Бэлла Слесарченко
Надоело брить ноги

Роковой визит Пушкина

В четверг мне опять приснился Пушкин.

В ожидании гостей я варила яйца и чистила картошку, а в голове, пока она была свободна, подбирала незаезженную рифму к слову «привинчен шурупами». И тут в дверь позвонили.

На пороге стоял незнакомый мужчина в рабочей одежде.

– Привет, мать, – подмигнул он мне, по-хозяйски зашёл в квартиру и уверенно направился на кухню, а я с ножом и наполовину очищенной картошиной в руках побежала за ним.

– Эй, вы кто? Что вам надо?

– Аварийная служба. Сантехник-спасатель. У тебя засор в раковине. Вода не проходит. Люди ждут воду, а ты тормозишь.

– Всё у меня нормально! Я никого не вызывала.

– Меня не надо вызывать. Я сам прихожу, когда нужна помощь.

– Ни черта мне от вас не надо. Немедленно уходите! Я милицию позову.

И тут мужик широко улыбнулся, и у него стали отрастать бакенбарды.

– Ну что, матушка? Не признала?

– Саша?! Пушкин?! – радостно изумилась я.

Пушкин весело рассмеялся.

– Ну а кто же ещё? Кто ещё придёт на помощь сестре по поэзии, когда у неё случилась беда и засор в мозгах?

– Какая беда? Какой засор?

Пушкин сел за стол и отодвинул кастрюлю с картошкой.

– Есть чё? Давай по полкружечки мадеры. Сердцу станет веселей.

Я достала бутылку вина и два бокала. Мы выпили. Пушкин занюхал недочищенной картофелиной.

– Ну вот смотри. Ты всё собираешься издать новый сборник своих стихов…

– Так давно бы уже издала. Кто мне обещал помочь с предисловием, а сам смылся?

– Не ной, матушка. Вот сейчас помогаю же? Так вот. Ты всё собираешься и собираешься. Как будто к защите диссертации готовишься. На Генеральной Ассамблее ООН. А народ безмолвствует и ждёт. Ты пойми, стихи это не мешки с цементом. Их ворочать не надо. Поэзия это птица, это бабочка. Парить и порхать это её суть. Легко и на радость всем. А ты словно кирпичи кладёшь. Откладываешь.

– Ну накопилось много стихов. Не могу же я их просто в кучу собрать и вывалить?

– Кстати, неплохое название для сборника. «Куча стихов. Навалено Бэллой Слесарченко».

– Дурак!

– Короче. Что предлагаю? Пока ты наваливаешь основную кучу, издай небольшой сборничек своих стихов. Бесплатно. Потому что, как верно сказал Ильич, искусство принадлежит народу. Этакий пробничек. Ты, конечно, поэт авторитетный, но пока не всё человечество тебя знает. Вот пусть и познакомится. Как тебе идея?

– Ну… Может ты и прав.

– Не может, а точно! Пушкин плохого не посоветует.

Он поднялся.

– Ладно. Полетел я дальше.

Пушкин забрался на стул, а с него на стол. Уже открыв окно, обернулся.

– Кстати. Я бы на твоём месте «привинчен шурупами» заменил на «прибит гвоздями». Это я тебе не только как сантехник советую. Ну ладно, матушка. Увидимся. Не затягивай со сборником. Дантесы и Аннушки не спят, суки.

И Пушкин шагнул в небо и улетел…

Я проснулась с улыбкой на устах. На душе было тепло и уютно. Милый, милый! Он сдержал своё слово. Он всё-таки помог мне написать предисловие. Зря я на него бочку катила.

Так появился этот небольшой сборник. Как и обещала Пушкину, делаю его совершенно бесплатным. Потому что моё искусство принадлежит вам. Читайте, грустите и веселитесь вместе со мной. И готовьтесь к большой книге моих стихов. Она не за горами. Так пообещал сантехник-спасатель, Солнце Русской Поэзии наше всё Александр Сергеевич Пушкин.

Допустим

Стихотворение про настоящую любовь.

Ну вот, допустим, я ушла куда-то.
Ну я не знаю… Например, в декрет.
А ты, допустим, обнаружил брата,
Которого не видел тридцать лет.

И он, допустим, в прошлом мастер спорта.
А у него, допустим, есть жена,
Которой несмотря на три аборта
Подруга лесби до сих пор верна.

Допустим, у подруги есть мобила,
Жених в Кременчуге и диабет.
Ну ладно, с диабетом я хватила.
Допустим, диабета вовсе нет.

А есть, допустим, тётка в Магадане,
И у неё, допустим, был баян,
Который тёткин муж зимой по пьяни
Продал сестре соседа за стакан.

И вот, допустим, сын того соседа
Вдруг поступил, допустим, в универ.
Не в Магадане, а (в порядке бреда)
Ну, скажем… в Сингапуре, например.

Допустим, он там летом был когда-то
И ректора от крокодилов спас.
Или, допустим, ректорова брата.
Не так уж важно всё это сейчас.

И вот, допустим, мы от нашей фирмы
Летим на совещанье в Сингапур.
Там в перерыве пьём с тобой кефир мы
Под беспрерывный лепет разных дур.

А в это время где-то в Волгограде
Какой-нибудь влюблённый инженер
К кому-нибудь подходит тихо сзади
И обнимает нежно, например.

И всё! Все крокодилы и баяны,
Соседки, братья, прочая родня,
Все сингапуры и другие страны,
Кефиры, лесби, дуры – всё фигня!

