С. В. Егоров
Байки из баньки

© С. В. Егоров, 2021

Признательность

Я признателен своим родным и близким за ваше терпение ко мне. (Особенно когда ворчу.) Я иногда бываю несправедлив к вам, а потом, когда понимаю это, сильно огорчаюсь и не всегда принимаю правильные решения.

Но вас, мои дорогие, при всех моих недостатках, я ни на кого не променяю. Вы лучше всех, я вас очень люблю и никому не позволю огорчать вас.

Я благодарен всем моим дорогим женщинам, которых я постараюсь особо не беспокоить на этих страницах, поскольку разделить я вас не могу, для меня вы все любимые, а то ещё переругаетесь из ревности. И особо признателен моим лучшим друзьям – Виктору, Анатоличу, Борисычу, Сергунцу (он же Фёдорыч).

Прошу извинить меня за эти некорректные сокращения ваших имён, но что есть, то есть. Я благодарен вам за вашу терпимость ко мне и за помощь в написании этих немного ироничных, иногда печальных – но не очень, рассказов. Мне будет приятно, если вы по прочтении улыбнётесь разок. Все мои рассказы не вымысел, все персонажи реальные, ну или почти, совсем чуть-чуть не похожие. Я постараюсь никого из вас не обидеть.

Для чего и почему

Иногда хочется отвлечься от окружающей, навязанной нам бездушной болтовни. От этих «санкций», «вирусов» и прочей чернухи, которой нас кормят как бездушных особей.

От этого показного якобы благополучия, окружающего нас.

От вранья, от того, что нас приучают играть в игру под названием ЧЧВ (человек человеку – волк).

От постоянного раздумья, «что день грядущий нам готовит…». Надоело.

Хочется нормально жить, работать, любить и быть любимым. Жить по-соседски, как раньше, а значит – по-людски.

Мы разучились радоваться жизни, разучились смеяться.

Мы боимся будущего.

Вот я и попробовал немножко отвлечь вас. Как смог.

Манера, стиль написанного далёк от классического, скорее разговорный, поэтому может показаться несколько неправильным, да и сложно разговорный язык на бумагу перенести, не потеряв ощущения присутствия. Так что извините, если что не так.

Рекомендую это «написание» для тех, кто в дальней дороге путешествует, чтобы не одиноко было на стыках рельсовых подскакивать. А также отдыхающим в санаториях, пансионатах и прочих лечебных учреждениях, попавшим туда как по своей воле, так и не очень. Чтобы с просиднями-пролежнями веселее бороться было. Опять же, при уколах и прочих неприятностях должно поспособствовать их более лёгкому переносу.

Это просто лекарство от скуки, противопоказаний не имеется.

Впрочем, можете и в окошко выкинуть, когда надоест.

Нюансы

(Разъяснения про некоторые нюансы, которые могут показаться заковырками в тексте или ошибками.)

На всякий случай напоминаю: хронология событий полностью отсутствует. Лишнее это, лично для меня.

Так, теперь про нюансы. Подробно объяснять не буду, сами разберётесь, а про некоторые скажу, особенно про Баньку!

Вы как хотите, а я Баньку у Виктора буду писать-называть исключительно с большой буквы и на «вы». Про другие как положено, а про Витькину – только так. Поскольку у нас с ней взаимная симпатия образовалась, она для меня предмет одушевлённый, даже больше, чем некоторые одушевлённые.

Не подумайте, что я малость того…

Просто на собственном опыте убедился, что с ней можно и нужно общаться, даже разговаривать. Не верите? Приходите, сами убедитесь. К ней надо с душой подходить, и она тем же ответит, тогда и парок на славу будет, а если нет, то не парок будет, а так, пшик один. Придёшь к ней – поздоровайся, раскрой её, проветри от духа застоявшегося и услышишь, как она вздохнет облегчённо, а потом уж и растапливать начинай, ну и другие какие необходимости. И ни в коем случае не ругайся при ней, а в её адрес тем более. Скажешь, например, что печка дымит, и словечко добавишь непотребное, ругательское. Она тут же коленце какое-нибудь выкинет, растапливаться наотрез откажется, да ещё чихнёт на тебя, чтоб до слёз пробрало, а то, не дай бог, и угольком стрельнуть может.

Вот хотя бы такой пример. Был как-то у Виктора гость один, по-русски плохо говорил, а ругаться по-нашему где-то ловко насобачился, а как в Баньке ругаться начал, тут и нате вам – получил по полной, умудрился к печке раскалённой пятой точкой приложиться, никто не приложился, а ему Банька – на, получи по полной. Потом он долго только на одну «половинку» приседал. Ну об этом отдельно расскажу. А когда к ней с почтением подойдёшь, то совсем другое дело, так, присматривай только за ней да слушай, как дровишки весело потрескивают, только успевай подкидывать.

Конечно, сроднились мы с ней не сразу. Сперва-то я к Баньке потребительски относился, мог и одежду раскидать, в грязной обуви ввалиться, в общем, хамил ей. Но после одного случая, про него говорить не буду, стыдно, поведение своё пересмотрел, поумнел вроде. И если в Баньке просто веником махать и не обращать на неё внимания, она, конечно, против не будет, но тогда ничего интересного не произойдёт, скучно будет. Банька она такая, любит, чтобы гогот стоял, хороший только, безобидный, обидный она не очень принимает. Особенно любит тосты слушать, тут у нас с ней полное согласие, я-то в них не очень, а друзья мои даже очень, выручают, они на тосты больно горазды. Так что нашёл я с ней общий язык, теперь знаю, она меня от всяких неожиданностей, иной раз возникающих, побережёт и домой без особых зигзагов проводит.

И теперь мы с ней родственные души. Хотите – верьте, хотите – нет.

Хочу также заметить, что на этих страничках совершенно отсутствует реклама или какое-либо напоминание о всяких вредных для здоровья «штучках» типа «курение, употребление…» и прочее, что вредит вашему здоровью.

Так что, если вам и покажется что-то похожее, не верьте, это вам действительно только покажется.

А «чаёк», «подымить» и прочее, это так, для связки рассказов, и к вредным «штучкам» никакого отношения не имеет и здоровью совершенно не вредит, а даже наоборот, способствует душевному равновесию.

Да, вот ещё, забыл добавить. Некоторые слова могут показаться неправильными, а для меня нет. Для меня они «вкусные», их именно так мне приятней произносить-складывать. А если их по-правильному писать, то они какие-то скучноватые, интереса в них нету.

Действующие лица

Виктор – Сосед, спортивного телосложения, модный, по характеру трудоголик, беспрерывно вырабатывает энергию. Банщик первой категории. Позывной – «Генератор».

Его жена – Склонная к оказанию мед. помощи, хорошим знакомым может зарядить в глаз.

Анатолич – Спортивного типа, по характеру спокойный, рассудительный, на почве лыж сошёлся с Виктором. Банщик-профессионал. Позывной – «Профессор».

Его жена – Славится хлебобулочными изделиями. По характеру «Госпожа Градоначальник».

Борисыч – Рост выше среднего, средней упитанности, склонен к электричеству. Банщик второй категории. Позывной – «интеллигент».

Его жена – Милая интеллигентная женщина, в этом её слабость.

Фёдорыч – Рост выше среднего, более упитанный, склонен к изобретениям. Банщик второй категории. Позывной – «Механик».

Его жена – Милая общительная женщина, может хорошо ругаться, достаётся всем.

Я – Просто я.

Моя жена – Ничего не скажу, узнает – убьёт!

Кума – Общительная женщина со всех сторон.

Фин – Иностранный гражданин.

Петрович – Сельский труженик.

Иваныч – Местный чиновник, бывший сельский труженик.

Доктор – Хороший человек.

Первый товарищ – Большой начальник.

Второй товарищ – Начальник помельче.

Яшка – Козёл. Настоящий, с рогами.

Не встречающиеся женщины – Не встречаются на этих страницах.

Встречающиеся женщины – Встречаются мелким «титром».

Прочие мужчины и всякая какая другая живность тоже идут мелким «титром».

Сосед

Сосед мой – человек неординарный. Проживши достаточно лет, чтобы разбираться в людях, я, к сожалению, недостаточно в них разбираюсь. Неутомимая энергия моего соседа поражает не только меня, но и всех наших друзей. А у наших совсем не друзей вызывает необъяснимую зависть, и я бы по-честному сказал – просто злобу. Про них мы, то есть я, ничего говорить не будем, ну если только когда возникнет необходимость показать их невежество и неуважение к другим.

Ну а теперь о Викторе. Познакомился я с ним при довольно для меня приятных обстоятельствах. Давным-давно, фактически в прошлом веке (кстати, слово «фактически» я перенял у него). У него в то время была очаровательная девушка, фактически невеста, ну тогда еще нет, но этот вопрос уже был на подходе. Девчонка, как говорит нынешняя молодёжь, «обалденная», конечно, в хорошем понимании этого слова. Ну а кто не понимает, тому я не судья.

А у неё подружки, одна другой краше, на одну, как говорится, я положил «глаз», скосила она меня враз. Талию одной рукой можно обхватить, легкая, как пушинка. Но попробуй дотронься – нельзя, да я и побаивался. Виктор в то время, да и сейчас, парень модный, разносторонне образованный, руки, как говорится, растут откуда надо. В то время был у нас клуб, заметьте – с живой музыкой, с вокалом, весь ансамбль из наших, из местных. На Руси везде, в любой деревне найдутся таланты.

Так вот, заходит Витька, красавец, куртка из болоньи, шапка кроличья, у большинства ватные треухи. Энергия из него бьет, как из АЭС. Ну и конечно, вокруг него не бывает свободного места, он, как магнит, притягивает к себе тех, кого он уважает, любит и кто также относится к нему, и так же, как однополюсный магнит, отталкивает других. Как всегда, в клубе не протолкнуться, не танцы, а сплошные обжималки, Витька лезет напролом, мы тоже за ним в кильватере пристроились, он ловко как-то расчистил необходимое для нас пространство. Танцуем. Я стараюсь деликатно танцевать со своей подружкой, не обнимать сильно, хотя жуть как хочется. Вон другие лепёшечками слипшимися танцуют, а я нет, стесняюсь малость. Объявляют белый танец, на Витьку сто девичьих глаз – как бы приглашают, а он нет, кремень. Его подруга стоит рядом плечом к плечу, выбор сделан. Но я же тоже неплохо выгляжу, такие «клеши» до самого пола, сплошное загляденье, ужас как сам себе нравлюсь, и, по-честному сказать, начал косить по сторонам, а он мне бац локтем в бок, поворачиваюсь к нему, а потом в другую сторону, – а вот они, мои милые глаза, про других враз забыл. Конечно, все мы соблюдали в этих деликатных, амурных делах со своими половинками дипломатический нейтралитет, до определённого момента, конечно. Ну а далее пришли к взаимному консенсусу. Он пораньше, а я попозже.

Ладно, лирику отставим пока, не будем её особо касаться, а то вылезут подробности всякие разные, за которые и схлопотать можно, так что постараюсь тему эту личного характера по возможности не тревожить, а там как получится, дальше видно будет.

А то совсем потерял соседа, увлекся я.

Его неусидчивость, его постоянное желание что-нибудь делать, не сидеть сиднем, а обязательно что-то с пользой делать, не перестаёт удивлять меня.

А поскольку участки у нас соседние, то и «удивляться» мне приходится часто, даже, можно сказать, постоянно, что мне иной раз и не особо хочется.

Вот помню, придёшь с ночной смены, делаешь вид, что весь усталый такой, если, конечно, кто встретится из знакомых по дороге, а если никто, то и вида никакого усталого делать необходимости нету. Так вот, с работы и сразу на участок-огородик прямиком, домой не заходя, отдохнуть от трудов казённых. Само собой, прихватишь что-нибудь прохладительное, ну такое, сами знаете какое. Пробирался тихонько. Почему тихонько? Так-то знаю, сосед покою не даст. Наладил между яблонями гамачок, улёгся. Не сразу, конечно, улёгся, поёрзать пришлось, он же вёрткий, сбросить норовит. Улёгся, только закемарил, слышу – посторонний шум. Приподнялся, а над забором голова Витькина торчит. Заборчик у нас с ним общий, невысокий, и калиточка совместная имеется, чтоб друг к другу в гости ходить, и не просто ходить, а со значением, с «чайком» значит.

– Опять спишь, лентяй! Хоть бы делом занялся, ночью спать будешь, – и посмеивается.

Не даёт покою. Я хоть и осторожничал, когда крался, да, видно, не совсем. Выпал из гамака, в голове туман, дремал же. Ну никакого спокойствия от него нету, тут уж не до мечтаний. И начинаешь то травку ровнять, окашивать, то другое разное, оно и понятно, на земле всегда работа найдётся, да только иной раз тянет меня просто в небо, прищурившись одним глазом сквозь листочки яблоневые, поглазеть, отвлечься от забот и тревог разных, которые при нынешней жизни всё более гнетут не только меня.

