Ирина Югансон
Тайна Мёртвого Озера

Предистория

Край северный, глушь заповедная. Сплошь – ельники непролазные да сосны вершинами в небо, да заросли малины по глухим оврагам. Куда ни глянь – леса, леса, леса. Но не спешите решать, что мир этот заброшен и безлюден. Прорублена сквозь чащу широкая просека и бежит по ней хорошо наезженная дорога от деревеньки к деревеньке, от хутора к хутору. И в каждой деревеньке, на каждом хуторе – люди. Сеют хлеб, сады растят, за скотиной ходят, пироги пекут, пиво варят, ездят на ярмарки в соседние городки, а то и подальше – в большие города, и не чувствуют себя оторванными от всего мира. Дома по усадьбам всё крепкие, вокруг домов лепятся хлева, амбары, конюшни, сараи, курятники, сеновалы. Огороды прополоты, сады ухожены, поленницы дров высятся круглыми башенками, сено сохнет на высоких козлах – хозяйственный живёт здесь народ. Неленивый.

Только странно – самый разгар лета, в прежние годы в каждом дворе вишни были бы усыпаны спелыми ягодами, ветви груш и яблонь пришлось бы подпирать, чтоб не обломились под тяжестью плодов, а тут как заговорили – ни слив, ни вишен. Редко в какой кроне мелькнёт зелёное, кислое, как дичок, яблочко или твёрдая, как камень, вся скукоженная груша. Вот уж второй год, как всё изменилось, всё пошло наперекосяк. Сколько ни вкалывай, хоть костьми ляг, что-нибудь да сведёт все труды на нет – то засуха иссушит хлеба, то зарядят дожди без просвета, то неведомый мор нападёт на скотину. В реке рыба перевелась, в лес хоть не ходи – ни ягод, ни грибов – даже мухоморы и те как сгинули.

Кое-кто не выдержал подобной жизни, заколотил окна-двери и подался в город.

Но большинство надеется пережить трудную полосу и, сжав зубы, упрямо цепляется за свою землю. Ну не могут, не могут невзгоды длиться вечно, надо лишь перетерпеть и настанут хорошие времена. Лица у людей посуровели и нечасто теперь озаряются улыбками, – не дай бог – голод, как тогда выжить? Как поднять детей? А что если, тьфу-тьфу чтоб не накликать, и у нас начнётся то, что было в южных землях?! И шёпотом повторяется страшное слово – "Нихель".

Впрочем, босоногой детворы взрослые заботы мало касаются – оттрубил своё в огороде или в хлеву и носись, задравши хвост, допоздна, пока мать домой не загонит.

Глава 1. Вороны. Ссора.

Вообще-то, залесские пацаны неплохо меж собой ладили. Но, стоило завязаться ссоре, – всё, стайка раскалывалась на два непримиримых лагеря. – Одни признавали своим вожаком Йена по кличке Дылда, переростка на два года старше и на две головы выше остальных, за что получили от противников прозвище "дылдиных подлипал". Другие сплотились вокруг худощавого, не по-здешнему смуглого Гийома и прозывались "недомерками".

На этот раз, казалось, ничто не предвещало бучи. Дело шло к вечеру. Ребятня слонялась неподалёку от деревни, не зная чем ещё себя занять – старые игры надоели, нового ничего в голову не приходило. И тут Йен подобрал с земли увесистую каменюку, подкинул на ладони, примериваясь, и, с криком: "Ага, попалась! Получай!" запустил ею в ворон, дремлющих на заборе. Промазал. Вороны дружно присели, недовольно каркнули, но с насиженного места не сдвинулись.

Приглушённые, больше похожие на кашель, смешки – на явные кто бы отважился? – раззадорили Йена:

– Это камень дурной подвернулся. Да, захоти я, от любой из этой горластой своры мокрого места не осталось бы. Вот на спор! Эх, чем бы в них запульнуть?

Тотчас пара-другая услужливых рук потянулась к булыжникам. И тотчас же раздался крик: "Не смей! Не смей их трогать!" Потревоженная этим воплем благородная семейка взметнулась в небо.

– Очумел?! Всех ворон мне распугал!

– Они тебя не трогали? И ты их не смей!

– Это ты мне? Мне? Да я из тебя сейчас не знаю что сделаю! Котлету отбивную!

– Оставь ворон в покое!

– Слушай, Ги, ты меня достал!.

И тут же дружный хор подпевал загалдел не хуже вороньей стаи:\

– Проучи его наконец, Йен! Всыпь ему!

– Что он тут из себя строит?!

И вот уже кто-то сделал шаг и встал за спиной Гийома, кто-то сбился в кучку вокруг Дылды.

На шум назревающей ссоры с любопытством взирали позабытые вороны. Они нагалделись вволю, накружили над пустырём и вдруг, разом, точно сговорились, ринулись к старому вязу. Ветки спружинили, тяжёлая крона заходила ходуном. Одна из разбойниц, не поделив места с нахальной соседкой, гаркнула возмущённо на весь пустырь и долбанула подругу тяжёлым клювом. Колким дождём на головы ребят посыпалась всякая древесная дребедень.

– О! – словно только этого и ждал, обрадовался Йен, – вы, голубушки, ещё здесь? Ну, защитничек, гляди! И вы все глядите! – Вон там, во-он на той ветке дерёт горло птичка. Невеличка. – У-у, бандюга, разоралась! – Сейчас я эту птичку-невеличку одним ударом… – В руке он уже подкидывал новый булыжник. – Попридержите-ка этого больного. Да поосторожнее с ним, а то как бы кого не покусал.

Гийом понял, что не успевает, что вот сейчас от этой бестолковой вороны останется комок перьев, и тогда он рванул через голову рубаху и, размахивая ею, словно флагом, заорал:

– Эгей! Эй! Кыш! Кыш отсюда! Да улетайте же вы!

Вороны, наконец сообразив, чего от них хотят, дружно взмахнули чёрными крыльями и, едва не обломив вяз, с истошным граем рванули в вышину, только их и видели.

– У-у!.. – разочарованно загудел народ.

– Да что он здесь раскомандовался?!

– Хозяин нашёлся!

– Ты!.. Ты!.. – Йен от возмущения слов не находил. Наконец его прорвало: – Да кто ты вообще такой? Приехал невесть откуда, и нате!.. Ты к себе, на юг, езжай, там и командуй! А здесь мы хозяева. Потому что всё здесь наше, не твоё! И пустырь этот наш. И вяз наш. И небо над ним наше. И вороны эти тоже наши. И ты не радуйся раньше времени – всё равно дальше деревни они не улетят. – Тут он победно оглядел ребят – Ничего, мне батяня на днях ружьё даст. Охотничье. И патроны. Вот тогда я с ними поговорю. Не будут здесь больше каркать, не будут цыплят со двора таскать.

А тебя, недомерок, пора уму-разуму учить. Ну, иди сюда, поговорим.

Дерзко задрав голову Гийом шагнул навстречу. Андерс, Ильзе и Метте, не сговариваясь, встали рядом.

– А вы куда? Нет, если кому не терпится получить пару-другую синяков, мне не жалко.

Ги улыбнулся друзьям: – Я разберусь. Сам. – Те неохотно отошли в сторону.

– Он ещё лыбится! – Маленький Петер аж из кожи лез, – Задай ему, Йен! Задай!

– А ну брысь, малявка, не жужжи! – Тут Йен сплюнул под ноги, размахнулся и как со всего маху двинет Гийома по уху… Вот только уха почему-то на месте не оказалось. Как он промазать умудрился? Дылда замахнулся снова, и снова рубанул… пустоту.

– Ах так!.. – не долго думая, он выломал из покосившегося забора здоровенную жердину. – Ну, защитничек вороний, штаны ещё сухие?

– Не дождёшься! – Гийом спокойно, даже нарочито медленно, провёл рукой по заборинам, дёрнул ту, что приглянулась, перехватил поудобней, взвесил по руке.

– Ладно, – криво усмехнулся Дылда. – Сам нарываешься.

– Да брось его, Йен, не связывайся с дураком, соплей не оберёшься.

– Отвали! Дураков учить надо. – Взмахнув дубиной он кинулся на Гийома.

Тот как-то странно, по-паучьи спружинил, крутанулся, присел… Грозная палка просвистела над его головой. Ещё раз. И ещё. Это начинало бесить. А Ги уже не только уворачивался, но и наступал. И даже пару раз задел Йена довольно ощутимо. Было не столько больно, сколько обидно. Дылда взревел и пошёл молотить своей дубиной направо-налево. Со все мочи. Гийом едва успевал уворачиваться. Казалось, ещё минута, и всё кончится чем-то непоправимым. Но, неожиданной тычок под колено заставил Дылду оступиться – он покачнулся и растянулся на пузе во весь рост. Дёрнулся, пытаясь встать, да поздно – в спину ему упёрся острый конец гийомовой "шпаги".

– Йен, не сдавайся!

– Вставай, Йен! Докажи ему! ..

Но что тот мог доказать, если чувствовал себя сейчас майским жуком на булавке?

– Проси мира!

– Не буду!

– Ну, так и лежи здесь. Отдыхай. А мне не к спеху.

– Уй! Больно ведь! Хорошо, сдаюсь! Сдаюсь! Ты что, шуток не понимаешь? Шутил я. Проверку тебе устроил, знать мне хотелось – крепкий ты мужик или так себе – тюря.

– Ну и как? Проверил?

– Проверил. Кремень. Ладно, пошутили, и будет. Мир?

– Мир.

Гийом отбросил в сторону обе палки и подал бывшему противнику руку. Тот, кряхтя, поднялся, с силой пожал протянутую ладонь: – Ха, славная вышла шутка. Ты что, не веришь? Да если бы я всерьёз за тебя взялся, от тебя бы тут пух и перья летели! Места мокрого бы не осталось! Ха-ха-ха! Ловко я всех разыграл! Нет, если кто тут не верит, кто надо мной смеяться вздумает!..

– Да что ты, Йен! кто над тобой смеётся?

– Вижу я ваши кривые ухмылочки!

– Так до нас сразу дошло – всё это шутка. А хорошей шутке отчего не посмеяться?

– То-то! Ну а если кто надо мною!.. Пусть только попробует!..

Но ты, Гийом, ты молодчина! Выдержал испытание. На большой палец! Слушай, а кто тебя так драться научил?

– Да есть один человек.

– Ладно, что мы тут глупостями занимаемся? Вот уж стемнеет скоро. Давайте костёр жечь! Ну-ка, лоботрясы, кто больше дров принесёт, тому ближе всех к огню сидеть.

И вот вся большая компания, позабыв ссору, собралась у костра. Пламя притягивало взгляд, завораживало. Одна жуткая история сменяла другую. Чем сильнее сгущалась темнота, тем страшнее становились рассказы. Иногда, увлечённые очередной страшилкой, ребята забывали подбросить хворост, и тогда темнота подступала совсем близко, а огонь прятался в глубине какого-нибудь обугленного полена. Все спохватывались, шевелили пепел палками, подпихивали к пульсирующему голубыми всполохами трепещущему язычку сухую траву и тонкие ветки, а затем наваливали такую кучу валежника, что пламя, гудя и рассыпая искры, взвивалось к чёрному уже небосводу.

Ребята подвигались к костру всё плотнее и теснее, но всё равно, озноб пробирал до костей, а сердца падали в ледяную яму, когда, после хорошо выдержанной паузы, мрачный голос произносил:

– «И тут часы во всём доме пробили полночь: – "Бум-бум-бум!.." – и едва замер последний удар, дверь, запертая на замки и щеколды, вдруг сама-собой распахнулась, и в комнату повалил чёрный-пречёрный дым, встал посреди чёрным-пречёрным столбом – глянь – а это и не дым вовсе, а полчеловека. От макушки до пят как пилой распиленный… – А полчеловека всё ближе, ближе, ближе, а рука у него всё длиннее, длиннее, длиннее, и-и-и… хвать купца за горло!..»

