они ведь всегда любили наступать с первыми лучами солнца. Но пока Двэйн был болен, умер король, и мой отец решил заключить мир, отдав земли до Орвульских гор Мартину.

– Да, говорят, мой отец был в ярости, когда пришел в себя, но войска Рейвуда уже заняли все ключевые позиции, а наша армия была истощена. Он вернулся в столицу, занял трон, женился, и королева родила ему троих детей, но поражение в войне его сильно надломило…

– А мой отец тем временем женился на девушке из Рейвуда, даже не на аристократке, что сильно всех разозлило, однако его брат, кажется, не обнаружил недовольства, – дополнял историю Вейланд, – а после родился я, и отец обучал меня тому, что аристократ всегда должен быть выше простолюдинов и подчиняться только королю, а сам… – запнулся Вэйланд и надолго умолк.

В молчании принц и его паж подъехали к одной из деревень, и Вэйланд уже в сотый раз, наверное, за последний год спросил, привычно не ожидая конкретного ответа:

– Не желает ли ваше высочество поделиться историей о том, что именно говорил мой отец, в тот день, когда стал предателем королевства?

– Это было 12 лет назад! Я помню лишь, как в покои ворвался твой отец, и в руке у него был меч. Я спрятался. Того, что затем произошло, не видел.

– Я помню, что отец был в ярости в тот день. Он схватил меч, который был подарен ему королем за верную службу в знак особого уважения. Меч был очень красивый, украшенный драгоценный камнями, но вряд ли подходящий для боя: слишком уж неудобно лежал в руке из-за того, что лезвие было тяжелым. Да еще этот дурацкий громадный рубин у наконечника…

Да. Так вот, отец рвался в замок так, будто ему грозило нападение ворусов. Мама плакала и пыталась его остановить, но он лишь усадил ее на стул, а мне сказал: «Будь мужчиной, и оставайся рядом с мамой».

Я каждый день вспоминаю тот вечер, но не могу понять, что случилось. Как мог человек, учивший меня уважению к королю и заставляющий заниматься изо дня в день часами напролет, чтобы я стал достойным представителем королевской семьи, совершить такое? – вопросительно глядя на Генгрэда, закончил Вэйланд, прокручивая тот день в голове и вслух дублируя в тысячный раз.

– Я не помню, что там случилось, – упрямо стоял на своем принц, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, но так крепко вцепившись в поводья, что побелели костяшки пальцев.

– Ты просто не хочешь рассказывать. Пойми, в тот день я лишился всего: отца, матери, статуса члена королевской семьи – всего! Мое обучение продолжалось только, когда мне разрешали быть на занятиях при тебе, да и то, если я сидел в дальнем углу и не шевелился! Ну пойми же, – почти умоляюще проговорил он, – я должен, должен знать все, что тогда произошло! А еще я хочу знать, в какой именно храм отправили мою мать, – с тоской в голосе негромко добавил он.

Генгрэд мысленно возблагодарил небеса, увидев, что они уже въезжают в селение, и к ним бежит ватага деревенских ребятишек. Они окружили охотников и, крича и перебивая друг друга, стали расспрашивать, что за чудовище живет в лесу.

Запыхавшись, прибежал и староста деревни, который попытался отогнать «несносных сорванцов», как он выразился. «Несносные сорванцы», впрочем, обращали на него внимания не больше, чем на назойливую муху, и продолжали свои расспросы. Дети кричали, староста непрестанно извинялся, пересыпая речь бесконечными «благородными принцами», «высокими лордами», «вашими светлостями» и «безмерно уважаемыми господами».

Этот сумасшедший дом грозил затянуться до позднего вечера, так как было видно, что энтузиазм детей и славословия старосты поистине неиссякаемы.

В другое время подобная ситуация могла бы вызвать раздражение Генгрэда, но только не в этот раз. Почти благодарный этим добрым селянам, за то, что они прервали неприятный для него разговор, принц рассказал, что в лесу появился не кто иной, как страшный ворус.

– Ох, покровители небесные, – запричитал староста, – да как же это? Ведь всем известно, что ворусы живут в горных пещерах, а ближайшие горы в нескольких днях пути на север, отродясь их тут не было, – в ужасе затряс он головой.

– Ты смеешь сомневаться в словах моего господина? Знай свое место, простолюдин! – угрожающе проговорил Вэйланд, раздраженный тем, что их разговор с принцем снова ни к чему не привел.

– Да что вы, я бы никогда… даже в мыслях такого не было… – обезумев от страха возможной скорой расправы, залепетал староста. Прижав руки к груди, он начал истово кланяться и все норовил поцеловать сапог принца, который тот старательно отдергивал.

Чтобы положить всему этому конец, принц, не спеша, театральным жестом фокусника запустил руку в кожаный мешок, притороченный к луке седла, и вынул голову воруса.

Вместо того чтобы напугаться и кинуться врассыпную, детвора пришла в неописуемый восторг. Все хотели подойти посмотреть поближе, и даже потрогать клыки, и «вот эту вот шерсть», «а это что у него, брови?», «а почему у него три рта, а носа нет?», «а как же он дышит?», «ой-ой, смотрите, какие смешные уши – как лепешки!» …

– Ваш будущий король с легкостью, в одиночку, с одного удара обезглавил это чудовище, и так он будет расправляться со всеми, кто посмеет мешать жить честному люду! – громко, так, чтобы слышала вся деревня, прокричал паж.

Засим голова была вновь упакована в кожаный мешок, и друзья продолжили свой путь через деревню, до самых росстаней сопровождаемые старостой и его рассуждениями о том, что теперь с севера и с востока все больше разных тварей приходит, которых раньше тут не было.

Что-то в этих рассуждениях показалось Вэйланду странным, и он напряг слух и зрение, осматриваясь вокруг с удвоенным вниманием. Как оказалось, бдительность была не напрасной.

Оказалось, что многие местные жители косились на принца Генгрэда с явной неприязнью, а откуда-то из задних рядов донеслось даже что-то похожее на то, что «всем этим великородным негодяям из столицы уже недолго осталось», но, как ни вглядывался он в лица селян, определить говорившего так и не смог.

Миновав деревню, паж погрузился в мысли о том, что много непонятного происходит в последнее время, и звери, переселяющиеся в непригодные для них места, были лишь малой частью этого. Но тут голос Генгрэда вернул его к действительности.

– Зачем ты сказал им, что это я победил тварь, да еще и так легко?

– Ты – будущий король, люди должны видеть в тебе героя, а не… – тут Вэйланд запнулся, понимая, что чуть не брякнул лишнее. Несмотря ни на что, он испытывал к принцу самые теплые и дружеские чувства и не хотел его обижать неосторожным словом.

– …а не моего отца, – закончил за него принц, глядя прямо перед собой, чтобы не встретиться взглядами.

– Пойми, Ген, твой отец в последнее время ведет себя странно. Он превратился в бледную тень, в жалкое подобие самого себя. Его взгляд стал неживым и устремлен куда-то в вечность. Он не покидает замка, да что – замка, он и покои собственные покидает крайне редко. Народ понимает, что их король слаб, и в королевстве начинают твориться беспорядки.

– Беспорядки? О чем ты говоришь? – удивился Генгрэд.

– Да хотя бы о том, что советники открыто, от имени короля продают титулы, превращая простолюдинов в членов аристократических фамилий. За деньги можно купить титул лорда – это ли не беспорядки?! – с возмущением воскликнул паж. – Все смешалось, – с жаром продолжал он, – и аристократы теперь – это сидящий по трактирам пьяный скот, хоть и в дорогих одеждах, а не благородные и сильные люди, для которых превыше всего честь и справедливость.

– Но разве это справедливо, что титулы передаются только по наследству? – спокойно возразил Генгрэд.

– Нет, несправедливо, – с неохотой признал Вэйланд, – и все же люди, которые с трудом читают, не знают, что такое манеры и заняты только тем, как бы посытнее набить брюхо, недостойны титулов, – стоял он на своем. – Да, если ты блестяще проявил себя на войне или в мирное время – службой на благо королевства, то есть, если ты человек, действительно, достойный, ты можешь претендовать на титул. Но уж никак не купить его!

– А разве не бывает недостойных людей среди аристократов по рождению? – не уступал принц.

– Конечно, бывает, но реже, – нетерпеливо сморщился Вэйланд. – Да как ты не понимаешь, Ген, достойный человек не станет покупать титул, он постарается его заслужить! А та чернь, что становится сегодня аристократией на бумаге, натворит много бед, поверь мне!

– И все-таки я верю, что благородным может быть и конюх, а какая-нибудь принцесса – настоящей гадиной, – упорно стоял на своем принц. Щеки его порозовели, ноздри раздувались, так хотелось ему убедить друга в правоте позиции: все люди равны по рождению, не должно быть настолько привилегированного класса, который ест и пьет на золоте, в то время как весь народ едва сводит концы с концами.

Вэйланд знаком был с убеждениями принца, ибо это был не первый их спор.

– Опять ты о равенстве, Ген. Это утопия, пойми. Всегда были и будут те, кто правит, и те, кто им подчиняется. Всегда будет необходима машина правосудия и казни, потому что иначе народ не удержать от беспорядков и бесчинств!

– А я уверен, что каждому оступившемуся нужно давать шанс на исправление, а не отправлять его на плаху или гнить в темнице за малейшую провинность!

– Ты знаешь, как я люблю тебя, брат, – устало проговорил Вэйланд. – Но боюсь, что, когда ты взойдешь на трон, своими нововведениями ты уничтожишь королевство.

Генгрэд лишь нервно пожал плечами в ответ.

Начинало смеркаться, и молодые люди решили заночевать в придорожном трактире, а с рассветом вновь двинуться в путь.

Ближайший трактир не произвел на них приятного впечатления, но здесь были отдельные комнаты и относительно чистые кровати, чего в данный момент усталым путникам было вполне достаточно. Оплатив небольшую комнату с двумя кроватями, они отправили посыльного купить чистую одежду, чтобы заменить свою, превратившуюся в грязные и окровавленные лохмотья.

Мальчишка оказался шустрым и проворным малым, и вскоре переодевшись в простые грубые, но чистые рубашки и штаны, они спустились на первый этаж и сели за стол, который был весь исцарапан, а на краю столешницы виднелось засохшее бурое пятно. Что-то подсказывало Вэйланду, что пятно это было не от опрокинутой снеди.

– Мне – овощного рагу с кроликом и розового андалионского вина, – заявил Генгрэд и, прикрыв глаза, откинулся на жалобно скрипнувшую спинку стула.

– Ну-ну, – улыбнувшись, произнес Вэйланд, вставая из-за стола, – розового андалионского, ага, всенепременно…

– Что? – не поднимая век, которые налились свинцом от усталости, спросил Генгрэд. Не получив ответа, он открыл глаза и увидел, что паж куда-то исчез. Дремота тут же улетучилась, и он осторожно осмотрелся, пытаясь понять, куда исчез его друг, а заодно и оценить общую обстановку. Благо, стол их располагался в переднем углу и оттуда открывался прекрасный обзор не особенно прекрасного зала.

Какой-то пьяный простолюдин сладко спал, уткнувшись головой в тарелку, еще один, утомленный брагой и пивом, пытался выйти из трактира, с силой дергая дверь на себя, хотя открывалась она, как и полагается дверям в подобных заведениях, наружу. Были и такие, что просто сидели и молча напивались, заливая в себя кружку за кружкой…

«Неприятное местечко», – отметил про себя принц и тут же представил себя здесь с Эзельфледой. Нет, конечно, он не повел бы ее сюда без крайней нужды, и все же, будь она здесь, даже эта дыра стала бы прекрасной.

Из романтических мечтаний его вернули в реальность тарелки с едой, громко брякнувшие о стол. В тарелках было какое-то странное бурое месиво, в котором с некоторым трудом угадывались тушеные овощи и что-то, напоминающее мясо очень сомнительного происхождения. Рядом с тарелками встали две кружки с пивом. Поймав непонимающий взгляд принца, Вэйланд снисходительно улыбнулся:

– Друг мой, ты действительно думал, что здесь тебя обслужат за столом? Нет, мой дорогой принц, мы не в столице.

– Что это? – тыкая ложкой в тарелку со странной гущей, спросил принц.

– Мясное рагу с овощами. В кружках – пиво. Извините, ваше высочество, розового андалионского не подвезли.

– А что это за мясо? – брезгливо морщась, продолжал допытываться Генгрэд.

– Лучше не думай, а просто ешь, может, понравится, – неопределенно отозвался паж и с аппетитом принялся за еду.

Осторожно подцепив ложкой кусочек, Генгрэд попробовал блюдо. На вкус оно оказалось немного лучше, чем на вид. Принц принялся было есть, но на третьей ложке в зубах у него что-то застряло и странно хрустнуло. Оказалось – кусочек крысиного хвоста. Отшвырнув тарелку на пол, отплевываясь и задыхаясь от омерзения, он в состоянии был только без конца повторять: «Крысы, крысы…» Трактир разразился дружным хохотом, а трое пьяных в той степени, когда уже хочется куражу, глумления и прочего веселья, принялись издеваться над «неженкой» и «маленькой принцессой».

– Даже мы, аристократы, едим и не жалуемся, а ты, жалкий простолюдин, нос воротишь! – проговорил тучный мужчина с красным от частых возлияний лицом. Пуговицы на его жилете готовы были вот-вот отправиться в полет, как стрелы, пущенные из лука. «Видно, крысиная похлебка – довольно-таки питательное блюдо», – непонятно к чему мелькнуло в голове Генгрэда. А вокруг уже вовсю свистели и улюлюкали «титулованные особы», награждая его эпитетами, один другого отвратительнее.

– Это вы – аристократы? Да вы больше похожи на свиней, которые сдохли от чумы, раздулись и воняют! – с презрением проговорил Вэйланд, но тут же осекся, понимая, что рядом с ним принц, которого он должен защищать, а оружие они оставили в комнате. Но было поздно: он уже взмахнул красной тряпкой перед разъяренными быками.

– Ах ты, ублюдок! – завопил самый тщедушный из компании пьянчуг, и метнул кружку, целясь в голову Вэйланда, от которой тот с легкостью увернулся.

– Беги! – крикнул паж своему господину, пытаясь загородить его от нападавших.

– Именем короля, я приказываю всем остановиться! – отчетливо и громко произнес Генгрэд, – я – принц Эндории Генгрэд Эндорский, наследник короля и …

В этот момент прямо в голову ему прилетел чей-то крепкий кулак:

– Ха! А я тогда вообще сам король! – возопил нападавший, и тут же началась драка. Как это чаще всего бывает в питейных заведениях, драка бестолковая, но беспощадная и кровопролитная.

Вэйланд одним точным ударом (пригодился опыт жизни на улице) отправил «тщедушного», как он его окрестил, отдыхать под столом, но тут же был подхвачен «пивным животом» и грубо брошен спиной на стол.

В ушах у него зазвенело, перед глазами поплыли цветные круги, как сквозь туман отовсюду слышались крики и звон бьющейся посуды. Огромным усилием воли стряхнув оцепенение, Вэйланд, чудом увернувшись от следующего удара, перекатился со стола на пол, резко вскочил на ноги и тут же нанес несколько ударов противнику в его необъятный живот. С тем же успехом он мог бы упражняться с подушкой – результат был бы тем же. То есть, полное отсутствие результата. Он не успел до конца додумать эту глубокую мысль, как мясистая ладонь ударила его в ухо, заставив оказаться на полу и вновь ознакомиться с радужными узорами, которые не спеша продефилировали перед его внутренним взором…

Тряхнув головой, он увидел, как принц катается по полу, сцепившись с одним из «аристократов». Понимая, что необходимо срочно исправлять ситуацию, Вэйланд схватил отбитое от бутылки горлышко с острыми краями и вонзил в ногу «пивному животу», который уже примеривался для следующего удара. Тот взвыл и оступился, чем воспользовался бывший член королевского семейства и, ударив его по второй ноге, смог-таки повалить его на пол. Мощный удар головой в переносицу наконец-то успокоил толстяка. Он распластался на полу, а из его кармана вывалился свиток, скрепленный королевской печатью. Достаточно было поверхностного взгляда, чтобы понять, что это королевская грамота, дарующая титул аристократа владельцу сего документа. Скомкав и в ярости отшвырнув его подальше, Вэйланд бросился на помощь принцу, который уже хрипел в крепких тисках сразу двух нападавших.

Разбив бутылки об их головы и схватив принца под руки, он ловко протиснулся между дерущимися (никто уже не помнил, с чего все началось, и драка шла всеобщая, бессмысленная и жестокая), дотащил его до комнаты и закрыл дверь на засов. Упав на кровати, они молча переводили дух и приходили в себя.

– Ложимся спать. Утром во всем разберемся, – наконец проговорил изрядно потрепанный сегодня принц, откидываясь на подушку.

Возражений у Вэйланда не было.

Глава 4. Столица

Утро встретило двух постояльцев трактира солнечными лучами, бьющими в глаза, и головной болью. Вэйланд, потирая ухо, в котором до сих пор звенело, начал собираться в дорогу, в то время как принц держался за распухшую бровь и пытался представить, как сейчас выглядит его лицо. К счастью, зеркала в комнате не оказалось.

– Ваш монарший лик после общения с вашим народом просто прекрасен, мой господин, – едва сдерживая смех, проговорил Вэйланд.

– Заткнись, – пробурчал Генгрэд и тоже начал собираться.

– Ах, как грубо, ваше высочество, разве этому вас учили на уроках королевского этикета? – не унимался паж. – И, кстати, это ведь была как раз та самая новая знать, которая «право имеет на титул не по рождению», по вашему убеждению, мой принц. Я видел королевскую грамоту у одного из них.

– Просто они не поверили, что я принц, – сказал Генгрэд, – а до драки дело довел ты сам, назвав их дохлыми свиньями.

– Дохлыми и протухшими свиньями, если точнее, – довольно заулыбался Вэйланд, облокотившись на дверной косяк.

– Если бы промолчал, никакой драки не было бы, – сказал Генгрэд, выходя из комнаты.

– Думаешь, они отстали бы? Ублюдки, которые вдруг почувствовали себя очень значимыми, благодаря подложной бумаге? Они пьют, валяются в грязи, бьют друг другу морды, ничего достойного в своей жизни не совершают и даже не пытаются. Такие встречают жертву, и, если не дать отпор, будут вгрызаться в нее, пока не разорвут, – с презрением в голосе проговорил паж.

Выйдя из комнаты и проследовав к выходу из трактира, они заметили, что в основном зале, на удивление, чисто, а трактирщик, который, вероятнее всего, убирался здесь всю ночь, дремал облокотившись на стойку. Генгрэд, чувствовавший вину за произошедшее, оставил мешочек с фольконами перед лицом спящего и отправился к выходу.

За трактиром, под навесом, стояли их привязанные кони, но вот мешка с головой воруса уже не было.