Вот ведь как! Довели «родимые», что «наверху» сидят, чуть политики не коснулся, будто своих забот не хватает. Пора своим умом жить-выживать, у них своя «свадьба», а у нас своя.

Так вот. Решил я тактику типа партизанской провернуть, испробовать метод незаметный, по-тихому в огород пробираться. Не через главный вход, а задами по травке проползти, по-пластунски. Нет, не помогает! Он тут как тут, как «чертик из табакерки выскакивает». Иной раз, когда его и нету, а всё равно голова его над забором мерещится, прям наваждение какое на меня находит. Ну нету спокойствия, нету и всё. Не даёт жирком обрасти, никакой амнистии от него не дождёшься, сплошная трудотерапия.

Весёлый он человек, отходчивый, зла никогда не держит. Ну подумаешь, гонял меня вокруг костра дрыном, когда мы на природном пикничке были. Так-то там малость произошла, совсем незначительная малость. Попросил куртку свою возле костра повесить, посушить чуток, промокла, а она возьми и упади в него, и чего ей не виселось? Я и не заметил, да и никто не заметил, пока не запахло. А он за мной с дрыном, и где только такой подобрал, а если б зацепил, а если б я упал, зацепившись за что-либо, ландшафт-то вокруг неровный, кочковатый ландшафт. Обошлось.

Так что человек он совсем не злой, а даже наоборот.

Или вот ещё случай был. Приобрёл как-то Виктор билеты на концерт эстрадный, знаменитая группа выступала в то время, заодно и куму мою будущую навестить, заночевать там, концерт-то поздно заканчивался. Коллектив наш к тому времени значительный образовался. Виктор уже окольцованный, я ещё женихаюсь, остальные две пары тоже. Гостинцев и другого всякого прихватили – и вперёд, к куме в гости.

Концерт, само собой, отличный, на ура прошёл, дело к вечеру, стоим в вестибюле подземном, транспорт попутный дожидаемся, впечатлениями обмениваемся, и тут, как чёрт меня дёрнул, решил пошутить чуток. Расстегнулся, шапку на затылок задвинул, шарф одним концом до полу свесил, весь такой расхристанный заделался, качаюсь из стороны в сторону, вроде как нетрезвый малость, и пристаю к незнакомым людям. Все смеются, Виктор вполне серьёзно подыгрывать начал, мол, молодой человек идите, идите своей дорогой, проспитесь, не мешайте нам. Люди кругом шарахаться от меня стали, натурально всё получаться стало, мне самому эта роль понравилась.

Потом, конечно, разонравилась, совсем разонравилась. Потому как смех оборвался, неожиданно для меня оборвался, и все почему-то куда-то за спину мою смотрят. Я оглянулся, мать честная! А сзади наряд стоит милицейский, из двух штук состоящий, лица серьёзные, даже строгие, совсем не весёлые, не как я.

Один руку мне на плечо положил, другой козырнул и гражданином обозвал. Оторопел, конечно, заикаться начал, мямлю что-то, вроде как оправдываться начал, да всё невпопад. А после слова «пройдёмте» вообще в ступор впал.

Хорошо, что Виктор сориентировался, объяснять им начал, что я свой, с ними из одной компании, просто шутим так, время убиваем. Еле отбил меня. Хотя вроде не сразу на выручку пришёл, вроде как паузу выдержал, поглядеть, чем дело для меня закончится, а может, показалось? Пока до дома добирались, они смеялись не переставая, особенно кума с половинкой моей будущей. Говорили, что глаза у меня щенячьи были, жалостливые. Я даже обиделся, молчал всю дорогу оставшуюся, вздыхал только. Ведь мог и пятнадцать суток схлопотать, а эти всё смеются и смеются, обидно. Ещё и погода не очень, серая, снег с дождём, слякотно, подкачала погода, как раз под моё настроение, а тут ещё и ноги промокли, хлюпают в моих ботинках модных, специально по такому случаю надетых, до этого не обувал, берег. Эх, всё один к одному. Конечно, когда пришли да в тепло окунулся, «дуться» на них перестал, а чего «дуться», сам виноват, нечего шутить в таком общественном, стратегическом месте.

Первым делом куму попросил туфли мои модные оформить для просушки, очень я ими гордился, всё старался позаметнее их показать, да они совсем и не прониклись моей обновкой, как-то даже и не оценили совсем, жалко. Достались они мне не просто, а чисто случайно, поскольку в магазинах тогда выбора фактически и не было, а эти мне сразу понравились, конечно, моего размера не было, ну и что? Можно и потерпеть, пальцы чуток подожмешь – и вполне ничего, зато модно.

Настроение моё выше крыши, лучше всех, даже первый за стол ещё не накрытый уселся, а как же – вот он я, герой дня. На насмешки, продолжающиеся по поводу произошедшего инцидента, внимания не обращаю, ну или почти не обращаю, хотя могли бы и пожалеть, посочувствовать моему переживанию, да где там, дождёшься от них, сплошные хиханьки да хаханьки.

Стали на ночлег располагаться, засиделись. Кума командует, кому, куда и с кем. Молодым, то есть Виктору с женой, отдельные апартаменты, благо площадь позволяет, единогласно обсудили, возражений не было. С остальными заминка вышла. Сами посудите, одна пара полная, тут без вопросов, а три пары ещё не пары, а половинки. Как быть? Решили заминку эту на кухоньке обсудить, обсуждали, не торопясь, несколько раз «обсудили», пока кума точку не поставила. Пришлось нам на полу расположиться, зароптали, конечно, да деваться некуда, против кумы не попрёшь, её территория, ишь ты, на моральный облик намекает, тоже нашлась – пионервожатая. Ну а девчонки на диванах-кроватях с удобствами расположились.

Все шепчутся потихоньку, ну так, особо негромко, но всем слышно, сна, конечно, ни в одном глазу, да и какой сон, когда половинки рядом, не до сна, тут как бы изловчиться да к своей нырнуть понезаметней.

Хорошо ночуем, весело. Решил ещё веселье подбавить, так говорю: «притихли все, сейчас шкоду сотворю». Притихли, хоть и ночь, но темени особо и нету, поскольку рассвет уже намечается. И подробности разные вполне разглядеть можно, если поднатужиться. Помалкивают, только полное, имеющееся количество глаз на меня поблёскивают, подробностей ожидают. От этого внимания я даже загордился малость, приятно.

Накинул на себя простынку, с головой замотался, вроде как привидение. И тихонько к двери молодых подхожу, тихонько крадусь, на хихиканье за спиной, обернувшись, кулак показал, чтоб молчали, не мешали шкоду делать. Подкрался и тихонько дверь открываю, с приглушённым завыванием, как привидению положено. Что тут началось, братцы, просто жуть, для меня, конечно, для остальных хохот, испугался даже, за последствия испугался. Да и как не забояться, если такой визг возник женский, а за ним мужской, не визг, конечно, а кое-что покруче прогрохотало, не очень хорошее слово прогремело в мой адрес, непереводимое, но понятное. И как он догадался, что это я, я ж привидением был?

С испугу влетел обратно под одеяло, догадайтесь, под чьё? Правильно, под бочок своей половинки влетел.

Она с пониманием отнеслась, не прогнала, я ж испуганный, зачем же прогонять. А тут уж светать стало, гомон с хохотом усилился, пора вставать. Эх, жалко не удалось испуг свой подольше под чужим одеялом успокоить. Не надо мне было шкоду затеивать, будто и дел других не было, более приятных дел. И что на меня нашло?

Вот встанет сейчас Виктор, и кирдык мне будет, а может, пронесет, обойдётся?

Все поднялись, вышел Виктор, кулак в мою сторону направил, я замер, сейчас начнётся… Да нет, улыбается вроде.

Показалось? Нет, точно улыбается, пронесло, в смысле не меня «пронесло», а гроза ожидаемая миновала, обошлось. Дух у меня воспрял, даже ещё что-то завернуть хотел весёлое по прошедшему поводу, но сдержался, не завернул, а то опять что-нибудь брякну, да невпопад, как частенько со мной бывает. Тут я не виноват, само как-то иной раз из меня всякое «хулиганство» выскакивает, ей-богу, само. Не хочу, а оно выскакивает.

А кума, наоборот, заострять вопрос произошедший продолжает, мол, как ты, Виктор, испугался, поди, на самом интересном месте? Вот ведь неймётся ей, пришлось, на всякий пожарный, подальше от Виктора отодвинулся, ну мало ли что. Но общий хохот разрядил неблагоприятное моё положение. Ну и ночка! Сплошные нервы!

Завтрак прошёл не как ужин, без «излишеств», ну их, эти «излишества», вон до чего меня ночью довели, не сам же я это придумал. Завтракали с гомоном, с шуточками, конечно, куда без них? Без них интереса нету. Пора собираться, домой ещё ехать и ехать.

И вот тут-то неприятность со мной случилась, очень огорчительная неприятность. Неприятная для всего моего изнеженного организма. До слёз огорчительно стало, до невозможности. Сами посудите, начал обувать свои туфли модные, а они не лезут, совсем не лезут, я так и этак, а они ни в какую, противятся моим потугам, сильно противятся, не хотят обуть меня, и точка. Маленькие какие-то сделались, неприглядные, совсем и не модные стали, а так – закарючки, а не ботинки. Половинка моя будущая помочь взялась, нет, не получается, не налезают. Кума подошла, половинку мою плечиком отодвинула, они у неё малость поширше будут, взялась помогать, нет, не выходит. И из неё Золушки не получилось. Как быть, у всех спрашиваю, со слезливой отчаянностью, с надеждой спрашиваю, настойчиво пытаюсь смех их возникший перебить. Поскольку ничего смешного в этом не вижу, а вижу перспективу не очень приятную для своих ног, домой же ехать надо, а как? Сам виноват, зачем же их на батарею отопительную поставил, хотел как лучше, а они возьми за ночь и усохни. И ночь-то совсем коротенькая была, когда только они успели так скукожиться.

Кума молодец, нашла выход из моего безвыходного положения, ботинки отцовы принесла, я враз повеселел, да не долго радовался, поскольку ботинки и не ботинки даже, а как есть – настоящие лыжи на меня оказались. Сами посудите, обуваются легко, без всяких дополнительных усилий, совсем напрягаться не надо, да только ступня моя полностью вместе с пяткой в носке ботинка уместилась, а дальше до каблука образовалось значительное пространство, даже на глаз видно, что и вторая нога моя тоже без усилий поместится. Ботиночки-то совсем не моего размера оказались, когда спросил у кумы, какой размерчик у отца, от ответа оторопел, я думал, таких не бывает. Виктор сквозь смех сказал: «а что, вполне нормально». Остальные ничего не сказали, не могли, по причине гомерического смеха.

А Виктор на полном серьёзе продолжает, спрашивает у кумы моей, забываю добавить – будущей кумы, так вот спрашивает у неё, не найдется ли бинт какой, да побольше, или ткань. Я призадумался: уж не хочет ли он забинтовать, завернуть меня, вроде как куль из меня сделать и таким образом, навроде мумии, до дому транспортировать? Опомнился, думу эту откинул, как полную несуразицу. Им же меня не допереть, тяжеловато будет, я хоть и не весомый особо, но всё же. Да и опять же, им за груз доплачивать придётся, а в метро точно не пустят, как негабарит.

Но всё оказалось проще, предложил он прибинтовать мои ноги, чтоб не хлюпали, а концы через плечи перекинуть, навроде помочей, чтоб за них держаться и руками помощь оказывать при ходьбе, приподымать их в такт движению. Я наотрез отказался, сами посудите – на кого бы я похож был, если только на инвалида, или на французов, когда они по старой Смоленской дороге отступали, или на нечисть, которую в войну Великую выгнали. Срамота одна. В общем, не дал я своего согласия, категорически не дал. Эх, кабы знать, что так всё обернётся, лучше б старые, разношенные обул, все равно на них никто внимания не обратил, а так беда.

Со скрипом зубовным, кое-как всё же обулся, перед этим мысленный приказ пальцам отдал, как хотите, а сожмитесь, я потерплю. Приказ выполнили, сжались, как они там все поместились, не знаю. Сделал пару пробных шажков, искры, из глаз посыпавшиеся, убавил, только возгорания ещё не хватало.

Но пот меня прошиб заметный, никто не заметил, а половинка моя будущая заметила, лоб мне промокнула, ласково, участливо промокнула. И хорошо мне так сразу сделалось, с таким её вниманием, повеселел даже, теперь куда хочешь дойду.

Решил на улицу выйти, там всех подождать, да и ботинки разносить надо, потренироваться перед дальней дорогой, чтоб не уточкой ходить, засмеют ведь.

Кума высоко живёт, под небо забралась, даже птицы ниже летают, хотя какие это птицы, одни галки, не то что у нас.