Или тихо-тихо, почти шёпотом:

– «Тут в трубе гул пошёл – "У-у-у! .." – А потом как застучит! – тут рассказчик как грохнет во всю глотку, так что все разом вздрогнули: – "Трах-тарарах! .." – дальше опять горячий шёпот: – И вываливается из камина чёрная кочерга. Чёрная-пречёрная. Только не кочерга это – рука отрубленная. И начинает эта рука по комнате летать…»

Ужас охватывает не только слушателей, но и самого рассказчика.

Вот уж и история закончилась, вот уж все перезадушены, вот уж чёрная рука улетела в камин, но ребята всё не решаются пошевельнуться. Над поляной нависает тишина. И мерещится, что где-то в темноте за спинами притаилось неизвестное, неумолимое, наблюдает за ними, ждёт, на кого бы наброситься.

Чей-то робкий голос решается прервать молчание: – А я слышал, чёрная рука из чёрного шара появляется. – На что рассказчик, со знанием дела, тут же поясняет: – По всякому бывает. Бывает, из шара выскочит, бывает кочергой оборотится, а бывает, откроешь сундук или коробку какую незнакомую, а там она. Сидит. Часа дожидается.

– Ха! – усмехнулся третий. – Это всё выдумки пустые, бабкины сказки, а вот я вам про капурёх расскажу… Такое! – волосы дыбом!

– Нашёл о чём рассказывать – "капурхи"! Эка невидаль! Да этого добра – на каждом шагу. "Капурёхи." Подумаешь. Пузыри и есть пузыри. Ну, противные они, ну, пищат, лезут повсюду.

– Да? А знаешь, что из этих самых капурёх шары с чёрной рукой и вырастают. Ты видел хоть раз как эта пакость появляется?

– Кто ж не видел-то?

– Словно из ничего возникают, – вот их не было, и вот они тут. В любую щель пролезут, хоть с волосок, хоть с паутинку. И сразу давай раздуваться-раздуваться… А исчезают? – раз, и нет их. И где они появляются, там, непременно, несчастье произойдёт. Или ссора. Или просто неприятность какая. Примета точная. Если собрался куда и по дороге капурёх повстречал, всё, можешь домой поворачивать – пути не будет.

– Капурёхи, капурёхи!.. Ты ещё о солёных огурцах расскажи. А я вот такое знаю – вам и не снилось! Мой дядька Юхан – тот самый, что зимой в Виртенбург подался, в матросы…

– Да знаем мы твоего дядьку.

– Так вот, он в прошлом году в мёртвый лес забрёл, чудом жив остался.

– Брешешь!

– С места мне не сойти!

Шёл себе привычной дорогой – по просеке через березняк на хутор – и вдруг как поленом по голове – ни берёз, ни просеки – голые ели вокруг торчат, словно кости обглоданные. И небо серое, как неродное. Он назад кинулся – и там мёртвый лес. Он и вправо, он и влево – везде одно. И тут кто-то как завоет, как завоет – жуть: – "У-у-у! .. У-у-у! .. Ю-у-ха-ан!.." А за ним целый хор: – "У-у-у! .. У-у-у! .. Ю-ху-ху!.." Дядя Юхан как кинется напролом, не разбирая дороги, сам не зная куда. Всю одежду в клочья изодрал, лицо, руки до крови изранил. Сердце от страха чуть не остановилось, а он всё бежал-бежал, пока ноги держали – может час, а может сто лет. Уж и силы напрочь вышли, а вокруг всё те же остяки еловые, словно он ни на шаг с места не сдвинулся. Дядька мой помирать приготовился, всё, решил, конец. И тут у него в ушах зазвенело, голова закружилась, ноги заплелись, упал он, а как голову поднял – берёзы вокруг, листва зелёная, вниз посмотрел – живая трава. И нигде даже помину нет никакого мёртвого леса. Словно привиделось. Только руки в крови, да рубаха лохмами висит, да хвоинки чёрные в волосах застряли.

– А кто ж это выл в лесу то?

– Как кто! – Известно кто – мертвяки. Скелеты волчьи. Говорят, они мёртвый лес стерегут. А водит их Белая Волчица.

– А до Мёртвого озера твой дядька Юхан дошёл?

– Мёртвое озеро – это сказки, а я не сочиняю, я, что на самом деле было, рассказываю.

– Ха! Вот и видно, – рассказывать ты мастер, да толком ни шиша не знаешь. "Мёртвый лес!" Мёртвый лес – это так, цветочки. А вот за мёртвым лесом, – это моей матери верный человек по большо-ому секрету говорил, – если его сквозь пройти, озеро лежит. С мёртвой водой. Никто того озера не видел. Ни одна душа живая! И не дай бог увидеть! Потому что, кто видел, того уже на земле в помине нет.

– Это отчего так?

– А оттого, что от воды в том озере смертная тоска исходит – войдёт в сердце иглой и, бац! – разорвётся сердце на тряпочки.

– Бабкины россказни!

– Вот погляжу, про какие ты россказни запоёшь, если сам в том лесу окажешься.

Тем временем хворост прогорел, потому как за новым никто и не подумал сходить. Темнота стала плотной, почти осязаемой. Каждый шорох, казалось, таил угрозу. Пора было расходиться по домам. Но как уходить от тёплого ещё кострища? Как идти через пустырь, мимо высоченных зарослей бурьяна, мимо безлюдных огородов и глухих садов? Хорошо кто живёт неподалёку, ещё лучше, кто до самого дома идёт в дружной компании, а если одному пробираться в темноте?

Первым встал Йен:

– Что, мелюзга, дрожалка напала? Ноги не идут? Ну и оставайтесь тут ночевать, а мне пора. У меня с утра дел невпроворот.

Шагнул в темноту и словно пропал.

– Йен, погоди, и мы с тобой!

– Некогда мне вас дожидаться, сами до дому дойдёте, не заблудитесь. – Переждал немного, и как ухнет утробно, словно филин ночной – «У-гу-гу! Гу-гу! Скелеты из мёртвого леса!» – да как завизжит резаным поросёнком: – «Кочерга! Спасите! Кочерга!»

– Вот дурной!

– Не нашутилась ещё деточка.

Всё стихло и вдруг: – «Ду-ушат!»»

Гийом не выдержал, ринулся на истошный вопль. Ильзе, Андерс и Метте за ним.

И застыли на месте. – Им навстречу из темноты выплывала тощая длинная лапа с корявыми пальцами. Чёрная рука!

Чёрная рука неумолимо приближалась. – У-у-у! Задушу-у!..»

Вдруг Ильзе фыркнула и ткнула Андерса в бок.

– Ты чего?

– «Чёрная-чёрная рука!» – перед ними стоял Дылда, ухмылялся во весь рот и размахивал сухой яблоневой веткой. – Ну, ловко я вас разыграл?

И тут уж загоготали все.

– Ладно, недосуг мне с вами попусту болтать, меня отец с братяней ждут. – Завтра, чуть свет, едем дальнее поле сторожить, а то кабанов развелось – прорва! Отец берёт с собой ружьё. С особыми патронами! Сам набивать помогал. С такими не то-что на кабана – на медведя можно ходить. Отец обещал, что и мне пострелять даст. Слово дал.

Петер сразу заныл:

– Йен, возьми меня с собой! Ну возьми, а?..

– Ещё чего! Будет у меня там время мелюзге сопливой носы утирать.

– Ну что тебе стоит?

– Да ты хоть раз в жизни кабана живого видел? Нет? Ты хоть знаешь, что это за зверюга? От такая гора! Мчит, не разбирая дороги, и всё на пути сметает. Глазюки у него как у чёрта лютого, клыки из пасти торчат – во! – Дылда размахнул руки во всю ширь. – Такого хлюпика, как ты, на один клык наткнёт, другим прихлопнет! Так что сиди лучше, деточка дома.

Оглядел всех победно, и снова шагнул в темноту.

И сразу все поскучнели, и заторопились по домам. Глазом моргнуть не успели – на пустыре не осталось ни души живой.

Гийом с друзьми уже подходили к заброшенному колодцу, когда чей-то отчаянный крик: "Погодите! Я с вами! Постойте!" заставил их оглянуться. Из темноты, громко топоча, вылетел Маленький Петер. Он тяжело сопел и размазывал слёзы по грязным щекам.

– Ты чего?

– Да-а, вам хорошо. Вы, вон, вместе. Я меня бросили. А мне через всю деревню!.. Одному!.. А там собаки!.. А я!.. А мне!.. – И захлюпал носом.

Гийом вздохнул – не было печали. И так дома ждёт хорошая взбучка. Но вслух произнёс бодрым голосом: – Ну что, проводим ребятёнка?

Андерс аж захлебнулся от возмущения: – Ребятёнка? Ничего себе, ребятёночек! Шкура и ябеда!

Положа руку на сердце, каждый был согласен с этими словами. Но Петер гляделся таким несчастным, что Метте оттаяла: – Не вредничай, Андерс. Он ведь и в самом деле маленький. И Ильзе, неожиданно для себя, её поддержала: – Да ладно, есть о чём говорить – на полчаса раньше домой придём, на полчаса позже, шуму всё равно не миновать. Эй, ребятёнок, дай пять – будет десять! – И она протянула Петеру руку.

Петер заулыбался во весь щербатый рот, вытер о штаны мокрую пятерню и буквально вцепился в протянутую ладонь.

– Вы только не думайте, я не трушу. Только у нашего соседа, у Йоргена Хромого, не псина – людоед! Злющая – страсть! Клыки – во! – похлеще, чем у того кабана! А как встанет на задние лапы – башка выше забора! С такой только на медведя или на кабана ходить!

Кабан явно не шёл у Петера из головы. Чуть не полдороги он, не умолкая, трещал о том, как повезло Дылде. – Будет он жить в лесу. В самой чащобе. Будет с ружьём ночью огород сторожить, костёр жечь, хищное зверьё отпугивать.

На ехидный вопрос Андерса, "откуда в чащобе поля-огороды?" и отвечать не стоило. Сказал бы прямо, что обзавидовался до смерти! Петер и сам завидовал. Ещё бы не завидовать! – Эх, мне бы туда! Я бы тоже с ружьём! А вдруг на них и в самом деле кабаны нападут? Вот счастье-то!

– Да, – со вздохом согласился Андерс, – счастливчик! – и не поймёшь , то-ли язвит он, то-ли всерьёз.

– Врёт твой Йен, и не запнётся. – вот уж Ильзе откровенно усмехалась. – Если кто на него нападёт, так это комары да слепни. Зато шуму будет! Нос задерёт и пойдёт заливать: – "Сидим мы у костра, репу стережём, и вдруг – кабаны! Дюжины две, не меньше! И у всех клыки с мою руку! И глаза как угли горят! Окружили. Землю копытами роют. В общем – не шутки шутят. Вы бы уж точно в штаны наложили. А я ружьё в руки: – бац-бац! – половина наповал, половина драпала впереди своего визга. Больше они к нам не сунутся!"

Отсмеявшись, Гийом вздохнул: – Всё равно, нам бы туда! Пусть без кабанов. Пусть без ружья. Жить где-нибудь в шалаше. Одним, без взрослых. Словно лесные разбойники.

– И что это за разбойники – без ружья?

– Ну, хорошо, просто, ночевать в лесу, костёр жечь. Хоть грибы собирать.

– Тоже скажешь – грибы! Девчоночье дело! Да и нет их в лесу.

– В конце-концов, не в грибах дело, можно просто пожить одним в лесу. Недельку. Или хоть дня три.