– Спасибо, что хоть седла оставили… А вот голову жалко, пусть и воняла, но могла произвести впечатление на благородных девиц. Особенно на одну из них, – подмигнув своему господину, сказал Вэйланд, вскакивая в седло.

– Странно, кому и зачем могла понадобиться эта голова? – искренне удивился принц.

– Может, отнесут ее знахаркам, а те уж придумают ей какие-нибудь лечебные свойства и намешают лекарств из глаз, языков и прочего. А может просто, чтобы похвастаться перед своей зазнобой, что победил такого монстра. Как собирался сделать ты. Перед Эзель.

– Да почему ты все время ее приплетаешь?! Я не скрываю, что у меня к ней чувства, но неужели из-за этого необходимо вечно вставлять ее имя куда надо и не надо! – возмутился Генгрэд.

– Признай, что она тебе нравится только потому, что она красавица, и что отказала твоему брату Гэйлону и тебе. Вряд ли еще найдется девица, отказавшая сразу двум принцам крови. Во всяком случае, мне о таком неизвестно.

– Моему брату едва ли вообще кто-то нравится… Давно от него не было вестей, – задумчиво проговорил принц.

– Думаешь, что-то случилось? – откликнулся паж.

– Не знаю. Все может быть. Ходят слухи, что в северных землях королевства появился человек, который исцеляет людей и рассказывает о том, как мы все неправильно живем, и скоро страшная смерть придет за каждым из нас, если мы не изменимся. Брат поехал с небольшим отрядом туда, чтобы во всем разобраться, – все также задумчиво произнес Генгрэд.

– Да, я слышал об этом. Поговаривают, что этот человек – первый, кто вернулся из Туманных земель, а когда-то был героем войны против Рейвуда. Если не ошибаюсь, его зовут Лисандром.

– От Гэйлона была весточка, что это все выдумки мошенников: так они обирали народ, заставляя верить в чудеса и жертвовать последнее, что у них было. Думаю, брат во всем разобрался и скоро вернется.

– Кажется, Гэйлон заявил, что отказывается от короны и хочет поехать в Андалион, чтобы стать Хранителем знаний? – неожиданно спросил Вэйланд, испытующе взглянув на принца.

– Да, он всегда был таким. Для него поиски истины дороже короны. Он сам по себе, и власть его не интересует, – грустно сказал принц.

– Как и тебя, ты ведь тоже не горишь желанием стать королем? – испытующе взглянув Генгрэду в глаза, спросил паж.

– Я хочу быть с Эзельфледой, хочу семью и спокойно жить подальше от всех забот, касающихся власти, но…

– …но став королем, ты сможешь спасти королевство, которое, при всем моем уважении к твоему отцу, буквально разваливается на части! – вскричал Вэйланд.

– Ты прав. И когда придет время, я приму корону и, надеюсь, ты по-прежнему будешь рядом. – Принц повернулся и с надеждой взглянул в глаза другу. Тот не отвел глаз и твердо ответил:

– Можешь в этом не сомневаться. Ты полон чести и достоинства, и я помогу тебе стать хорошим правителем.

Дальше друзья ехали молча. На въезде в столицу они разделились: Генгрэд поехал к дому своей возлюбленной Эзельфледы, дочери столичного банкира, а его паж направился в трущобы, где он жил в небольшой комнатушке над лавкой мясника.

Вэйланд неспешно скакал по улочкам города и рассеянно рассматривал развешанные повсеместно полотна с изображением королевского герба.

Герб претерпел значительные изменения во время войны с Рейвудом. До войны это был «Барсук, пьющий воду из реки», но нынешний король велел его изменить на «Барсука, рвущего когтями поверженного орла на фоне алого заката».

«Интересно, прибудет ли жених к дочери короля под гербом Рейвуда – огромным орлом, созерцающим людей и зверей у своих лап?» – мимоходом подумал Вэйланд.

Вэйланд понимал, что король уже совсем ничем не управляет, раз отдает свою единственную дочь за аристократа из Рейвуда, который даже не был принцем крови. Ходили слухи, что казна совсем пуста, и эта свадьба была нужна, чтобы ее пополнить. Рейвудцы платили большие деньги за возможность обрести королевский статус.

На дорогах зверствовали разбойники, многие деревни перестали платить налоги в казну, а новоявленная «знать» на местах не гнушалась набивать фольконами свои карманы, запугивая крестьян и вымогая у них последнее. Помощи ждать было неоткуда, разве что от богини-покровительницы, но и она была глуха к их страданиям.

Небольшие города, особенно на севере королевства, из последних сил старались быть очагами спокойствия посреди бушующих грабежей и убийств, но не особенно в этом преуспевали. И все-таки народ искренне верил, что однажды король наведет порядок, хотя все происходящее говорило об обратном: на улицах с самого утра пьянствовала стража и пугала скорее добропорядочных жителей, нежели воров и грабителей, которых становилось больше день ото дня, и единственное, что хоть как-то их сдерживало – это они сами. Убивая друг друга.

Небольшое столпотворение на дороге привлекло внимание Вэйланда. Приблизившись, он увидел, что средоточием толпы был местный купец, владевший небольшой лавкой, где обычно продавались книги, чернила, палочки для письма и рисования и бумага.

Купец крепко держал за шкирку белого кота и чуть не плача о чем-то кричал, но гул толпы его заглушал. Вэйланд остановился позади толпы, но спешиваться не стал, чтобы видеть происходящее поверх голов столпившихся зевак.

В это время люди стали расступаться, и он увидел, что к центру происходящего движутся трое стражников в форменных легких шлемах, которые были им сильно не по размеру. Самый невысокий из них и вовсе нес шлем в руках, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что если он его наденет, то утонет в нем, как в ведре. Двое других без конца поправляли свои шлемы, но они вполне надежно удерживались на их ушах. На груди красовались увесистые металлические нагрудники, а за спиной развевались плащи алого цвета, которые сразу выделяли их в любой толпе. Обуты стражи порядка были в тяжелые ботинки с железными набойками, клепками и подковами, которыми громко цокали по каменной мостовой.

– Всем молчать! – прозвучал низкий и грубый голос одного из стражников. Похоже, он был главным в этой троице. Гомонящая толпа тут же смолкла.

– Что ты здесь устроил, книжник? – страшно выпучив мутноватые от частых возлияний глаза, потребовал от купца ответа стражник.

– Г-господин, – начал, заикаясь, купец, – ч-чернила все разлиты, п-палочки изгрызаны, одна из к-книг изодрана и, п-прошу п-прощенья у в-вашей милости за столь интимную п-подробность, – тут торговец понизил голос до шепота, – вообще, м-м-м… использована как ночной горшок! И все этот п-паршивец к-котяра! Вот я и требую найти его хозяина, чтоб все убытки возместил! – заголосил купец, да так сильно, что задрожали и заколыхались все его подбородки, коих паж насчитал целых три.

Кот был толстый, ухоженный и, в отличие от торговца, абсолютно невозмутимый. Он был настоящим красавцем: белоснежным, с блестящей на солнце шелковистой шерстью, только лапы были синими от чернил. Лицо стражника не выражало никакого интереса к происходящему, но толпу надлежало разогнать, и тогда можно было вернуться к игре в карты или гонту. Стражник молниеносно принял решение:

– Так. Кота зарубить и бросить нищим. А хозяину этого шерстяного недоразумения – все до последней монеты выплатить за причиненный ущерб!

– Это, кажись, кот господина Грэгори, королевского защитника, – присмотревшись к коту, заметил маленький стражник со шлемом в руках.

– А какой котик-то красивый, – тут же изменил курс главный стражник, – зарубить такого было бы верхом жестокости, да, кыса? Кис-кис-кис, – потянулся он было к коту, но тот повел в его сторону холодными голубыми глазами и стражник, передумав, заложил новый галс:

– Да и много ли он там попортил-то? Стоило из-за этой мелочи крик подымать?

– Н-е-е-е-т, у Грэгори кот рыжий, да и из замка никогда не выходит, а этот, скорее всего, торговцу из Рейвуда принадлежит. Тому, что вчера приехал в столицу, он как раз продает несколько животных, – вступил в разговор до этого молчавший стражник.

– Точно, эти рейвудские совсем своего места не знают. И коты у них. Такие же. Так. Кота зарубить, труп предъявить рейвудцу, и пусть в два раза больше отдает, чем испорчено, – довольно разулыбался главный стражник, предвкушая легкие деньги.

– Да нет там котов ни у кого, там все животные дикие: лесные да горные, домашних они не привозили сроду. А вот у Эзельфледы, дочки банкира Фредерика, как раз такой. Да точно он! – это опять вставил маленький стражник.

– Эзельфледа? Господин банкир, говоришь… Хм-м… Нет, что ни говори, а кот все-таки распрекрасный, ну как на такого сердиться можно? И вообще, как бы тебе, дураку, господин банкир счет не выставил, за то, что чернила оставляешь, где попало, вон котик выпачкался весь, бедняга, – забирая кота из рук купца, окончательно решил главный страж.

– Но как же так, кто возместит мне все убытки? – утратив от возмущения испуг и перестав заикаться, начал было протестовать несчастный купец.

– А что это за книга у тебя теперь испорчена? – не выпуская кота из рук, неожиданно поинтересовался главный стражник.

– «Сказания об империях», господин стражник. Между прочим, очень редкая книга, мне ее из самого Андалиона доставили по личному заказу! – гордо произнес хозяин лавки.

– Ах, ты импе-е-е-рии восхваляешь, – зловеще протянул королевский стражник, – может, надеешься на то, что Рейвуд захватит наше королевство и создаст новую империю? Взять его, парни, нужно провести с ним разъяснительную работу, – радуясь, тому, что смог, как ему казалось, ловко разобраться с проблемой, прокричал стражник, мерзко осклабившись.

Зеваки начали молча расходиться по своим делам, а кричащего что-то о справедливости купца стража уже заводила в ближайший проулок…

Вэйланд знал, чем все заканчивается, когда стража обещает «провести разъяснительную работу»: хозяин лавки проваляется где-нибудь в овраге у дороги, избитый до полусмерти, потом, если повезет, придет в себя, приползет в лавку и никогда не станет вспоминать об этом случае.

С этими мыслями королевский паж двинулся дальше по направлению к своему жилищу.

Каждый раз проезжая по лабиринту из узеньких улочек и переулков, коим являлись все окраины столицы, Вэйланд задумывался о том, как этот город был возведен и о днях его расцвета…

Много лет назад, Грэгори Эндорский, первый вошедший в историю из его семьи и увековечивший их фамилию в прошлом, заложил здесь небольшой замок для обороны от возможных атак со стороны океана. Говорят, что он был скорее торговцем, нежели воином, но об этом уже сложно говорить, ведь спустя столько лет, после огромного количества войн и не меньшего числа моров, историю могли переписать неоднократно. Однако не вызывало сомнений, что насколько он был умен и богат, настолько же был жестоким и коварным: города, которые имели более выгодные для торговли места, вдруг стали подвергаться разграблениям и поджогам именно при появлении Грэгори, а дороги он прокладывал и развивал добычу ископаемых так, чтобы все свозилось к его замку. Вот именно отсюда и начала разрастаться будущая столица…

Прямо от замка брали начало широкие улицы с прекрасными домами, в которых не зазорно было жить богатейшим людям из разных городов, а с этими людьми ехали поближе к замку и крестьяне, ведь здесь было безопасно, и стража круглые сутки патрулировала окрестные места.

Шли годы, и к моменту распада империй здесь уже был крупный город, которым правили потомки Грэгори. Разрастался он с огромной скоростью, что привело к поглощению ближайших посевных земель. Город был окружен высокой каменной стеной, за которой почти сразу начинались пригородные ремесленные посады, которые появились тут совсем недавно, так как места в городе для них уже не нашлось. А дальше – огороды и пахотные участки горожан, тянущиеся до самого леса.

Неподалеку от замка, стоящего на небольшом холме, красовался собор, который когда-то был небольшим храмом, а главная дорога, идущая от замка, вела на огромный рынок, на котором можно было найти все, что душе угодно.

Однако ярмарки устраивали всегда за крепостными стенами города, потому что даже городская площадь не могла вместить всех желающих в них поучаствовать.

С течением времени кто-то из правителей решил, что не стоит строить широкие улицы для простолюдинов, и теперь все окраины столицы и пара крупных ее районов состояли из узких улочек, где самая обычная повозка проезжала с трудом, а в некоторых местах ее даже приходилось проталкивать. В одной из таких улочек и жил Вэйланд. Каждое утро он встречал в своей маленькой комнатушке, где с трудом помещались кровать и небольшой стол, а сразу после скромного завтрака (если повезет) он сломя голову мчался в замок, в котором жила его королевская родня.

Вэйланд часто задавался вопросом, почему король решил жить в замке, ведь совсем недалеко стоял роскошный дворец, который был постоянной резиденцией для королевских семей на протяжении долгого времени. Замок был хорош и величествен снаружи, но совершенно не подходил для того, чтобы в нем жить. Ведь строился он как укрепление, как место пребывания в случае осады, поэтому здесь всегда было сыро, по всем помещениям гуляли сквозняки, да и красотой внутреннего убранства он не отличался, несмотря на то что некоторые залы расширили и украсили гобеленами, чтобы устраивать там пиршества.

Да еще и Тюремная башня… Она стояла совсем рядом и являлась частью замка. Неизвестно, с каких пор она стала тюремной, ведь изначально это была самая красивая и самая большая башня замка, которую отстроили, чтобы издалека следить за подступающим врагом. Но со временем из алькеров сделали камеры для знатных особ, а часть подземелий, которыми были соединены замок и башня (и, поговаривают, что и собор, и другие важные здания столицы) приспособили под камеры для отребья, ожидающего либо казни, либо отправки на вечные работы в шахты под неусыпным надзором стражников.

Отец Вэйланда, несмотря на свою королевскую кровь, был брошен в одно из подземных узилищ… И каждый раз при взгляде на Тюремную башню, Вэйланд невольно задавался вопросом, почему брата короля лишили даже такой малости – ожидать казни в верхних камерах.

Он старательно гнал от себя эти мысли, ибо ничего, кроме тоскливой безысходности они не приносили. Ответа на этот вопрос он не знал. Единственный человек, которого он мог спросить об этом, Генгрэд, либо отмалчивался, либо старался перевести разговор на другую тему. Поэтому Вэйланд старался убедить себя, что это не его дело, и нужно, видимо, смириться с тем, что он никогда не узнает всей правды. А может, она и не нужна вовсе, эта правда? Однако эти мрачные мысли давили на него своей гранитной тяжестью, пока он проезжал по узким улочкам, с домами, которые буквально нависали над ним. Но как только Вэйланд оказывался на широком проспекте, выныривая из затхлости, серости и грязи в царство света и свежего воздуха, тяжелые мысли отступали и затаивались где-то в своем укрытии, чтобы настигнуть его вновь, когда перед глазами предстанет величественная Тюремная башня…

Центральные улицы города были застроены богатыми лавками, домами зажиточных горожан и пестрели яркими красками, притягивая к себе восхищенные взгляды. Здесь бурлила жизнь: двигались нескончаемые потоки людей, о чем-то вещали глашатаи на площади, мчались изящные кареты и живописные кавалькады – все это куда-то устремлялось и спешило…

Уже подъезжая к дому, Вэйланд заметил в мутном окне трактира давешнего толстяка-лжеаристократа, который показывал всем присутствующим мертвую голову воруса и, размахивая руками, что-то живо рассказывал. Развернув лошадь, Вэйланд направился к трактиру.

Тихонько войдя и сев за спиной толстяка, который держал голову твари, паж решил послушать его лживые россказни.

– … и эта тварь бросалась на меня, на самого Гарета! И из-за того, что я боролся с ней голыми руками, пришлось бить ее прямо головой, от этого у меня и разбито лицо, но как только она начала слабеть от моей хватки, я выхватил свой меч и всадил его прямо в голову! – увлеченно живописал толстяк, – и сразил ее наповал! Вот это и отличает меня от простого люда, поэтому я теперь – знать! – хвалился самозванец.

– А лапы его вам шкуру не попортили, ваше недоблагородие? – поинтересовался Вэйланд.

– Да какой там, все четыре поломал одну за другой! – не заметив издевки, отвечал Гарет.

– Жаль, что у воруса их шесть, и все аристократы об этом знают, ведь о них рассказывают на занятиях, – негромко сказал паж.

Гарет резко развернулся и тут же узнал своего давешнего врага:

– Ах ты, гаденыш, я думал ты уже в другое королевство убежал после вчерашнего.

– Ты не настолько сильно воняешь, чтоб убегать от тебя так далеко. А вот голову, которую ты украл, надо бы вернуть, – спокойно, но с нажимом произнес Вэйланд.

– Э, да это же сынок рейвудской шлюхи и братца короля, который хотел его убить, да ничего у него не вышло! – выкрикнул кто-то из посетителей трактира.

– Ах ты, тварь ничтожная! Да как ты вообще смеешь разговаривать со мной, аристократом, без должного почтения! Ладно! Я сегодня добрый. Поцелуй мой сапог и вали отсюда, – развалившись на стуле, развязно проговорил толстяк, пытаясь закинуть на стол ногу в грязном сапоге.

Поняв, что про битву с ворусом рассказ окончен, народ разбрелся по трактиру. Рядом с Гаретом осталась пара-тройка его прихлебателей, которые были с ним в недавней потасовке в придорожной харчевне.

– Поцеловать и можно уйти? Только и всего-то? – с кривой ухмылкой переспросил Вэйланд.

– И побыстрее! А потом – можешь валить к свиньям собачьим! – произнес один из прихлебателей, обнажив гнилые зубы и демонстрируя в рукаве широкий кривой нож.

Доставать оружие в столичном трактире, даже такого невысокого уровня, как этот, могли себе позволить только полные идиоты. Убийство каралось смертной казнью, и даже если по счастливой случайности убийца избегал страшного наказания, он становился изгоем. С ним не общались, не имели никаких дел, ибо какие могут быть дела с человеком, который отнял жизнь не на поле битвы? Особенно серьезно отстаивали соблюдение этого непреложного закона банкиры и богатые купцы. А если учесть, что истинная власть в любом королевстве сосредоточена в руках самых богатых людей, то понятно, почему закону этому следовали все неукоснительно. Надо признать, это позволяло сохранить относительный порядок в столице.

В голове Вэйланда все еще звучали оскорбительные слова, сказанные в адрес его доброй и несчастной матери. Он подошел к Гарету:

– Говорить мне с вами недосуг, да и о чем такая чернь, как я, может говорить с таким высокородным господином, как вы, поэтому примите вот это, – далее его кулак, повторяя вчерашнюю траекторию, вновь угодил прямиком в переносицу, отчего толстяк вместе со стулом повалился на пол и затих.