Решил на лифте съехать, пешком с моими ногами до обеда ковылял бы. Зашёл в лифт, ещё двое подсели, я поздоровался с ними как положено, а они посмотрели на меня, странно как-то посмотрели, мельком, и молча уставились куда-то в пространство. Во дела, думаю, мы же люди, улыбочку свою образовавшуюся с лица стёр. Ни к чему улыбочка, ответной не дождёшься, городские они, хоть и люди. Я не обижаюсь на них, не подумайте, зажатые они, всё бегом приходится им делать, потому и не обижаюсь, а скорее жалею их. Хотя жил бы там, может, и по-другому говорил, но не хочу я по-другому жить, не интересно мне, дышится не так – не лёгкими, а душой не так.

Вот Виктор, у него хоть и выработался иммунитет к городской жизни, а всё равно при первой возможности когти оттуда рвёт, поскольку жизни там настоящей, житейской, способствующей душевному равновесию, отродясь нет, и не было.

Доехали, никто не отстал, не потерялся. Нормально обратная дорога прошла для всех, про себя не скажу, а то больно печально будет, как-нибудь в другой раз про путь свой поведаю, а сейчас не хочется о грустном. Скажу только, что когда разулся, пальцы на ногах с трудом разлепил, сопротивлялись, черти. А так всё отлично, хорошую сосед мой программу культурно-эстрадную организовал, запоминающуюся. Я не зря говорил, что человек он исключительно образованный, культурный, ну и мы с ним тоже приобщились, особенно я, ощутимо приобщился.

А теперь пойдем дальше с рассказами, если не против, пора уже, да и сосед заждался. С небольшими отступлениями, то в прошлое, то в настоящее. Может быть, попробуем заглянуть и дальше. Тут как получится, повторюсь, хронологии не будет. Согласитесь, это ж интересно, например, времена года тасовать как захочется, была весна, бац, уже зима, или осень с летом местами поменять, правда, здорово, не так скучно становится.

Ирод

Каждый из нас, если он здравомыслящий человек, в хорошей баньке обязательно должен высказаться, но так, чтобы приятно было не только ему, но и присутствующим собеседникам. Ведь банька отнюдь не для помывки предназначена, помыться и в душе или в ванной можно. А банька предназначена для встреч, для общения, для обсуждения разнообразных вопросов или проблем возникших, не терпящих отлагательства. Все проблемы в баньке решаются сообща и всегда к удовольствию обратившегося. В ней много всякого поднабраться можно, разумеется, исключительно положительного, а то подумаете невесть что.

Вот как раз я в первую нашу совместную баньку огромное количество положительного поднабрался, потому и высказаться захотелось. Впечатлился я от неё основательно, полные штаны впечатлений было, забыть невозможно.

Пригласил как-то Виктор всю нашу дружную компанию в родительскую баньку, своей тогда у него не было, а до неё неблизко, верст пять, не меньше.

И нас аккурат тоже пятеро, состоящих из двух будущих половинок и кумы. Разъясняю для исключения путаницы, из каких именно. А именно – исключительно из обаятельного и любимого женского пола состоят. Почему кума – спросите. Вроде бы рановато куме быть в этом рассказе, поскольку я ещё не женатый. Но она обязательно будет. Просто захотелось мне так. Очень ей это звание подходит, посчитал, что именно кума, а не просто очаровательная девчонка будет помогать мне в этом рассказе. Есть в этом слове, звании «кума» что-то особое, некая изюминка.

Которая своим острословием, непринуждённостью в общении, особой добротой, кроме улыбки, других негативных эмоций не вызовет. Так что наша хорошо знакомая девчонка, а мне особенно, будет на этих страницах в роли кумы. Надеюсь, не обидится.

Подготовились основательно, прихватив всё необходимое для такого приятного ожидаемого предприятия. Ну а поскольку путь нам предстоит одолеть хоть и не особо дальний, но и не близкий, да что для нас, да в наши годы, какой-то там пяток вёрст, да с такими прелестницами, – так, пустяк.

Виктор к своей половинке за день не один раз туда и обратно бегал, и зимой тоже, и ничего – не жалуется.

Понимаю, я б тоже побежал. Тут я призадумался малость, а побежал бы ли? Моя-то половинка рядом живёт.

Хотя что тут думать, коль запал кто в душу, или в сердце, километры считать не будешь, даже совсем не будешь, не заметишь просто.

А всё-таки, куда это самое «западает»? В сердце или в душу? Сердце вроде как насос, ему силу жизненную по организму гонять предназначено, однако и болеть может не только от ран физических, но и от душевных тоже. Душа – вообще субстанция неизведанная, но тоже болеть может, как так? Не понятно.

Про мозг не говорю, он в таких вещах вообще отключиться может, и тогда в этом деле очень сомнительные выкрутасы произойти могут.

Вот, к примеру. В юмореске одной мужик с крыши упал, на соседку в неглиже засмотрелся, жутко повредился при этом, говорил, инстинкт сработал. Человек, он же «ХОМО САПИЕНС», что значит «человек разумный», а в таких делах дурак дураком делается, вот так-то. Вот и не понятно, что же руководит нами в таких делах щепетильных. Замечу, ко мне это не относится, я – «сапиенс».

Для дороги приятной у нас транспорт имелся, хоть и трёхколёсный, но всё не пешком. Собирались недолго, правда, я подзадержался немного, на упрёки Виктора оправдался тем, что замок от гаража заело, не скажешь же, что другая причина была, я же не один был. Вроде поверил, но пальцем как-то подозрительно повертел, да ещё и прищурился, тоже подозрительно. Половинка моя эту подозрительность не заметила, ну и я сделал вид, что тоже.

Облепили мы транспорт наш и рванули в баньку.

Впереди половинка моя, я за ней, вдвоём за руль держимся, позади кума пристроилась, подружка Витькина в коляске с удобствами, сам он на крыле примостился, все поместились. Витька сидит на крыле коляски, песни поет во весь голос, даже треск «самоходки» нашей перекрывает, девчонки орут то ли от страха, то ли от удовольствия.

До чего ж приятно вот так ехать, хоть и трясёт изрядно, а не замечаешь неудобство это. Да и как на такие мелочи внимание обращать, когда впереди своя прилипла, а сзади кума прижимается, ощутимо прижимается, всеми выпуклыми частями, так бы ехал и ехал.

Приехали, погода, как по заказу, не холодно, не жарко, в самый раз. Отец Виктора баньку подготовил, самая обычная, рубленная, настоящая. Стоит она за яблоневым садом, скороспелые уже осыпаются, того и гляди, по макушке врежут, жуть как приятно, иногда не очень, довольно ощутимо, больно же. Но так и хочется забыть обо всём да к девчонкам своим прильнуть.

Печь истоплена как положено, березовыми полешками, хвойные не очень идут, горят жарко и очень быстро, но угольков нету, а угольки долго поддерживают необходимый жар, на печке котел с горячей водой. За холодной Виктор собрался, от моей помощи отказался, сам, говорит, натаскаю, да я и не больно настаивал, поскольку от дороги для меня впечатлительной ещё не отошёл.

Девчонки в сумках привезённых копаются, щебечут наперебой, а как же, их же трое, а это уже много, тут без пересудов не обойтись. Кой-кому наверняка косточки промоют, не без этого. Я ничего не делаю, так сижу, довольный, благодушный, разморило меня, память отчего-то в прошлое потянуло.

Припомнилось мне, как меня бабушка в печке мыла, тогда тоже шибко разморенный был, засыпал быстро после этого, без капризов засыпал. Хотя однажды каприз был, огромный каприз, да и как не возмутиться было, когда такое несчастье для мальчишеского самолюбия произошло. Сами посудите.

Начну с того, что объясню, почему я после бабушкиной баньки сразу носом клевал, и вообще, что такое в печке мыться, в русской печке. Мне и пяти лет не было, но уже сознательный, понимал, что к чему.

Так вот, печка протоплена, все угольки сметены. На второй день в неё настилается ржаная солома, раньше нельзя, русская печка на второй день жар подходящий отдавать начинает, да и угару уже нету.

Потом в неё настилается ржаная солома, другая хуже, а от этой дух хлебный, и организмом хорошо воспринимается, вместе с печкой русской лечит фактически от всех болезней. Для вирусов и микробов всяких верная смерть. Потом и остаётся только веничком их в совок смести да в ведро помойное забросить, им там самое место.

Сверху солома дерюгой или полотенцем льняным накрывается. Там же тазик небольшой с теплой водой ставится. Обязательно веничек берёзовый кладётся для духовитости, запаха ароматного, коим обязательно надо по себе пошлёпать, место для мальков, как я, вполне позволяет. А как время пришло, вытаскивает меня бабушка из печки всего пропотевшего, распаренного, сонливого и сажает в корыто, намыливает, моет. А потом как раз каприз и произошёл, сонливость моя враз пропала. Мне после всего одеться надо, а она дала мне девчачьи штаны, ну такие, розовые с резинками у колен. Это ж надо, это же позор, возмущению моему предела не было, сильно обиделся, даже очень, а как же не обидеться, самолюбие-то задето. Я надулся и наотрез отказался их надевать. Она спокойно так сказала: «ну сиди, сиди» – и ушла. Но я же голый, сколько сидеть можно, помычал, посопел и оделся.

Рассказать, что ли, про такой конфуз? Нет, не буду, на смех подымут, опозорюсь только, промолчу лучше.

Вернулся Виктор, заорал на меня.

– Эй, хорош спать, всё готово!

– Да не сплю я, это солнышко послеобеденное в глаз заглянуло, вот и прищурился. Бодренько, воспоминания прогоняя, отвечаю ему.

– Да где ж ему не задремать, вон как голову на плечико ласточке своей положил, почти и не дышит, от волнения, видать, разволновался сердешный.

Ну достала меня кума своими подковырками, как есть достала. Ишь как заливается, весело ей. От остальных тоже, кроме смеха, никакого понимания не дождёшься. Постоянно в конфуз вводит.

Выбрал яблочко поспелее, захрустел им, сделал вид, что особого внимания не придаю её намёкам, совсем как бы не придаю. Улыбочку изобразил да намекнул, что пора бы им в баньку отчалить.

Зная, что Виктор уже со всем справился, и вода холодная в вёдрах стоит, и все помещения чистые, и венички приготовлены, в общем, все как положено, всё нас дожидается. Главное общение наше впереди ожидает, горизонт чист, в смысле ничто не должно омрачить моё благодушное настроение, причин не вижу. Если кума только какое-нибудь коленце не выкинет, да это мелочи, совсем они меня и не задевают, ну если чуток совсем, совсем маленький чуток, незаметный.

Ошибался я, как же сильно ошибался. Никак не ожидал подвоха такого, и от кого – от лучшего друга!

Ну и предложенье сделал, ну и вопросик задал.

Шепчет мне Виктор, заговорщицки шепчет.

– Как париться будем, парами или как?

Даже не моргнул, на полном серьёзе шепнул.

Сидеть сразу как-то неудобно стало, жестковато, до этого нормально сидел, удобно даже, а тут вдруг заёрзал, ещё и чесаться начал, нервно чесаться.

Я смутился, никак не ожидал такого вопроса, пришлось ещё раз смутиться, чтоб подумать.

– Но мы же ещё не поженились, неудобно как-то, да я и поцеловался-то раза два, ну или… да это и не важно, а чтоб другое – ни-ни.

Витька смеется, с хитринкой посмеивается.

– Ладно, первыми пойдут наши девчонки, а пока будут на стол накрывать здесь, под яблонькой, попаримся и мы.

А тут кума ещё добавила, подслушала, что ли.

– А слабо тебе со мной сходить, попарю, не боись, не трону, спинку потру.

А сама заливается от смеха, и остальные не отстают, я от подруги своей не ожидал такого, никак не ожидал, думал, поддержку найду, да где там. И Виктор туда же.

– Сходи, сходи.

Ещё и в плечо подталкивает, друг называется. Совсем оконфузили, в краску ввели, мямлить что-то начал, вздохнул облегчённо только тогда, когда они за порогом скрылись. Опять за яблоком потянулся, похрустеть собрался, чтоб время потянуть, не вышло, поторопил меня.

– Что ты разволновался так, нормально всё. А скажи честно: пошёл бы? Или струсил? Да ладно, ладно, шучу.

А сам хохочет не переставая. Опять по плечу хлопает.

Вот ведь пристал, репейник ей-богу.

– Да чего там особенного, что я, девок в бане не видел?! Был я с ними.

И чего мне до этого бабушка вспомнилась? И чего это из меня выскочило про баньку совместную рассказать. Это же личное, секретное, но деваться некуда, придётся опять в деревню, в прошлое заглянуть. А что делать, сказал «а», говори и «б».

– Ну-ка, ну-ка, давай колись, где это ты побывать успел, давай, не стесняйся.

– Где-где, у бабушки в деревне, я там до самой школы жил, да и потом на всё лето отправляли.

– Так интересно, начинай, посмотрю на твой моральный облик.