Ребята давно подошли к дому Петера. В окнах горел свет. За белыми занавесками вели привычную перебранку два голоса. – Мужской тихо оправдывался, женский громко обвинял: "А ты за него не заступайся! Завёл, поганец, моду, с матерью не считаться! Где его до сих пор черти носят? Вот пусть только появится, пусть порог переступит!.. Это он с тебя пример берёт! Дерзить стал, огрызаться, а ты и ухом не ведёшь!" – "Сама парня забаловала, только я на него прикрикну – мамочка грудью на защиту!" – "А ты не кричи без дела, толку от твоего крику! Тряпка ты, а не мужик, не можешь сына разок выпороть хорошенько!"

Наши друзья поспешили попрощаться – похоже, их тоже ждала хорошая головомойка.

Глава 2. Бабушка прилетела!

Прошло несколько дней. Всё это время мысль о походе в лес не покидала ребят, но дома и слышать об этом не хотели. А чего в лесу бояться? – Места все хоженые-перехоженые. Даже если заблудятся – ничего страшного, зато интересно. И потом, где заблудиться, если каждый овраг знаешь, как свои пять пальцев? Подумаешь, капурёхи разлетались! Кто их боится, капурёх этих? – Но взрослые говорили о каких-то тревожных временах, о чужаках с юга, почему-то – о дождях и неурожае, и шёпотом, оглядываясь – о каком-то таинственном Эмиссаре. Ну так что ж, что эмиссар, неужели теперь из-за него всю жизнь у мамкиной юбки просидеть? Ко всем огорчениям, зарядили дожди, нудные, холодные, серые тучи нависли над деревней, превращая день в сумрачный вечер, а вечер в позднюю ночь. деревенские вздыхали, что и в этом году сгниёт урожай, и скотину зимой прокормить нечем будет, и репа как горох, и на кур мор напал, и у пчёл мёд горький, словно полынь, и крыши ни с того ни с сего стали протекать, хотя только вот настелили, и вообще – что-то в мире изменилось.

Каждый вечер был похож на другой – пасмурный, промозглый. Вот и сегодня то сеяло нудной моросью, то лило как из ведра. Элис уже который час, забыв обо всём на свете, сидела, уткнувшись в книгу. Старинную. Толстенную. В потёртом кожаном переплёте. Выписывала что-то скорописью в маленькую тетрадку, чертила пером тонкие замысловатые линии.

Напротив неё, подперев голову рукой, скучал Гийом. Перед ним тоже лежала раскрытая книга. Потоньше. Отнюдь не старинная. Но Ги даже не пытался делать вид, что читает. Он весь извертелся от скуки – то залезет с ногами на стул, то начнёт раскачиваться как на качелях. Чуть не грохнулся. Элис механически произнесла: "Перестань баловаться!", но даже не повернула головы в его сторону, не оторвала глаз от страницы. Тикали часы. За окном заунывно скрипели сосны. А на пожелтевшем пергаменте что-то всё время неуловимо менялось – какие-то слова вдруг исчезали, и на их месте появлялись новые. Крохотное пятнышко разрасталось в яркую картинку на целый разворот. А минут через пять картинка начинала зыбиться, бледнеть и исчезала совсем. Высвечивались золотом или пурпуром руны на полях. Гийом пытался разглядеть хоть что-то, но что увидишь из-под тёткиной руки? Огонёк свечи плясал, словно на ветру. На бревенчатых стенах, на дощатом потолке вытягивались и умалялись тени. В какую-то неприметную щёлочку влетела капурёшка, закружилась вокруг трепещущего огонька, словно мотылёк. Гийом замахал на неё рукой, пытаясь отогнать: "Брысь! Брысь, тебе говорят! Фу!" – Огонёк заметался и чуть не погас. Уродливые тени на стенах тоже заметались и сердце как-то неуютно сжалось. Капурёшка обиженно пискнула и пропала.

– Гийом, это свинство!

– Элис! Да оторвись от своей книги! Элис!

– Ну что ты за человек такой, минуты посидеть спокойно не можешь!

– Минуты?! Да ты с самого утра как в неё уткнулась, так словно гвоздями тебя к стулу прибили.

– Ты видишь, я занята? И перестань сейчас же раскачиваться на стуле, ты мне чернильницу перевернёшь!

– Вечно я тебе мешаю. А я тоже, между прочим, живой человек. Элис, а про что там в твоей книге написано?

– Вот это не твоего ума дело.

– А что моего ума дело? Ты за весь день со мной словом не перемолвилась. Вот опять молчишь. Элис, мне скучно.

– Сейчас найму тебе оркестр.

– Элис, ну дай хоть картинку поглядеть!

– Нет здесь никаких картинок – это взрослая книга.

Ну разве можно так! Вот же она – яркая, словно всё не нарисовано, а видится въявь – высокие белые башни на крутом холме, стены, заросшие виноградом, где-то далеко внизу – синее-пресинее море. А если очень-очень постараться и очень-очень сильно напрячь слух, можно услышать, как с тяжким гулом бьются волны о каменистые склоны. Но Элис резко дунула на страницу и картинка исчезла, словно её погасили.

– Ну и вредная же ты! Жалко тебе, что ли? Погоди, вот прилетит бабушка, всё ей расскажу! Ну и ладно! Ну и оставайся тут одна! – Рванул со стула и выскочил из комнаты. Элис даже не обернулась. Гийом постоял в коридоре, потом спустился по узкой крутой лестнице и распахнул входную дверь. Снаружи было так же муторно, как у него на душе. – Никому он не нужен, никому не дорог, – вот он сейчас умрёт или уйдёт в дождь, а Элис даже не заметит. Или обрадуется, что никто ей не мешает. Он ощущал себя совершенно забытым и несчастным. Нет, он не позволит не замечать себя! Он всё ей выскажет! Он заставит её оторваться от книги, он припомнит все обиды, все до единой, а потом хлопнет дверью и уйдёт в дождь. Решено! «Тётка!» – Скажите пожалуйста, сама ещё девчонка сопливая, а строит из себя невесть что!

Но когда он вернулся в комнату, обижаться расхотелось – а ведь Элис действительно ещё сопливая девчонка. – Вот она сидит над этой злосчастной книгой, худющая, вся зелёная, под глазами круги, и пишет-пишет, с утра не разогнулась, кусочка хлеба не съела, глотка воды не выпила. Ладно, так и быть, он её прощает и зла на неё не держит. Но всё равно, он не мебель, и не позволит обращаться с собой как с мебелью! Гийом снова уселся за стол: – Тебе всегда лишь бы запрещать. Взяла власть надо мной и пошевельнуться не даёшь. Только и слышу: "Нельзя! Не ходи! Не шуми! Не дыши!" Вот объясни, почему ты не пускаешь меня с ребятами по грибы?

– Какие грибы? Скоро деревня в остров превратиться, по лесу в лодках будем плавать.

– Да кончится этот дождь, не завтра, так послезавтра кончится, а после дождей как раз самые грибы и пойдут. Я с тобой разговариваю или с печкой? Андерса отпускают. И Ильзе. Даже Метте. Я один хуже всех!

– Гийом, ты мне мешаешь. Завтра поговорим обо всём.

– Я тебе всегда мешаю. Скоро всё Залесье надо мной смеяться будет. Деревенские ходят в лес сто раз на дню, ночуют у костра, коров там пасут, коз. И никто их не съёл. Никакие капурёхи. Никакие нихели.

– Грибы он выдумал! Нет в лесу никаких грибов. И ягод нет. И орехов. А тебе вот сейчас на орехи достанется!

И как раз в этот момент на полях книги появилась, словно невидимой рукой нарисованная, руническая вязь. Всего пару секунд она была яркой и чёткой, но вот начала дрожать, расплываться, тускнеть и исчезла прежде, чем Элис успела толком разглядеть её.

– Доигрался! Молодец! Ты хоть понимаешь, что натворил? От кого это весточка? Что там было? Теперь не узнать!

Гийом и сам перепугался:

– Ты только не переживай, Элис. Я всё запомнил. Ей-ей запомнил. Каждую закорюку.

Честное слово! Дай-ка мне ручку. – Он поспешно кунул перо в чернильницу. – Вот, они точно такие были, я ничего не напутал. Что тут запоминать-то? У меня, знаешь, какая зрительная память! Элис вздохнула: – Выпроть тебя некому! Эх, оболтус ты, оболтус! Ну давай-ка, быстренько, беги в спальню! Быстро, а то застудишься, я открываю окно.

Ага, как же, ушёл он! Ждите! Гийом со всех ног кинулся к окну. Оттуда сквозь дождь послышалось хриплое карканье. С воплем: "Ура! Бабушка прилетела!" Ги распахнул створки. И тотчас в комнату ворвался холодный ветер вперемешку с тяжёлыми злыми струями, чуть не загасил свечи. А вместе с порывом ветра в комнату влетела ворона. Мокрая. Взъерошенная. Взгромоздилась на спинку стула. Отряхнулась так, что брызги полетели на раскрытые страницы. Ещё раз громко каркнула. И хотя парнишка смотрел на неё, не отрывая глаз, он так и не уследил, когда исчезла ворона и когда появилась эта высокая немолодая уже женщина в длинном платье цвета тёмного вина, с распущенными по плечам иссиня-чёрными, чуть тронутыми сединой волосами. Он никогда не мог уследить этого момента. Женщина привычным жестом собрала волосы в строгую причёску, сколола серебряными шпильками, и только тогда произнесла:

– Неплохо бы закрыть окно – ребёнок простудится.

Ну, здравствуйте, мои родные! Дайте-ка. я вас расцелую.

Элис, перестав наконец-то быть взрослой и строгой, прижалась к ней, уткнулась лицом в тёплый бархат рукава:

– Мамочка, родная, наконец-то!

Гийом повис с другой стороны:

– Бабушка! Бабушка!

Потом удивлённо потрогал платье, дотянулся до волос:

– Сухие! Всё сухое!

– А как ты думал? Невелика радость в мокром ходить. Ну, внучек, понял ты, кто твоя бабка?

– Ведьма! – Восторженно завопил внучек.

– Ну, зачем так грубо? Давай скажем иначе? – ну, например, "колдунья."

– "Ведьма" лучше.

– Хорошо, пусть будет "ведьма", раз тебе так больше по душе. Но, надеюсь, ты понимаешь, что рассказывать об этом нельзя? Никому. И никогда.

– Да что я, маленький что ли?

– И орать на всю деревню: "Бабушка прилетела!" тоже не обязательно. Ладно, не расстраивайся, я тебя не ругаю. Ты у меня на самом деле уже достаточно взрослый. Достаточно умный. И, в какой-то мере, осторожный. И всё же, поверь, даже очень взрослый, очень умный, очень опытный и осторожный человек, сам того не желая, может проговориться. В пылу ссоры. В дорожной беседе со случайным встречным. За чаркой вина – хотя, об этом тебе рано. Даже во сне. Впрочем, уберечься от этой беды в нашей власти. – И Элинор поднесла ладонь к губам внука, словно запечатывая их, и произнесла нараспев несколько слов на незнакомом гортанном языке.

– Ну вот, теперь никакой силе не вытянуть из тебя то, чего чужим знать не надо, теперь я спокойна.

В ужасе глядел Гийом на Элинор. – И это его родная, его любимая бабушка! За что? Что он сделал плохого?

Его язык внезапно одеревенел, словно в него впились тонкие и острые ледяные иголки. Это не было больно, но было очень неприятно. И несправедливо. Иголки почти тотчас растаяли, но говорить он всё равно не смог бы – слёзы обиды подступили к горлу.

– И не надо обижаться на меня, Гийом. Ты же сам сказал, что уже взрослый? А если взрослый, должен понять – сейчас настали времена, когда опасным может стать самое, казалось, безобидное слово.

– А что со мной теперь будет? – пересилив обиду, просипел Гийом.

– Ничего особенного. Просто, едва язык твой соберётся произнести неосторожные слова, он станет тяжёлым и неповоротливым, словно деревяшка..