Приятели Гарета кинулись к Вэйланду, пытаясь взять его в кольцо, отрезав путь к отступлению. Юноша молниеносно оценил ситуацию и решил, что сможет управиться с этой кучкой жалкого отребья. Он швырнул стулом в того, что был пониже ростом и пожиже, и тут же развернулся к наступающему на него бритоголовому парню, встав в стойку, которой его обучили еще в детстве. К немалому его удивлению, парень принял ту же стойку. «Что ж, достойный противник», – мелькнула мысль, а в следующую секунду Вэйланд втянул голову в плечи и, заметив, что его противник, смещая корпус, переступил с ноги на ногу, ловко увернулся от прямого удара, и сам нанес удар противнику в челюсть. Бритоголовый рухнул, как подкошенный, но оклемавшийся от удара «пивной живот» уже был на ногах, а гнилозубый кружил вокруг, как гиена, сужая круги и пытаясь ударить ножом.

Не однажды участвовавший в уличных драках Вэйланд с легкостью увернулся от замаха ножом, нанес сильнейший удар ногой в грудь гнилозубому и начал отступать в сторону выхода. Это оказалось не так-то просто, так как толстяк, стремясь взять реванш, размахивал кулаками, как мельница, а бритоголовый уже поднимался на ноги…

Ситуация начала выходить из-под контроля, и Вэйланд выхватил меч из ножен, висящих на его ремне. Гарет сделал то же самое и, кивнув в сторону бритоголового, с угрозой произнес:

– Ты даже не понимаешь, малый, с кем ты связался. Ты ударил сына Фергюса, второго по богатству банкира столицы!

– Взять с меня нечего, так что это меня мало волнует. Челюсть его скоро заживет, а вот от удара меча он может и не оправиться… – многозначительно поглядев на клинок, произнес Вэйланд.

В ту же минуту толстяк попытался рубящим ударом отсечь руку королевского пажа, но последний с легкостью успел отдернуть руку и, сделав шаг, ударил Гарета носком сапога в пах. От этого болезненного удара толстяк выронил меч и упал на колени, но двое его приятелей, не теряя времени, тут же пошли в атаку.

Отступая, Вэйланд не заметил валяющейся на полу тарелки с остатками каши, и, наступив на нее, поскользнулся и грохнулся о пол. Понимая, что сейчас его проткнут мечом, он неожиданно осознал, что не чувствует страха неминуемой гибели. Он чувствовал лишь злость и досаду от того, что падет от руки какого-то отребья. Бесславная смерть, что и говорить…

– Именем короля, прекратить! – голос, вне всякого сомнения, принадлежал принцу Генгрэду, который, не теряя времени, отшвырнул замешкавшегося от неожиданности бритоголового. Тот отлетел к столу, ударился об угол и затих. Однако за принца тут же принялся обезумевший от злости и боли от унизительного удара в пах толстяк Гарет. Сцепившись, они покатились по полу, и Вэйланд, свалив ударом кулака второго приятеля толстяка, бросился на помощь другу, безуспешно пытавшемуся ослабить хватку толстяка на своей шее.

И тут взгляд его упал на неподвижное тело бритоголового – сына местного банкира, о котором что-то угрожающее кричал Гарет. Он смотрел остекленевшими глазами в потолок, а из-под его головы медленно натекала густая бурая жижа. Юноша перевел взгляд выше и увидел окровавленный угол стола. Бурая жижа, несомненно, была кровью, тело сына банкира, несомненно, было остывающим трупом, а за дверью трактира уже слышались голоса королевской стражи, которая во все времена является в самое неподходящее время…

Несколько часов спустя, Вэйланд, в рубахе из дешевой грубой ткани и в оковах на руках и ногах, стоял в Тронном зале. Каждое его движение стерегли два стражника, держащие наготове свои алебарды.

У стен зала сидели несколько человек в дорогих одеждах. Одни их туфли из искусно обработанной козлиной кожи стоили как несколько этих самых коз, а для того, чтобы описать их одежды, потребовалось бы несколько часов.

В Тронном зале, действительно, заседали представители богатейших людей столицы королевства. Они сверлили взглядами королевского пажа, который стоял в центре зала, и смотрел в окно над троном короля, разглядывая грозовые тучи, нависшие над столицей.

Внезапно распахнулась небольшая боковая дверь по правую сторону от трона короля, и все встали со своих мест. Однако вместо короля перед взорами присутствующих предстал мужчина лет тридцати, с худощавым лицом, которое уже начало покрываться тонкой сеткой морщин: они притаились в уголках проницательных голубых глаз, залегли глубокими складками вдоль крыльев орлиного носа и расчертили, как листок для письма, высокий лоб. Одет он был просто и без затей, но довольно дорого: его узорчатый камзол небесно-голубого цвета и желтые шоссы с крепкой кожаной подошвой стоили, по меньшей мере, увесистый мешочек золотых фольконов. Голову его венчала жестяная корона. Уверенно усевшись на трон короля, шут (а это был именно он) спокойно произнес:

– Не стоит так резко вскакивать, когда я вхожу, господа. Достаточно лишь склониться в поклоне и обращаться ко мне «Ваша светлость».

Находившиеся в зале первые люди королевства недовольно зароптали вполголоса, усаживаясь на места и делая вид, что не видят и не слышат наглеца, которого невесть зачем держат при дворе. Вдруг один из банкиров, чьи пухлые губы лоснились, как переспелые вишни, а похожие на сосиски пальцы были сплошь унизаны перстнями, посмотрев на трон, потребовал:

– Либо проваливай отсюда, шут, либо развлекай нас!

– Ах, ну, разумеется, я выбираю второе! Ведь это моя работа – развлекать это благородное, изысканное общество! Пожалуй, я вам спою! – вскакивая с трона, произнес шут.

«Изысканное общество» старательно отводило глаза, делая вид, что их вовсе не интересуют кривляния наглеца, однако, нет-нет, да и поглядывали, что он там еще придумал? А шут, «подыгрывая» себе на воображаемой лире, запел:

Бывал наш мир един для всех,

Но много зим с тех пор минуло,

Теперь лишь шут подарит смех,

Чтоб горе вас не захлестнуло.

В следующий момент он уже перебежал на другую сторону зала, где гордо восседали лорды, и уже в другой манере продолжил:

Король с ума сошел давненько,

И в королевстве полный хаос —

Теперь убийства тут частенько:

Будь счастлив, просто просыпаясь.

Он исполнил этот куплет, глядя на стоявшего в оковах Вэйланда и тут же устремился к толстогубому банкиру, который с ним заговорил, и, заглядывая в его глаза снизу вверх, еле слышно и почти с угрозой пропел:

Вы все здесь любите смеяться,

Особенно других дразнить,

Пора за это извиняться,

Ведь всех вас скоро хоронить.

Богатей громко возмутился:

– Да как ты смеешь, жалкий шут! Да я тебе на кол посажу посреди столицы за твои нелепые угрозы!

Однако его тут же прервал молодой звучный голос, в котором слышался металл:

– Полно вам бесноваться, сир Бэйлор! Вы находитесь в присутствии короля.

Эти слова принадлежали молодому человеку, стоявшему у трона, на котором уже сидел седовласый мужчина с короной на голове и полуприкрытыми веками. Кожа его была мучнисто-белой, какой она часто бывает у затворников, годами не выходящих на свежий воздух. Иссохшее раньше срока, некогда крепкое тело было закутано в мантию сине-зеленого цвета – цвета королевства, под ней, ближе к шее, проглядывала камиза, а ноги были босыми. Весь его довольно неряшливый внешний вид говорил о том, что совсем недавно он лежал в постели. Он и сейчас был далек от всего этого высокого собрания и молча смотрел куда-то поверх правого плеча Вэйланда.

Присутствующие повскакали со своих мест, выражая уважение королю, но тот не обратил на это никакого внимания.

– Прошу меня простить, ваше высочество, – проговорил банкир, обращаясь к юноше, – я не заметил, как вы вошли с его величеством. – Он склонил голову в знак почтения.

Шут приблизился к трону и встал рядом с королем, широко улыбаясь.

– Здравствуй, Вэйланд, давно мы с тобой не беседовали, – произнес принц Гэйлон, старший брат Генгрэда.

– Мне очень жаль, что долгожданная беседа с вами, ваше высочество, проходит в таких м-м-м… стесненных обстоятельствах. Во всяком случае, для меня, – учтиво склонив голову, произнес паж.

– Знаешь, Вэйланд, мне всегда импонировало, как в тебе удивительным образом сочетаются манеры аристократа, наглость грабителя и жесткость законника, – все так же спокойно и ровно произносил старший сын короля.

– Да о каких, ради богини-покровительницы, манерах вы говорите, ваше высочество?! Он убийца, весь в своего отца! От союза преступника и шлюхи могло родиться только такое недоразумение! Он убил моего сына, отдайте его мне, и я сам буду его судить! – кричал один из банкиров, все это время не сводивший ненавидящего взгляда с Вэйланда.

– Сир Фергюс, я прошу вас успокоиться и вести себя достойно. Как бы ни было вам тяжело, вы находитесь в Тронном зале, а не на базарной площади, – резко произнес Гэйлон.

Фергюс замолчал, продолжая сверлить взглядом заключенного.

– Как принц и его паж оказались в грязном трактире на окраине столицы? И правду ли докладывают стражники о том, что ты, Вэйланд, убил отпрыска Фергюса? – начал заседание королевского суда Гэйлон.

– Все верно, я его убил. Я пришел в трактир, Гарет оскорбил меня, и началась драка. Мой господин, принц Генгрэд, подоспел лишь к концу и хотел мне помочь, но было уже поздно: я убил человека.

– Ты совершил преступление, которое карается смертной казнью. Ты знаешь об этом?

– Да, ваше высочество. А потому, перед лицом неминуемой смерти, позвольте высказать то, от чего давно болит душа. Да, я прислуга и знаю свое место, но я не могу смириться и молчать, видя, как королевство разваливается, а знатью становятся жалкий сброд. Эта чернь полагает, что королевские грамоты с купленными титулами – это пропуск во вседозволенность. Гарет и его компания – яркий тому пример. Я не испытываю сожаления, что начал эту драку и убил одного из этих ублюдков, отец которого купил ему титул, вместо того чтобы воспитать сына достойным человеком.

– Да как он смеет!

– Казнить мерзавца!

Лорды и банкиры поднялись со своих скамей, и, потрясая кулаками, требовали немедленной расправы над «этим наглецом».

Принц поднял правую руку, и все стихло. Вэйланду показалось, что на лице Гэйлона промелькнула легкая улыбка, когда он говорил, а вот шут откровенно смеялся, наблюдая за реакцией знати.

– Не в твоем положении произносить такие речи, Вэйланд. Генгрэд сейчас с лекарем: Гарет чуть не выбил из него дух, а сам скрылся в городе. Его найдут и будут судить по закону, ибо он осмелился поднять руку на принца крови! Он будет казнен на городской площади, – как только воцарилась тишина, произнес Гэйлон.

– Придется палачу освежить в памяти навыки отрубания головы, ибо повесить Гарета вряд ли удастся: тушу Гарета ни одна веревка не выдержит! Ха-ха. Это смешно, и здесь можно смеяться, досточтимые господа, – вставил шут, рассматривая собственные ногти.

– Оглашаю вердикт! – раздалось вдруг с трона. Это неожиданно для всех заговорил король, который до сих пор безучастно смотрел в пустоту. – Повелеваю Вэйланда, сына Брутуса, навсегда изгнать из королевства Эндория. Если же он объявится в этих землях, то будет немедленно казнен. Слово короля – закон для подданных. Да будет так, как я сказал.

С мест послышался возмущенный ропот, а Фергюс, не удержавшись, возопил:

– Он убийца, он должен заплатить своей жизнью!

– Он и так заплатил, – тихо произнес король Двэйн, так тихо, что услышали это лишь его шут и старший сын. Затем король встал и скрылся за дверью, ведущей к его покоям.

С Вэйланда сняли оковы, и шут повел его к выходу, надев на него свою жестяную корону и крича о том, чтобы знать не становилась на пути у великих людей, чем приводил присутствующих в новую ярость.

Фергюс не сделал с места ни шагу, лишь смотрел на дверь, за которой скрылся король.

– Вам пора, сир Фергюс, не стоит здесь оставаться. Идите домой и скажите, что убийца был строго наказан, – уходя, бросил Гэйлон, даже не взглянув на того, с кем говорил.

Через час, на выходе из столицы, Вэйланд стоял и смотрел на замок, который величественно красовался на возвышении в самом ее центре, и готовился к отбытию в изгнание.

Двум стражникам было поручено проводить его до границы и убедиться, что он покинет королевство. Вэйланд думал о том, как чувствует себя Генгрэд, и знает ли он, что его верный друг навсегда покидает королевство…

– Ваша преданность принцу поражает, господин Вэйланд, – как будто прочитав его мысли, заговорил шут, до сих пор находившийся рядом.

– Я не господин и обращаться так ко мне неуместно. Но причем здесь моя преданность принцу?

– Вы защитили честь своего господина ценою собственной жизни. Это ли не преданность?

Вэйланд молчал.

– Вы удивительный человек, Вэйланд, – продолжал шут. – Вас унизили и растоптали, истребили вашу семью, а вы мечтаете вернуть величие стране, которая лишила вас всех званий, сословий и состояния и низвела до прислуги. Нет, я решительно не понимаю вас!

– Что тебе непонятно, шут? – не сразу отозвался Вэйланд. – Я люблю эти земли. Здесь прошло мое детство. Я был счастлив тогда… – Он опять помолчал. – Королевство – это не стены замка, не лорды и банкиры. Это… это… – он запнулся, подыскивая нужные слова, – это дух родины! Именно тогда силен человек, когда он наполнен духом родной земли. И еще люди. Простые и добрые труженики, которые возделывают эту землю, и честные лорды, которых, увы, становится все меньше… – горькая улыбка искривила безупречную линию красивого упрямого рта изгнанника.

– Что ж, я понял, – проговорил шут. – Вы – человек, который искренне хочет вернуть былое величие Эндории, но никогда не сможет взойти на ее трон. Эту миссию должен исполнить Генгрэд. Поэтому вы так пылко защищали его честь. Все верно, кто ж пойдет за королем (а принц, несомненно, вскоре займет трон), который убил, пусть и ненароком, какого-то аристократа в пьяной драке? – это мудро и благородно, господин Вэйланд. Позвольте уж мне оставить это «господин».

– Как тебе будет угодно, шут. Ты уж присмотри за Генгрэдом. Наш принц так благороден и добр, и так увлечен идеей всеобщей справедливости, что просто не способен увидеть козни и коварство, – сказал юноша, усаживаясь в седло.

– Пока я жив, я всегда буду рядом с ним. Берегите себя, господин Вэйланд, да благословит вас богиня-покровительница. Надеюсь, мы еще встретимся! – кричал он вслед изгнаннику, удаляющемуся от городских ворот Дорта в сторону Рейвуда в сопровождении двух стражников.

Городские ворота с грохотом закрылись. Шут постоял еще немного, затем резко развернулся и легкой пружинистой походкой зашагал к центру столицы.

В замке его ожидало важное дело.

Глава 5. Сад королевы

Ощерив огромные клыки, на него надвигалось нечто страшное, похожее на воруса, но голова чудовища странно напоминала толстяка Гарета, только без волос и с испорченными зубами. «Странно, – мелькнула мысль, – у чудовищ тоже бывают плохие зубы? Вот уж никогда бы не подумал!».

В этот момент с леденящим душу хохотом чудище прыгнуло ему на грудь, повалив наземь, и он ощутил смрадное дыхание из огромной пасти…

Вскрикнув, Генгрэд очнулся и рывком сел на постели, тут же скривившись от резкой боли, пронзившей голову. Отвернувшись от ярких лучей солнца, пробивавшихся сквозь щели в неплотно задернутых занавесях, и прикрыв рукой глаза, он ощутил ладонью влажную ткань, которой была обвязана голова. Когда рассеялась пелена перед глазами, вызванная приступом боли, принц увидел королевского лекаря, дремавшего над книгой. Главный медик королевства, как и всегда в последнее время, был под властью зеленого змия и мерно посапывал, уронив голову на грудь.

Генгрэд решил его не будить, а выбраться из покоев и выяснить, что с ним произошло. Первая попытка встать на ноги оказалась неудачной: он тут же повалился на постель, обхватив голову руками, и застонал от пульсирующей боли в затылке.

Его стон потревожил лекаря. Пробудившись от хмельной дремоты, он вперил бессмысленный мутный взгляд в лицо принца, будто пытаясь вспомнить, кто это, и что он тут делает. В молчании сторон прошло не меньше минуты. Тем временем резкая острая боль в голове Генгрэда уступила место тупой ноющей, и он обратился к лекарю:

– Что со мной? Как долго я в постели?

Лекарь, жадно осушив кубок и утерев губы тыльной стороной ладони, ответил:

– Вы здесь уже два дня, ваше высочество. Вот как принесли вас из того треклятого трактира, так и лежали все в полузабытьи. Удар вам сильный по голове достался, а я вам кровь пускал, примочки делаю, слежу, чтобы хуже вам не стало, день и ночь не отхожу, клянусь богиней-прародительницей! Первый раз сомкнул глаза от усталости, ваше высочество! Вот ей-ей, не лгу! – скороговоркой проговорил врачеватель, приложив для убедительности обе руки куда-то поверх объемистого живота, где, надо полагать, располагалось вместилище его совести.

– Вот как? А что же… Что происходит в замке? Вернулся ли брат? Где Вэйланд? Почему его нет здесь? – забросал Генгрэд лекаря нетерпеливыми вопросами.

– Так ведь к свадьбе подготовка идет – и в замке, и в городе. Того, кто вас ударил, ищут до сих пор, все закоулки в столице излазали – он как в воду канул! Брат ваш вернулся из похода ровнехонько к вечеру того дня, как вас прилож… кх-м… как вас ударили. А пажа вашего Вэйланда осудили и из королевства изгнали, – изредка икая, судорожно сглатывая и с вожделением посматривая на полупустую бутылку, проговорил лекарь.

– Что? Изгнали Вэйланда?! За что? Почему? – вскрикнув, вскочил и снова упал на ложе принц, держась обеими руками за голову.

– Потому, брат мой, что наш отец решил его помиловать, – раздался от двери глуховатый вкрадчивый голос, – и не отправил его на виселицу за убийство аристократа, а изгнал из королевства, запретив появляться здесь когда-либо под страхом смерти. А досточтимый Фергюс, отец убиенного, на всех углах без устали поносит короля за слишком мягкий, по его мнению, приговор.

– Приветствую вас, ваше высочество, – вскочил и склонился в учтивом поклоне лекарь.

– Здравствуй, брат, – не без усилий повернул Генгрэд голову в сторону вошедшего Гэйлона.

– Я рад, что ты, наконец, вышел из забытья, – обратился Гэйлон к младшему брату, – а тебе, врачеватель, – с иронией проговорил он, адресуясь лекарю, – нужно уйти сейчас, если не хочешь услышать то, за что потом придется тебя казнить, – слегка усмехнувшись, договорил старший из принцев.