– Нечего на него смотреть, облик как облик, вполне нормальный. Так вот, дело-то житейское, мыться ведь надо было, надо. А то мог цыпками зарасти. А у нас в деревне не у каждого своя банька была. Поэтому на несколько дворов как бы общая имелась.

Взрослым, сам понимаешь, с нами поодиночке возиться некогда. У них забот и так немерено, работать-то им в деревне с утречка приходится и до самого горизонта, дотемна значит. И к тому же своих забот хватает, у каждого своё хозяйство имеется. Вот и загоняли в неё нас, пацанов, вместе с девчонками.

Не баня, а полный страх, все же голые.

В деревне, сам знаешь, пацаны, в отличие от городских, раньше взрослеют, а девчонок сама природа ещё раньше соком наливает, потому и стыдился очень.

Тут ведь как? И совестно, неприлично вроде, и любопытство разбирает. Поди разберись со всем этим. Раньше, когда совсем малыми были, особо и не стеснялись, как должное принимали. Это уж потом, подгляделками занимались, глаза круглыми делали.

Конечно, мыться старались как бы по очереди, да раздеваться и одеваться приходилось вместе.

Да и девчонки те ещё были, особенно кто постарше.

Они, чертяки, одежду нашу перепутают и смеются, как мы голые в предбаннике мечемся. Да из пацанов, кто на голову повыше был, не торопился баньку покинуть. Тут и не знаешь, кто за кем подсматривал. После одни разговоры у мальчишек были. Что, да где, да как, не без этого, и следующую баньку ждали кто со страхом, а кто и нет.

Ну, ты чего, Виктор? Чего зашёлся-то?

Ничего смешного я в этом не вижу, не до веселья мне было, срамота одна, а не веселье. Да погоди, не смейся. Ну вот досмеялся, уже и кашель пробил, а нечего было спрашивать, только нервничать меня заставляешь.

Ты только девчонкам не выдавай меня, стыдно мне будет до крайности, а кума вообще страшно подумать, что из этой истории раздуть может, опозорит, на весь божий свет опозорит. Не выдашь?

Виктор попытался сказать что-то, да помимо смеха, икота пробрала, запунцовился от неё, помидорный стал, не овощем, конечно, а цветом. Красивенький такой заделался, красненький, как будто только-только из баньки вышел. Сам напросился, вот теперь сиди и борись с приступом своим гомерическим.

Даже пёс из будки, что за садом стоит, до этого внимания на нас не обращавший, не поленился, вылез и побрехал немного в поддержку Виктора. Но быстро умолк, и правильно, чего зря горло напрягать.

Виктор успокоился, не совсем, конечно, так, почти успокоился. Опять попросил его тайну мою сохранить – кивнул в знак согласия, говорить-то ещё не может.

Вот и девчонки наши вернулись, ух какие же они после баньки красивые, румяные. Ну моя половинка, само собой, всех румяней и красивей, а как же, всяк кулик своё болото хвалит. У меня даже слюнки потекли, до чего ж они аппетитно выглядят. Суматоха началась, впечатлениями делиться стали. И пошло-поехало, шуточки посыпались, ну прочие разные приятности в разговорах. Как скворчата желторотые загомонили, до невозможности приятно.

На девичий гомон пес опять голову из будки высунул, приподнял ухо, второе не стал, заленился. Хотел, видно, послушать, о чем это так разгалделись, но, видно, не разобрал, да и сложно разобрать, когда они все вместе, одновременно впечатлениями делятся. Опустил ухо, так и не узнав последние новости, зевнул на прощание и обратно в будку дремать залез, сиеста у него дневная.

Вот и наша с Виктором очередь настала.

И вот тут для меня началось самое неожиданное, страшноватое, даже предположить не мог, что такое со мной произойти может. Не ожидал я такого изощрённого коварства. Эту баньку я никогда не забуду.

А дело было так: Витька, он же шустрый, парится круто, у меня уши трещат, а он поддает и поддает, пришлось мне с непривычки на пол слезть, сижу, терплю.

Не то что бы терплю, а с удовольствием терплю. От волн горячих, терпких, что Виктор веничком нагоняет, удовольствие получаю. Водички на каменья подкидываю, по мере надобности, чтоб температуру подходящую поддерживать. Правда, Виктор осаживает, говорит, чтоб не частил. А как не частить, коль я дорвался до этого дела, руковожу, так сказать. Очень мне приятно, когда он не просто кряхтит, а орать на меня начинает. Он орёт, а мне приятно, он сильнее орать начинает, а мне ещё приятней. Конечно, когда садистом обозвал, пришлось пыл свой убавить малость. Совсем малость не получается, не получается и всё тут. Да и как убавить, когда интересно посмотреть, как человек так быстро окраску меняет. Вот только что малиновый был, а вот уже крапинками пошёл. Я ещё поддал, на его крик внимания не обратил. Вот, а теперь ещё и пятнами пошёл, прям переливчатыми пятнами, в некоторых местах весьма заметными, даже пупырчатыми, настоящая мимикрия произошла.

Я заволновался, не потому что он так видоизменился, а потому что он кару мне, когда выйдет, пообещал, ещё обещание своё словами непотребными сопроводил, даже обидными словами. Но он же отходчивый, буду надеяться, что обойдётся, не будет же он при девчонках кару мне устраивать. Но не удержался, напоследок ещё чуток на каменья плеснул, сам не знаю почему, само как-то получилось. Виктор с уханьем с полога скатился и в предбанник, еле посторониться успел, а то тоже бы скатился. Окатился он холодной водой, оделся и к девчонкам нашим рванул. Крикнул ему вдогонку, чтоб дверь уличную в предбанник открытой оставил.

Посчитал, что теперь я науку париться освоил, знаю, как друзьям приятное доставить, возомнил себя главным парильщиком, про себя, конечно, возомнил.

Зашёл в парилку, дверку прикрыл, залез на полог, поддаю помаленьку, веничком помахиваю туда-сюда, шлёпаю легонько, благодать, чувствую, что кожа как бы отслаивается. Хорошо сижу, душевно, дрёмотно, как у бабушки в детстве.

Пора выходить, а то Виктор с девчонками расслабляется, поди, помимо самовара, уже ещё что-нибудь достали, наверняка достали, поторопиться надо.

Открываю дверь парилки, чтоб в предбаннике одеться и оторопел!

Был я распаренный, а тут чувствую, волосы на ногах и дальше кверху дыбом встали, на голове тоже шевеление образовалось, и холодная испарина пробила, нехорошая испарина, липкая. Ноги почему-то потрясываться начали, и уже не испарина, а мурашки по телу вроде как забег устроить захотели.

Стоит он передо мной, здоровенный до невозможности, голова набок повёрнута, глаз красный, злющий, нехороший глаз и взгляд подленький какой-то.

Цветом на индейца похож, когда тот топор войны выкопал, такой же раскраски, переливается даже.

Растопырился так, что весь проход закрыл. Я дверь хлоп, хрясь – и закрыл, думаю. Присел, опять думаю, как быть, успокоился, мурашки, что забег устроить затеяли, вроде передумали, притихли, надолго ли? Не знаю. Потеть начал, я же в парилке. Приоткрываю дверь, а он, гад, опять смотрит кровавым глазом, да как вдарит по двери, сама захлопнулась. Тихонько щёлочку сделал, поглядеть, может, ушёл? Да где там, стоит, с ноги на ногу переступает, караулит, ирод, боится добычу свою упустить. Но я же не дичь какая, ещё совсем и не подранок. А он, гад, видно, измором решил меня взять, а потом ослабшего и того, тюкнет, и амба мне настанет. Обидно, жутко обидно мне стало.

Душа у меня нежная, а через этого гада ещё и нервная, не дай бог, станет, дёрганая.

Оглядел я себя, и что-то нехорошее мне привиделось. Ещё внимательнее оглядел, поподробнее. От этого «нехорошего» и «поподробнее» потеть усиленно начал, и мурашки вроде подзабытые шевельнулись, на моё предупреждение не реагируют, продолжают шевелиться, забоялись, как и я.

На всякий случай ковшиком, что для парилки предназначен, прикрылся, вдруг вцепится, тогда беда, полное надругательство над моим нежным, неокрепшим организмом произойти может. Нельзя этого допустить, никак нельзя. Я же жениться собрался, уже и о сватовстве подумывал, а теперь что? Ой беда, братцы, беда.

Хотел ковшик подвязать хоть чем, чтоб руки обе, все две, свободными были, а нечем. Что делать – не знаю.

Опять думаю, надо Витьку звать, чтоб выручал, ну не девчонок же, я же голый, а как звать, кричать – не докричишься, банька с толстых бревен срублена. Ага, придумал. Надо этого гада водой охолонить, он за порог предбанника выскочит, а я в это время дверь за ним закрою, ну и оденусь, а там видно будет. Беру ведро с холодной водой, отлил немного, чтобы одной рукой справиться, приготовился, духу набрал, приоткрываю чуть-чуть. Стоит, гад, караулит. Я водой в него хрясь, выскочил он из предбанника, я за ним, дверь быстро так захлопнул, доволен, хоть одеться можно. Да не учел я одного, что дверь в предбанник открывается внутрь, это в парилку наружу, только за одеждой потянулся, как дверь хрясь, и он стоит, уже оба глаза кровью налиты, холка до неба, кинжалы на лапах огромные, у меня на кухне таких ножей нету. Я тоже дверью хрясь – и уже в парилке, думаю, время-то идет, надо вспомнить, чем можно дверь припереть, что где стоит, я же первый раз в этой баньке, ага, вспомнил, там же лавка широкая стоит с одеждой, но дотянусь ли, чтобы дверь подпереть. Решил попробовать, деваться-то некуда. Опять взял полведра холодной воды, заметил – вода кончается, если такими темпами обороняться буду, и пот холодный смыть нечем будет.

Поскольку меня от нервного напряжения, то в жар, то в холод бросает. С трудом организм справляется с такими перегрузками.

А что, если его, гада, кипятком ошпарить? Он же тогда голый будет, слезет с него вся боевая раскраска, будем на равных, он голый и я. Потрогал воду, а чтоб не обжечься, с опаской, осторожно потрогал, чуть-чуть коснулся. Зря опасался, давно остыла, а жаль.

Но, как говорится, попытка не пытка. Приоткрыл дверь, стоит, гад, караулит. Я водою на него бабахнул, гад за порог, прижался я к двери, держу, а до лавки еле-еле одной ногой дотягиваюсь, дотянулся, а она ни с места, тяну сильнее, сдвинулась, пот опять с меня градом, то ли от парилки, то ли от страха. Дотянул, прижал к двери, доволен, аж заорал от удовольствия. Что съел меня, съел! Не на того напал. А гад бьется о дверь, да ничего у него не выходит. Давай, давай, стучись, так я тебе и открою. Сполоснулся, оделся, доволен, отдышался, повеселел, уже значительно повеселел. Хорошо отдышался полной грудью, вольготно.

Теперь я ого-го, теперь меня так просто не возьмёшь, не съешь. Хоть с солью, хоть без, теперь только выбраться, а там поглядим ещё кто кого.

Начинаю лавку потихоньку отодвигать, чтоб до своих докричаться, сделал маленькую щелку. Ору «Витька, Витька!», а там музыка играет, смех переливается, Витька вокруг девчонок «гоголем» ходит, обидно стало, как будто и нет меня вовсе. Думаю, ага, вон таз на гвоздике висит. Беру таз, ковш поддавальный и как начал колотить по тазу и орать «спасите, выручайте!». Первая оглянулась моя ненаглядная, не понимает, что там со мной, да видно, сердечко ёкнуло, подсказало.

– Витька, что-то не так, не может он сам выйти.

Сосед мой человек небоязливый, не из трусливых, схватил то ли кусок доски, то ли сучок поболее, да и отогнал этого ирода от баньки. Ну я выскочил стремглав, побежал, руки к бокам прижавши, ну так, для скорости, чтоб сопротивление встречного воздушного потока не препятствовало моему ускорению, не подумайте, что от страха, а так просто, на всякий пожарный. Как добежал – не помню. Хотя Виктор потом говорил, что я спиной вперёд нёсся и не споткнулся ни разу. Врёт, наверное.

Добежал, взгляд ясный, только страху полные штаны. Добежал и сразу втиснулся между нашими смеющимися девчонками. Сидим чай пьём, и за «с лёгким паром», и за девчонок другой «чаёк» поднимаем, разговоры всякие разговариваем, ну и немножко, совсем немножко обнимаемся, особенно я, столько пережил.

После особого «чая» хотел даже пойти с иродом разобраться, по-мужски разобраться. Морду ему, что ли, набить. Да вовремя опомнился, воспоминания слишком свежи после общения с ним, больно свежи.

Так свежи, что опять нахлынули. Оглянулся.

– Виктор, а он на меня смотрит!

Тихонько говорю, чтоб другие не слышали мои опасения.

Виктор тоже тихонько отвечает. Молодец, поддерживает мою конспирацию.