– Навсегда?

– Но ты же вот сейчас разговариваешь? Значит, не навсегда? Ну, иди ко мне, мой глупый, мой большой, мой взрослый телёнок. Дай, вытру нос. Что ты уворачиваешься? Вот характер! Да пройдёт всё, пройдёт, едва переменишь тему разговора. Ну. Ну. Не обижайся и не сердись, я и в самом деле была неправа, такие вещи не делаются грубо и внезапно. Прости.

– Бабушка, а если я захочу спросить о чём-то тебя или Элис?

– Спрашивай смело.

– Ага, и язык сразу отвалится?

– Что, запугала тебя бабка? Когда мы одни, как сейчас, спрашивай о чём угодно. Ну, не смущайся, говори, что тебя так волнует?

– Бабушка, а как ты превращаешься в ворону? Я тоже хочу. Научишь? Ух, здорово! Только лучше в орла. Или хотя бы в ястреба.

– Что, не по нраву тебе ворона?

– Да нет, отчего же…

– Что ж, не самая красивая птица. Не орёл и не павлин. Зато в глаза не бросается. Сколько их, ворон вокруг шастает – счёту нет, одной больше, одной меньше, никто и не заметит. Лучше птицы для меня не найти – и неприметна и за себя постоять сумеет.

– Бабушка, а летать очень трудно? Руки потом не болят?

– Не отнимай у бабушки времени глупыми вопросами.

– Ничего, дочка, пусть спрашивает.

– Сколько же дней лететь отсюда до Месхи? Неделю, не меньше? Разве это не опасно?

– Я же не всю дорогу вороной летела, глупыш. Десять минут назад я сидела у себя дома, в кабинете, в своём любимом кресле. Ну, что тебя ещё тревожит?

– Бабушка, обещай мне никогда не летать над домом Йена Дылды. Пожалуйста, ради меня!

– Что, этот Йен так страшен?

– Не смейся, у него ружьё и он сказал, что всех ворон перестреляет, чтоб цыплят не таскали.

– Успокойся, внучек, я цыплят таскать не буду. И потом, я же против пуль заговорённая. Не веришь? И никакие мальчишки с камнями и рогатками мне не страшны. Что, уже подрался с этим Йеном из-за какой-то вороны?

Элис снова решила проявить строгость: – Гийом, а не пора ли тебе в кровать? На дворе темным-темно.

– Бабушка, скажи хоть ты ей, чтобы она меня не гнала. Не хочу я спать, не хочу! Утром я встану, а ты уже улетела.

– Видишь, мама, он совсем от рук отбился, не знаю, что с ним делать. Если я говорю "да", он обязательно скажет "нет".

– "Нет" всегда говоришь ты.

– Сейчас же марш в постель, неслух! Нечего тебе слушать взрослые разговоры.

Элинор поглядела на дочь, на внука, помолчала немного и произнесла: – Вот что, доченька, я подумала, а может быть напротив, очень нужно, чтобы мальчик слушал взрослые разговоры?

Кто знает, как жизнь повернётся? Не пора ли ему научиться понимать, что к чему в этом мире? Ты у меня не знала безмятежного детства, боюсь, и ему не придётся. Времена идут непростые. Какие-то мелочи и недоговорённости витают в воздухе, что-то неопределённое и вроде бы незнАчимое. Но кто знает, чем все эти неопределённости обернутся завтра? И что эти новые времена несут всем нам? Пришла пора Гийому де Корво ди Санчес иль Гуэрро узнать, к какому роду он принадлежит. Кто его отец и мать и почему он растёт без них, словно сирота. Кем был и как погиб его дед. С кем и ради чего ведём мы борьбу. Пора рассказать без утайки о Нихеле и его эмиссарах.

Но сам понимаешь, мой мальчик, разговор этот долог и непрост, а дел у нас с Элис невпроворот. К тому же и времени в обрез – на рассвете я должна улететь.

Ну, дочка, всё готово?

Теперь уже две головы склонились над книгой. Две женщины вглядываются в пожелтевший от времени пергамент, шепчут непонятные слова. Вот раскрылась на развороте старинная карта, украшенная картушами и виньетками, с фигурами дующих во все щёки ветров по углам.

Гийом сидел не шелохнувшись, чуть ли не дыша.

Вот Элинор поднесла к губам правую ладонь, тихонько дунула на неё и на ладони возникла крохотная серебристая горошина. Элинор дунула чуть сильнее, горошина поднялась в воздух, зависла над картой. Элинор щёлкнула пальцами и горошина стала светиться и расти. Она росла и росла, пока не превратилась в большой, чуть не с человеческую голову, мерцающий мягким светом лёгкий шар. Но свечение этого шара не было ровным – в некоторых местах поверхность словно была покрыта глухой серой коркой, в других её прорезали глубокие чёрные трещины.

Элис достала из кармана своей клетчатой домашней юбки клубок невесомых серебристых нитей, оттуда же вынула крохотные палочки-коклюшки и быстрыми движениями перекидывая палочки из одной руки в другую, стала оплетать чёрные трещины и серые проплешины светящимся кружевом.

Губы Элис были плотно сжаты, и, однако, она пела. Вернее, гудела какую-то завораживающую песню без слов. И под этот гул затягивались, заживали трещины, исчезали с поверхности шара, серая короста осыпалась и таяла. К сожалению, не всюду. Кое-где невидимый огонь пережигал вновь наложенную штопку и из-под неё снова чёрной паутиной проступали уродливые отметины.

Часы тикали и тикали, коклюшки перелетали из руки в руку. Элис была уже вся белая от усталости. Да и Элинор выглядела не лучше – видимо, не сам собой висел странный шар над книгой. Нитей становилось меньше, меньше, меньше и настал момент, когда последняя петелька добавила свой робкий свет к свечению шара.

– Всё, доченька, отдыхай. Больше мы ничего пока сделать не в силах. Остаётся только ждать.

Элинор снова дунула на шар и тот быстро начал уменьшаться, стал не больше горошины и внезапно исчез, втянувшись в ладонь.

Книгу бережно закрыли, застегнули на медные застёжки с изображением грифонов.

Мановение руки, и книга тоже начала сжиматься, сжиматься, сжиматься, и вот уже Элис прячет её в потайной карман своей клетчатой юбки, где минуту назад скрылись коклюшки.

Элинор достала с полки бутыль домашней смородинной наливки, которую так мастерски готовила старая Хильда, налила себе и дочке по капельке в серебряные стопки.

– Ну а теперь, Гийом, пока не рассвело, слушай. Чего я не успею рассказать сейчас, тебе понемногу расскажет Элис.

И Элинор начала свой рассказ:

– Есть вещи, которые трудно объяснить. Даже взрослому человеку. И времени у меня почти не осталось… Наверняка, хоть что-то ты уже и сам знаешь, о чём-то догадываешься по обрывкам наших разговоров…

Знаешь ли ты, что за несколько месяцев до твоего появления на свет, на южные земли нежданно и неумолимо обрушилась война? Кровавая. Грязная. Страшная.

– Ну уж о войне-то я знаю.

– Знаешь? Так кто же с кем воевал?

– Какие-то дикие кочевники вторглись в Месху с востока… Плосколицие и косоглазые. На мохнатых лошадях. Жестокие как звери. С визгом налетали они на деревни, грабили, убивали, жгли…

– Что ж, были и кочевники. Случаются такие времена, когда люди, до сей поры мирно выращивавшие хлеб или разводившие скот, внезапно сбиваются в толпы и превращаются в стихию, равнозначную безумному смерчу или всё пожирающему огню. И никогда такие времена не случаются сами по себе. Они означают, что в наш мир вторгся Нихель.

Так было и в тот раз. Странные вещи стали происходить в нашей Месхе, и в соседнем Махте, и в Иллироде, и в Ист-Говарде, и много где ещё^ – вдруг, словно их здесь и не было никогда, стали пропадать заброшенные пустыри, глухие овраги, старые городские свалки, лягушачьи болота. Потом люди с удивлением обнаружили, что расстояния между городами и деревушками почему-то стали короче – если раньше путь занимал два дня, и то, если кони быстрые и свежие, то теперь пешком не спеша добирались за день.

Дальше началось такое, от чего в сердцах человеческих поселился страх – вот, например, два дома до того спокойно стоявшие по разные стороны улицы, словно кидались через дорогу и срастались стенами в один несуразный и кривой. Крыши вздыбившейся черепицей наползали друг на друга. Потом стали исчезать люди. В никуда. И никто не мог сказать – живы они, или нет.

Кого-то потом встречали в совершенно чужих незнакомых землях, причём никто из них не мог объяснить, какой силой туда перенёсся.

Погода стала портиться – вроде ерунда, но ливни шли неделями, превращая поля в непролазные топи. Затем дожди как обрезАло, и по земле жаркой волной прокатывались засухи и суховеи, да такие, что по всей округе пересыхали колодцы. Или внезапный снегопад среди лета покрывал землю сугробами. Это в южных-то краях, где зимой снег бывает только высоко в горах.

И на людей словно порча нашла – какая-то яростная обозлённость вспыхнула в сердцах, вытеснив оттуда жалость и милосердие.

Вспомнились старые, быльём поросшие распри. Ежедневные пограничные стычки грозили перерасти в кровопролитную войну. Откуда-то появились сухопарые люди с холодными глазами. Они называли себя эмиссарами. Проводниками воли Нихеля.

Нищие духом сбивались в стаи, заводились злобой и вымещали её на невинных. И, словно вторя этому, разыгрались более грозные стихии – извержения, наводнения, пожары, смерчи. Чёрные поветрия, перед которыми врачи были бессильны, выкашивали целые города и сёла. Тёмные кочевники двинулись из диких своих степей, и остановить их было невозможно, как невозможно остановить красную саранчу. И теперь уже не замусоренные пустыри, а огромные куски пространства проваливались в чью-то ненасытную, прожорливую пасть.

Рвались нити и рассыпался привычный мир. А надо всем этим развевалось чёрное знамя Нихеля.

– Так кто же он, этот Нихель? Может он и есть тот гигантский змей, про которого

рассказывала Хильда. Тот самый, что живёт в тёмных морских глубинах, в горных пещерах и заброшенных колодцах? И там грызёт землю изнутри, словно червяк яблоко?

– Нихель – это Ничто. И Никто. Это Пустота, обладающая разрушительной волей. Инфернальная сила, в которой живёт жажда уничтожения. Если люди не сумеют ему противостоять, если поддадутся ему и превратятся в тёмные озлобленные стада, наш мир исчезнет, рассыплется чёрной пылью по вселенной.

– Но ведь пустота – это то, чего нет?

– Не так всё просто. Навряд ли я смогу тебе хоть что-то объяснить. Да и нужно ли? Ты лучше слушай дальше:

Тогда, двенадцать лет назад, мы стояли на самой грани. И мы вступили в борьбу, хотя исход её казался предрешённым, а надежда призрачной. Действительно, с одной стороны – сила космическая, беспощадная, а с другой – обыкновенные люди из плоти и крови. И как бороться, если и ружья, и пушки, и сабли в этой борьбе бесполезны? Никакой меч-кладенец не поможет – этому змею три головы не отрубишь. Бессильны и безоружны.

Но оказалось, что оружие есть, и есть силы, позволяющие противостоять Нихелю: – Испокон веку, из поколения в поколение Хранители передавали друг другу тайные знания – заговоры, заклятия, обереги, умение защищать мир от натиска пустоты. Знающие объединились в Круг. К ним присоединялись те, кто знал ничтожно мало и лишь повиновался внутреннему зову, кто не хотел смириться и стать тенью. Воины ставили щиты и заслоны, Пряхи спрядали порванные нити пространств и времён, и все вместе пытались вытяннуть из провалов, восстановить отторгнутые Нихелем куски этого мира.