Тому не нужно было повторять дважды. Пятясь к двери и непрестанно кланяясь, он сыпал уверениями в своей лояльности королевскому семейству…

Остановив лекаря движением руки, Гэйлон взял со стола изрядно початую бутылку с дешевым вином и бросил ее лекарю со словами:

– Забери-ка свое пойло, а то вдруг еще протрезвеешь и сделаешь случайно что-то полезное.

Тот ловко подхватил бутылку, суетливо поклонился, продолжая пятиться, и, наконец, налетев с размаху спиной на дверной косяк, развернулся и ретировался, закрыв за собой тяжелую дверь.

Гэйлона – старшего сына короля Двэйна – обитатели замка считали «книжным червем», ибо он проводил большую часть своего времени за книгами и в беседах с Хранителями, специально приглашенными королем из Андалиона. Несмотря на то, что его крайне редко видели верхом на коне, в доспехах и с мечом в руках, все же он вызывал какой-то необъяснимый страх у тех, кто оказывался рядом. Завораживала его неспешная, но при этом очень значительная речь, которой обладают люди, наделенные уверенностью, что их будут слушать и слышать. Завораживали его странная блуждающая улыбка и немигающий пристальный взгляд, от которого сжимались внутренности. Все это вкупе привело к тому, что Гэйлона сторонились, на всякий случай, но к решениям его прислушивались и знатные лорды, и богатейшие люди королевства, считая их взвешенными и мудрыми.

– Ты, как всегда, любезен, Гэйлон, – не преминул попенять ему Генгрэд. Нет, большого уважения к королевскому лекарю он также не испытывал, но и обращения такого не понимал. Однако развивать излюбленную тему о всеобщем равенстве не стал, ибо сейчас его мысли всецело занимал вопрос о судьбе друга.

– Расскажи мне, брат, что случилось с Вэйландом? – задал он вопрос.

– Я уже сказал тебе то, что знаю. Возможно, это ты расскажешь мне, что произошло в трактире и как, а главное, с какой целью вы туда прибыли? – усаживаясь на стул и закинув ногу на ногу, отозвался старший сын короля.

Генгрэд знал, что требовать от брата ответа немедленно – бессмысленное предприятие, ибо если тот не отвечал сразу, то ответ этот либо вообще не последует, либо дан будет, когда придет время. И определять это «время» будет сам Гэйлон.

– Я помню лишь, что мы вернулись в первой половине дня с охоты и разъехались: Вэйланд поехал в свое жилище, а я… мне хотелось немного проехаться по городу, – слукавил Генгрэд, не желая признаваться, что он отправился прямиком к дому Эзельфледы.

– По-видимому, охота прошла удачно, раз ты поскакал хвалиться перед Эзельфледой, – как будто подслушав его мысли, с улыбкой произнес Гэйлон.

– Но… С чего ты это взял? Разве я хоть слово сказал о ней? – густо покраснев, проговорил Генгрэд.

– Дорогой братец, если ты в городе, но при этом не в замке, то значит искать тебя надо где-то рядом с Эзельфледой. Ну а, поскольку сразу после охоты ты отправился к ней, значит, было чем похвалиться… Думаю, – убитым ворусом, – сплетя пальцы в замок и глядя в окно, немного рассеянно говорил Гэйлон.

– Так ты и про воруса знаешь? – продолжал недоумевать Генгрэд.

– Мне все за тебя рассказывать? – с едва ощутимым нетерпением в голосе проговорил Гэйлон. – Братец, ты совершенно не умеешь лгать: сразу теряешься и прячешь взгляд. Так что просто расскажи, как все было.

– Хорошо. Я и впрямь ехал сообщить Эзельфледе о том, что чудовища больше нет, и жителям окрестных деревень, о которых она так беспокоилась, больше ничего не угрожает. Но дома ее не оказалось, потому что она отправилась на поиски своего кота, который сбежал из дому и пропал где-то. А голову воруса у нас украли, – добавил он.

Гэйлон никак не отреагировал на сообщение о пропаже охотничьего трофея и продолжил расспросы:

– И, конечно, услышав о сгинувшем где-то в недрах столицы котике, ты сразу же понесся к Вэйланду, который знает город как свои пять пальцев, чтобы он помог тебе его найти? – не столько спрашивая, сколько утверждая, говорил Гэйлон, отходя от окна и усаживаясь к столу, лицом к Генгрэду.

– А затем, – продолжил он, – ты увидел людей, выбегающих из трактира, услышал, как трактирщик зовет стражу, что, к сожалению, не редкость в последнее время, увидел в окно своего пажа и бросился ему на помощь. Теперь поведай мне, что произошло после этого?

Генгрэд тяжело вздохнул, поморщился от очередного приступа головной боли, но попытался восстановить события того дня:

– Я спрыгнул с лошади и быстро вбежал в трактир, как раз в тот момент, когда Вэй начал падать, а двое бандитов нависли над ним, намереваясь порубить мечами, пока самый толстый из них корчился от боли на полу. Я подбежал к парню с наголо обритой головой, он был ближе всех, и изо всех сил отшвырнул его в сторону. То же хотел сделать и со вторым, но в ту же секунду ощутил удар, отлетел к стене, а на моей шее сомкнулись мертвой хваткой пальцы толстяка. Видимо, ярость придала ему сил. Он приподнял меня над полом, скрежетал зубами у самого моего лица, изрыгая проклятья… Дальше все, как в тумане: кажется, Вэйланд бежал к нам, запнулся… нет, все – дальше темнота.

– Дальше толстяк почему-то разомкнул железную хватку на твоей шее и мощным ударом сбил тебя с ног. Удар был так силен, что, вне всяких сомнений, он хотел отправить тебя к праотцам. Его ищут сейчас.

– А что произошло с Вэйландом? – осторожно поинтересовался младший брат.

– Когда вошла стража, ты лежал без сознания, а Вэйланд бил головой о пол несчастного сына Фергюса. Тот умер. Гарет, тот толстяк, изловчился сбежать, пока стража отвлеклась на твоего пажа. Третий сразу сдался и сейчас сидит в Тюремной башне.

– Это невозможно! Вэйланд никогда не впадал в приступы необузданной ярости или неконтролируемой жестокости! Да, он может быть вспыльчивым, безрассудно смелым, он всегда готов постоять за себя: его сиротское детство научило его простой мысли, что рассчитывать в этой жизни можно лишь на собственные силы. Но так войти в раж, чтобы убивать ради убийства… Нет, на него это совсем не похоже! – горячо воскликнул Генгрэд.

– Однако на суде он признал свою вину. Скажу больше, он даже произнес пламенную речь напоследок, которая прямо-таки зажгла всех, кто был в зале… Вот так, братец.

Гэйлон направился к двери, и, обернувшись в дверном проеме, заметил:

– Признайся, а ведь тебя не удивило, что наш отец его пощадил? – не дожидаясь ответа, он вышел.

Ближе к вечеру того же дня Генгрэд почувствовал себя лучше, но при этом абсолютно не понимал, что ему делать и поэтому либо лежал в постели, либо бесцельно бродил от окна к столу и обратно. Он размышлял о том, что как будущий король, обязан быть на свадьбе сестры, важнейшем событии последних лет, но желания участвовать в этом политизированном представлении у него не было. Тем более, что его любимая сестра Гвенлиэн выходит замуж только потому, что считает это первым шагом к настоящему примирению двух не особенно дружных королевств.

Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что должен разыскать друга. И сделать это нужно немедленно, потому что…

Мысли его были прерваны самым прекрасным звуком из всех когда-либо им слышанных:

– Рада приветствовать вас, ваше высочество, надеюсь, вам стало лучше? – присев в легком реверансе, произнесла девушка в роскошном платье синего бархата, отделанном золотыми позументами и отороченном по краям лифа и рукавов дорогим мехом.

Принц замер от неожиданности, молча глядя на темноволосую красавицу с яркими глазами медового цвета, в которых, как всегда, горели лукавые золотистые искорки, сообщавшие о неуемной энергии и редкой прозорливости их владелицы. Пышные локоны обрамляли мягкий овал прекрасного лица, пухлые розовые губки приоткрыты в слегка надменной улыбке: прелестница прекрасно сознавала, как действует ее чарующая красота на беднягу Генгрэда.

– Позволите мне войти, ваше высочество? Если я невольно нарушила ваше уединение, я сейчас же уйду, – продолжила она, понимая, что ждать реакции принца придется долго, и сделала неопределенное движение, как будто и впрямь намереваясь уйти.

– Нет, нет, что вы, милая Эзельфледа, – отмер, наконец, принц, стоявший столбом, – я очень рад вашему приходу! – С этими словами Генгрэд метнулся к стоявшему у окна креслу, смахнул с него какой-то предмет белья, вновь покраснев до самой макушки, и неловким взмахом руки предложил прекрасной гостье присесть, одновременно чувствуя, как наливается свинцом и становится неуклюжим и неповоротливым его крепкое тренированное тело.

Так было всегда в присутствии Эзельфледы. Не было исключением и сегодня. Он ненавидел себя за это, но ничего не мог с собой поделать: эта девушка одним своим появлением выбивала его из седла.

Вот и сию минуту он вдруг отчетливо ощутил свои руки. Нет, не то чтобы он не ощущал их до этого, но сейчас они висели, как две бестолковые гири, вытянувшись, казалось, до колен. Надо сложить их на груди: и удобно, и как-то так значительно, что ли… Нет, выглядит глупо и напыщенно – тоже мне, великий полководец. Лучше убрать их за спину. Нет, тоже не годится. Как заключенный. Или старый учитель. Подбочениться, что ли? Ну да, как торговец на рынке. О, боги, да куда же их деть-то?! И как же глупо он выглядит, наверное!

Мудрецы говорят, что человек, который не боится выглядеть глупым в глазах окружающих его людей, – непобедим. Что ж, он, Генгрэд, к числу непобедимых не относится, это факт. Ибо худшим из зол было для него предстать пред ясными очами Эзельфледы жалким недоумком. Каким он и чувствовал себя в данную минуту.

Гостья внимательно наблюдала за его манипуляциями с руками и не прыснула от смеха лишь потому, что это доставляло ей немалое удовольствие. Не каждой выпадает такая удача, созерцать, как принц крови, наследник престола, который к тому же умен и хорош собой, мучительно краснеет и ведет себя в вашем присутствии как перепуганный ребенок перед строгим учителем.

Когда же Генгрэд, теряя последние душевные силы, уже принял решение лечь на пол, закатиться под кровать и остаться там навсегда, девушка вновь заговорила:

– Ваше высочество, простите, что доставила беспокойство своим неожиданным визитом. Я лишь хотела справиться о вашем здоровье. Простите меня, я, пожалуй, пойду, – довольно улыбаясь, прощебетала Эзельфледа.

– Останьтесь. И, пожалуйста, называйте меня просто Генгрэд, я уже неоднократно просил вас об этом, – пробормотал принц, понемногу приходя в себя.

– Хорошо, ваше высочество принц Генгрэд, – все с той же неуловимой улыбкой произнесла она.

– Нет, вы не поняли: не надо никаких «высочеств».

– Хорошо… Генгрэд, – слегка запнувшись, ответила девушка.

На мгновение Генгрэду показалось, что вместо искренней улыбки он увидел на лице Эзельфледы явную усмешку, но уже в следующий момент постарался выбросить это из головы и, стремясь переменить направление беседы, скороговоркой выпалил:

– Как видите, я вполне здоров и намеревался сейчас пройтись по королевскому саду. Смею надеяться, что вы составите мне компанию, ибо отказа я не приму. Ведь страждущим не отказывают в столь малой просьбе, не правда ли?

– Только если прогулка будет недолгой: я обещала отцу вернуться до наступления темноты, – согласилась красавица. – Я буду ждать вас в галерее… Генгрэд.

С этими словами, изящно подобрав подол платья, Эзельфледа вышла.

Наспех приведя себя в порядок, Генгрэд выскочил из покоев, и, спустя несколько минут, уже шел рядом с прекраснейшей девушкой Эндории по живописной садовой аллее из искусно подстриженных кустов и редких сортов цветов и растений.

Сад, располагавшийся во внутреннем дворе замка, был предметом неустанных забот и заслуженной гордости королевы. Много лет назад она загорелась идеей создать эту прекрасную жемчужину королевства. Она заказывала купцам из Рейвуда и Андалиона семена редких цветов и декоративных трав, которые не встречались в Эндории. Дороже всего ценились те, что произрастали в труднодоступных землях, и, следовательно, были диковиной для всех. С тех пор гости, бывавшие в королевском замке, непременно желали взглянуть на прекрасный «Сад королевы». Ухоженные аллеи, необычные цветы и невиданные растения всевозможных цветов и оттенков, воздух, напоенный приятными ароматами, – все это неизменно расслабляло и располагало гостя к доброй беседе. Как часто именно прогулка по саду спасала королевство от очередной ссоры с соседями…

Разумеется, Генгрэд знал о чудодейственной силе королевского сада. Поэтому и пригласил возлюбленную именно сюда. Здесь он вновь почувствовал себя уверенно. Ну, почти уверенно.

Эзельфледа вдыхала ароматы и восторгалась красотой сада.

– Не понимаю, как прекрасный цветок с таким чудесным запахом может расти на болотах? – проговорила вдруг девушка, остановившись возле большого яркого цветка с редкой экзотической окраской.

– Вам знакома болотная роллия? Но откуда же? – удивился принц.

– Я видела в книгах Хранителей рисунки с этими цветами, – сказала дочь банкира, – но всегда мечтала увидеть их в жизни, своими глазами.

– Болотная роллия насколько прекрасна, настолько же и коварна: своим прекрасным запахом, прекрасными цветами она заманивает добычу. Любое насекомое, которое прикоснется к ее лепесткам, тут же попадает в смертельную ловушку: роллия захлопывается, пронзая жертву отравленными шипами, и… попросту съедает добычу, как обычный хищник. А сколько путников погибает в болотной трясине, привлеченные ее красотой! – Принц на мгновение умолк, задумчиво глядя на прекрасный цветок. – Знаете, было настоящим чудом вырастить этот цветок здесь, ведь он привык к болотистой почве.

Но Эзельфледа уже не слушала: отойдя на несколько шагов вперед по аллее и, зажав нос изящными пальчиками, она озиралась вокруг в поисках источника неприятного запаха.

Генгрэд невольно улыбнулся. Такую реакцию он предвидел.

– Это начало цветения алгуса, – пояснил он.

– Вы хотите сказать, что этот отвратительный запах исходит от цветка?! Что ж, наверное, он так прекрасен, что это извиняет его… м-м-м… аромат? – брезгливо сморщив носик, проговорила Эзельфледа.

– Вот он, взгляните сами. – Принц раздвинул высокие стебли, окружающие цветок.

– Что? Вот это недоразумение вы называете цветком?

– Это удивительный цветок, Эзельфледа. Все самое чудесное, что в нем скрыто – впереди, и если вы посетите Сад осенью, то…

– Да, да, возможно, вы правы. – недослушав принца, рассеянно проговорила Эзельфледа, занятая своими мыслями.

Легкая тень набежала на лицо Генгрэда, но уже через мгновенье, он, как ни в чем ни бывало, продолжил беседу:

– После несчастья с моей матерью многие цветы погибли. Садовники разленились и уже не так трепетно относятся к саду, как это было при ней.

– Мне искренне жаль, что с вашей матерью произошла эта трагедия. Она была прекрасной королевой, усилиями которой королевство удерживалось от распада.

– Хотите сказать, что сейчас королевство распадается? – с искренним интересом заговорил принц о политике, которую всем сердцем ненавидел. Однако с Эзельфледой он готов был обсуждать любые темы, будь то даже проблемы снижения курса фолькона или вопрос о происхождении мильтов.

Эзельфледа же, судя по всему, в вопросах политики чувствовала себя как лосун в поднебесье:

– Вы же знаете, ваше высочество… простите, – Генгрэд, что сейчас происходит. От беззакония, царящего за пределами столицы, повсюду убийства, грабежи и разбой. Поговаривают, что северные земли давно уже живут, не зная толком, кто находится у власти, и появляется все больше людей, которые считают, что пора отделяться от умирающего королевства, чтоб не пропасть вместе с ним. А новая «аристократия» лишь подливает масла в огонь, считая, что теперь они равны чуть ли не богиням-покровительницам, – уже без своей обычной учтивой улыбки произнесла дочь банкира, глядя принцу прямо в глаза.

Генгрэд, как всегда, пришел в легкое замешательство от прямого и пристального взгляда своей возлюбленной, но все же нашел в себе силы ответить:

– Совсем недавно я слышал нечто подобное от моего друга.

– От Вэйланда, надо полагать? – быстро спросила Эзельфледа.

– Вы знакомы? – удивился Генгрэд, почувствовав, как что-то кольнуло его в области сердца. Какое-то неясное предчувствие то ли беды, то ли… Он не успел додумать, потому что Эзельфледа с жаром продолжала:

– Знакомы? Пожалуй, да. Когда ваш отец лишил его титула и изгнал из замка, вся столичная знать на него ополчилась. Ему позволили жить при мяснике, в какой-то кладовой, куда кое-как впихнули подобие кровати. Первое время он жил там совсем один, всеми покинутый, всего лишенный и никому не нужный. Его тайком подкармливала жена мясника, чья лавка располагалась неподалеку, а он за это помогал ей в черной работе. Понемногу он приходил в себя и стал выбираться в город, ища, где бы заработать на миску похлебки и кусок хлеба. Я часто видела, как его прогоняли подальше от домов знати и очень жалела беднягу.

Однажды, втайне от всех, я собрала немного еды, подождала, пока он снова не объявится, и вынесла ему. Я очень хорошо помню, как жадно смотрел он на вяленое мясо, свежий хлеб и яблоки, лежащие в корзинке. Я была уверена, что он схватит еду и убежит, чтобы немедленно все это съесть… Но, неожиданно для меня, он твердо сказал, что не возьмет еду, даруемую ему из милости. «Скажите, госпожа, – спросил он меня, – что я могу сделать, чтобы заработать ваше подношение?» Он назвал меня «госпожой», но смотрел прямым и твердым взглядом, и было в его глазах что-то такое, чего я до сих пор не могу забыть: затаенная боль, опустошенность и… сила. Да, недюжинная сила! Даже вот такой: исхудавший от голода, в убогих и грязных лохмотьях, в которые очень быстро превратилась его одежда, он горделиво не принимал подачек. Я поняла, что оскорбила его своей жалостью. Нет, он вовсе не желал забывать, кем он был по праву рождения, и одним взглядом дал это понять, ничуть, при этом, не унизив меня.

И я попросила нашего конюха, давать хоть изредка мальчику какую-нибудь работу и, благодаря этому, часто его видела. А потом, как вы знаете, ему была дарована «монаршая милость»: его назначили вечным пажом вашего высочества, и вы стали добрыми друзьями. Вот и вся история нашего знакомства, – заключила Эзельфледа.