– Да не смотрит он на тебя, нужен ты ему. Он уже насмотрелся, видно, не понравилось.

Хихикнул зачем-то? Всё же серьёзно, а он хихикнул?

– Нет, точно на меня, гляди – лапой землю скрести начал, прям роет, к разбегу готовится!

– Да ладно, внимания не обращай, он на всех смотрит. Что тебе, смотреть больше некуда?

И то правда, есть куда и на кого смотреть и очень даже приятно смотреть и чего это я разволновался.

Половинка моя мурлычет рядом, получаю от этого истинное наслаждение, страхи мои на задний план потихоньку уходят, на передний не пущу, хватит с меня приключений, и так адреналин чуть из ушей не заплескался. И вообще этой темы не касаюсь, да никто особо и не спрашивает, не знают они, что я пережил, не видели, один я там был, ирода не считаю, не проговорится, не умеет, слава богу, а то точно поведал бы про весь мой позор пережитый. Половинка моя интересуется, конечно, я ей не чужой вроде. Пришлось пообещать потом рассказать. Ну уж рассказывать буду исключительно про геройство со своей стороны, а как же иначе. Кто же про позор свой расскажет? Конечно, никто.

Кума вот только норовит всё узнать, по какой такой причине я так долго в баньке был, говорит, зайти хотела, помочь в чём. Да всё со смехом, вот ведь неймётся ей. Виктор тоже смеётся, хитро так смеётся, но с пониманием. А кума не унимается.

– Чего это ты кричал, зацепился чем?

– Ничем я не зацепился, нечем мне цепляться.

– Что, совсем нечем?

Вот это опростоволосился я, подвоха не почуял, ляпнул, не подумавши, что она так повернуть может. С кумой же надо ухо востро держать. Поперхнулся даже, тем, чем «чаёк» закусывал. Чувствую, что краской заливаюсь, поверх банной ещё краснее становлюсь.

Опять в своё оправдание мямлить начал, мол, дверь заела, открыть не мог, разбухла, видно, от пару.

На Виктора покосился, зря косился. Не помог, не поддержал. Да он с ними уже и не слушают меня, не могут, да и как им мочь, когда такой хохот закатили. Виктор опять икать начал, смех у него такой, по-простому почему-то не может, а так, вперемежку только. Разволновался, видно, переживает за меня, хоть и не поддержал моё оправдание.

Даже сорока, до этого яблоко, высоко сидя на ветке, клевавшая, застрекотала, со смешком, похоже, стреканула зараза, с издёвкой, и с недовольным шумом вспорхнула.

Были б крылья, я бы тоже вспорхнул от стыда.

Успокоились, почти в норму пришли. Не совсем, но всё же. Стараюсь беседу нашу в более спокойное для меня русло перевести.

– Поторопились с банькой.

– Это почему же? – спрашивает кума, с ехидцей спрашивает, с подвохом. Подозрительно.

– Могли бы могли бы шире программу нашу наметить.

– Куда уж шире, и так развесёлая получилась, шире некуда. Вон ты какой, улыбаешься широко, розовый, как херувимчик, кругленький.

Опять хохотать начали. Боже мой, взмолился про себя. Не получается у меня куму притормозить, опять она за своё. – Да я про то, что могли бы перед банькой пруд посетить, искупаться, позагорать. Ходить-то далеко не надо, он же рядом, а потом и сюда, в баньку. Погода позволяет, даже способствует на бережку полежать, понежиться.

– Точно, упустили из виду, – согласился Виктор.

– В другой раз с этого и начнём, расширим программу.

– Если хочешь, могу с тобой пойти, вдвоём искупаемся, а потом в баньке согреемся, если замёрзнешь, отогрею. Только я без купальника, ну как?

Всё повторилось, как и до этого. Опять хохот, опять Виктор икает, я краснею, хотя уже дальше некуда, уже не оправдываюсь, слов походящих не нахожу.

Застряли они от такого обидного ко мне внимания.

Да и боюсь их искать, вдруг найду, да опять не те.

Что же это такое! Вот послал мне бог куму, хоть сквозь землю проваливайся. И точно провалюсь, вопреки всем законам физики и прочим наукам, если кума продолжать будет в том же духе. Или сгорю от стыда, бестелесным стану и исчезну.

Поглядел на подругу свою, на взгляд её ласковый, всё понимающий, и передумал.

Нет! Проваливаться и исчезать никак нельзя, не оставлю же я половинку свою фактически как бы вдовой. Повременю с исчезновениями и прочими неприятными перспективами. Не нравятся они мне, жуткие. Буду терпеть, виду не показывать. А как терпеть, когда терпежу совсем не осталось? Нисколечко не осталось, ни на грамм. Довела меня кума занозами своими, расшатала психику мою неокрепшую.

Вздыхать начал, от неудобства, для меня возникшего, незаметно так вздыхать, легонько, но жалостливо, горемычно. Пересилил себя, в руки взял, в обе руки взял, покрепче. Вздыхать перестал, не совсем, конечно, перестал, дышать продолжаю, но равномерно, хоть и через раз. Улыбочку приклеил, хоть и через силу, а изобразил. Смеяться начал, вроде как поддерживаю шутку эту, хотя и не особо она мне приглянулась, да деваться некуда, надо в коллектив вливаться, а то совсем кума заклюёт. Вроде влился, вроде и не заметили, как меня колбасило от намёков таких, нервических намёков. Беседа наша потекла в спокойном русле, даже лучше, тем более что Виктор «чайку» специального мне подлил, от души подлил. Проникся, значит, зря я на него заобижался.

Совсем успокоился, да и чего обижаться, разве можно в такой компании хмурым быть, совсем невозможно. Половинка моя рядом, я ещё поплотнее к ней придвинулся, заботливая, кусочки мне повкуснее подкладывает и слова очень приятные говорит, вкусные слова. Сижу, блаженствую.

Кума вот только подмигнула мне, я напрягся. Ну, думаю, сейчас начнётся. Не началось, я расслабился.

Решил пройтись немного, подальше от подмигивания, так, на всякий случай, вроде под предлогом, что пса покормить пошёл. Пускай без меня посудачат.

Пёс вылез, морда недовольная, понимаю его, целый день не емши, одними запахами с нашего стола сыт не будешь. У меня тоже была бы недовольная, если б не кормили. Когда вернулся, аж пот прошиб, про ирода совсем забыл, как будто и не встречался с ним до этого на узенькой дорожке. Еле вспоминания нахлынувшие отогнал. За столом сидел, всё назад оглядывался, а вдруг наскочит.

Дух банный, «чайком» приправленный, ароматный над садом поднимается, не спеша поднимается, не торопится, чтоб мы успели насладиться им, впитать в себя. Хорошо сидим, даже очень.

И вдруг Виктор говорит, вернее негромко спрашивает, чтоб другие не услышали. Сдержал всё же слово, не проговорился, зря я беспокоился, настоящий друг, кремень.

– Слушай, сосед, а как же ты лавку в предбаннике сдвинул? Мой отец ее из дуба сделал, и мы её с ним вдвоем еле-еле затащили.

Ничего не ответил я, плечами пожал, просто не знаю, что сказать, не зря говорят, что у страха глаза велики, но если этот страх преодолеть, то и сила прибавляется, коли, конечно, есть. У меня точно есть, ну или почти есть.

Так с разговорами почти до вечера досидели, пора собираться. Вот и солнышко поторапливает, уже к краешку подошло, устало, намаялось за день, уморилось. Понимаю, хлопотно. Это сколько ж сил надо, чтоб каждому человеку в глазки ласково заглянуть, обогреть, приободрить и прочих других всяких, и козявок разных не забыть. Вот и торопится покемарить малость до следующего дня.

Хотя была бы моя воля, с такой компанией, да со своей половинкой насовсем бы остался. Но всё хорошее когда-нибудь кончается, хотя правильнее сказать не кончается, а только на сегодня закончилась наша история.

Обратно так же, в том же составе возвращались.

Опять кума сзади впечатлительно прижималась, так впечатлительным и приехал, то ли от кумы, то ли от баньки, то ли от ирода.

Вот такая, братцы, банька бывает. Впечатлительная.

Кстати, совсем забыл про ирода сказать. Так вот, судьба у него незавидная сложилась, на мой взгляд, печальная.

Почему печальная для меня, спросите? Ну не совсем же я бессердечный, совсем и не злопамятный, отходчивый я.

Принял он смерть лютую, с отрубанием головы и последующим поеданием. Вот так-то, судьба такая.

На сегодня всё. Объявляю перерыв до следующей встречи.

Чай

Сижу дома, скучно. Надо бы по дому или на участок в огород сходить, дела всякие поделать, а неохота, заленился. Я, конечно, признаюсь, бываю в таком лентяйном положении, но редко, совсем чуть-чуть.

Зря признался, поторопился, а впрочем, чего бояться, если только половинки своей, да она и не узнает, если только кто-нибудь из вас не проговорится.

Да и соседа на участке нету, подгонять меня, чтоб делом занялся, некому. Сижу, вспоминаю, как мы знатно в Витькиной Баньке время проводили за разговорами, «вкусными» разговорами. Скорее бы выходной настал, у меня как раз, как сейчас, к тому времени в сменах рабочих перерыв будет, все соберёмся, попаримся.

Опять сижу, опять скучаю. Иногда встану, по углам похожу, думаю, поможет ходьба моя хандру прогнать? Нет, не помогает, опять сажусь, опять скучаю.

Хотел лень прогнать, поднатужился даже, да где там.

Затаилась, видать, не уходит.

Половинка на работе, раньше вечера не придет, а то бы не до скуки было, присесть не дала бы, застыдила. То ножи не точены, мужика, мол, дома нету, то ещё что-нибудь.

А и хорошо, что нету. Зато скучается спокойно так, дрёмотно.

Почти полдня прошло маеты моей, непростой маеты, нудноватой. Но держусь, терплю, маюсь, а терплю. Да я вообще такой терпеливый, это же не работа, это скука. А к ней привычка нужна, даже характер, а он у меня на этот счёт как раз и имеется.

Не подумайте, что я совсем уж такой безалаберный, ни в коем разе. Это так, нечаянно вырвалось, это не я, это скука надо мной издевается, вот и наплёл на себя напраслину.

Слышу, вроде как дверь скрипнула. Половинка, что ли, раньше пришла, вот ведь не вовремя, и чего пришла, должна же вечером. Состроил морду лица соответствующую невыносимой усталости, показать ей, какой я измождённый после ночной смены приехал.

Выглянул – и глазам своим не поверил. Борисыч в коридоре нарисовался. Самый настоящий Борисыч, даже и не половинка совсем, не похож он на неё.

«Невыносимость» с лица согнал, быстренько стёр.

Ни к чему перед Борисычем немощь свою показывать, не поверит он в неё, враз раскусит, потому как знает меня как облупленного.

– Борисыч, ты! Друг ты мой разлюбезный, как же я рад тебя видеть! Ты даже не представляешь, как рад, спаситель ты мой.

От избытка нахлынувших чувств в голосе у меня запершило, с дрожью запершило. В глазах слезливость образоваться хотела, но не образовалась, постеснялась.

Повис на нём, обнимаю, крепко тискаю от души. Ещё бы, столько терпел в одиночестве, а тут такая радость.

Он тоже меня по плечику похлопал, но не сильно, не как я, а вежливо, с достоинством. Сразу видно, интеллигентный человек, серьёзный до невозможности.

Лень, что во мне затаилась, враз улетучилась, и скука за ней поспешила, и пинка вслед поддать не пришлось, не успел, как они упорхнули. Ловкие, заразы.

– Да я с утра здесь, отгул взял. Вот зашёл, думал, может, жена твоя дома, хотел узнать, когда ты с работы приедешь.

– Какая работа! Плюнь на неё, половинки моей дома нету, я тоже утром приехал, так что совершенно свободен, нам никто мешать не будет. Сейчас за стол сядем, разговоры разговаривать будем. У меня к ним найдётся кое-что, для связки слов. Давай проходи, что ты как неродной в дверях застыл, сейчас всё будет как положено.

– Нет, садиться не буду, дело у меня неотложное, помощник нужен.

– Борисыч, дорогой, да без вопросов, сейчас обуюсь и вперёд. А что за дело-то, может, инструмент какой захватить или ещё что?

– Нет, инструмент не нужен, ты нужен.

Я призадумался, темнит что-то Борисыч, недоговаривает, странно. И стоит как-то не так, переминается с ноги на ногу, вроде как не терпится ему. Уж кто-кто, а Борисыч всегда среди нас самый терпеливый.

Я, конечно, тоже могу иногда таким быть, но, по сравнению с Борисычем, не тот у меня терпёж, совсем не тот.

– Да говори, не тяни, ремонт затеял, переставить что-нибудь надо? Так это раз плюнуть, конечно, помогу, в момент сдвинем.

– Да нет же, переставлять ничего не надо, пойдём, сам увидишь.