Всё это просто не имеет смысла
И полным бредом стало сразу вдруг.
Ведь в этот миг Вселенная зависла
В кольце его влюблённых сильных рук.

Анна Каренина

Прочитала книжку Толстого и поняла, что «Титаник» ещё не самый плохой вариант. А то, что все мужики сволочи, я и раньше знала.

Я плакать вслух не перестану –
Ну не могу читать без слёз,
Как пополам разрезал Анну
Неумолимый паровоз.

Каренин клёвый был мужчина,
Но только, сука, злой, как зверь!
Его вторая половина
Располовинина теперь.

Толстой просёк всё очень тонко
И расписал всё по уму.
Вот только эта расчленёнка
Ну совершенно ни к чему.

Здесь очень много тёмных пятен.
Что – паровоз исчадье зла?
Не всем намёк такой понятен,
Но я Толстого поняла.

Ведь эта Анна разрывалась
Промеж двумя. А это грех!
И паровоз помог ей малость
И разделил её на всех.

Она б могла родить им дочку,
От Лёши Вронского. Вполне.
Но машинист поставил точку.
И ведь не по своей вине!

Такой по замыслу Толстого
Был символический финал.
И паровоз, фырча сурово,
Блудницу в клочья разорвал.

Нечеловеческая сила,
В одной давильне всех давя,
Её как муху раздавила,
Так, что аж брызнула кровя.

Никто не смог спасти беднягу –
Ни муж, ни Вронский, ни Толстой.
А если я на рельсы лягу,
Ты тоже скажешь: «Хрен с тобой…»?

Короче, мужики – уроды!
Но я запомню навсегда,
Что провожают пароходы
Совсем не так, как поезда.

Филармонический коньяк

Грустное стихотворение о пропащей жизни.

Пойду-ка я куда-нибудь схожу.
А фигли не сходить на самом деле?
Муж с другом чинит мазду в гаражу
Уже почти что полторы недели.

Свекровь который день мадеру пьёт.
Причём одна, меня не приглашая.
А деверь тот и вовсе идиот.
И на хрена мне в целом жизнь такая?

Схожу-ка я, пожалуй, на балет.
И посмотрю, допустим, «Риголетту».
А в перерыве я зайду в буфет,
Возьму бутылку Хеннесси, конфету.

Всё это молча и печально съем
И загрущу под музыку Россини.
Ну вот зачем всё это мне, зачем?!
Как оказалась я в такой трясине?

Ведь я могла бы космонавтом стать
И улететь в космические дали.
Но вместо этого я лишь жена и мать.
За что вы, суки, жизнь мою сломали?!

За что вы загубили на корню
Мою судьбу, измученную бытом?
И превратили в полную херню
Мечту души существованьем сытым?

И я сижу вот тут и пью коньяк
Под музыку покойного Россини.
А за душою полный, блять, голяк.
А за окошком – вечер тёмно-синий.

И шаток стол, и неудобен стул.
Да и репертуар какой-то жуткий.
И бог меня, зараза, обманул,
Представив жизнь мою дурацкой шуткой.

И этот день прошёл бездарно так,
Бессмертья не приблизив ни на йоту.
Густеет ночь. Кончается коньяк.
И завтра снова, сука, на работу.

Предел жизни

Если вам плохо и грустно, значит, вы не туда смотрите. Солнце, даже если его не видно, совсем рядом, за этими низкими чёрными тучами.

Жизнь подходит к своему пределу.
За пределом жизни только смерть.
Если б у меня был парабеллум,
Я смогла бы быстро умереть.

Если б дали мне верёвку с мылом
Или, скажем, калистый циан,
Я бы с Серафимом Шестикрылым
Улетела б в небо, как баклан.

Если бы булыжник мне на шею…
Если бы киркой по голове…
Я ж ведь даже бритвы не имею,
Чтобы чик по горлу – и приве…

И тащусь по жизни я уныло,
Жду неотвратимости конца.
Потому что, видимо, забыла
Хитромудрый замысел Творца.

О сатанинской природе графомании

О роковой ошибке евангелиста.

Однажды раз Евангелие мне
Попалось в любознательные руки.
И я его прочла по всей длине,
Спасаясь этим чтением от скуки.

Я прочитала много в книжке той
О том, что было до меня на свете,
О жизни иудейской непростой,
И как распяли Бога гады эти!

О том, как был Иисус кристально чист,
И как всё появилось в этом мире,
Подробно доложил евангелист,
Как трижды три и дважды два четыре.

Но Иоанн ошибся лишь в одном –
И я нашла в его словах изъяны!
Вначале было Слово. Но потом
Всю землю захватили графоманы!

Набросившись на Слово всей толпой,
Как дети Сатаны и Вельзевула,
Они его замучали собой!
И Слово захирело и взбледнуло.

И божий мир, устав от подлых ран,
Утратил красоту и силу Слова.
Я проклинаю адских графоман!
Но перечту Евангелие снова.

И скушно, и грустно…

Навеяно Михал Юрьевичем Лермонтовым, тремя бутылками мадеры и безвозвратно уходящей жизнью.

И скушно, и грустно, и некого больше послать
В ближайший ларёк за четвёртой бутылкой мадеры.
Жевать? Но что толку опять всухомятку жевать?
И так обжевалась уже насухую без меры.

А стрелки часов отрезают от жизни кусок…
Его не пришить, не продать. Вот такая непруха.
И жизнь пролетает бессмысленно наискосок.
Заснёшь молодою и пьяной, проснёшься – старуха.

Пожухла совсем в целлюлите моя красота,
К которой мужчины недавно стремились так пылко…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.