– Вы так хорошо чувствуете и понимаете его, милая Эзель? – испытующе взглянув на Эзельфледу, спросил принц.

– Понять его непросто, но мне бы очень этого хотелось! – мечтательно проговорила девушка. – Кстати, я слышала, что его изгнали из королевства за убийство в трактире. И вы тоже были там? – задала неожиданный вопрос Эзельфледа.

Она развернулась лицом к принцу, взгляд ее лучистых глаз вновь стал серьезным и пристальным: лукавые искорки куда-то исчезли, а на смену им пришло какое-то темное пламя, горевшее в глубине этих удивительных глаз. Как же она хороша! Кажется, он все бы отдал, чтобы увидеть в этих глазах хотя бы слабый отсвет той любви, которую он испытывал к этой прекрасной девушке. Он был бы самым счастливым человеком в Эндории, да что там – в Эндории, – он был бы самым счастливым во всех землях близ Срединного моря!

Красавица Эзельфледа смотрела на него приветливо, но…

– Признайтесь, Эзель, что на самом деле вы пришли узнать о происшествии в трактире, а вовсе не затем, чтобы справиться о моем здоровье? – с печальной улыбкой произнес принц.

– Состояние вашего здоровья – результат происшествия в трактире, – уклонившись от прямого ответа, сказала Эзельфледа.

– Не хочется вас расстраивать, но, к сожалению, то, что вас интересует, моя память не сохранила. Простите, если разочаровал вас, – с горечью в голосе сказал принц.

Он вкратце передал ей, что произошло в тот день, опуская ту подробность, что по возвращении в столицу побывал у ее дома.

Разочарованная тем, что не услышала интересовавших ее подробностей происшествия, Эзельфледа утратила интерес к беседе и поспешила откланяться:

– Рада была повидаться с вами, ваше высочество. Надеюсь, вы скоро восстановите свои силы. Мне жаль прерывать нашу беседу, но пора возвращаться домой: уже почти стемнело. – С этими словами девушка учтиво улыбнулась, склонила голову в вежливом поклоне и развернулась, чтобы покинуть сад.

– Я ведь просил вас не называть меня… – начал было принц, но как только девушка обернулась, осекся, встретившись с ее почти холодным взглядом. – Спасибо за визит и доброй вам ночи, Эзельфледа.

Постукивая каблучками, девушка устремилась к выходу, оставив принца в замешательстве, растерянности и неудовольствии от собственной нерешительности.

Красота сада как-то неуловимо померкла с ее уходом, и, глядя на яркие соцветия, Генгрэд вдруг отчетливо увидел их серыми и пожухлыми под первыми утренниками. Он вздрогнул и провел по лицу ладонью, прогоняя неприятное видение…

Глава 6. Незнакомец в черном

Прошло несколько дней с той встречи. Генгрэд безучастно бродил по коридорам замка, не обращая внимания на суету и переполох, царившие вокруг в связи с подготовкой к свадебной церемонии.

Проходя в очередной раз по одной из пустынных галерей, он был выведен из задумчивости волной ледяного воздуха, которая внезапно окатила его и пронизала насквозь, заставив вздрогнуть и поежиться. Где-то в подсознании ворохнулся безотчетный страх, который, впрочем, тут же рассеялся.

Генгрэд оглянулся вокруг, и внимание его привлек темный силуэт. Он готов был голову дать на отсечение, что минуту назад никакого силуэта впереди себя не видел! Однако в это самое мгновение неясная человеческая фигура находилась с той стороны галереи, которая была обращена к внутреннему двору. Очевидно, кто-то любовался Садом королевы.

Осторожно пройдя несколько шагов по направлению к незнакомцу, Генгрэд смог его рассмотреть. Это был довольно высокий человек, одетый в длинное черное одеяние. Голова его была надежно укрыта от посторонних взоров просторным капюшоном. Когда принц проходил мимо, фигура развернулась на звук шагов, а затем склонилась в знак приветствия. Лицо по-прежнему оставалось в тени капюшона. Принц кивнул незнакомцу и устремился было дальше, однако что-то побудило его оглянуться, и он не стал противиться этому.

Обернувшись, он увидел, перед собой худощавого мужчину средних лет. Незнакомец откинул с головы капюшон и вполне дружелюбно улыбался. Но улыбался он только тонкими бледными губами, в то время как его холодные серо-голубые глаза были лишены какого-либо выражения и казались прозрачными, как льдинки. Это немного пугало. Прямой хрящеватый нос, высокий лоб, длинные, до плеч, волосы, чуть тронутые сединой, наводили на мысль, что перед вами человек благородного происхождения. Он был бы даже привлекательным, но впечатление портил цвет лица: оно было бледно той нездоровой бледностью, которую можно наблюдать у людей, долгое время просидевших в подземелье. Или, пуще того, – уже умерших. Кроме того, две глубокие вертикальные морщины пересекали его лоб. Все вместе это придавало лицу незнакомца болезненный и утомленный вид.

– Вы прибыли из Рейвуда? Сопровождаете жениха? – поинтересовался Генгрэд, понимая, что надо что-то сказать, ибо пауза неприлично затянулась.

Незнакомец неопределенно качнул головой. Генгрэд подошел ближе, с интересом разглядывая черное одеяние незнакомца, на котором при ближайшем рассмотрении оказались неясные узоры. Лишь под прямыми лучами солнца, которое неожиданно вышло из-за туч и осветило галерею ярким светом, Генгрэд смог различить, что узор этот изображает солнце, прячущееся за вершинами гор.

– Впервые вижу такое одеяние в стенах замка: обычно в подобном платье ходят прислужники храмов. Правда, их одежды скромнее: серые и без узоров, – увлеченно разглядывая замысловатый узор, сказал принц.

– Это подарок одного из жителей Андалиона за оказанную мною помощь его семье. Это было довольно давно, – зазвучал под сводами галереи голос, который хотелось слушать и слушать, как прекрасный музыкальный инструмент.

– Узор изображает восходящее солнце? – боясь показаться излишне любопытным, все же спросил принц.

– Мне тоже хотелось бы, чтобы так оно и было. Но это закат, – звучал удивительно мелодичный, чарующий голос незнакомца.

– Как же возможно это определить? – непонимающе взглянул на него Генгрэд.

– Этого нельзя увидеть глазами. Но это можно почувствовать, – ответил незнакомец.

– Прошу простить мою невежливость: я начал задавать вам вопросы, не представившись, – спохватился Генгрэд.

– Вам нет нужды представляться, ваше высочество. Любой, кто находится в этом замке, обязан знать всех членов королевского семейства. К тому же, задачу значительно облегчают фамильные портреты, которые есть во всех парадных залах. Меня знают под именем Лиса, – склонился незнакомец в учтивом поклоне.

– Лис? Какое странное у вас имя, – все еще продолжая рассматривать узор, рассеянно проговорил принц.

– Поговаривают, что, когда моя матушка производила меня на свет, в дом пробралась лиса. Она улеглась неподалеку и как будто успокаивала своим видом, будто сама богиня сошла на землю, дабы проконтролировать благополучное рождение ребенка. А когда я появился на свет, лисы уже и след простыл.

– Интересная история, – заметил принц, удивившись про себя, для чего это взрослому человеку измышлять о себе такие легенды.

– Интересная. Но только не для того, кто рассказывает ее каждый раз, чтобы объяснить свое имя, ваше высочество.

В отличие от льдистых глаз, улыбка Лиса была открытой, теплой и притягательной. Хотелось тут же улыбнуться ему в ответ и рассказать обо всем, что на душе. И даже поплакаться и попросить совета. Эти мысли промелькнули в голове Генгрэда, и он подумал: «Какой странный, необычный и… приятный человек! Если бы только не его глаза…».

– Вы чем-то обеспокоены, ваше высочество?

– Честно говоря, в последнее время у меня много, как мне кажется, совершенно нерешаемых проблем, – откликнулся Генгрэд, готовый к тому, чтобы выложить Лису все без утайки.

– Вы сын короля, у вас не должно быть таких тяжелых мыслей и мрачного настроения. А что же будет, если вы взвалите на себя груз забот управления королевством?

– Многие годы рядом со мной был человек, который меня всегда выручал и… – тут принц осекся на полуслове и подозрительно взглянул на странного незнакомца, – а почему вы сказали «если…»?

– Что вас так удивило? Ведь у вас ведь есть старший брат, или я ошибаюсь, быть может?

– Нет, вы не ошибаетесь. Но мой старший брат в присутствии всех членов королевского совета отказался от наследования короны. Об этом давно известно далеко за пределами Эндории, разве вы этого не слышали?

– Отчего же, и я об этом слышал, и даже успел лично с ним познакомиться: занятный, надо признаться, молодой человек, – произнес Лис, и в его добродушной улыбке на мгновенье мелькнул хищный оскал. Он сделал паузу, еще пристальнее взглянул в глаза принцу и сказал:

– Путь, предначертанный небесами, изменить невозможно, так говорят оракулы. Но можно ли верить их прорицаниям? И не от нас ли самих зависит жизненно важный выбор? – неожиданно заключил он, не сводя глаз с Генгрэда и неотступно следя за его реакцией.

– Вы знаете, Лис, а ведь я вовсе не хочу занять трон, – тихо, будто открывая тайну, произнес Генгрэд.

– Не стоит произносить это вслух, ваше высочество. Вдруг кто-то решит, что это ваше сокровенное желание и решит его исполнить? – улыбаясь уже откровенно хищной улыбкой и глядя в глаза принцу так, что по спине его побежали мурашки, значительно произнес Лис.

Как, однако, переменился незнакомец со странным именем Лис! Минуту назад это был приветливый, располагающий к себе человек, а сейчас перед Генгрэдом стоял зверь, готовый к прыжку. Какая диковинная метаморфоза! Вроде все то же, да только совсем не то. Лицо вытянулось и заострилось, морщины над переносицей стали глубже, под глазами залегли глубокие тени, а улыбка напоминала оскал.

Кроме того, Генгрэд заметил еще одну деталь: если смотреть его собеседнику прямо в глаза, то отчетливо видна пустота. Та жуткая пустота, которая поглощает, засасывает, словно зыбучие пески, из которых уже не выбраться.

Да, в мгновенье ока Лис из доброжелательного, интересного собеседника вдруг превратился в жестокого хищника, играющего со своей добычей. И вновь Генгрэд ощутил на своей коже ледяное дыхание невесть откуда взявшегося зимнего холода среди цветущего лета.

– Пожалуй, мне пора, – резко прервал ставшую неприятной и пугающей беседу принц и быстрым шагом направился по галерее, не осознавая, куда именно идет. Только бы подальше от этого Лиса с лицом мертвеца. Вдруг прямо перед ним с грохотом упали доспехи, украшавшие галерею, и меч лег так, будто отрубил шлем от основания.

– Неужели само провидение нас услышало? – удовлетворенно произнес Лис. Принц в раздражении отшвырнул шлем ногой, который, совершив дугу, вновь подкатился к его ногам. Совершенно сбитый с толку, он продолжил идти, почти бежать, не оборачиваясь, все отчетливее ощущая животный ужас, страшную угрозу, исходившую от человека позади него. В довершение кошмара под сводами галереи раскатился жуткий хохот, какой, наверное, можно услышать в самой преисподней. Наплевав на все условности, наследник короны сломя голову бежал подальше от страшного человека. Да полно, человека ли?..

Покидая галерею, принц оглянулся, но незнакомца с мертвым лицом уже не было. Почувствовав, что силы готовы его оставить, Генгрэд остановился, прижавшись пылающим лицом к холодной стене…

Глава 7. Жених из Рейвуда

«Да мне плевать, что там они думают!» – донесся крик из-за приоткрытой двери где-то совсем рядом. Генгрэд очнулся и понял, что сидит на полу в одном из коридоров замка, прижавшись спиной к стене.

Ощущая абсолютную разбитость и боль в каждой клеточке тела, Генгрэд все же подошел ближе к двери.

Посреди комнаты стоял жених его сестры, имя которого Генгрэд никак не мог запомнить, а вокруг него суетился портной, подгоняя свадебный наряд, который выглядел отвратительно, и никакая самая идеальная подгонка его бы не спасла. Для своего свадебного наряда жених из Рейвуда выбрал цвета болотной трясины и сушеных ирисов. Это сочетание вгоняло в тоску с первого же взгляда.

Мамаша жениха сидела у окна и о чем-то причитала, не забывая поглядывать по сторонам хитрыми узко посаженными глазками.

«Милые родственники», – с досадой подумал принц. Он виделся с ними лишь раз, сразу по их приезду, но, наскоро поприветствовав, поспешил ретироваться восвояси. «Из-за них все королевство поставлено с ног на голову, а на это бессмысленное бракосочетание тратятся огромные средства из казны, которая и без того уже изрядно оскудела», – почувствовал Генгрэд нарастающую ярость.

Предстоящая свадьба между принцессой Эндории и «каким-то аристократишкой из Рейвуда», как тут же окрестили жениха наиболее просвещенные жители Дорта, обещала стать поистине сказочным действом: всюду развешивались яркие флаги и королевские штандарты Эндории и Рейвуда. На главной площади столицы строили большое возвышение, которое горожане вначале ошибочно приняли за эшафот, но оказалось, что это театральная сцена для представлений в исполнении настоящих актеров из Рейвуда!

Вот уже больше недели по столице разъезжали усиленные отряды стражников, собирая с городских площадей пьяниц, нищих и бродяг и отправляя их в тюремную башню, а горожанам под страхом смертной казни запрещено было выливать нечистоты из окон на улицы города, ибо смрад стоял просто удушающий. На резонный вопрос граждан «А куда же им девать все это г…?!», был дан ответ: «А куда хотите! Хоть в землю заройте, ха-ха». Так, благодаря предстоящей свадьбе, в Эндории был изобретен способ утилизации человеческих испражнений. Фекалии стали «предавать земле»! Вот уж поистине, нет худа без добра…

– Нет, ты только подумай, мой милый мальчик, совсем у этой королевской семьи никакого такта, обращаются с нами как с простолюдинами, тьфу, а королевство-то какое – грязь и разруха! – раздавалось из покоев, возле которых остановился принц Генгрэд, привлеченный неучтивыми речами будущих родственников.

– Вот именно мама, – капризным голосом избалованного ребенка вторил мамаше сынок, – поэтому нужно побыстрее получить титул члена королевской семьи и вернуться с этой… полоумной принцессой в Рейвуд! И плевать, что тут подумают, – произнес он, любуясь собой в зеркале.

– А чего я ожидала?! Ведь аристократы Эндории поклоняются богине Эйбл, как какие-нибудь козопасы. Как хорошо, что этого не видит твой отец, храни его богиня Альенора, – не обращая внимания на реплики сына, продолжала его мамаша…

Генгрэд припомнил, что богиню-покровительницу Рейвуда – Альенору – считают богиней искусств, а в самом Рейвуде благодаря этому выстроены театры, и на улицах часто можно было увидеть представления актеров, которых обучают этому ремеслу с раннего детства.

Пока будущая королевская свекровь продолжала сокрушаться о том, какие здесь все жалкие да убогие, портной случайно задел иглой руку жениха, отчего последний завопил так, будто его проткнули мечом, и принялся избивать портного туфлей.

Генгрэд не мог больше оставаться в стороне, поэтому распахнул дверь и вошел в комнату. Оттащив жениха своей несчастной сестры от бедолаги-портного, который тут же отошел, на всякий случай, подальше, принц встал прямо перед избалованным невежей, заложив руки за спину. Надо отметить, в этот момент они ему нисколько не мешали. Все части тела были на своих местах и работали слаженно и бесперебойно.

– Как ты смеешь прикасаться ко мне? Да знаешь ли ты, что уже завтра я стану членом королевской семьи Эндории? – истерично повизгивая, воскликнул жених.

– Тише-тише, неужели ты не узнал его высочество принца Генгрэда? – сладко запела его матушка. Поднявшись со своего места, она величаво поплыла в сторону принца, льстиво улыбаясь.

– Моя сестра не полоумная! – с жаром вступился Генгрэд за честь принцессы Гвенлиэн. – Хотя, наверное, вы правы, – согласиться на брачный союз с … – он замялся, подбирая походящее слово, но на ум приходили только уничижительные определения, поэтому принц счел за лучшее обойтись вовсе без них:

– …с вами можно, только если ты не в ладах с собственной головой. Моя благородная сестра принесла себя в жертву, искренне полагая, что этот брачный союз вернет мир народам Рейвуда и Эндории. – Принц задыхался от негодования, и, не видя смысла что-то объяснять этому хаму, резко завершил свою гневную тираду:

– Думаю, вам надлежит убраться из Эндории. И немедленно.

– Это не вам решать, принц, – не пытаясь сдерживать пренебрежение, процедил сквозь зубы жених. Сделка оплачена золотом, договор скреплен королевской печатью, так что, проваливайте-ка отсюда, – произнес он почти с угрозой.

Рука принца давно уже судорожно сжимала рукоятку кинжала, который всегда висел у него на поясе. Но он понимал, что не имеет права пролить кровь этого наглого и напыщенного болвана. Едва сдерживаясь, Генгрэд произнес:

– А что, все аристократы в Рейвуде столь же «благородны» и «воспитаны»? Этот ваш Лис при всех его… м-м-м… странностях, хотя бы вежлив, в отличие от вас!

– Лис? – будущие родственники непонимающе переглянулась. – Мы не привозили с собой никаких лис.

– Ну как же, высокий мужчина в черном балахоне с узорами, изображающими закат.

– Простите, но я не понимаю, о ком вы говорите! Какой-то лис в черном балахоне на закате. О боги, что они тут себе в еду добавляют?.. – сыронизировал жених, недвусмысленно покрутив рукой у виска.

Не успел принц ответить, как из-за его спины раздался знакомый голос, негромко распевающий куплеты:

Домашний враг

Опаснее чумы,

Ведь с ним бок о бок

Жизнь проводим мы.

Родня должна

В согласье полном жить,

Насилье мир

В минуту может задушить!

С этими словами в покоях появился королевский шут. Удивительно ловко он прошелся колесом по комнате, дабы привлечь к себе всеобщее внимание, и, проделав последний, самый сложный кульбит, остановился рядом с Генгрэдом.

– Что нужно здесь этому скомороху? – брезгливо поморщившись, произнес жених, поглядывая на только что вошедшего гостя с явной досадой и раздражением.

– Вообще-то – королевскому шуту, только исключительный невежа не знает разницы между шутом и скоморохом! – насмешливо проговорил шут. Хотя, стоит ли удивляться? – продолжал он в той же саркастической манере, столь излюбленной всеми шутами мира, – ведь невежам из Рейвуда не под силу отличить даже лошадь от осла! Наверное, потому что сами они – тупые бараны? – с этими словами, шут подхватил оторопевшего Генгрэда под руку и резво увлек его к выходу, не дожидаясь, пока словесная баталия перерастет в рукопашную битву.