– Борисыч, ну чего ты тянешь кота за хвост, говори, зачем я тебе понадобился, заинтриговал, ей-богу, что за тайна такая Мадридского двора?

Борисыч сделал паузу, многозначительную паузу, и ножками сучить перестал. Лицо тоже сделал многозначительное, серьёзность на нём образовалась. Даже осанка его изменилась, важная такая стала, горделивая. А он ещё палец к губам приложил и подмигнул заговорчески, как шпион, ей-богу, Джеймс Бонд, не меньше.

У меня от такого его видоизменения рот сам собой от удивления приоткрылся, уши тоже сами по себе навострились. Мозг ещё не сработал, не успел проанализировать сложившуюся обстановку, такую метаморфозу, случившуюся с Борисычем, совершенно ему не свойственную, а уши уже торчком. Привстал на цыпочки, дышу прерывисто, того гляди, совсем перестану. От нетерпения чуть подвывать не начал, так разволновался.

И в отличие от Борисыча до этого, не просто ножками засучил, а притопывать начал, заелозил от нетерпения.

Борисыч приподнял вверх указательный палец, покрутил им многозначительно, сделал паузу тоже не простую, со значением. Смотрит пристально, мол, доверять мне тайну или как?

Я замер, перестал елозить, не дышу.

И изрёк:

– А тайна такая! Помнишь, мы Виктору «чайник заварной», специальный подарили?

– Конечно, помню, он ещё сказал, что кроме тебя лучшего специалиста в этом нету. Вроде как просил тебя наладить его. – Так вот, наладил, уже капает.

Я аж взвился! Всем организмом чуть не взлетел.

– Борисыч! Ну что ж ты сразу не сказал! В таком вопросе тянуть нельзя, а ты из меня чуть жилы не вытянул, довел до белого каления, так и помереть не долго от нетерпения.

Я оттолкнул его, вроде не сильно, но сзади что-то загремело, ладно, потом разберемся, лишь бы не зашибся. И рванул вперёд Борисыча, успел только крикнуть, чтоб дверь захлопнул, как уже на месте.

Благо рвануть недалеко пришлось, его дверь этажом выше, по-соседски живём. Как был в тапочках, так и влетел.

Пока летел, успел подумать: и как это всё сошлось с моим состоянием предыдущим.

Было у меня предчувствие, что что-то должно произойти, и именно то, что поправит состояние моё моральное, даже фактически физическое, упадническое состояние. Но такой радости не ожидал. Мистика, не иначе.

Влетел к Борисычу и обомлел! Стоит на особом, даже почётном месте «чайник заварной», красивый, блестящий, весь такой ровный, ни одного острого угла не выступает, не то что самоделка какая, а самый настоящий. Сразу видно, фабричное изделие. Невероятно красивым он мне показался – и капает!

Просто любоваться на него – и то сплошное удовольствие. А как представил, какой из него «чаёк» будет, удовольствие моё ещё удовольнее стало, приподнялось оно, даже значительно приподнялось, а дух какой, сплошная амброзия, а не дух! Яблоками пахнет.

Оно и понятно, год-то яблочный был, и когда он только успел ингредиенты подготовить?

Присел поближе к «чайнику», любуюсь, прислушиваюсь, как он бульканьем разговаривает, неторопливо так, со значением, я даже глазки прикрыл от удовольствия, тоже булькать стал, от ожидания, от предвкушения предстоящего события.

Подошёл Борисыч, совершенно невозмутимый, как всегда спокойный. Я не знаю того, кто бы его из равновесия вывел, нет таких. Ему всякое дело поручить можно, даже без оглядки, не то что некоторым, ну это не про меня, конечно. Обстоятельный он человек, надёжный.

– Ну как? Вроде всё нормально, как считаешь?

– Да какой нормально! Совсем отлично, Борисыч, даже очень. Я такую замечательную «картину маслом» в мечтах только представить мог. Тебе, Борисыч, за такую организацию производства премия полагается от всего нашего коллектива. Обязательно похлопочу за тебя перед сообществом нашим. Чтоб помимо первой чашки «чая» в твою честь, назначили тебя главным «чаеводом». И не спорь, не отмахивайся, ну сам посуди, ну кто, кроме тебя, в этой серьёзной технологии разберётся? Вот то-то. Тут обязательно инженерное мышление должно присутствовать, так что дело это как раз по тебе, по твоим плечам. Гляди, как ровно капает, загляденье. У меня так сроду не закапает. Чего это ты захихикал? Вот голова садовая, я ж не про себя, а про «чайник», а ты невесть что подумал.

Борисыч обошёл меня, оглядел конструкцию, носик у «чайника» поправил, вижу, что довольный остался, поскольку хмыкнул удовлетворенно.

Я тоже оглядел, только не «чайник», а Борисыча. Припоминая, что до этого, когда его обогнал, сзади загремело что-то. Видимых повреждений на нём не обнаружил, а то, что колено потирает, ну это так, мелочи, мало ли по какой надобности, зачесалось, может.

Спрашивать подробности, что там произошло, не стал, постеснялся, ни к чему напоминать, жив – и ладно.

– То-то я гляжу, с чего это ты нарядный такой? Прям денди, теперь понимаю, что по такому случаю надо как к празднику готовиться, не то, что я. Не подготовленный, расхристанный, сижу в домашних штанах, даже неловко перед тобой.

– Ерунда, я просто с дороги не переоделся, сам понимаешь, торопился процесс начать. А насчёт денди – давай без ругательств обойдёмся.

– Да это я так, обмолвился.

– Сейчас на стол соберу и приступим к проведению анализа нашего продукта, пора уже.

Борисыч засуетился, зазвенела посуда, захлопали дверки шкафчика.

– Погоди, не хлопочи, сейчас домой сбегаю и принесу всё необходимое.

– Не надо никуда бежать, всё имеется, что надо.

Опять подозрительно потирая колено, остановил меня Борисыч. Я сделал вид, что не заметил его прихрамывания, ну мало ли, но глазки отвел в сторону, так, немного пристыженно отвёл. Ругать себя начал за свою торопливость и невнимание к нему, про себя конечно, не вслух. Кто ж себя вслух ругать будет?

Дураков нету. Не понравилось мне себя ругать, расхотелось, ни к чему это.

Пока предавался грустным размышлениям, на столе стараниями Борисыча появилась нехитрая снедь, вполне необходимая для соответствующего дополнения к «чаю». Да нам много и не надо, мы же не объедаться собрались, а то если переесть, то имеется большая вероятность не почувствовать, а точнее, не прочувствовать насыщенность аромата «букета» ожидаемого «чая».

– Так, ну теперь всё готово, пора провести первую проверку. Ты как, готов?

– Как пионер, всегда готов, жду с нетерпением, давай, Борисыч, не тяни, я уже издергался весь ожидающе.

– Торопиться не будем, эксперимент надо провести чисто. Для этого давай сперва рассмотрим на свет, нет ли там чего-нибудь постороннего, примесей каких или ещё чего. А потом вот этим прибором проверим плотность «заварки», далее понюхаем, запах послушаем. Не забыть принять необходимые меры противопожарной безопасности на случай лишнего возгорания при проверке на горючесть. А потом проведём дегустацию.

– Борисыч, а может, сразу с последнего твоего предложения начнём, чего тянуть кота за хвост, такими темпами никакого терпения не хватит. У меня уже по рефлексу Павлова, слюна выделяться начинает, того гляди закапает.

– Нет, технологию эксперимента нарушать не будем, всё по порядку. Так, гляди, внимательно гляди, ничего лишнего не видишь?

Осторожно, бережно поворачивая наполненную склянку передо мной, спросил Борисыч. В его взгляде я увидел то же, что терзало и меня. Это нетерпение.

– Ничего постороннего и посторонних не наблюдаю, чиста, как слеза, – даже не сказал, а выкрикнул я на вопрос Борисыча.

– Не кричи, кстати о посторонних, пойду дверь замкну. Хорошо, что напомнил.

– Не ходи, я уже запер, когда ты на стол накрывал, давай не отвлекайся, ну сколько можно ждать.

– Так, ладно, идём дальше, как насчёт аромата?

– Да чего его нюхать, его не нюхать надо, а употреблять, может, уже, а, Борисыч?

Мой жалостливый голос остался без ответа. Не Борисыч, а педант какой-то. Буду терпеть, хотя замечаю, что и ему уже это затягивание поднадоело. Скосил глаза на «чайник», гляжу, а там и вторая порция на подходе, поторопиться бы надо, да разве его проймёшь. Даже вздохи мои тяжкие на него не действуют.

– Ладно, сейчас проверим на соответствие, так сказать, нашему ГОСТу. Да не ёрзай, не ёрзай, уже скоро.

Борисыч бережно, аккуратно двумя пальцами опустил хрупкий прибор в остывающий «чаёк».

Мы замерли, нетерпеливо разглядывая показания прибора. Замолчали. Посмотрели друг на друга, опять молчим. Наконец, Борисыч прервал затянувшуюся паузу. Спросил, с недоумённым сомнением спросил.

– Что видишь?

– Да вроде как зашкаливает прибор, может, не исправный?

– Не должен, он же целый, трещин нету, чего ему ломаться? Ну что ж, тогда остаётся только дегустация.

– Давно пора, наполняй, Борисыч, чашки, сейчас испробуем, и все твои сомнения исчезнут. Я нисколько не сомневаюсь в твоей компетенции в этой технологии, без прибора обойдёмся.

Борисыч аккуратно, как всегда, бережно наполнил вовремя пододвинутые мною к нему чашки, не пролив ни капли. Конечно, хотелось бы пополнее, ну да ладно, ещё наверстаем. Был бы Фёдорыч с нами, непременно сделал бы замечание по поводу краёв чашечных.

Был произнесён соответствующий моменту тост, кем произнесён, сейчас затрудняюсь сказать, да и не важно, главное громко и с выражением, от души был сказан.

Махнули мы с Борисычем «чайку» и… А далее произошло то, что вспоминается с содроганием.

Для меня исчезли все звуки, доносящиеся из открытого окна, полный штиль наступил, космическая тишина настала, и воздух в лёгких пропал, полный вакуум образовался. Не вздохнуть, не п… не получается. Жуть. По телу волна пошла, довольно ощутимая, сверху до низу покатилась, а за ней мурашки шибко, ходко так запрыгали, до самых пяток, куда дальше поскакали, не знаю, дальше только пол, по нему, видать, рассеялись. Ну, да бог с ними, не до них.

Кое-как отдышался, чувствую, что пока говорить не могу, сиплость в голосе, слова не проталкиваются.

Ладно, думаю, не навек же я онемел, должно рассосаться, обязательно должно, а как же иначе.

Кое-как до минералки, не глядя, на ощупь, судорожно дотянулся, глотнул, чтоб бурю внутри поднявшуюся успокоить, помогло, утихомирилась.

Вот и другая волна по мне пошла, не такая, как до этого, а тёпленькая, приятная, вот уже и жарко мне стало, аж распирает всего.

Приоткрыл кое-как слезящиеся глаза, на Борисыча глянул, жив или как. Похоже, и его цунами ощутимо накрыло, вон как дрыгается, как мешком пришибленный, вроде как «падучая» на него напала. Нормально, живой, значит. Похоже, и к нему дыхание вернулось, хлюпает чего-то, но тоже пока без слов. Глаза у него, видно, раньше моих открылись, тоже со слезой, но заметно увеличенные в размерах, как у жены вождя пролетариата на закате юности, пучеглазые. У меня не выпучились, поскольку они по жизни узковатые, а у него, нате вам, выпучились. И лицо у Борисыча колер сменило, да ещё и округлилось заметно, морщинки разгладились. Я своё потрогал, дабы убедиться – задела меня такая же метаморфоза или как. Потрогал свою морду лица и убедился, задела. Похоже, ещё покруче Борисыча задела, на ощупь даже определил её несоответствие нормальному размеру. Забеспокоился было, а потом рукой махнул, не лопнула, и ладно.

Припал Борисыч к минералке, мною протянутой, до конца её выдул. Палец на меня наставил, сказать что-то хочет, но пока безрезультатно, пришлось ему палец обратно загнуть. Терпит, бедолага, как и я.

Отдышались вроде, не хлюпаем, кадыками не дергаем. Дышим, конечно, ещё неровно, но хоть и прерывисто, но дышим, уже хорошо. Разглядываем друг друга, Борисыч почему-то удивлённо на меня смотрит, но молчит. Тактичный он человек, не хочет, видно, меня расстраивать за мой вид. Хорошо, что он себя не видит, а то бы не так удивился, поэтому я тоже на этом «видном» месте вопрос не затрагиваю, не заостряю, хотя очень хочется. Такту у меня в отличие от него маловато, потому и хочется.

Вот и улыбочка у Борисыча образовалась, премиленькая такая, блаженная. У меня-то она давно нарисовалась, аж к ушам норовит дотянуться, то ли от удовольствия, то ли перекосило меня, не знаю. Зато слух вернулся, даже обострённее стал.