То, чем мы пользовались, тёмные называли колдовством, а прослыть колдуном или ведьмой во все времена было опасно. Таких людей боялись и ненавидели, на них взваливали вину за любые напасти и невзгоды. И эмиссары умело разжигали эту ненависть.

К тому же, не забывай – Нихель вошёл в сердца многих, очень многих, взбаламутил души, перепутал смыслы и ценности, сбил людей в толпы, готовые убивать, грабить и жечь.

О, это была страшная, жестокая война. Тайная война. Мы не махали мечами и не стреляли из пушек, но мы теряли друзей, мы хоронили и оплакивали близких. Твой дед, в чью память ты назван, был одним из первых воинов Круга и погиб одним из первых. Мало кто тогда остался в живых…

Казалось бы, Круг должен был ослабнуть и распасться. Но на место павших становились новые борцы – новые воины, пряхи, стеклодувы, гончары… И произошло чудо – Никель стал терять силу, отступать пядь за пядью.

И наконец мы вытеснили его, мы закрыли, заштопали дыры, по которым он мог бы просочиться в наш мир. Сами собой исчезли куда-то эмиссары. Их приспешники, не моргнув глазом, отреклись от того, что назвали своими заблуждениями. Тёмные толпы распались. Кочевники свернули свои шатры и умчались в ковыльные степи.

Но всех утраченных земель вернуть мы не смогли. Но эмиссары Нихеля бродили где-то рядом, сеяли раздоры и ненависть, обещали золото и власть. Руками тёмных и продажных они вновь обрывали нити и разбивали щиты, готовя новый приход своего хозяина.

– А мои мама и папа? Как они погибли? Когда?

– Не говори так! Я верю, что они живы. Только они очень далеко. Так далеко, что даже весточку оттуда подать невозможно. За гранью.

– Какая может быть грань, чтобы живой человек не мог дать о себе знать?

– Я не знаю, мальчик мой. Этого я не знаю…

В тот день Нихель прорвал нашу защиту сразу в трёх местах. Одна из этих дыр пришлась на базарную площадь небольшого городишки Ош де Флори. Руфь стала наспех закрывать образовавшуюся прорву, Юбер подстраховывал её, поставив временные щиты. Но нитей не хватало, а те, что она успевала наложить, моментально обугливались и рассыпались пеплом, щиты вибрировали и вырывались из рук, помощь не приходила, потому что люди не успевали справляться в других местах… Потом, казалось бы, дело пошло на лад, подоспела ещё одна пряха со свежим запасом нитей, покров креп, шиты встали прочно, ещё немного и они сомкнулись бы… Но вдруг какая-то сила скрутила щиты и сорвала покров, всё закружилось, словно вокруг бушевал смерч, вторую пряху отбросило в сторону и она потеряла сознание. А когда она пришла в себя, ни Руфи, ни Юбера рядом не было, а на месте площади была проплешина, покрытая глубокими трещинами.

Я чуть с ума не сошла от горя. Но надо было жить, надо было продолжать борьбу. Я отослала тебя и Элис, которая тоже была ещё ребёнком, под крыло своей старой кормилицы, Хильды, сюда на север, в относительно безопасные места.

– Ты вправду веришь, что они не погибли?

– Моё сердце говорит мне: – "они живы", а материнское сердце не может ошибаться. Часто мне снится сон – выжженная беспощадным солнцем степь, белая юрта, а в юрте на возвышении сидит молодая женщина в чужой одежде. Женщина встаёт и идёт мне навстречу и говорит таким знакомым и родным голосом: "Мамочка! Мама! Неужели ты меня не узнала?" И я её узнаю – это моя Руфь! Я протягиваю к ней руки и просыпаюсь.

Элинор замолкает, не в силах справиться с подступившими воспоминаниями. Потом, словно очнувшись, смотрит на часы – О, а времени-то у меня совсем не осталось! Пора!

– Как, уже?

– Уже. Ну, внук, давай обниму тебя на прощанье. Элис, девочка моя, держись. Не хочется уходить от вас, да ничего не поделать. Открывай, Гийом, окошко.

– Дождь не кончился.

– Ну так что? Не сахарная, не растаю.

Элинор вынула заколки из волос, встряхнула головой так, что волосы разлетелись чёрной гривой, щёлкнула пальцами – и вот на месте красивой женщины восседает взъерошенная серая птица. Ворона каркнула, взмахнула крыльями и вылетела в распахнутое окно.

Глава 3. По грибы. Мёртвый лес.

Дождь лил ещё два дня кряду, а на третий распогодилось, засияло солнышко, наступили ясные дни. Ребята снова завели старую песню – мол, хорошо бы одним сходить в лес с ночёвкой. – "Зачем?" – Ну, как "зачем?", почему у взрослых всегда должно быть "зачем?" Да хотя бы по грибы. Самая грибная пора начинается. Мало ли, что грибов всё лето никто в лесу не видал, а вчера старый Бьёрн не побоялся в грязи увязнуть, зато полную корзину подберёзовиков приволок. Он и завтра пойдёт. Он сказал, что после таких дождей грибов в лесу пропасть должна повылазить.

Старый Бьёрн, живший одиноко в крохотном домишке на краю села, был величайшим авторитетом во всём, что касалось грибов, ягод, рыб и птиц – того, что растёт, летает и копошится в траве. Каждой былинке, каждой букашке знал он название, не книжное конечно, а простое, деревенское: "копытник, мышиный горох, гонзик, козий корень, бабий колпак, кукушкины слёзки, перекаляка, топтыжкина свирель, гусиные лапки, сивая борода, баробыльник…" Если уж он говорит, что "грибы должны повылазить", значит они непременно повылазят.

И взрослые наконец сдались. Конечно, не без оговорок. Не без того, чтобы тридцать раз напомнить – того нельзя, этого нельзя, а уж этого – чтоб и думать не смели! Ребята не спорили, знай, кивали головами, как болванчики. Потом пришлось ждать, пока в лесу станет хоть чуточку посуше. Но солнышко припекало, непролазные лужи без края и берега на глазах превращались в крохотные водяные зеркальца, и, наконец, желанный день настал.

Нагруженные тяжеленными корзинками, в которые до самого верху были утрамбованы свёртки с бутербродами и пирожками, в сотый раз дав обещание в незнакомые места не соваться, воду незнамо откуда не пить, гнёзд не разорять, ребята вышли из деревни.

Едва рассвело. Высокая трава казалась белой от росы. Где-то в бездонном небе звенели невидимые жаворонки. В чьём-то хлеву мычала корова. Далеко-далеко пропел пастуший рожок. Жизнь была прекрасна.

Корзинки с припасами приятно оттягивали руки – где-то в пути устроят привал, а к вечеру доберутся до охотничьего шалаша и там заночуют.

Ребята не заметили, как пересекли скошенное поле, миновали посадки, где тонкими прутиками стояли юные сосёнки, перешли по шаткому мосточку через первую канаву с тёмной стоячей водой, над которой роились злющие комары, перескочили через вторую, узкую словно щель и, наконец, углубились в лес.

Вроде ничего особо не изменилось, но дышалось здесь иначе.

– А куда мы грибы будем класть? – Корзины под завязку забиты.

– Разберёмся – были бы грибы.

– Нам до грибных мест ещё ого сколько шагать.

– А что мы так скучно идём? Давайте песни орать! И Ильзе завопила во всю глотку:

"Я хочу вам рассказать, рассказать, рассказать,

Как три девицы шли гулять, шли гулять, вот!"

И вся компания подхватила:

"Шли они лесочком,

Лесочком тёмным, лесочком тёмным,

И повстречались со стрелочком,

Да со стрелочком молодым, молодым! .."

Они орали песню за песней, пока не охрипли, с этими песнями холм оказался не так высок, овраг не так глубок. И вот, наконец, под ногами запружинил уже успевший подсохнуть мох. Сгрузив корзины в центре заросшей пёстрым разнотравьем поляны, пошли носиться вперегонки, прыгать с деревьев, раскачиваться на сучьях, вопить словно дикари, – уж откуда снова голос прорезался? Наконец так устали, что повалились на землю рядом с корзинами. Тут и пригодились пироги с бутербродами и баклаги с водой.

Когда после привала снова двинулись в путь, корзинки чуть не вдвое полегчали. Да и в баклажках воды поубавилось.

Наконец добрались и до дубовой рощи, что подковой разрослась по широкому и пологому горбу над осыпавшимся оврагом. Столетние великаны стояли каждый особняком и не подпускали к себе молодой поросли. Неохватные стволы были покрыты толстыми наплывами коры. Тяжёлые кроны опирались на могучие корявые ветви. Мощные корни выбирались из-под мха и травы грубыми узлами и снова уходили в самую глубь земли. Здесь сладко пахло земляникой и грибами, но, увы, ни земляники, ни грибов, ни даже жёлудя завалящего ребята не нашли.

К оврагу лес сбегал светлым березняком, а вглубь уходил густым осинником. Но ни в березняке, ни в осиннике, ни в молодых еловых посадках по ту сторону оврага не то, что грибов – духу грибного не было.

Шукали, искали, всё вокруг палками переворошили – увы, ни мокрухи, ни синюхи, ни трухлявой сыроежки.

Поначалу ребята здорово расстроились, носы опустили, а потом присели на пенёчки, умяли ещё по парочке пирогов, подумали немного и сами себе удивились – а чего ради расстраиваться? Они что, ради грибов в лес пошли? На самом-то деле, грибы – это так, чтобы взрослые не цеплялись. Ну, нету грибов, и не надо. И без них в лесу неплохо. Вот до шалаша доберутся, костёр разведут. Каши наварят. Настоящей, с дымком. Зря они что-ли мешочек с крупой тащили? На то и расчёт был, чтобы в лесу кашу варить. Вот только ручей найдут и сварят, потому что в баклагах не так много воды, чтоб на кашу изводить. И хватит под каждый куст заглядывать, каждой ёлке кланяться, шут с ними, с грибами.

– Да, шут с ними, с грибами! Будем шишки с ёлок сшибать.

Но тут раздался радостный вопль Метте – Грибы! Сюда! Я нашла грибы!

И действительно, выступая плотными шляпками над опавшей хвоей, меж еловыми корнями, словно позеленевшие от времени старинные медяки, лежали ядрёные рыжики. Не один, не два – густой россыпью, хоровод за хороводом.

Глаза у ребят зажглись охотничьим азартом. Какое там – "грибы в лесу не главное"! Попробуй их сейчас от этих грибов оторви! И пошла-поехала работа – только ножи замелькали.

– Вы мои красавцы! Рыжички мои! Настоящие! Сколько вас! А пахнет-то как!

– Не наступи, здесь гриб! Куда тебя несёт!

– Гляди, целых три! Ой, а тут ещё шляпка торчит! И ещё!

– У меня аж с чайное блюдце!

– Зато у меня крохотулечные, как пуговки!

Каждый набрал чуть не полкорзины, аккуратно сдвинув припасы, чтобы ненароком не помять добычи. И никому не пришло в голову жаловаться на тяжесть корзин.

– Здесь, вроде, всё собрали. Дальше пойдём или опять привал устроим?

– Надо бы ещё поискать, удача одна не ходит.

Друзья покружили рядышком, нашли несколько червивых сыроежек и пару красавцев мухоморов и решили перебраться через канаву и пошарить в соседнем ельнике.

И действительно, в сумрачном старом ельнике, у распластанных на земле огромных тёмно-зелёных лап, совершенно не прячась, стояли боровики. Один к одному. Ровненькие, словно нарисованные. А когда ребята приподняли тяжеленные, чуть не вросшие в землю хвойные лапы, то ахнули – под глухими шатрами белые стояли целыми семейками – к пузатому папаше лепились пузанчики-ребятишки в нарядных круглых шапочках.