Если бы, выходя, они оглянулись, то увидели бы весьма живописную картину: три человека впали в ступор, являя собой иллюстрацию к понятию «немая сцена».

Конечно, шут понимал, какое жестокое оскорбление нанес важным гостям королевства, но не жалел о содеянном. Более того, – именно этого он и добивался.

Глава 8. Шут

Захлопнув дверь, чтобы не слышать истошных криков пришедшего в себя жениха, шут быстрым шагом пошел вперед по коридору, жестом показав принцу не отставать от него.

Когда они вошли в один из парадных залов, пустовавших в отсутствие приемов, шут неожиданно повернулся к принцу и без тени иронии сказал:

– Вы абсолютно потеряны, ваше высочество.

– О чем вы? Простите, не знаю вашего имени, – покорно остановившись перед шутом, сказал принц.

– Не стоит обращаться к шуту на «вы», принц. А знать мое имя вам нет необходимости.

– И все же мне хотелось бы это знать, – неожиданно для себя уперся Генгрэд.

Шут взглянул в освещенное заходящим солнцем окно, повернулся и с легкой улыбкой спросил:

– Какое имя нравится вашему высочеству? Назовите любое! Разумеется, кроме Эзель, – его улыбка стала лукавой.

– Вот как? Что ж, буду называть тебя, ну-у-у, к примеру, Террансом. Такое имя тебе подходит? – подчеркнуто переходя на «ты», напористо проговорил Генгрэд.

– Вполне, – согласился шут.

– И уговоримся сразу: не упоминать имя Эзельфледы! Почему всем до этого есть интерес? – недовольно передернул плечами принц.

– Как пожелаете, ваше высочество, – поклонился шут.

– А теперь поясни, что ты имел в виду, когда называл меня «потерянным»?

– Извольте, принц. Но – чур, не гневаться и выслушать до конца! Уговор?

– Договорились, – спокойно сказал Генгрэд.

– Итак, что мы имеем? – начал шут, загибая пальцы. – Во-первых, ваша матушка и наша мудрая королева мертва. Во-вторых, ваш брат со дня на день навсегда покинет Эндорию. В-третьих, ваш отец, наш некогда храбрый король, давно уж не в себе. В-четвертых, ваша сестра Гвенлиэн вот-вот выйдет за настоящего мерзавца, чем разрушит собственную жизнь. В-пятых, ваш лучший друг изгнан из королевства. В-шестых, ваша любовь к Эзельф… к-х-м… ваша любовь безответна. Неудивительно, что вы бродите по замку тенью самого себя, ни с кем не общаетесь и не знаете, что вам делать. Вы и в свару-то с женихом ввязались, чтобы хоть как-то разрядиться, встряхнуться, ожить, в конце концов! – удивительно спокойно и уверенно говорил шут. – А прямо сейчас вы слушаете человека, слова и выходки которого никогда не принимали всерьез, считая его не более чем игрушкой короля. Вы согласны со мной, ваше высочество? – неожиданно тихим, проникновенным голосом спросил шут.

Генгрэд молчал, и шут продолжил:

– Вы абсолютно потеряны сейчас, но я знаю, что делать. И готов предложить вам свою помощь, – он вновь сделал паузу, испытующе взглянув в лицо принца. Тот по-прежнему молчал.

– Знает ли ваше высочество, что приятель того убитого в трактире заключен в одной из подземных камер Тюремной башни? Смею предположить, он с радостью расскажет вам, что именно произошло в тот злополучный день.

При этих словах Генгрэд резко поднял голову и взглянул в глаза тому, кто согласился принять имя Терранса.

– Разве его не отправили на работы куда-нибудь в дальние шахты? – с проснувшимся интересом в глазах живо спросил Генгрэд.

– Наша вечная расхлябанность. Но это, пожалуй, тот редкий случай, когда разгильдяйство сыграло нам на руку.

– Не могу не согласиться, – задумчиво наморщив лоб, проговорил принц.

– Да, – продолжал шут, – его попросту забыли и, чтобы не возвращаться с полпути, решили отправить со следующей партией приговоренных. Но в отчетах королевскому суду, естественно, указали, что все тип-топ.

– Что? Тип-топ? – непонимающе переспросил принц, плохо знакомый с уличной речью.

– Тип-топ. Все в порядке, то есть, – пояснил шут, – как же далеки вы от народа, – не удержался он от шутки.

– Почему ты стремишься мне помочь? – спросил принц, по-прежнему занятый своими мыслями, и потому не обративший на это внимания.

– Поговорите с ним, а я буду ждать вас в небольшом зале левого крыла на первом этаже. Там и продолжим нашу беседу, – уклонился шут от ответа.

Генгрэд постоял мгновенье в нерешительности, затем сорвался с места и быстрым шагом отправился в Тюремную башню.

В подземных казематах было сыро и темно, но чадящие масляные светильники, хоть и скудно, все же освещали коридоры, которые образовывали огромный лабиринт, в самом начале которого за столом спал тюремщик. Генгрэд не стал его будить, он знал, что заключенных всегда размещают лишь в центральном коридоре, чтобы самим не заблудиться.

С двумя первыми камерами ему не повезло: заглядывая в смотровые зарешеченные отверстия в дверях, он видел либо изрядно хмельных простолюдинов, которые, как видно, попали сюда совсем недавно, либо мечущихся в бреду страшно избитых и искалеченных арестантов… В третьей камере его взору предстал труп, и, судя по тому, что его почти начисто обглодали крысы и по стоявшему в камере смраду, лежал он там уже давно. В четвертой камере на вопрос в темноту о том, кто тут сидит, ему плюнули в лицо, и женский голос произнес что-то очень непонятное, но, похоже, грубое и оскорбительное, потому что, выговорившись, «дама» резко захохотала, довольная собой. Наконец, в одной из камер он увидел тщедушную фигуру мужчины, сидящего к нему спиной.

– За что вы здесь? – спросил принц, предусмотрительно встав подальше от оконца.

– За то, что жизнь несправедлива, – прошепелявил мужчина, не оборачиваясь.

– Вы были в трактире, когда паж принца убил человека?

– Ты уже пятый, кто спрашивает про этот день. Почему всем это так интересно? – игнорируя вопрос принца, отвечал арестант.

– Все просто: вас спрашивали об этом, чтобы лучше разобраться в происшествии.

– Ну нет, меня об этом спрашивали уже после суда, – хитровато посмеиваясь, продолжал голос, и человек, которому он принадлежал, вдруг повернулся. Его осунувшееся лицо было покрыто густой щетиной с проплешинами, а вместо гнилых зубов теперь была лишь пустота.

«Выбили, наверное», – равнодушно подумал Генгрэд. Да и многочисленные синяки и ссадины на лице заключенного красноречиво подтверждали мысль о том, что зубы, совершенно точно, выпали не сами.

– Расскажите, что там произошло, – нетерпеливо спросил принц, отметив про себя, что не испытывает к узнику ни тени жалости.

– Я слышу храп тюремщика даже отсюда, – начал арестант, – принеси мне выпивку, которую он держит под столом, тогда и поговорим.

– Не в твоем положении ставить мне условия! – рассердившись и тоже переходя на «ты», проговорил Генгрэд. – Ты говоришь с принцем!

«О боги, принц, где же ваши убеждения о равенстве и братстве?» – вякнул было внутренний голос, вечный спутник всех идеалистов и мятущихся личностей, но сейчас Генгрэду было не до споров с самим собой, и он решительно потребовал:

– Отвечай на вопрос и немедленно!

Ответом было молчание и широкая беззубая улыбка наглого заключенного. Ругнувшись вполголоса, принц пошел в сторону тюремщика.

Осторожно приблизившись к нему и едва не задохнувшись от смеси винного перегара, лука и давно немытых ног, принц встал на четвереньки и полез под стол. Пока он пытался дотянуться и ухватить бутылку, тюремщик несколько раз задел его ногами, обутыми в грязные вонючие сапоги.

Наконец, початая бутылка с вином была добыта. Следующая задача была несколько сложнее: нужно было снять ключи с пояса тюремного охранника, иначе как же он передаст бутылку арестанту? По-прежнему сидя под столом, Генгрэд пытался снять ключи с пояса, но ему это никак не удавалось. Он взмок от страха быть обнаруженным, но не оставлял попыток, которые, однако, были тщетны. Принц шумно вздохнул, присел удобнее и, потянувшись в очередной раз к поясу пьяницы, поднял голову… На него с неимоверным удивлением смотрели выпученные глаза охранника. Несколько секунд длилось общее молчание. Наконец, жертва наглого воровства заговорила слабым голосом:

– Здравствуйте, ва-ваше высочество. Вы… как вы здесь оказались?

Генгрэд, резко выпрямился, стукнувшись о столешницу, выбрался из-под стола, одернул камзол и, строго и величественно, как и подобает королевскому сыну, проговорил:

– Да как ты смеешь спать на посту! А если кто-то решит выкрасть ключи и выпустить заключенных? Ты готов взять на себя ответственность за всех воров и убийц, за все то отребье, которое окажется на свободе по твоей милости?

– Но, – испуганно и растерянно промямлил страж, – разве вы, ваше высочество, не пытались сейчас забрать у меня ключи? Для чего? Чтобы открыть камеры? – все еще не понимая, что происходит, и очень рассчитывая на то, что это ему снится, спросил тюремщик.

Не удостоив его ответом, принц тяжело вздохнул и недвусмысленным жестом повелел отдать ему ключи.

– Но я… – протестующе начал охранник.

– Ключи мне! – резко потребовал принц, понимая, что другого выхода у него нет.

Тюремщик без звука передал ему связку ключей.

– Будешь ждать меня у входа в подземелье! – понимая, что так можно было поступить с самого начала, а не ползать под столом, как мелкий уличный воришка, и все больше раздражаясь на себя, рявкнул принц.

Он вернулся к камере арестанта и, на всякий случай, попытался просунуть бутылку через решетки. Совершенно понятно, что попытки ни к чему не привели.

– Рассказывай, что произошло в трактире. Бутылку ты получишь в награду, если я услышу то, что мне нужно.

– Ну не-е-е-т, ваше высочество, сначала дай выпить, а то в горле совсем пересохло, даже говорить не могу. Вот видишь: «Х-р-р-р, х-р-р-р» – театрально захрипел наглец.

– Хорошо. Подойди к дальней стене и отвернись.

Заключенный повиновался, но как только принц открыл дверь и наклонился, чтоб поставить бутылку, он, с неожиданно молниеносной реакцией, развернулся и огромным прыжком бросился на Генгрэда, пытаясь вцепиться ему в горло.

Генгрэд был готов к этому, поэтому без особого труда отразил нападение: схватив в охапку арестанта, он швырнул его назад в камеру, захлопнув за ним дверь. Заключенный, с размаху впечатавшись в стену, сполз на пол и грубо засмеялся, держась за голову, из которой, похоже, текла кровь, а принц поморщился, обнаружив, что негодяй успел расцарапать ему шею.

– Вот я и рассказал то, что тебе было нужно, принцесска, именно это и произошло в трактире, – злобно проговорил арестант. Это ты убил его, ты его убил и свалил все на другого, как и подобает истинному аристократу! – хохоча, кричал он, сидя на полу.

Генгрэд молча смотрел на него. Затем круто развернулся и покинул мрачное подземелье.

Он был охвачен смятением и горем: его друг Вэйланд мог быть казнен из-за него! Его единственного друга изгнали из королевства за то, чего он не совершал! Огонь решимости зажегся в глазах принца – теперь он знал правду, он должен рассказать об этом и вернуть друга во что бы то ни стало!

Однако прежде он не должен позволить состояться этой безумной свадьбе.

Неожиданно принц вспомнил, что должен встретиться с шутом. Что же от него нужно этому… Террансу? Почему он так настойчиво взялся его опекать?

Одолеваемый вопросами, ответов на которые у него не было, Генгрэд вошел в небольшой зал, где его уже ждал шут. В это самое мгновенье он увлеченно наблюдал, как паук обматывает нитями паутины свою жертву – мотылька, неосторожно присевшего на его липкую сеть, и, по обыкновению, облекал увиденное в куплеты:

Паутиной украсил паук уголок,

И бьется в ней мотылек:

Схорониться здесь хотел он от бед,

Но попал к пауку на обед…

– Что вы решили, ваше высочество? – не оборачиваясь, проговорил шут.

Генгрэд присел напротив и рассказал о своих ближайших планах. На лицо шута набежала тень грусти.

– Вы мыслите, как хороший человек, но не как мудрый правитель, а значит, к моему большому сожалению, сейчас вы не можете стать хорошим королем, ваше высочество.

– Я знаю, что я хочу сделать, и я сделаю это, – резко ответил Генгрэд. – А теперь будь любезен объяснить, для чего понадобилось открывать мне правду? Какая для тебя в том личная заинтересованность?

Шут подошел к небольшому шкафчику, из которого достал бутылку вина и два бокала, затем вернулся к столу.

– Ваше высочество, сейчас вы не сможете осознать, что именно мною движет, но, поверьте, мне действительно важно, чтобы вы стали хорошим королем. Это лучший исход событий. Однако вы еще не готовы, нет, не готовы, – задумчиво протянул он.

Шут протянул полный бокал принцу, но тот нетерпеливо отмахнулся, готовясь задать следующий вопрос, ибо загадочные рассуждения шута ничего ему не прояснили.

– Не желаете выпить с жалким шутом? Это – ниже вашего достоинства? – с улыбкой спросил Терранс.

Генгрэд молча взял бокал и залпом осушил его.

– Ошибка, мой принц, – отметил шут. – И где же ваш инстинкт самосохранения? Членам королевской фамилии без этого никак нельзя, – добавил он, выливая содержимое своего бокала на пол.

– За-зачем ты это сделал? – чувствуя, что произошло что-то нехорошее, сдавленно пролепетал принц заплетающимся языком. Сознание начало путаться, перед глазами поплыли красные круги…

– Вы все поймете из письма, которое прочтете чуть позже, а сейчас постарайтесь не удариться, ваше высочество…

Где-то совсем рядом послышался шум и чьи-то крики. Генгрэд попытался встать, позвать на помощь, как вдруг все закружилось, начало темнеть, и последнее, что он увидел, это странное выражение на лице шута, обернувшегося к нему от двери…

Глава 9. Письмо короля

Попытка открыть глаза обернулась режущей болью. «Похоже, это начинает входить у меня в привычку: просыпаться с приступами боли», – мелькнуло в гудящей голове Генгрэда. В довершение ко всему, он не смог пошевелить ни рукой, ни ногой, потому что не ощущал их. «О, богиня-прародительница, – взмолился он, – только не это, только не обездвиженность, – уж лучше смерть!»

Сразу же вслед за вознесенной молитвой он почувствовал легкое покалывание в пальцах рук и ступнях и понял, что он попросту долго лежал в неловком положении. А может, молитва помогла? Скорее всего, – и то и другое.

Сквозь сполохи пульсирующей боли в висках принц различил звуки негромкой песенки:

Вдаль бежит дорога споро…

Ты куда же нас ведешь?

Верь шуту, мой принц, ты скоро

Там судьбу свою найдешь.

Коли страхи одолеют,

Будет мрачно на душе,

Сумрак верный шут рассеет

В добром славном кутеже!

– Где я? – прохрипел Генгрэд, пытаясь поднять тяжелые и непослушные руки, чтобы потереть глаза.

– О, ваше высочество, вы, наконец, очнулись! А я уж было подумал, что ненароком убил вас, – раздался радостный голос королевского шута.

Генгрэд наконец смог открыть глаза. Когда они немного привыкли к свету, он осторожно огляделся. Большой определенности от осмотра он не получил, кроме самого очевидного: в старой крытой повозке его куда-то везут. И судя по тому, как ее качало из стороны в сторону, и как она подскакивала на ухабах, путь лежал не по главному тракту.

Принц привстал, опершись на локти, и увидел, что повозка была нагружена мешками с овощами, сеном, а в углах навалены кучи какого-то тряпья. Из одной такой кучи на него пристально смотрела пара глаз. «Кошка что ли?» – мелькнула мысль.

– Где же ваши манеры, ваше высочество? Поприветствуйте нашу попутчицу! – вновь услышал он голос шута.

Окончательно стряхнув с себя пелену забытья, Генгрэд почти физически ощутил, как завертелись в его голове вихрем события прошедшего дня. Или недели? Месяца? Это ему еще предстояло выяснить, а пока перед мысленным взором проносились события и образы: пугающая встреча с незнакомцем, ссора с рейвудской семейкой, стычка с заключенным и правда, которая открылась ему во всей своей ужасающей неприглядности. Вишенкой на торте этого цветного калейдоскопа воспоминаний стало мучительное осознание того, что он должен все исправить…

Но почему он не в замке, а в этой убогой повозке? Как он здесь оказался, и куда его везут? Кто?.. И тут в сознании возник бокал, полный вина, выскользнувший из рук шута и разбившийся у его ног на множество осколков… Он смотрел тогда на эти осколки и какой-то вопрос не давал ему покоя… Какой же? Ах, да! «Зачем?». Да, точно такой вопрос он задал шуту, который, который… который его отравил! Да, теперь картина сложилась целиком: королевский шут отравил его. И теперь он здесь, трясется в этой повозке, похожей на кибитку бродячих актеров, и едет по проселочной дороге невесть куда. Бушевавший в сознании вихрь обратился легким ветерком: все встало на свои места. Ну, или почти все.

– Ты отравил меня, Терранс! – сквозь зубы процедил Генгрэд, обращаясь к шуту, не теряя, в то же время, из виду кучу тряпок, в которой поблескивала пара глаз.

– И вовсе я вас не травил, ваше высочество! Просто я дал вам немного выспаться, чтоб вы окрепли, и было проще осилить дальнюю дорогу, – спокойно парировал шут.

– Какую дорогу? Куда ты меня везешь? По какому праву?! Где мы? И кто еще здесь, кроме нас? Что вообще происходит? – возбужденно и встревоженно сыпал вопросами принц.

По-прежнему спокойно, не теряя самообладания, шут ответил:

– Дорога, ваше высочество, – дальняя, и очень. В данный момент мы примерно в сутках пути от столицы Эндории в направлении на северо-восток, и стараемся уехать как можно дальше от вашего милого дома. Кроме нас здесь девочка-попутчица: я подобрал ее буквально пару часов назад. К сожалению, она не очень разговорчива. А что происходит, вы можете узнать из письма, лежащего подле вас, – ровным голосом завершил Терранс.

Генгрэд вновь начал осматриваться, теперь уже в поисках письма, отметив попутно, что одет он в незнакомую ему свободную темную рубашку, подпоясанную ремнем, на котором висел его кинжал в ножнах. На ногах – добротные черные шоссы, поверх которых были натянуты простые сапоги, но со стальными набойками на носках. Рядом с собой он действительно обнаружил письмо, запечатанное королевской печатью. Нетерпеливо сломав ее, он развернул послание от отца. В том, что это письмо написал его отец, у него не было ни малейших сомнений. Эти родные каракули он не спутал бы ни с чьими другими.