– Борисыч, что это было? У меня такое ощущение, что употребил я бомбу, даже не знаю, как сказать, в каком она была тротиловом эквиваленте! Но жахнула изрядно. Что-то ты с «заваркой» перемудрил, а? И на прибор зря мы грешили, у него шкалы не хватило, вот он прилег на бок и правильно прилег, чего зря попусту болтаться.

– Ты давай закусывай, не останавливайся, щас пройдёт. А с «заваркой» все нормально, всё согласно технологической карте.

– А хорош «чаёк», очень хорош, жалко, друганов наших нету, вот бы заценили.

– Успеют, для них стараемся, тут на всех с запасом хватит.

Потекла у нас с Борисычем неспешная беседа, настроение лучше некуда, пережитое ранее отодвинулось, уже и подзабылось, да и ни к чему вспоминать о нем.

– Борисыч, может, повторим, а то я как-то и распробовать не успел. Поторопился, что ли? Да и опыт у нас уже имеется, наверняка организм наш иммунитет выработал к таким потрясениям, не испугается. Вон, вторая очередь на подходе, а мы вроде как ещё и первой неполную оценку поставили.

Борисыч закусывать перестал, осмотрел меня, видно, на предмет каких ещё ранее не замеченных во мне изменений, и перевёл взгляд на весело капающий «чайник». Похоже, изменений не нашёл. Я вздохнул облегчённо. Страхуется Борисыч, переживает за меня.

У меня от такого внимания приятность по телу пролилась. – Согласен, надо повторить, давай банкуй.

Повторили. С нами то же повторилось, что и в первый раз. Опять слёзы, сопли, пучеглазие, но уже поменьше, гораздо легче последствия дегустации перенесли. Оно и понятно, мы же подготовленные ко второму заходу подошли.

Да и потом, люди головы клали на алтарь науки, себя не жалели ради неё. А мы чем хуже, тоже герои, не жалеем организмы ради чистоты нашего эксперимента, «чистоты» приготовленного «чая». Проведём эксперимент, изучим, что и как, его последствия всякие, возникшие побочные эффекты на себе изучим. Риск, конечно, но что не сделаешь ради познания неведомого, чтоб рецепт «чая» в чистом виде потомкам передать, в смысле друганам нашим.

– Борисыч, ты как? Отдышался, всё путем?

– А что, вполне даже ничего, осталось только потом добавить в «чаёк» дополнительные ингредиенты для большего насыщения «букета», и не хуже, чем заграничные рецепты будет. – Нет, Борисыч, я не согласен, что значит – не хуже, должно быть лучше, чтоб они там в заграницах от зависти полопались. Ты уж постарайся.

– Да без вопросов, сделаем. Вставим гадам заграничным, утрём им нос.

Я подивился на поведение Борисыча. Что это с ним произошло, раньше он сперва подумает хорошенько, а потом решения принимает, а тут бац – и согласился сразу, и вставить им чего-то пообещал.

А «чаёк» хорош, и чего это я на него грешил, бомбой обозвал, прям нехорошо сказал, да ещё при Борисыче, поторопился с выводами, точно поторопился, поспешил с ними.

Вон какая лёгкость в теле появилась, приятное томление разлилось, в голове помыслы образовались один другого приятней. Борисыч тоже не отстает, гогочет уже, хорошо сидим, блаженствуем, разговоры разговариваем, исключительно на приятные темы.

– Борисыч, а помнишь, как мы веники для Баньки заготавливали, всем составом нашим развесёлым ездили. Ох и натерпелись мы тогда, орали жутко.

– Когда это мы орали?

– Ну как же, вспомни. Тогда жарища стояла, а мы в лесу в тенёчке, да только не одни мы там были, там ещё враги лютые были, тоже от солнышка прятались.

– Какие ещё враги, сбрендил? – недоумённо спросил Борисыч, ещё и пальцем у виска покрутил. Обидно для меня покрутил.

– И ничего я не сбрендил. «Мессеры» нас там поджидали. Борисыч опять намылился пальцем у виска покрутить, но я опередил его, не дал обиду сотворить.

– Ты погоди, слушай дальше. Слепни нас там поджидали в неисчислимом количестве, огромные, здоровущие, размах крыльев как раз размером с самолёт, не меньше.

Для убедительности руками размеры показал.

Борисыч рот открыл от изумления, по глазам вижу, что не верит. А я сроду не врал, так, иногда только. А раз молчит Борисыч, значит, правильной дорогой иду.

– Мы уже заготавливать закончили, обратно засобирались, а тут они и налетели.

Сначала одной стаей за нами погнались, а потом разделились на две, хитрые, гады, чтоб окружить, в кольцо нас взять. И каюк нам бы был, если б Анатолич газу не прибавил, еле оторвались от них. Хорошо, что таратайка Анатолича не подвела, а то в осаде бы оказались. Попили бы кровушки нашей точно.

Летят и кулаками грозятся, рожи зверские состроили.

– Какие у них кулаки? Ты что, «чаю» перепил?

– Ну, может, не кулаки, а жала ихние, здоровущие, вперед выставленные, как копья, я видел.

– Что городишь-то? Что они, задом за нами летели?

– Маневрировали, видать, сообразительные. Вы-то вперед смотрели, вот и не видели, а я оглядывался, потому и видел, точно говорю. Ну, вспомнил?

Борисыч задумался. Ага, вспоминает, значит. А он посмотрел на меня и ничего не сказал. Посмотрел, правда, как-то странно, жалостливо, что ли.

– Ладно, Борисыч, давай продолжай, проводи экскремент свой.

– Не экскремент, а эксперимент. Сейчас анализ проведём, – интеллигентно поправил меня Борисыч. А затем опять осторожно опустил хрупкую «вещь» в подготовленную новую ёмкость.

На этот раз «вещь» приняла вертикальное положение, без всяких предыдущих танцулек. Рисками на шкале обозначила насыщенность «заварки».

Борисыч закряхтел от удовольствия, я тоже поддержал для приличия, кашлянул пару раз.

– Ну вот, отлично! Гляди, немного выше нормы, но вполне допустимо. Сейчас на горючесть проверим, – сказал Борисыч и немного на стол капнул.

– Во, нормально, даже пятно образовалось. Годится.

– Да нет, Борисыч, не пятно, кажись, дыра на скатерти образовалась. Слушай, Борисыч, если от второй порции дыра образовалась, то что бы от первой было?

Борисыч опешил, начал скрести голову, усиленно заскрипел, слышно даже. Думает, значит. Похоже, ничего не надумал, раз только руки развёл, поболее, чем я до этого.

– А я вот думаю, а и хорошо, что не попробовали, предполагаю, могло бы произойти непоправимое. Вынесло бы нас отсюда с рамой оконной на плечах, вместе с «чайником», и тю-тю нам.

Борисыч опять задумался, привстал было, да сразу присел, только рукой махнул да вздохнул тяжко.

Вот дернул же чёрт меня такое ляпнуть, не подумавши, друга нервничать заставил. У него же натура тонкая, интеллигентная, а я с ней вот так грубо обошёлся. Надо исправлять ошибку свою допущенную.

– Борисыч! А не пора ли нам дегустацию продолжить, так сказать, пробу снять.

– Давно пора, заболтал меня, чёрте что из-за тебя в голову полезло.

Борисыч встрепенулся, повеселел заметно и закивал согласно.

Пробу на ура сняли, хорошо пошла, гладенько, без всяких штучек «хронических». Пришлось ещё по капельке откушать, уж больно хорош «чаёк» оказался.

И потекли у нас разговоры, плавные, никуда не спешащие, весёлые разговоры.

– А помнишь, Борисыч, «ретро»-баню у Анатолича, у него тоже «чайком» угощались. И неплохой, скажу тебе, «чаёк» был, тоже крепковатый, ну, конечно, с твоим не сравнить, куда там, – попытался я умаслить Борисыча. Смотрю, в тему попал, Борисыч аж зарделся от похвалы.

– Да, неплохой был «чаёк» у Анатолича. Вроде как ты на обратной дороге в кювет нас столкнул.

– Э нет, так не пойдёт, давай разбираться, как вы туда угодили, я совсем и ни при чём в этом казусе. Давай вспоминай, как шли, как мост прошли, друг за дружкой, колонной или как? – Вот ты и вспоминай, у тебя это лучше получается, – ответил Борисыч, с намеком ответил, при этом не переставая хихикать. Я призадумался, вспоминая, а может, действительно это я был зачинщиком? Поэтому он и посмеиваться начал. Похоже, до правды докопаться хочет, не дай бог, на чистую воду выведет.

Поднатужился ещё разок подумать, подумал. Да нет, точно не я. И зачем я разговор этот затеял, ну теперь пусть будет как будет, раз начал.

– Нет, ты давай, ну припомни, как шли, может, «свиньёй» или каре построили?

– Какой ещё свиньёй? Не было никаких свиней с нами.

– Вот голова садовая, я ж не про хрюнделей. «Свиньёй» – это строй такой, ещё древние римляне его применяли в своих сражениях, а может, в набегах.

– Да не бежали мы никуда, шли и шли, ещё песни пели, а потом ты нас столкнул. Точно, строем мы шли.

– Ну про песни понятно, после «чая» Анатоличева кто хошь запоет. Так хочешь сказать, шеренгой по всей дороге топали?

– Ну да, шеренгой и шли, под руки друг друга держали для равновесия. Ты крайний справа был, потом все мы по левую сторону от тебя друг за друга цеплялись, я за тебя, потом Виктор, за него Фёдорыч держался.

– Вот! А ты говоришь, я. Это Фёдорыч всех за собой в кювет утянул, он же здоровяк, вот и утянул. Фёдорыч, он во какой!

– Да, Фёдорыч немаленький, согласен, но не такой, как ты руками показал, хорошо, он не видит, как ты их раздвинул, а то бы.

– Да они сами раздвинулись, лёгкость во мне какая-то образовалась, вот они и разошлись малость. Так вот, никак не мог я вас столкнуть, сам подумай, вас же трое. Четверо, говоришь, было? Погоди, не перебивай, со счёта собьюсь, я не в счёт. Так вот, вас трое было, и как бы я такой вес общий одолеть мог? Вас и с места мне не сдвинуть, а уж столкнуть и подавно. А Фёдорычу такая масса раз плюнуть, вот так-то, качнулся он.

– А как же так получается, если Фёдорыч здоровяк, почему же только мы трое в кювет улетели, а ты на дороге остался?

– Да просто всё, Фёдорыч зацепился за что-то, его и влево сильно качнуло. Ты вспомни, ночь-то какая была, луны не было, чтоб нам дорогу подсвечивать. Темень темнющая, вот он и споткнулся. А я, в отличие от вас, отлепился вовремя, а вы не успели.

– А почему я внизу оказался, под ними? Получается, что должен быть сверху, я же третий, а так весь вес на себя принял, думаешь, приятно?

– Конечно, неприятно, согласен, и я тебе искренне соболезную. А внизу вот почему. Думаю, вы по параболе летели, дугой как бы, вот во время полёта, тебя сила инерции вперед через них забросила, дуга же разогнулась. Кювет-то глубокий, вот и поменялись местами, если б ещё глубже кювет был, то вы вполне могли в кольцо замкнуться. Мне ведь тоже нелегко в тот раз было, даже боязно.

Шли, шли и вдруг бац, один на дороге стою, а вас и нету. Только там, где-то глубоко внизу шевеление и слова нехорошие доносятся. Только когда вы оттуда цепочкой выползать стали, вздохнул свободно и страх прошёл.

– Врёшь ты всё, сам столкнул, а теперь на нас валишь, я когда пришёл, поглядел на себя в зеркало, а там не я, а непонятно кто, весь грязный, в баньке побыл, называется. Сам-то, небось, чистенький пришёл.

Я потупил глаза, неловко мне стало.

– Давай-ка, Борисыч, ещё по чашечке, и забудем мелочные обиды, ну чего нам старое ворошить.

И я с готовностью поднёс ему уже наполненную чашку, даже попытался в знак особого внимания и уважения привстать, поклончик, так сказать, изобразить, отвлечь его от невесёлых мыслей, мною навеянных. Поклончик не удался по неизвестной мне причине. Ну не знаю я почему, видно со столом что-то, закачался он некстати, похоже, ножки у него кривые. Или не у него?

Подношение моё Борисыч принял благосклонно, даже привстал учтиво, у него поклончик получился, в отличие от меня. Оно и понятно, он свою мебель знает. Знает, на какой угол опереться.

– Борисыч, что-то «чайник» гудит как-то не так, глянул бы.

– Нормально, так и должно. Это у него последняя порция на сегодня заканчивается.

Я призадумался, оглядывая ряд готовых ёмкостей, если на сегодня только? Значит, ещё «заварка» имеется, тогда ладно, тогда совсем другое дело.

Зима длинная впереди, а коллектив наш не маленький, и гости захаживают. И вообще, запас карман не тянет, зря волновался.