В азарте ребята всё глубже и глубже забредали под переплетение еловых крон, и не заметили, как потеряли тропу.

– А, ничего, подумаешь, не заблудимся. Вот сейчас солнце из-за облаков выйдет, как-нибудь сообразим, где запад, где восток.

Но солнце, как назло, не хотело выходить из-за облаков, и густой бородатый мох одинаково облеплял серые стволы со всех сторон. И муравейника, как ни искали, ни одного поблизости не попалось. А других примет ребята вспомнить не смогли.

– Ну и ладно. Сейчас выберемся из этих зарослей – на открытом месте разберёмся. Это в чужом лесу немудрено заблудиться, а тут всё своё, хоженое-перехоженое – сто раз в этих местах бывали то с Грете, то с Хильдой, то со старым Бьёрном. Уж на какую-никакую знакомую тропиночку да набредём.

И тут вдруг резко потемнело, подул ледяной ветер, всё вокруг закружилось, словно на гигантской карусели, так, что друзьям пришлось крепко уцепиться друг за дружку, чтобы не упасть.

А когда, так же внезапно, всё стихло, зелёный лес исчез, как сквозь землю провалился, – вокруг со всех сторон стояли ржавые ели без единой живой хвоинки.. Белые остовы стволов, чёрная паутина голых веток, свернувшиеся трубами ошмётки облетевшей коры, мёртвые иглы, устлавшие землю толстым ковром, и ни единого живого звука, кроме хруста хвои и веток под ногами. Мёртвый лес! Тот самый! Из которого не выбраться!

Ребят охватил нутряной, не поддающийся контролю разума, страх и они кинулись бежать, сами не зная куда, не разбирая дороги.

И лишь Гийом остался стоять на месте: – Стой! Стойте, я вам говорю! Куда вас несёт?

Подчинившись непривычно жёсткому тону, ребята остановились.

– Поглядите на себя! – вы же сейчас как безголовые курицы – Опомнитесь! Не хватало нам сейчас потерять друг друга.

Не сметь поддаваться панике! Не сметь терять головы!

Это всего-навсего сухостой. Такое бывает в лесу. Помните – кто струсил, тот пропал.

Нам надо взять себя в руки, найти какой-нибудь холм, оглядеться и сообразить, где мы оказались, и в каком направлении надо идти.

– А если это и в самом деле Тот Самый лес? – Слово "мёртвый" никто не решился произнести.

– Так что? Значит мы увидим Тот Самый лес. Почти никто не видел, а мы увидим. Разве это не замечательно? – Вот оно, самое настоящее приключение, о котором можно только мечтать!

Другие уезжают специально на край света, чтобы что-то подобное испытать, строят корабли, лезут в горы, пересекают океан, а нам само плывёт в руки! Или для вас предел мечтаний –костёр на косогоре? Да когда мы расскажем в деревне обо всём, что здесь видели, все от зависти помрут! Дылда уж точно лопнет вместе со своим ружьём и кабанами!

Слушая Гийома, ребята чуть приободрились, хотя Мёртвый Лес не перестал внушать ужас.

Идти решили наугад, туда, где между стволами просвет чуть пошире. Главное, ни в коем случае не паниковать, не бежать и не отходить далеко друг от друга.

Отчего-то сразу же навалилась непомерная усталость, ребятам пришлось буквально заставлять себя передвигать ноги. Но они шли. Шли и шли. Как во сне или наваждении. В полном молчании – на разговоры не хватало сил. Не ощущая ни времени, ни расстояния.

Их не покидало впечатление, что они топчутся на одном месте или бредут по замкнутому кругу, потому что все эти еловые скелеты походили друг на друга как зеркальные отражения.

Но когда уже новая волна отчаяния готова была обрушиться на ребят и лишить их воли к сопротивлению, впереди показалось что-то тёмное и массивное. – Холм?

Ещё несколько шагов… И ещё… И ещё… – Да, на самом деле – холм. Очень высокий и крутой. Таких в здешних краях сроду не было. И абсолютно лысый, без единого деревца, без единой травинки.

С боем продираясь через бурелом, ребята добрались наконец до подножия лысого холма.

Постояли, примеряясь, с какой стороны удобнее начинать подъём.

– Слушайте, – Андерсу ужасно не хотелось ждать и раздумывать, – а какого рожна нам лезть туда всем вместе? Одной пары глаз вполне достаточно. Вы тут пока чуток отдышитесь, а я слажу, погляжу, что к чему.

Но Гийом покачал головой – Нам ни в коем случае нельзя разлучаться, мало ли какую шутку способен выкинуть этот лес. Всё, ребята, привал. Надо немного дать ногам отдохнуть и перекусить не мешало бы. Костра жечь не будем, иначе весь этот сухостой полыхнёт не хуже пороховой бочки!

Нашли поваленный ствол. Молча сели. Молча поели. Запили водой, стараясь не сделать ни одного лишнего глотка. Чем дольше они сидели, тем сильнее овладевала ими апатия. – Зачем они полезут на этот холм? Что это даст? Ни к чему всё это.

Гийом понял, что если они не заставят себя встать и идти дальше, то останутся здесь навсегда.

– Что ж, вперёд? – Молча увязали остатки еды и стали карабкаться наверх. Корзины, до верху наполненные грибами, оттягивали руки, цеплялись за сучья и корни, но бросить их не хотели даже не из упрямства – ребята, сцепив зубы, волокли казалось бы ненужный этот груз наперекор мёртвому лесу.

Пить хотелось страшно. Губы обметало горькой пылью. Эта пыль набилась в ноздри, она хрустела на зубах, она сидела в глотке наждачным комом.

Но вот, наконец, и вершина холма. – Повсюду, сколько видел глаз, от горизонта до горизонта, простирался мёртвый лес. Ни одного живого деревца. Но это уже было не столь важно, потому что в той стороне, куда неумолимо спускалось закатное солнце, блеклым пятном растеклась то ли река, то ли огромная лужа. Во всяком случае, это была вода!

А когда глазастая Метте разглядела на берегу пологую крышу небольшого домишки, друзья совсем повеселели. – Раз кто-то живёт в этих краях, значит не всё потеряно. Раз человек забрался в такую глушь, значит, знает, как отсюда выбраться. И заночевать всё-таки лучше под кровлей, чем под открытым небом среди мёртвых деревьев.

Теперь можно не жалеть оставшейся воды. И хотя каждому досталось всего-навсего три маленьких глотка, эти живительные глотки, а, главное, надежда, прибавили ребятам сил. Всё уже не так страшно, уж от жажды они теперь не помрут – там, внизу, воды – залейся! пей сколько влезет. А утром, глядишь, если повезёт, они ещё и рыбу наловят, испекут на огне.

Спускаться с холма оказалось куда трудней, чем карабкаться наверх. Уставшие ноги скользили, подошвы срывались с осыпающегося склона. Когда ребята наконец достигли подножья, их одежда была чуть не в клочья изорвана, руки и лица сплошь в ссадинах. Хоть бы на минутку присесть, отдохнуть. Но сумерки сгущались быстро. Во что бы то ни стало, надо было выйти к воде до темноты. И ребята снова заставили себя идти, идти, идти…

Снова исчезло представление о времени и расстоянии, и друзьям уже стало казаться, что они сбились с пути, когда наконец голые деревья расступились, и перед ними во всю ширь распахнулось лесное озеро.

Ребята рванулись к воде, и… ноги словно приросли к земле. – Перед ними лежало озеро.

Огромное.

Тёмное.

Мёртвое.

Глава 4. То самое Озеро. Заброшенная хижина.

От неподвижной маслянистой воды шёл пусть не резкий, но ощутимый запах гнили. Вдоль илистого топкого берега каймой лежала жёлтая пена. Жалкий, полуразвалившийся домишко на берегу казался ловушкой. Крыша прогнулась, дверь висела на одной петле.

Тусклые стёкла маленьких оконец не отражали ни единого блика света.

Подойти поближе? Зачерпнуть эту воду? Пить её? Нет, лучше уж перетерпеть самую сильную, самую невыносимую жажду, лучше умереть от жажды, чем взять в рот эту мерзость!

Что же теперь делать? Что? Бежать, сломя голову, от этих берегов? Но куда? Вокруг всё тот же чёрный лес. А у них ни капли воды. Ни единой капельки! И еды почти не осталось. А главное – совсем не осталось сил.

И друзья решили: – будь что будет, всё равно выхода другого нет – никуда они больше не пойдут, а разведут костёр на песке, подальше от вонючего ила, но и от сухостоя подальше, и заночуют под открытым небом. Вот настанет утро, утром что-нибудь, непременно придумается.

Пока ребята пробирались через бурелом, они настолько обвыклись, что уже без малейшего трепета наломали чёрных, похожих на обглоданные рыбьи кости, веток. Костёр получился что надо. Правда, он слегка постреливал искрами и немного чадил, но пламя грело ровно и жарко. Даже весело. Оно вселяло силу и изгоняло из сердец страх. И смолистый дым, как ни странно, пах приятно.

Единственно – очень трудно, просто невозможно, мучительно было терпеть жажду, когда перед тобою такая прорва воды. Пусть гадкой, вонючей, грязной, но всё же воды.

Да ещё старый дом стоял так близко, что всё время казалось – кто-то подглядывает за ребятами из тёмных окошек.

Наконец Гийом не выдержал:

– Вот что, вы оставайтесь здесь, а я прогуляюсь ненадолго к этой развалюхе.

– Мы с тобой! Сам говорил – нам нельзя разлучаться.

– Одного мы тебя не отпустим!

– Не дури, Ги!

– Если что – я вас позову.

С опаской, крадучись, Гийом подошёл к вросшему чуть не по самые окна в песок, пустому дому, заглянул в мутное стекло, но разглядеть в темноте ничего не смог. Тогда он толкнул дверь. Сердце стучало, словно колокол. А вдруг там притаился скелет? Или что-то липкое и неопределённое, словно сгусток страха? Дверь со скрипом отворилась. Внутри единственной комнаты скорее угадывались, чем виднелись стол, шкаф, какие-то полки и лежанка у стены.

Самая обыкновенная комната. И только в правом углу на низком потолке дрожал слабый серебристый свет. Больше всего это было похоже на лунные блики, отражённые водой.

Гийом вернулся к костру и, отмахнувшись от вопросов, бросил: – Не могу ничего разглядеть. Нужен факел.

Андерс выбрал среди кучи хвороста ровную палку, подождал, пока на неё перекинется пламя костра и протянул другу.

Теперь Ги входил в хижину без особого страха. Пламя выхватило из тьмы всё те же стол, скамью, лежанку, шкаф, какие-то кувшины и бочки, трубы, очаг. В комнате никого не было.

На покрытом толстым слоем пыли столе оказался медный шандал с пятью почти не обгоревшими свечами, а в очаге лежали дрова. Гийом зажёг свечи от факела, а сам факел осторожно положил в очаг. Дрова тотчас занялись, в комнате стало светло и уютно.

Почему-то пришла уверенность, что здесь не может быть никакой лжи и подвоха, мысли о скелетах сами собой выветрились из головы. Этот дом был другом и защитником.

Друзья стояли в дверном проёме и с тревогой ждали, что скажет Гийом.

– Вроде, всё нормально. Давайте сюда!

Костёр решили не трогать – мало ли, вдруг придётся вернуться. Всё равно, если не подкармливать огонь, он скоро погаснет сам собой. Войдя в дом, ребята почувствовали, что устали запредельно. Так устали, что уже не было сил чего-то бояться. В комнате было тепло, широкая лежанка в углу была устлана пусть пыльными, но мягкими шкурами, и не оставалось никаких сил противиться сну. Этих сил едва хватило на то, чтобы добраться до лежанки и скинуть с измученных ног разбитые башмаки.

Едва головы коснулись постели, ребята провалились в сон.

Сон без сновидений и кошмаров.