Против воли мысли его потекли вспять и увлекли в детские годы…

Едва освоив грамоту, он очень любил читать и перечитывать старые письма своего отца, которые тот присылал с гонцами во время войны. В этих письмах король очень подробно и ярко описывал все, что происходило на полях сражений. Однако насколько ясным был его слог, настолько неразборчивым и корявым был его почерк. Еще тогда юный принц заметил, как странно его отец выводит буквы: будто каждая дается ему с неимоверным трудом. Буквы плясали по строчкам, как подпивший в трактире горожанин в праздничный день. Его старший брат Гэйлон шутил, что если бы король владел мечом так же, как пишет, то война с Рейвудом закончилась бы довольно скоро, и не победой эндорцев.

Генгрэду вспомнилось также и то, что однажды, выпив особенно много, король бросил все письма в огонь…

И вот сейчас он вновь держал в руках письмо, написанное рукой его отца, которого, несмотря на его холодность и отрешенность в последние годы, он преданно и трепетно любил…

«…Ты должен стать королем, Генгрэд, и возродить королевство из пепла, в который оно обратится совсем скоро, – голосом его отца оживали строки письма, – грядут перемены, которые повлияют на жизнь всех граждан, без исключения.

Ты должен научиться управлению страной, мой мальчик, и для этого тебе нужно узнать ее изнутри. Надобно тебе увидеть, как живут люди за стенами замка, чтобы понять их. Это непросто, но тебе достанет мудрости, такта и умения сострадать, дабы сделать это.

Помни: сила и благо истинного правителя не в том, чтобы иметь деньги самому, а в том, чтобы иметь власть над теми, у кого они есть.

Научись не бояться трудностей, не принимай ничьих слов на веру и старайся мыслить на несколько шагов вперед.

Будь готов беспощадно и без сожаления уничтожать своих врагов, но голова твоя должна оставаться ясной, а сердце – добрым.

Мне жаль, но у тебя нет выбора, Генгрэд.

И последнее. Сейчас тебе нельзя оставаться в королевстве, ты должен бежать. Ты должен верить тому, кто передаст тебе это письмо. Он поможет тебе. К моему великому сожалению, мы вряд ли сможем еще увидеться.

Я очень люблю тебя, сын. Прощай!

Твой отец, король Двэйн».

Генгрэд несколько раз перечитал письмо, откладывая его и вновь вертя в руках, как будто ожидая, что вместо этого текста откроется какой-то другой, либо письмо растворится в воздухе. Как же ему хотелось, чтобы он закрыл глаза, а когда открыл их, оказалось, что он лежит в своих покоях, а рядом посапывает хмельной лекарь…

Как же давно все это было, как будто в другой жизни!

– Усыпить и вывезти меня приказал отец? – наконец обратился он с очередным вопросом к шуту, который во все это время не проронил ни звука, погоняя лошадей.

– Вы же прочли письмо, ваше высочество.

– О каких переменах он говорит, что значит «королевство обратится в пепел»?

– Думаю, это значит, что в королевстве будут проблемы несоизмеримо большие, нежели сейчас, – ровным голосом промолвил шут и хлестнул лошадей, ускоряя бег повозки.

– Мы должны вернуться в замок: эта свадьба не должна состояться! – горячась, воскликнул Генгрэд, вспомнив о несчастной сестре и ее унизительном браке.

– Не беспокойтесь, принц. Свадьба не состоится, – успокоил его Терранс, – ваша сестра сбежала прежде, чем я вывез вас из замка. Переполох был жуткий, что немного затрудняло наш побег. Тому, кто убегает первым, намного проще: на него работает эффект внезапности.

– Что? Гвенлиэн сбежала?! – вскричал Генгрэд в тревоге, – тем более разворачивайте, мы должны ее найти, а вдруг она уже в беде?!

– Не хочу вас обижать, мой господин, но шансов выжить у нее больше, чем у вас. С мечом она управляется, как заправский вояка, не неженка, с людьми ладить умеет, на жизнь смотрит прямо и без опаски, да к тому же красива, мила и обаятельна, что, согласитесь, сможет расположить к ней людей…

Не найдя, чем на это возразить, Генгрэд попытался незаметно подобраться к Террансу и выхватить у него поводья. Впрочем, безуспешно. Ноги его еще не слушались, а повозку довольно сильно трясло и швыряло из стороны в сторону, и потому принц, не дотянувшись до возницы, грохнулся на спину. Падая, он вспомнил, что здесь еще какая-то «попутчица», и, повалившись, тут же откатился к краю, противоположному от того, где он приметил мерцающие в темноте глаза. Вновь встретившись с ними взглядом, он обратил внимание, что выражение их стало испуганным.

– Кто ты? – спросил Генгрэд, осторожно разбирая кучу тряпья, скрывавшую неведомую попутчицу, но тут же отказался от этой затеи, услышав сдавленный вскрик испуганного ребенка.

Шут, который никак не отреагировал на неудачную попытку нападения Генгрэда, казалось, спиной чувствовал все его передвижения, потому что немедленно проговорил:

– Эта девочка почти без сил брела вдоль дороги. Места здесь неспокойные, и я решил ее подобрать, тем более что она как заведенная повторяла: «столица, принц Герэд». Не вас ли она имела в виду, как думаете, ваше высочество? – все так же, не оборачиваясь, сказал шут.

– Я принц Генгрэд из столицы Эндории – Дорта, – обращаясь к холмику тряпья, осторожно проговорил принц, – а тебя как зовут?

– Адея, – после небольшой паузы послышался из «холмика» несмелый детский голосок.

– Очень красивое имя! – искренне сказал принц, – ты искала меня, Адея?

Приободренная добрым отношением принца, уже смелее девочка ответила:

– Тот парень… он сказал стражнику, что надо доставить меня в столицу и отвезти к принцу… Герэду.

– С принцами Герэдами в столице сейчас не очень, а вот Генгрэд имеется, может, все-таки, он подойдет? – принц пытался говорить как можно мягче и в шутливой форме, чтобы развеять недоверчивую настороженность ребенка и побудить ее выбраться, наконец, на свет божий из ее укрытия. Однако ответом ему было молчание.

Выждав некоторое время, Генгрэд так же мягко спросил:

– Адея, а где тот стражник? И кто ему поручил отвезти тебя?

– Ему сказали Доминик и… Вэйланд, кажется, – отозвавшись, пролепетала девочка.

– Вэйланд? Ты сказала – Вэйланд? Где ты его видела?! – не удержавшись, громко вскрикнул Генгрэд, вновь побудив ребенка закопаться поглубже в спасительную кучу.

Мучительная гримаса исказила черты красивого лица принца.

Вэйланд, друг, где же ты?..

Глава 10. Королевский изгнанник

Начинали сгущаться сумерки, когда в сопровождении двух стражников Вэйланд направился от ворот Дорта к границе с Рейвудом.

Стражники являли собой полную противоположность друг другу: один был обладателем смуглой кожи, темных волос и карих глаз, а другой был светловолосым, голубоглазым и с нежным румянцем на щеках. Но, как ни странно, этот контраст, который отражался также и в их характерах, никак не мешал им находить общий язык и приходить к согласию. И когда брюнет, заметив, что начало резко темнеть, предложил остановиться на ночлег в ближайшем трактире, блондин тут же с ним согласился.

С Вэйландом варианты ночлега не обсуждались, так как до тех пор, пока он не покинет пределы королевства, он оставался преступником, которого нужно стеречь, сопровождать и только.

По прибытии в трактир темноволосый стражник попросил ключи от самой дальней комнаты, но, открыв дверь, он выругался, увидев сразу три окна. На немой вопрос в глазах спутников он ответил, что сегодня столько окон им точно ни к чему, и даже войти в комнату никому не позволил. Плюнув с досады, стражник уже собирался спуститься, чтобы попросить другой номер, как вдруг из соседней комнаты выглянул паренек и предложил поменяться.

Спустя несколько минут, они уже заселялись в свою новую комнату, в которой было лишь одно окошко, не очень большое и не особенно прозрачное, но, по-видимому, это было то, что нужно.

Светловолосый стражник, похоже, привык доверять своему более опытному напарнику и вопросов не задавал. У Вэйланда вопросы были, но вряд ли его удостоили бы ответом, потому он счел, что благоразумнее будет промолчать.

На ночь его привязали к тяжелой кровати, ножки которой были накрепко прибиты к полу. Брюнет, которого, кажется, звали Абнер, тут же улегся спать, а блондин, отзывавшийся на имя Эррол, отправился выпить.

Посреди ночи изгнанник и его страж были разбужены страшным грохотом. Забыв о том, что привязан, Вэйланд попытался спросонок вскочить с кровати и чуть не сломал себе обе руки. Он повернул голову и увидел в свете луны Абнера: тот стоял с мечом в руке, готовясь отразить нападение, как будто и не спал вовсе.

Милостью богинь-прародительниц, «нападением» оказалось практически бездыханное тело Эррола, которое во весь рост грохнулось плашмя на пол. По всей видимости, собутыльники доволокли его до двери, прислонили к косяку и, решив миссию исполненной, удалились. Тело попыталось войти в комнату… В данную минуту оно старательно пыталось куда-то ползти, но только вяло перебирало конечностями, как полудохлый жук-олень. Судя по концентрации исходившего от него запаха местного хмельного варева, было ясно, что пытаться сейчас привести его в чувство или просто поднять на ноги – задача невыполнимая.

Абнер плюнул в сердцах, выругался и убрал меч. Однако, прежде чем вернуться в кровать, он подсунул товарищу под голову подушку и накрыл его покрывалом. Тот повозился немного, что-то пробормотал и затих. Заметив презрительный взгляд Вэйланда, Абнер впервые за все время пути заговорил с ним:

– Что поделать, он такой, какой есть! До границы еще несколько дней пути, так что привыкай, – с этими словами он упал на кровать, отвернулся к стене и довольно быстро захрапел.

Ранним утром Абнер, уже полностью одетый, вплоть до серого стеганого гамбезона, будил Вэйланда. Изгнанник просыпался от храпа несколько раз за ночь и потому чувствовал себя совершенно разбитым, к тому же в соседней комнате, куда они первоначально должны были заселиться, был какой-то странный шум ближе к утру. С нескрываемым неудовольствием он покосился в сторону Эррола, который хоть и проспал всю ночь мертвецким сном, вставать не имел ни малейшего желания. Заплывший глаз и распухший нос гуляки красноречиво говорили о том, что вечер удался, и веселье было ярким, безудержным и разнообразным.

– Вставай, туша твоя бесполезная! – пытался растрясти его Абнер, не особенно церемонясь, – мы выполняем поручение королевского суда, недоумок ты этакий, а не за грибами пошли!

– Грибочки… с жареной картошечкой… кружечка доброго эля… м-м-м, – пуская слюни, сонно мычал Эррол.

Понимая, что уговорами здесь делу не помочь, Абнер, велев Вэйланду одеваться, вышел за дверь. Довольно скоро он вернулся с кувшином воды и без лишних предисловий опрокинул его непутевому напарнику на голову. Холодный душ, как и всегда, сработал быстро и отрезвляюще. Фыркая и отплевываясь от воды, Эррол вскочил на ноги. Он открыл было рот, чтобы смачно выругаться, и это легко читалось по выражению его возмущенно-ошарашенного лица, но, напоровшись на жесткий взгляд Абнера, без лишних вопросов принялся собираться.

Как только они вышли в главный зал, Вэйланд отметил изумленный взгляд трактирщика.

«Странно, – мелькнула у него мысль, – он пялится на нас, как на диковинных тварей или на выходцев с того света». Они сели и приступили к завтраку.

Трактирщик же, стряхнув оцепенение, запинаясь, кинулся вверх по лестнице, и стук его шагов замер возле той комнаты, где они должны были остановиться. Через мгновение оттуда донесся крик… Однако принадлежал он, как выяснили примчавшиеся Вэйланд и его стражи, одному из постояльцев, который не вовремя вышел в коридор и из-за спины трактирщика увидел окровавленные пол и стены. Трактирщик, суетливо оглядываясь и пряча затравленный взгляд, торопливо захлопнул дверь и пытался ее закрыть на ключ, но руки его тряслись, и он никак не мог попасть в скважину.

Абнер схватил негодяя за плечо и прижал к стене, в то время как Эррол уже угрожающе достал меч, чтобы любопытствующая публика, утратив интерес к происходящему, предпочла бы тихо сидеть в своих комнатах и не нарываться на проблемы.

– Я вижу, ты удивлен, что мы живы, гнида ты этакая? – грозно нависая над трактирщиком, спрашивал Абнер.

– Я н-не п-понимаю, о чем в-вы, – пролепетал, чуть не плача, несчастный владелец трактира.

Абнер отпустил мерзавца и, брезгливо отряхнув руки, сказал, обращаясь к Эрролу и Вэйланду:

– Вчера, когда мы выезжали из столицы, мне показалось, что кучка местных головорезов больно пристально на нас смотрит, но я списал это на излишнюю подозрительность. К счастью, трактирщик не знал, что мы поселились в другой комнате, а негодяи, видать, в темноте не поняли, кого режут.

Все трое заглянули в комнату, где лежали как раз три трупа, одним из которых был вчерашний паренек, совсем мальчишка.

– Все комнаты были заняты, и он позвал этих двоих переночевать у него, – с грустью сказал Эррол.

– Кажется, кто-то в столице явно точит на тебя зуб, и очень серьезно, а вот богиня на твоей стороне, коли мы еще дышим, – сказал Абнер Вэйланду, закрыл дверь и направился к выходу.

Вэйланд почти не сомневался, что это был Фергюс, который собрал первое попавшееся отребье и направил за ним:

– Сейчас он думает, что все удалось, но слухи быстро разлетаются, и вскоре этот мститель отправит еще кого-нибудь, а, значит, нам стоит поспешить.

Абнер же спокойно сел и продолжил завтрак.

– У нас достаточно времени. Сейчас все думают, что ты мертв, а когда поймут, что это не так и соберут еще кого-то в путь, мы уже будем далеко, едем ведь налегке, – сказал он спокойно, не спеша пережевывая кусок цыпленка.

Подкрепившись на дорогу сытным завтраком, они покинули трактир и двинулись по главному тракту к границе.

Вэйланд молчал, а его сопровождающие вяло и, похоже, привычно перебрасывались мыслями на извечную и неисчерпаемую тему добра и зла, будто не желая говорить о том, что случилось ночью.

– Пойми, Эррол, – говорил Абнер, – если ты не изменишься, то рано или поздно, и, думаю, что, скорее, рано, Офрус Губитель заберет тебя в свое подземное королевство, где ни одна из богинь не сможет тебе помочь! И прислужники его будут измываться над тобой до тех пор, пока душа не будет уничтожена. А это целая вечность!

– Да не верю я в это, – кривясь от головной боли, но, впрочем, без раздражения или злости отвечал Эррол, – я хочу петь, пить, веселиться и наслаждаться всем, что создали для нас богини! Ведь для чего-то все это создано? И не хочу я верить божествам, которые так жестоки, что готовы уничтожить мою душу только за то, что я люблю выпить и покуражиться!

– Если ты хотя бы иногда, в перерывах между своими развлечениями, ходил в храм и приносил небольшие жертвы богиням-прародительницам, ты смог бы избежать жестокой кары, – не сдавался Абнер.

– Эти холодные и мрачные храмы построили люди, а не боги, – неожиданно твердо и серьезно парировал его напарник, – а богини-прародительницы живут в лесах, горах, озерах – под ясным солнцем!

– Изгнанник, ты ведь обучен грамоте и прочему, – неожиданно обратился Абнер к Вэйланду, – растолкуй хоть ты ему, что он не прав!

Вэйланд был удивлен, что его пригласили поучаствовать в этой беседе, но отказываться не стал, ибо каждому известно, что за интересным разговором дорога кажется короче. Немного подумав, он решил рассказать предание…

«Давным-давно на всех землях нынешней Эрдейи жили животные и одичалые люди, которые и говорить-то толком не умели, а общались жестами. Люди вели трудную войну за выживание, ибо не умели добывать, укрощать и сохранять огонь. Им приходилось сражаться с отвратительными тварями, которыми было наводнено все вокруг.

Когда они окончательно уверились, что обречены, что в этом противостоянии им не победить, с небес сошла богиня Асцелина, окруженная солнечным светом.

И пали перед ней люди на колени, потому что была она удивительно красива, и исходила от нее такая сила, что можно было напитаться ею, как от живого источника.

И дала им Асцелина разум не животный, а человеческий, и научились люди взаимодействовать между собой.

А вслед за Асцелиной на землю сошли сестры ее, богини Эйбл, Альенора, Сибилла, Мариатта и Эстрильда.

Богиня Эйбл научила людей земледелию и умению извлекать пользу из укрощения и одомашнивания животных. Теперь ей поклоняются и считают своей верховной богиней-прародительницей в Эндории.

Богиня Альенора дала людям искусство, научила людей слагать поэмы, играть на музыкальных инструментах. Ей, как вы знаете, поклоняются в Рейвуде.

Богиня любви Сибилла даровала людям чувства искренние и настоящие, и теперь ей поклоняются в королевстве Ноланд.

Богиня знаний Мариатта научила писать книги, изучать все сущее и изобретать новое. Ей поклоняются в Андалионе.

Богиня войны Эстрильда дала людям непоколебимую храбрость, стремление к воинской славе и искусное умение создавать боевое оружие. Эстрильде поклоняются в королевстве Холунд, считая, что она поможет им в боях.

Однако еще в доимперские времена люди стали забывать Асцелину, первую из богинь, а ведь это она даровала им самое важное: она научила человека быть человеком! Но так уж устроены люди – то, что дается им даром, они, увы, не ценят…

Разгневалась на людей Асцелина и призвала на землю Офруса Губителя – огромное смертоносное существо, имевшее сходство с человеком и способное перевоплощаться в вихрь, который, опустившись на землю, убивал все живое на своем пути… И не было от него спасения, ибо мог он становится то огненным, то водяным, а то становился ветром неукротимым, и гибли люди и животные в страшных мучениях, а Асцелина спокойно наблюдала, как они страдают.

Сестры богини Асцелины уговаривали ее отказаться от этой беспощадной кары, прекратить уничтожение рода людского и всего живого на земле, но та лишь хохотала в ответ и вновь приказывала верному Офрусу убивать…

Объединившись, сестры-богини смогли опутать Офруса своими чарами и запечатать глубоко под землей.

Асцелина, не дожидаясь суда над собою, сбежала. В прежние времена она смогла бы противостоять сестрам, но не теперь, когда большую часть силы она отдала Офрусу. Ведь давно известно, что жажда мщения и злоба опустошают и делают слабее и уязвимее даже богинь.