Проснулись непривычно поздно. За окнами стояло зыбкое марево, заглушающее краски. Где-то далеко-далеко, в беспросветно сером небе, затянутом мглистой пеленой, маячило бледным полуразмытым пятнышком солнце.

Ноги со вчерашнего гудели, ссадины болели, а в горле всё спеклось от жажды. Дрова в очаге за ночь прогорели, превратившись в чёрные, подёрнутые седым пеплом, головешки. Костёр за окном погас. А вот свечи, непонятно почему, продолжали ярко гореть! Но ведь такого быть не может! Они давно должны были расплыться на столе натёками воска! Но свечи не уменьшились ни на волосок.

Ильзе дунула на огонь, язычки пламени затрепетали, но не погасли.

Андерс не мог не подколоть сестру – Эх ты, фукалка! Пусти-ка меня! – Он набрал полные лёгкие воздуху и аж со свистом выдохнул, но пламя лишь резко колыхнулось и вновь выровнялось, как ни в чём не бывало.

– Ну и ну! Непростые это свечечки!

Гийом подошёл ближе, какое-то время вглядывался в бледные язычки огня, потом протянул к пламени руку, тихо произнёс какие-то незнакомые слова и щёлкнул пальцами.

Пламя вспыхнуло ярче и тотчас погасло.

– Ого! – только и смогли произнести приятели..

При тусклом свете дня комната показалась не то что маленькой, но тесной. Она была плотно заставлена грубо сколоченными шкафами, полками, табуретками. Дальний угол занимала приземистая тумба, на которой громоздился огромный глиняный кувшин. Таких огромных они ещё не видели. А рядом у стены стоял, совершенно не вяжущийся с остальной мебелью, старинный, работы хорошего мастера, стол. Тёмное полированное дерево. Резные, выполненные в виде грифонов ножки. Причём крылья, клювы и когти грифонов не потеряли яркой позолоты, а глаза светились зелёной эмалью. Всё это было покрыто толстым слоем пыли. Полки, шкафы и выдвижные ящики стола – ребята проверили очень тщательно, – были абсолютно пусты – ни тряпочки, ни ниточки, ни клочка бумаги – ничего, что могло бы рассказать о хозяине этого давно покинутого жилья.

Пить хотелось так, что терпеть не было мочи. А, может, зря они испугались озёрной воды?

Может, не так она и гадка? И её вполне можно пить? Тут уж что сильнее – брезгливость или жажда. Ведь это, всё-таки, не помои. Просто, мутная протухшая вода. Самая обыкновенная, только пополам с песком и илом. Что, если её процедить и прокипятить? Ведь жил же здесь человек. Какую он ещё воду мог пить, если другой нет? Может, стоит набрать немного в котелок? Ну не умирать же от жажды на самом деле!

Но для того, чтобы набрать воды, надо было решиться подойти к озеру. Хорошо, допустим, они себя пересилили – когда стоит вопрос жизни и смерти, на что только не решишься. Допустим, им удалось пройти топким и склизким берегом. Чем зачерпнуть воду – не проблема – вон сколько на полках кувщинов и горшков. На любой вкус – и большие и маленькие. Есть даже огроменный чуть не под потолок кувшинище.

Интересно – для чего он нужен? Ничего себе громадина! Этакую бандуру небось и с места не сдвинешь. Тут Гийом вспомнил, что именно из этого угла исходило вечером слабое и зыбкое свечение. Что могло там светиться? И опять таки, для чего такая зверюга? Из памяти всплыло книжное слово "пифон". Кажется, в чём-то подобном в древние времена хранили запасы вина и воды. А вдруг здесь тоже хранилась вода? Хозяин привозил чистую откуда-нибудь издалека, и заливал в этот кувшин.

А если так, то вполне возможно, что со старых времён там осталось что-нибудь. Пусть даже капелька, на самом донышке. Когда ни о чём, кроме воды, думать не в силах, вода мерещится всюду.

Ильзе нерешительно подошла поближе и легонько хлопнула ладонью о крутой глиняный бок. Удивительно, но кувшин не загудел пустотой, а отозвался глухо, будто был чем-то до краёв полон. Андерс, не долго думая, приволок от противоположной стены тяжеленную лавку, чтобы с неё забраться на тумбу. Но, пытаясь подвинуть лавку ближе, он случайно задел тумбу, соскочил какой-то крючок, и дверцы настежь распахнулись.

Ого! – такого никто не ждал – дно кувшина словно прорезало толстую столешницу и нависало над полом. А в само дно были вмазаны голубоватым варом две толстые трубы из обожжённой глины. Другие концы труб уходили куда-то под пол. Зачем всё это? Очень странное сооружение.

Наконец, Андерсу удалось подтащить лавку и перебраться с неё на тумбу. Широкая горловина кувшина была прикрыта тяжёлой медной крышкой. Может, эта крышка и светилась ночью, отражая пламя костра?

Под испуганные вскрики: "Осторожно! Не разбей!" Андерс попытался открыть кувшин, но крышка не сдвинулась с места, сколько парнишка ни пыхтел и ни тужился. На волосок не поддалась, словно приросла. Он так увлёкся, что даже не заметил, как Метте вскарабкалась на скамью и встала рядом.

– Ты куда, здесь и так не повернуться! Слезай, всё равно до крышки не дотянешься! Что ты тумбу шатаешь, мы сейчас грохнемся и всё тут перебьём. Слазь, говорю!

Но Метте и не думала подчиняться. Она то подтягивалась на мысочках, то присаживалась на корточки, и всё время во что-то пристально всматривалась.

Вдруг девочка, прошептав "ну-ка, подвинься!", схватилась за ручку кувшина и резко нажала на какой-то выступ. И тотчас крышка с громким щелчком стала приподниматься. Медленно-медленно. Словно створка раковины. Пока, наконец, не стала торчком.

Андерс заглянул внутрь и заорал такое "ура!", что стены покачнулись. – Кувшин до самого края был полон воды!

Чистейшей! Прозрачнейшей! Самой обыкновенной воды! Откуда она здесь взялась?– непонятно. Но вода не мерещилась, она была реальностью. Андерс зачерпнул пригоршню и поднёс к губам

– Как родниковая! Дайте мне, чем набрать! – Три руки протянули ему баклажки. Увы, хотя горловина была достаточно широкой, баклажки почему-то в неё не пролезали, словно их отталкивала какая-то сила.

И тут запасливая Метте, которая всегда "на всякий случай" таскала в карманах какие-то крючки, ножнички, нитки, иголки, вспомнила о кружке, которую опять же "на всякий случай" уложила в корзину.

Старую оловянную кружку с помятыми боками тотчас же достали из-под грибов, протёрли начисто тряпочкой. Андерс дрожащей рукой зачерпнул воду и торжественно, словно совершая некий священный обряд, первой протянул воду Метте. Метте казалось, что дай её волю, она выпьет залпом не одну, а десять таких кружек, и никакая сила не заставит её оторвать губы от воды. Но усилием воли она заставила себя отпить ровно четверть, ни каплей больше, и, в торжественном молчании, передать кружку Ильзе. Та, отпив свою четверть, Гийому. Круг завершил Андерс. И вкуснее этой воды не было ничего на свете.

Ребята пили и пили кружку за кружкой, и им казалось, они никогда не напьются.

Набрали про запас полные фляги, почистив и покрошив лесную добычу, поставили на огонь котелок с грибной похлёбкой, и даже умылись. На душе стало легко, словно все проблемы уже решились, словно нет теперь ничего проще, чем выбраться из Мёртвого леса.

Гийому всё не давала покоя какая-то неясная ему самому мысль. Он влез на тумбу, подтянулся сколько мог на цыпочках, вытянул шею и весь перегнулся, пытаясь заглянуть в глубь кувшина, и не смог удержать возгласа изумления – ведь сколько они вычерпали воды – ведра три, не меньше! а кувшин, по-прежнему, был полон! До краёв!

И опять Гийому померещилось слабое свечение, идущее откуда-то изнутри, чуть не с самого дна.

– Дайте-ка мне табурет, – попросил он.

Андерс тотчас подхватил ближайший и взгромоздил двумя ножками на лавку, двумя на тумбу, качнул, проверяя устойчивость.

– Осторожно! Кувшин разобьёте! – испугалась Ильзе.

– Я осторожно. Я очень-очень-очень осторожно. И не кричи под руку! – Гийом влез на табурет и долго-долго вглядывался в пронизанную какими-то странными бликами воду.

– Ага, там, на дне, похоже, серебряные монеты. Старинные. Мелкие-премелкие. Да как их много! Ими всё дно устлано. Жаль, нельзя достать ни одной. Больше ничего не вижу. А, вот – два отверстия на дне. Понятно, через левое вода поступает в кувшин, – точно, вот и пузырёк воздуха втянулся со струёй воды, – а через правое вытекает. Значит, тот, кто здесь жил, не из каких колодцев или ручьёв воду не возил…

Слушайте, вы знаете, что это за вода? – это вода из Мёртвого озера!

– Да ну?!

– Вот те и да ну!

Гийом слез с табурета, после чего все по очереди заглядывали в кувшин, пытались разглядеть россыпь монет на дне и поднимающиеся к поверхности редкие пузырьки.

Кто жил в этом доме? Колдун? Чернокнижник? Великий художник и изобретатель странных машин Лиотард Готтенсвальд, о котором ходило столько легенд? Почему он ушёл? И куда? – Ответа на эти вопросы не было. Каждый выдвигал какие-то новые, порой совершенно невообразимые идеи, каждый до хрипоты готов был отстаивать своё. И только Гийом не принимал участия в споре.

Он присел на корточки рядом с грифонами, потом зачем-то подёргал их за крылья, за хвосты, потянул за клювы, надавил на глаза. На его странные действия никто не обратил внимания.

Он и сам не знал, для чего это делает. Конечно же, всё это глупости, ничего и не следовало ожидать…

Гийом уселся на стол и глубоко задумался. Его мысли витали где-то очень далеко отсюда. При этом он, сам того не замечая, чертил пальцем на пыльной поверхности стола какие-то узоры, буквы, домики, кораблики, собственное имя и его же, только руническим письмом…

И тут, внезапно, тяжёлая столешница заскрипела, дрогнула – Ги еле успел соскочить, – и стала отходить в сторону.

Под столешницей открылся тайник. В узком углублении лежал туго стянутый лентой и опечатанный красным воском пергамент. А рядом с ним – небольшой плоский диск.

Это был гладкий, словно отполированный морем, кусок голубоватого стекла без каких-либо пустот, и, странным образом, в глубине стекла, словно золотая лодочка, слегка покачивалась тонкая золотая стрелка. Когда Гийом взял диск в руки, стрелка сначала заметалась, закружилась вокруг оси, а потом остановилась, твёрдо указывая в сторону восхода.

Андерс, моментально оказавшийся рядом, заявил, что надо тут же, не сходя с места, сломать печать и изучить рукопись. И странно, золотая стрелка, словно протестуя против этих слов, как безумная, заметалась по кругу.

– Нет, Андерс, это не просто рукопись – это письмо, и предназначено оно не нам, значит, не нам и читать. Мало того – мы все должны дать клятву, что об этом свитке не проговоримся никому. Ни душе единой. Поверьте на слово, это очень серьёзно. Серьёзней не бывает. Я знаю, кому адресован пергамент, знаю, кому следует его отдать. Я узнал печать – это оттиск перстня моего родного деда – наш родовой герб – грифон, сжимающий в лапе шандал с тремя горящими свечами.

– Но откуда ему здесь взяться? Твой дед с дальнего юга, из Месхи. Как бы его занесло в наши края?

– А бабушку мою он где, по-твоему, встретил? Бабушка-то здесь родилась и здесь выросла. И потом – тогда шла война. А на войне человека могло занести в любое, самое неожиданное место.

– Так то – на войне, а у нас не было никакой войны.

– Неужели? Не было? Откуда же тогда мёртвый лес? И мёртвое озеро? Ладно, все вопросы потом, а сейчас надо поскорее возвращаться домой.

– Хорошо бы, да в какую сторону идти? У нас ни карты, ни компаса…

– А это что? Это разве не компас? Лучший на свете компас!

– Эта вот стеклянная штуковина? Детская игрушка?

– Эта вот игрушка выведет нас прямо к дому. Неужели кроме меня никто не понял? – Гийом положил стеклянный диск перед собой. – Озеро! – стрелка качнулась и повернулась в сторону окна. – Залесье! – Стрелка снова повернулась и указала на восток.

– Теперь мы не просто должны, теперь мы обязаны вернуться домой.

Гийом спрятал диск в карман, сунул за пазуху пергамент, затем рукавом стёр руну с доски, и доска медленно встала на место.

– Надо бы поесть перед дорогой.

– Кушать подано! – Метте тряпкой смела оставшуюся пыль со стола. Ильзе сняла с огня котелок и, подложив какую-то дощечку, чтобы не прожечь стол, поставила перед ребятами грибную похлёбку, щедро заправленную крупой. Все завопили "Ура-ура-гип-гип-ура!" и, не заставляя себя упрашивать, дружно заработали ложками.

– Вкуснотища! – Умереть и не встать! Чур, я первый за добавкой!

– Откуда добавка, чудо в перьях? – всё с одного котла хлебаем.

– А добавка в корзинах – ждёт, когда её почистят, водичкой зальют и на огонь поставят.

– А на этот каравай рот не разевай. Это мы принесём домой. – Кровь из носа, а донесём! Понятно? Или ты хочешь в деревне с пустой корзиной показаться?

– Во похлебочка! – Ильзе подняла большой палец. – С присыпочкой! Язык проглотишь! О, а это не мой ли боровичок плавает?

– Как ты, очень мне любопытно, узнала его покрошенным и сваренным? Глянь, а это мой рыжичек!

Уплетая варево за обе щеки, ребята чувствовали себя совершенно счастливыми. Почему-то теперь они были твёрдо уверены, что выберутся, непременно выберутся, и никакие мёртвые леса, никакие озёра им не страшны.

Друзьям даже жалко стало расставаться с приютившим их кровом, жаль уходить, не разведав всех его тайн. Но пора было собираться в дорогу.

И вот, ведомые подрагивающей в глубине стекла стрелкой, они продираются через сухостой и бурелом. Час за часом, упрямо не позволяя себе поддаться усталости и отчаянию.

Короткий привал, глоток воды из баклажки и вперёд. Упорно, вот до того дерева, до того пня, сколько хватит сил – привал, вон до той ёлки, до той кучи валежника – привал…

Солнце снова стало клониться к закату, и уже все смирились с ночёвкой в жутком, неприветливом, явно заколдованном лесу.

И вдруг какая-то неведомая сила сбила ребят с ног, прижала к земле так, что головы не поднять. Всё закружилось перед глазами, сливаясь в чёрные полосы, неслышимым гулом заложило уши. Друзья даже не успели испугаться, как бешеная карусель остановилась.

Вопль восторга вырвался из четырех глоток – над головами тянулся к синему небу зелёный живой ельник, в вышине перекликались и пересвистывались птицы, пряно пахло прогретой солнцем хвоей, какие-то крохотные грибочки высовывались из-под корней, рыжие муравьи шуршали вокруг огромной муравьиной кучи, настырно жужжали комары.

Всё было живым, всё росло, дышало. Комары, естественно, кусались. И пребольно. Но даже это было величайшим счастьем. Потому что даже комары были частью живого мира.

Глава 5. Дома! Записки Гийома ди Корво.

Уже совсем стемнело, когда друзья добрались наконец до родной деревни. Ноги у всех заплетались, словно тряпичные; опостылевшие, и, в то же время, драгоценные корзины волочились по самой земле.

Когда соседка, Рыжая Хельга, вышла за околицу, чтобы загнать в хлев свою строптивую козу, и вдруг увидела ребят, оборванных, грязных, в царапинах и кровоподтёках, с ржавой хвоей в нечёсаных шевелюрах, она подняла такой переполох, что чуть не вся деревня сбежалась.– "Что? Где? Пожар? Волки?"

Вроде и слов таких не прозвучало: "Мёртвый лес", но народ откуда-то всё уже знал.

Ребят обступили таким плотным кольцом, что едва не задавили. Каждому хотелось их пощупать, подёргать за рукав, набраться смелости и дотронуться до сухих хвоинок в волосах.

– И в самом деле, не такие какие-то хвоинки!

– Да ну, сказки! Розыгрыш! Всыпать шалопаям непутёвым! Всыпать так, чтоб неделю сидеть не могли – это ж надо, всю деревню переполошили! Дураком надо быть, в подобные россказни верить!

Только уж больно измученной глядится ребятня – лица аж чёрные от усталости. Да и хвастать не спешат, напротив, слова из них не вытянешь. И где ж это бродить надо, чтобы так оборваться? – Неужели?.. Нет глупости всё это! .. Неужели Мёртвый лес и в самом деле существует?

А в корзинах-то! Батюшки, грибы! Откуда грибы то?!

Хорошо, что появилась старая Хильда и сразу взяла ребят под своё крыло. – Вы что, не видите, дети с ног валится от усталости. Им не болтать с вами, бездельниками, им бы выкупаться, да поесть, да отдохнуть. Завтра, завтра все расспросы. Заходите вечерком, до вечера ребятишки вряд ли в себя прийти успеют.

Всем рады будем – гостиная в доме большая, здесь и праздники справляли, и свадьбы всей деревней гуляли – так что, кому не лень будет заглянуть на огонёк, все поместятся.

Может, кто и был с этим несогласен, но посмел бы он сказать об этом вслух! Не родился ещё на земле человек, способный перечить Хильде, если уж она что сказала, так тому и быть.

И ещё, Хильда твёрдо заявила – Метте переночует у них, потому что до своего дома у неё вряд ли хватит сил добраться. А если Грете не против, пусть и сама остаётся – места всем хватит.

Спорить с ней опять-таки никто не стал. Попробовал бы поспорить!

Когда до скрипа отмытые, причёсанные и переодетые во всё чистое путешественники уселись за стол, и словно голодные волчата набросились на еду, у взрослых на глаза невольно навернулись слёзы. Гийом никогда бы не подумал, что Элис!.. Элис! способна вот так судорожно прижимать его к себе, шмыгать носом и говорить – ему, кого она всю жизнь только муштрует да распекает! – такие нежные слова.

А Грете, только сейчас осознав, что дети лишь чудом смогли выбраться из страшного Мёртвого леса, побледнела словно мел, губы у неё затряслись от рыданий и слёзы хлынули ручьём.

Метте растерялась, не зная как утешить мать, и сама от бессилия и жалости к ней расплакалась:

– Мамочка, ну не плачь! Ну, зачем же ты плачешь, я же с тобой! Всё хорошо. Мы дома. Всё хорошо. И честное слово – там не так уж и страшно.

Но от этих слов Грете заплакала ещё горше, ещё безутешнее: – Доченька моя единственная!

Никого, кроме тебя, у меня нет! Не пущу тебя больше никуда! Никуда от себя не отпущу!

Девочка, родная моя!

Хильда властно прикрикнула на неё: – Ну-ка, прекрати истерику, возьми себя в руки! Что ты причитаешь по живой словно по мёртвой? Что ты ребёнка пугаешь?

Но Грете никак не могла справиться с охватившим её запоздалым страхом.

Тогда Элис обняла бедную женщину за плечи, зашептала что-то певучим голосом, словно малое дитя убаюкивала, и та потихоньку-потихоньку успокоилась.

А ребята под эту колыбельную уснули тут же за столом, пришлось Юстасу брать их на руки и разносить по постелям.

Назавтра приятели проспали чуть не до вечерних сумерек, никто и не подумал их будить.

Напротив, взрослые говорили шёпотом и ходили на цыпочках, чтобы ненароком не потревожить детей.

Первое, о чём вспомнил Гийом, едва продрал глаза – вчера он так и не сумел хоть словечком перемолвиться с Элис.

Но когда он кинулся искать тётку, оказалось, та ещё засветло, никому и ничего толком не объяснив, умчалась по делам – то ли в соседней деревне кто-то захворал, и срочно потребовалась помощь лекарки, то ли её присутствия ждали иные, тайные нужды.

Когда же она вернулась, давно наступил вечер, в гостиную набилась такая куча народу, что яблоку негде было упасть. Какой уж там разговор!

Зато со всеми остальными наговорились аж до мозолей на языке. Спросы да расспросы посыпались на головы ребят, как горох из мешка. Сельчане то вопили, перебивая друг друга, то замолкали и сидели не дыша, боясь пропустить хоть слово.

Что скажешь, приятно чувствовать себя героем дня, ловить восторженные, завистливые и недоверчивые взгляды всей деревни. Но в сотый раз повторять одно и то же, вспоминать мельчайшие подробности, пытаться объяснить, почему всё получилось так, а не иначе, когда самому ничего не понятно! ..

Соседи слушали, затаив дыхание. Со страхом притрагивались к вытрясенным из шевелюр и одежды и выложенным на блюдо в центре стола ржавым еловым иглам, чёрным пластинкам коры. Придирчиво и почтительно, словно добытые в бою шрамы, разглядывали ссадины и cиняки. С удивлением и восторгом брали в руки грибы. Почему-то именно эти грибы казались самым верным доказательством, что всё сказанное – правда – от первого и до последнего слова правда.

Наконец, видя, что у ребят глаза смыкаются от усталости, Хильда хлопнула ладонью о стол: – Всё! Хватит разговоров. Расходитесь-ка, гости дорогие, по домам. Нечего здесь до утра топтаться. Вставайте-вставайте, отлипайте от лавок, а то, боюсь, придётся наших героев под cтолом укладывать, до кроватей они не доползут.

Поднявшись к себе, Элис наскоро постелила Гийому постель: – Ну, герой, иди-ка ты баиньки. Давай, лезь под одеяло, ты уже едва на ногах стоишь.

– Подожди, Элис, да подожди же, не уходи, есть ещё одно важное дело. Вот. – И Гийом протянул свёрток.

Элис взглянула на печать и охнула: – Господи, откуда это у тебя?

– Из дома на берегу Мертвого озера. Мы не всё рассказали. Мы же понимаем, что не всё можно рассказывать. Элис, вызывай бабушку.

И вот Элинор уже сидит в кресле и внимательно слушает рассказ внука. Потом всю ночь они втроём колдовали над свитком, читая и расшифровывая. Гийом держался из последних сил, но усталость оказалась сильнее, и он заснул прямо за столом.

А на следующий день Элис позвала ребят к себе для серьёзного разговора.

– Я буду говорить долго, очень долго, и возможно достаточно скучно о вещах не очень понятных, так что наберитесь терпения.

И она стала рассказывать о вторжении Нихеля, о борьбе с ним. О том, что здесь, на севере, тоже шла война, хотя не все осознали это. – Просто исчезали поля, луга, холмы, высыхали реки и озёра. Это, конечно, тревожит, но разве это война? – Рассказала о незримых энергетических нитях, на которых держится мир, о том, что если нити эти рвутся, мир как бы зависает на грани бытия и небытия. Что малейшей прорехой в ткани мироздания, каждой оборванной нитью готов воспользоваться Нихель, несущий разрушение и гибель живому. Рассказала о Круге, о тех, кто посвятил себя борьбе со злом. Объяснила, что оружием в их руках служит не меч, но тайное знание. Рассказала и о том, что сама природа не сдаётся без сопротивления, что существуют магические силы, кристаллы, узлы сопряжения пространств…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.