Вот так из богини, положившей начало разумной жизни, она превратилась в богиню хаоса и разрушений. Существует даже такое поверье, что Туманные земли – это ее рук дело.

А после распада империй так вышло, что все, кроме кочевников Шифлиса, поклоняются кому-либо из сестер-богинь, почитая их память и взывая о помощи, когда это необходимо», – завершил свой рассказ Вэйланд.

Оба стражника внимательно слушали рассказ, ни разу не перебив и не отвлекаясь на окружающее, из чего Вэйланд заключил, что рассказчик он, как видно, неплохой. «Ну, хоть что-то я делаю хорошо, – горько усмехнувшись, подумал он про себя. – Только бы не вздумали спрашивать, как я сам отношусь к этим преданиям глубокой старины».

Из задумчивости его вывел голос Эррола:

– Все это, конечно, интересно, но при чем тут моя жизнь и моя душа? – он с интересом смотрел на Вэйланда, ожидая ответа.

– Вот же, дуб еловый, все тебе разжевывать надо! – вскричал Абнер. Вэйланд не узнавал его: насколько невозмутимым и спокойным был тот перед лицом неведомой опасности, настолько же горячился и распалялся в обычном философском споре.

– При чем здесь жизнь и душа? – переспросил Вэйланд, – так ведь о том и речь, собственно. Да, Офрус навсегда запечатан в подземном вместилище и выйти наружу не может. Хочется верить, что, не может, – задумчиво пробормотал он и продолжил, – а люди, совершающие преступления против других людей или даже животных (например, убивая их без особой в том нужды), попадают к Офрусу Губителю, в его владения. Он мучает преступившего законы до тех пор, пока душа его от нескончаемых мук не переродится в темную сущность. Эта темная сущность обречена вечно страдать от невыносимых мук, и, зная, что боль эта связана с дурными людьми, старается навредить им. Люди прозвали их Темносами. В отличие от Офруса, Темносы могут на какое-то время покидать владения своего господина – Офруса Губителя и, незримые, бродят по земле, высматривая жертву…

– Никогда не слышал об этом, – заинтересованно перебил его Абнер, – и кто становится их жертвой? И что Темносы с ней делают?

– Как говорят жрецы при храмах, те, кто злобится без причины, обманывает и предает доверившихся им, а также посвящает жизнь свою жажде наживы и проливает кровь невинных, те, рано или поздно, становятся сосудами Темносов. Темная сущность поселяется в них, усугубляя те мерзкие качества, которые человек проявил однажды, и подталкивает на новые и новые преступления. А затем утаскивает к Офрусу. Дальше вы знаете.

– И что, спастись от них никак нельзя? – с некоторым испугом спросил Абнер.

– Можно. Но только если человек не зашел слишком далеко в своих преступлениях, если на его совести нет крови невинных жертв, предательств и клятвопреступлений. В противном случае, спасения ему нет, и ждет его дорога в мир Офруса, – ответил Вэйланд, становясь все мрачнее и жестче.

– Выходит так, что Темносы – это как бы войско Офруса? – уточнил Абнер.

– Так и есть, – подтвердил Вэйланд. – И чем больше на земле злых людей с преступными помыслами и деяниями, тем больше Темносов, а, значит, тем сильнее Офрус Губитель…

– А если человек не совершает преступлений, с ним что происходит? – спросил вдруг молчавший до сих пор Эррол.

– Тех, чья жизнь была наполнена добром и справедливостью, после смерти забирают к себе богини-прародительницы. Они уносят их в чудесные сады, которые находятся высоко-высоко, так высоко, что и не добраться до них ни одному живому! – все больше воодушевляясь тем, как внимательно и заинтересованно слушают его провожатые, рассуждал Вэйланд.

– Что, дошло до тебя, наконец? – проговорил Абнер, обращаясь к Эрролу, – ты же душу свою сам к Офрусу гонишь! Вот не удивлюсь, если прямо сейчас вокруг тебя Темнос кружит и вот-вот поселится в тебе. Эх ты…

– Моя душа принадлежит только мне, и никуда я ее не гоню, и нет тут никаких Темносов. Сказки это все! Не верю я в эти россказни жрецов: они это говорят, чтобы в узде нас держать. Офрус, Темносы, ага… Я слышал о том, что как только человек умирает, так душа его вырывается из тела и находит себе новое пристанище. Может в другого человека переселиться, а может в мильта. Или – воруса, – серьезно говорил Эррол, однако лицо его было настолько распухшим и являло собой настолько комичное зрелище, что принимать на веру то, что он говорил, было сложно.

– Да-да, – немедленно отреагировал с нескрываемым сарказмом его напарник, – а может – в червяка. Или в камень. Ай, да что с тобой, олухом, говорить. Только время терять попусту!

Вэйланд не без удовольствия следил за их беззлобной перепалкой.

– Если я олух и ничего не смыслю, чего ж ты так сердишься? – улыбаясь, спросил Эррол. – Старики в нашей деревне говорят, что оскорбления и ругательства – это доводы как раз тех, кто не прав.

– Можешь говорить, что хочешь, – отозвался Абнер. – Не стану больше ничего обсуждать. Вырастешь – поймешь сам.

– Вот как? – расхохотался Эррол. – Да ты всего-то на два года меня старше! И не возражай: это я знаю так же точно, как и то, что мы родились и выросли в одной деревне!

Абнер, вопреки ожиданиям, никак не отозвался, и путники надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Глава 11. Страшная находка

Углубился в себя и Вэйланд. Слышен был только мерный и дробный стук копыт по тракту, все дальше и дальше уводившему его от города, где он родился и вырос, где был счастлив, пусть и недолго, с любящими и заботливыми родителями, где обрел единственного друга… От города, который принес ему также и страшное несчастье, – лишив его всего в одночасье, а затем и прогнав навсегда.

Дружное молчание, продолжавшееся примерно до полудня, прервал Эррол:

– Что, каково оно? – непонятно спросил он, взглянув на Вэйланда.

– Отлично! – бездумно ответил изгнанник, абсолютно не понимая, к чему этот вопрос.

– Эх, а я бы не смог вот так спокойно ехать, легенды рассказывать, и даже не пытаться сбежать.

– Ах, вот ты о чем! Понятно, – отреагировал Вэйланд. – А куда мне здесь бежать? И, главное, зачем? Семья давно уничтожена, я – изгой, а с недавних пор еще и злобный убийца. С такой дурной репутацией не найдешь приюта даже в крестьянской лачуге.

– Нет у тебя дурной репутации, Вэйланд, – немного помолчав, сказал Абнер. – Даже самые темные крестьяне понимают, что ты не виноват в грехах своего отца, а за убийство этого мерзавца – сынка банкира, тебе только спасибо скажут: все знают, что он грабил и насиловал в компании со своими приятелями, но благодаря его папаше-банкиру, им все с рук сходило. – Стражник опять ненадолго умолк и продолжил, глядя в глаза Вэйланду:

– Здесь другое. Все боятся, что если отнесутся к тебе с добром и вниманием, то власти подвергнут их семьи гонениям. Думаю, тебе не надо объяснять, что это значит.

Сказать, что изгнанник был удивлен этой неожиданной откровенностью стражника – ничего не сказать.

Вэйланд, пребывавший до сих пор в полной уверенности, что его если не ненавидят, то уж точно презирают все граждане Эндории, задумался над словами Абнера.

Неужели это правда, и к нему, сыну несостоявшегося убийцы короля, люди и впрямь не испытывают неприязни? Но ведь он очень хорошо помнит эти презрительные и насмешливые взгляды горожан, когда он в лохмотьях бродил по городу, ища пропитания и ночлега. А может, они вовсе и не были презрительными и насмешливыми? Может, это его гордыня приписывала людям то, чего на самом деле не было? Он сам себя презирал тогда, стыдился своих лохмотьев, был обижен на весь белый свет за кажущуюся несправедливость к его семье и к нему самому, потому и видел в глазах людей отражение собственных чувств и эмоций? По-видимому, так и было. Он закрывался этим, как щитом, чтобы не впасть в отчаянье и не сломаться от жалости к самому себе, ибо уже тогда интуитивно понимал, что стоит только начать себя жалеть, и все, конец, – ты ослабеешь и погибнешь. А погибать в его планы вовсе не входило.

Из этих невеселых раздумий его вновь вывел голос Абнера:

– Мы тебя и к кровати привязали только для того, что, если бы какой проверяющий вдруг нагрянул из столицы, так вопросов лишних не возникло бы. Сам понимаешь, отъехали мы вчера не очень далеко, их тут кишмя-кишит, – продолжал откровенный разговор Абнер, и было заметно, что ему уже давно хотелось все это высказать.

– Ничего страшного, я понимаю: служба, – немного рассеянно ответил Вэйланд и задал вопрос, который его, действительно, интересовал:

– А что насчет Гарета? Кто он?

– О нем мало чего известно. Говорят, что прибыл откуда-то с севера, чем там занимался – неизвестно толком, но деньги у него водились. Его часто видели в трактирах и, похоже, там он и сдружился с сыном Фергюса и его придурковатым приятелем. Если в каком-то кабаке драка затевалась – ищите Гарета, не ошибетесь. В этой троице он верховодил. А недавно еще и титул аристократический прикупил по случаю, так и вовсе важным стал. Однако от виселицы это его не спасет: покушение на жизнь принца карается смертью, будь ты хоть член королевского суда! Если найдут, конечно, – добавил Абнер. – Выход у Гарета теперь один – бежать подальше из Эндории.

Все трое опять помолчали.

– А матушку твою, кажется, отправили в один из храмов за пределами Эндории? – неожиданно и осторожно заговорил Эррол, как будто боясь обидеть ненароком или брякнуть что-то лишнее.

– Да, – спокойно отозвался Вэйланд, – но где находится храм, мне неизвестно. Ходили слухи, что – в Андалионе, но кто знает?.. Ясно одно: не в Рейвуде. Вряд ли ее отослали бы на родину. Двэйн не стал бы облегчать ей жизнь, в этом я уверен.

– Значит, ты отправишься в Андалион? – поинтересовался Эррол.

– Да. Начну поиски оттуда. Я давно об этом подумывал, но не хотел бросать Генгрэда. Его высочество, – тут же поправился он. – Теперь моя жизнь принадлежит только мне.

Этот разговор все изменил. Больше не было арестанта, которого два королевских стражника конвоируют к границе. Это, скорее, напоминало прогулку трех приятелей.

Оказалось, что спутники Вэйланда родом из той деревни, в окрестностях которой бродил пресловутый ворус, с охоты на которого и начались злоключения пажа и принца. Оба стражника с облегчением выдохнули, узнав, что мерзкая зверюга, долгое время державшая в страхе родную деревню, наконец, убита.

На вопрос, как они оказались в столице, парни ответили, что подались туда за хорошим заработком, чтобы потом вернуться назад, купить землю, поставить хороший дом, открыть свою торговлю, да мало ли – были бы деньги!.. Десять лет прошло с той поры. Чем только они ни занимались, лучше и не вспоминать! Наконец, благодаря хорошим физическим навыкам и умению держать рот на замке, попали в королевскую стражу. Пусть не караульные у королевских покоев, но тоже вполне почетно.

Абнер уже был женат и имел троих детей, Эррол же о женитьбе и не помышлял, а в свободное время шлялся по трактирам, пил вино и цеплял доступных девиц, из тех, что не задают лишних вопросов вечером, а утром молча исчезают с первыми лучами солнца, забрав свой честно заработанный фолькон. Удивительно, но, являясь почти полной противоположностью друг другу, земляки прекрасно ладили.

Поразмыслив, все трое пришли к выводу, что продолжать путь по главному тракту не стоит, так как участились нападения разбойников. Конечно, что-то подсказывало, что нападать на трех всадников без поклажи дорожным грабителям нет никакого резона, и все же… Кто его разберет, этот разбойный люд? Поговаривали, что на грабежи и убийства их толкала не столько жажда наживы, сколько желание показать свою власть, покуражиться вволю, наслаждаясь тем, какой ужас они нагнали на несчастных путников. А то и вовсе, не показываясь на глаза, могли перестрелять их из кустов, как зайцев. Зачем? Да просто так. А нечего тут ездить. Пытаться искать логику в поступках людей, которые выбрали путь беззаконный и безнравственный – труд нелегкий и неблагодарный. Поэтому решение свернуть с тракта и продолжить путь по старым дорогам, которыми мало кто пользуется, было принято единогласно. Правда, в народе ходили очень разноречивые слухи об этих заброшенных дорогах, но, когда вы в пути уже четвертые сутки, глупо не воспользоваться той дорогой, которая позволит существенно сократить расстояние.

Отъехав подальше от наезженного тракта, путники поняли, почему старая дорога не пользуется популярностью у путников: первое же селение, которое им встретилось, было разрушено до основания. Общий ландшафт второй деревеньки так же не радовал глаз: полная разруха, лишь кое-где остались небольшие обугленные остовы домов.

Остановившись на привал неподалеку от этих навевающих тоску руин, Вэйланд и Эррол решили пройтись и осмотреться, пока Абнер разводил небольшой костерок.

Продираясь сквозь заросли густой травы, Вэйланд пнул попавший под ногу камень, который откатился к небольшому деревцу. Приглядевшись, Вэйланд увидел, что камень уставился на него пустыми глазницами. Эти пустые провалы притягивали его взгляд, заставляя оставаться на месте, несмотря на то что легкий холодок заструился вдоль позвоночника. Да, перед ними лежал проломленный и обуглившийся череп, а продвинувшись еще на несколько шагов вперед, они увидели целые кучи костей и черепов. Несомненно, это были человеческие останки, и принадлежали они, судя по разным размерам, и взрослым, и детям.

– Богини милосердные, что же это? – пролепетал обычно уверенный Эррол, поднимая череп, который размером был не больше крупного яблока.

Переглянувшись, они попятились, затем развернулись и, не сговариваясь, поспешили к лошадям.

Удивленному Абнеру было сказано, что надобно срочно убираться отсюда. Повторять не потребовалось. Вскочив в седла, они молча поскакали прочь от страшного места. Абнер поглядывал в напряженные лица спутников и, наконец, не выдержал:

– Да что там случилось-то?

– Не место там для привала, да и вообще – проклято там все, – тихо, будто опасаясь накликать беду, прошептал Эррол.

– Я слышал, что около полувека назад в одной из здешних деревень разразилась страшная болезнь, которая вскоре перекинулась и на соседние селения. Крестьяне ждали помощи из столицы, но вместо лекарей сюда прислали несколько отрядов солдат. Их лица были укутаны в плотную ткань, от которой пахло уксусом. Копьями и алебардами они загоняли жителей деревни в самый большой дом в деревне, а после заколачивали его и поджигали. Тех, кто пытался увернуться и бежать, настигала немедленная смерть от копья или стрелы. Не щадили никого, ни стариков, ни детей, ни женщин, – проговорил Вэйланд с мрачным видом.

– Эти сказки я не раз слышал в трактирах от местных пропойц, – заметил Абнер, – они рассчитаны на ребятню, которую хлебом не корми – дай послушать страшную историю.

– Это не сказки, – отрезал Вэйланд, – я слышал, как об этих событиях говорил мой отец, а ему это стало известно от его отца – моего деда, в период правления которого все и произошло.

Болезнь выкосила огромное количество людей, а тех, кто оказался в очагах заражения, безжалостно уничтожали, ибо не видели другого выхода остановить эту смертельную напасть. Участвующие в побоище солдаты присягали королю, что никогда и никому не откроют того, что видели и в чем участвовали. Тех, кто отказался присягнуть, в короткие сроки казнили под самыми разными наспех состряпанными предлогами.

Все трое вновь умолкли. Одна и та же мысль сверлила их мозг: отца короля Двэйна считали храбрым и мудрым полководцем и сильным королем, железной рукой правившим в королевстве. Во времена его правления ни один разбойник и носа не смел высунуть на главном тракте. Но то, что они увидели…

И вновь какое-то время они скакали в тишине, пока их путь не преградила небольшая, но бурная горная река. Они пошли вдоль берега, высматривая брод, чтобы не утопить лошадей, да и самим не погибнуть.

– Думаете, король поступил жестоко, приказав сжечь зараженные деревни? – прервал затянувшееся молчание Вэйланд.

– Конечно! Как можно было просто взять и сжечь разом несколько селений! Беспомощные, ни в чем не повинные люди: женщины, дети, старики ждали помощи, а их взяли и безжалостно уничтожили, как скот, – возмущенно ответил Эррол. Абнер же хранил молчание, глубоко задумавшись.

– Его поступок выглядит бессмысленной жестокостью, но, думаю, это было единственно возможным способом остановить распространение страшной заразы, – стараясь не смотреть в глаза своему товарищу, проронил Абнер.

– Да как ты можешь такое говорить! – выпучил глаза Эррол.

– Возможно, я говорю ужасные вещи, но стоит мне подумать о своих жене и детях… – Абнер замолчал.

– Болезнь была страшной: прикоснувшись к заболевшему или просто вдохнув пары его смертоносного дыхания, человек покрывался язвами и нарывами, он буквально сгорал изнутри, такой сильной была горячка. Эта горячка и жуткие боли вызывали помутнение рассудка, и больной, впадая в ярость, нападал на любого, кто попадал в поле его зрения. Прав был король или нет, но он остановил распространение болезни, а, значит, результата добился, ведь так? – рассуждал вслух Вэйланд.

Неизвестно, чем бы завершилась эта беседа, но неожиданно путников, едва они перебрались через реку, окликнули из густых зарослей:

– Эй, вы ведь стражники из столицы?

– Да! – хором ответили Абнер и Эррол, пытаясь определить источник голоса и спешно надевая шлемы, которые до сих пор были приторочены к передним лукам седел.

Они проехали вперед, и Вэйланд отметил про себя, что его спутники постарались закрыть его от предполагаемой угрозы. Это лишний раз подтверждало тот факт, что из стражников, сопровождающих арестанта, они превратились в его друзей. И сейчас, понимая, что Вэйланд, одетый лишь в легкое сюрко поверх камизы и не имеющий никакого вооружения, представляет собой беззащитную мишень, они прикрыли его своими телами.

Теплое, незнакомое доселе чувство охватило изгнанника. Но нет, не время сейчас расслабляться. Так, что мы имеем? Тот, кто обратился к ним с вопросом, вряд ли станет нападать теперь. Логичнее было бы сделать это неожиданно. Идем дальше. Мы до сих пор не можем понять, где он прячется, следовательно, могли бы его миновать без каких-либо плачевных для него последствий. Он нас окликнул, но выйти опасается. Вывод: он не опасен, ибо сам, скорее всего, нуждается в помощи. Все это в доли секунды пронеслось в голове Вэйланда, и он крикнул в чащу:

– Это стражники. Они провожают меня до границы. Если вы нуждаетесь в помощи, прошу вас выйти к нам, мы не причиним вам вреда.