– Борисыч, не тяни. Давай по-быстрому проверим «заварку», а то я уже и вкус её забывать начал.

– Один момент, и мы в дамках! – весело сказал Борисыч, повторяя с «прибором» прежнюю процедуру.

– Что-то не так, что-то я не пойму? Ну-ка ты, глянь-ка.

Я склонился, смотрю.

– Да, Борисыч, что-то непонятное, как-то рябоватым кажется и не одно. А ты один «прибор» опустил, не два, случаем?

– Конечно, один, откуда второму взяться? – недоумённо поднял брови Борисыч, при этом нервно подёргивая себя за усы.

– А, понятно! Это от солнца стекло бликует, лучи преломляются, похоже на дифракцию света, вот и видим плохо, оттого и несколько экземпляров «приборов» кажутся. Давай в тенёк переставим, и всё видно будет и понятно.

Переставили, склонились, смотрим. Я даже носом в ёмкость уткнулся для остроты зрения и глаз один для зоркости прижмурил. Борисыч молча смотрит, хмуриться начал, почёсывается от недоумения, то маковку, то плечико поскребёт, нервничать начал.

– Всё ясно, Борисыч. Это побочный эффект нашего экспериментального «чайка». Так сказать, ранее не изученный, вызывает двоение предметов, погруженных в него. Поэтому происходит обман зрения, так что считаю, это не у нас в глазах двоится, а это способность жидкости так нас обманывать. Очень интересный эффект. Надо в следующий раз его поподробней рассмотреть, повнимательней, будем изучать. Ты как, Борисыч, согласен?

Борисыч опять маковку потрогал, чесать не стал, а так, ласково погладил.

– Погоди, сейчас за очками схожу.

Ходил Борисыч не долго, совсем не долго, я и успел только несколько раз осмотреть этот казус со всех сторон, правда, для этого пришлось шею вытянуть и изогнуть, вставать не решился. Смотрины мои ни к чему не привели. Ладно, дождусь Борисыча.

Наконец вернулся, очки нацепил, важный такой стал, на профессора похож. Ему с таким выражением лица на кафедре стоять надо, неучей уму-разуму учить, навроде таких, как… А впрочем, неважно. Я даже загордился за него, зауважал шибко.

Борисыч уселся, садился тоже важно и очень серьёзно, стал рассматривать содержимое ёмкости. Сопеть начал, хмыкать. Опять к темечку руку затеял поднять, чешется у него там, видно. Но на полпути, как раз у виска, рука остановилась, показался указательный палец, которым он почему-то аргументированно покрутил. Аргумент я не понял, он же молчит, сказал бы что, тогда бы понял, а в жестах, тем более таких, я как-то не очень.

– Вот что, давай ты посмотри, у меня что-то в глаз попало, проморгаться надо, – протягивая мне очки, сказал Борисыч, при этом совершенно не моргая, странно?

Я быстренько нацепил их, дужки поправил на ушах, чтоб в ответственный момент они не соскочили, не потерялись, как «прибор» наш, ищи их потом.

Конечно, мне и в очках далеко до профессора, но поиски «прибора» начал со всей серьёзностью, подобающей моменту, очень Борисычу понравиться захотелось, мол, я тоже очень ответственный, интеллигентный, как и он. Для убедительности даже снял их, чтоб интеллигентно на стёкла подышать, протереть для солидности, а потом уж обратно нацепил.

И вот так, вооружённым глазом начал не спеша всматриваться в нашу ёмкость. Борисыч, глядя на мои приготовления, привстал даже, заинтересованно приподнялся.

Глядел, глядел я – и обомлел!

– Борисыч, ты только не волнуйся, ты присядь, присядь, успокойся. Мне очень не хочется тебя расстраивать, но тут такое дело. Не «прибор» это вовсе!

– А что? – недоумённо вскинулся Борисыч.

– Да похоже, там авторучка плавает, вернее, кажись, утонула она, не шевелится даже.

«Боже, какие у человека могут глаза сделаться», – глядя на опешившего Борисыча, подумал я. Это ж какую силу надо иметь, чтобы их так выпучить. Жуткое зрелище. У меня, конечно, от неожиданности увиденного тоже повылазили, но не до такой же степени, если б до такой же, я бы почувствовал, правда, рот открылся, видно, у меня значительно, если Борисыч на меня показывает, пальцем тычет, так то от удивления увиденного раскрылся.

– А где тогда «прибор»? – вздыхая от пережитого, втягивая выскочившие было глаза и внимательно осматривая окружающую обстановку, спросил Борисыч. Я рот закрыл, оглядел окрестности стола и другую прилегающую местность тоже внимательно оглядел. Сконцентрировался, фокус навёл. И при более тщательном осмотре, уже с прищуром, обнаружил пропажу и закричал радостно.

– Гляди, Борисыч, вот она, нашлась пропажа!

– Где, где?

– Да вот же она, в салате торчит!

На мгновение воцарилась тишина, только глазами друг с другом разговаривать стали. Нормальными глазами, не выпученными. У Борисыча их вижу, а у себя нет, пришлось пальчиком осторожно потрогать их, для убедительности, что не повылазили. Убедился – все два на месте.

Словами пока говорить не можем, поскольку слишком впечатлились от увиденного, не до слов. Сидим, поедаем глазами друг друга, виновного в произошедшем как бы определяем. Борисыч с подозрительным укором меня «поедает». Я стараюсь невозмутимо на него смотреть, нет за мной вины в этом происшествии, нет и всё. Для подтверждения даже морду лица насупил и недовольную сделал, вроде как обиделся за недоверие.

Борисыч первым тишину нарушил, хихикнул даже. Я воспрял, похоже, поиски виновных откладываются, морду лица поспешил сменить на более подходящую, елейную изобразил, с улыбочкой, конечно.

– Ладно, поскольку алиби у нас нет, будем считать этот случай форс-мажорным обстоятельством, случайностью. Надо как-то выловить этот посторонний предмет. Отлить надо, а куда? Тары больше нету, если поискать только, – бережно доставая «прибор» и очищая его от налипших пучков зелени, уже посмеиваясь, сказал Борисыч.

– А чего её искать? Искать, только время тратить, можно и отпить. Ты как? Да и адреналин у нас зашкаливает, выше некуда поднялся, столько пережили. Ещё, не дай бог, «родимчик» на нас какой найдёт и скрючит по самое «не могу». Давай, а? Рванём «чайку»!

Рванули, не один раз пришлось рвануть, а как же иначе, иначе никак, ёмкость-то глубокая, пришлось поднапрячься, чтоб глубину убавить. И уж потом на отмели паразитку, туда неведомо как попавшую, выловили.

Хорошо сидим после удачной рыбалки, душевно.

Рассказываем друг другу, какие у нас лица были да что пережили. Борисыч, правда, нет-нет, да бросит взгляд на меня, подозрительный такой взгляд, да я и не волнуюсь особо, я же в происшедшем совсем ни при чём. Кто её знает, как она заползла туда, с колпачком нырнула.

Хохочем над каждым словом почему-то. Душа поёт от удовольствия, а чего ей не петь, эксперимент прошёл удачно, про незначительные заминки и говорить не хочется. Дегустация вообще без заминки прошла, с оценкой «восемнадцать плюс». Сидим, лучше не бывает. Хотел и сам запеть, вон, Борисыч тоже, смотрю, намылился соло изобразить, да поперхнулся, икота откуда ни возьмись на него наскочила. Петь передумали, ещё, не дай бог, соседи набегут на подпевку, а нам тогда «чаем» делиться с ними придётся, ну их.

Хотел Борисыча обнять, от приятности, нахлынувшей, только привстал, а стол опять норов показывать начал, зашевелился, чертяка. Рисковать не стал, осторожно назад присел и так хорошо, вольготно!

Поклялись мы с Борисычем, что про казус свой, с нами произошедший, даже под пытками никому не расскажем. Только Виктору, ну и Анатоличу с Фёдорычем, ну может, ещё кому, а больше ни-ни, остальным молчок.

Вот и пришло время покинуть мне эту уютную гавань, пора отчаливать от пристани Борисыча. Вот тут заминка образовалась.

Знакомый один вспомнился, с ним-то же заминка произошла. Шёл он как-то после гулянки свадебной, кстати, он на ней не последний человек был, а чуть ли не главнее жениха, оно и понятно, что гармонист после энного захода за стол на первом месте становится. Известное дело, гармонист на деревне – первый парень, все девки его.

Так вот. Дело уже к первым петухам шло, он домой собрался, идет себе, идет, в положенном после гулянки состоянии идет, нормально в общем. Дошёл он до моста через речушку, как раз там, где я друзей своих потерял, после «ретро»-бани Анатоличевой.

И видит, а моста-то два! По какому идти? По правому или по левому? Выбрал правый, ну и навернулся с кручи, ногу сломал, пришлось бедолаге ползком до дому добираться. Но гармонь не бросил, характер не тот. Вот такая заминка с ним произошла, не тот мост выбрал, судьба, видно. Ох не кстати мне это вспомнилось.

Борисычу никуда отчаливать не надо, ему хорошо, он дома. А мне хоть и недалеко, всего на этаж ниже, а кажется, что я на вершине Эвереста и до подножия страх божий сколько. А там если доберусь, тоже заминка образоваться может, если моя половинка уже дома. Хорошо, если нет, тогда быстренько в «люлю» на бочок. Потом скажу ей, что смена ночная тяжёлая была, бессонная, авось обойдётся, раньше обходилось. Удивляюсь даже, и как она меня терпит…

Ладно, пойду потихоньку. А насчёт «обошлось» или как – в другой раз расскажу.

Приватизация

Идем с Борисычем к Виктору в Баньку, а вокруг красота, хоть и осень. Лист на деревьях разноцветный: и красный, и жёлтый, и зелёный. Осина громче всех с летом прощается, листики у неё даже при слабом ветре крутятся, шелестят, издалека слышно. Ну и опадают, конечно, время им пришло.

– Гляди, Борисыч! Вокруг нас и до горизонта – сплошная благодать. Так и хочется прилечь и руки раскинуть, ни о чем не думая. Ты как, согласен?

– Согласен, согласен. Только поспешать надо, а то опоздаем, останутся нам рожки да ножки.

– Да успеем, без нас не начнут. Ты вот представь только: идём мы с тобой по незнакомому лесу, а вокруг нас вот такая красота, как сейчас, и вдруг навстречу идёт прекрасная…

– Баба-яга!

– Эх, Борисыч, помечтать не дал, прагматичный ты человек, и о чём только думаешь? Вот сейчас, к примеру?

– О том, чтобы ты поаккуратнее с паром обращался, не как в прошлый раз, а то не только руки раскинем, но и ноги тоже.

– Да я, чтобы ты знал, самый аккуратный в этом деле, да и вообще, в другом всяком тоже, просто некоторые больно нежные стали. Ну подумаешь, ошпарил разок, так-то нечаянно, не со зла. Увлёкся просто.

– Что-то твои «увлёкся» зачастили.

– Ладно, не ворчи, без последствий всё прошло. Да и лекарство у нас на все случаи имеется, самое верное средство. – Тут я согласен, от хорошего «чайка» только польза. Далее пошли без остановки и без разговоров на отвлечённые темы, так как посещение Баньки требует уважительного к ней отношения.

Дошли, друзья гомонят, заплелись языками, Анатолич уже венички перевязывает, готовит их к непосредственному применению.

– Явились! Не прошло и года.

И Виктор в знак приветствия меня по плечику хлопнул, дружески вроде. Я об Борисыча стукнулся, Борисыч – об Фёдорыча, чуть как костяшки домино ни сложились. Но не сложились, поскольку Фёдорыч даже не качнулся, да и не заметил нашего телодвижения, дополнительный запас «чая» приготовленный рассматривал, внимательно его созерцая, не до нас было.

– Это неприкосновенный запас, нечего его рассматривать, приготовленного достаточно, – убирая его от наших глаз подальше, посмеиваясь, сказал мой сосед.

Мы одновременно переглянулись, вздохнули и осуждающе посмотрели на Виктора, и не просто посмотрели, а как бы запоминая, в какой шкафчик это богатство прячется. Зафиксировали, так, на всякий случай, вдруг хозяин забудет, а мы бац – и напомним. Хотя тут я призадумался, можем и мы подзабыть, Банька – «штука» коварная, иногда и на память действует, проверено.

Анатолич только головой покачал, наблюдая, как мы тоскливо, но внимательно провожаем взглядом исчезновение такого милого нашей душе продукта.

– Хватит вашей болтовни, пошли прогреваться, Борисыч, запаривай венички, пора париться. Мне сегодня пораньше вернуться надо, надеюсь, что вы достойно, не пугая окрестности, закончите вечер.

– Или ночь, – шёпотом добавил Борисыч, почёсывая свою редеющую макушку.

– А то в прошлый раз я к Виктору приехал, а вы поленницу развалили, а как собирать – так вас и нету, вдвоём исправляли.

– Да не мы это! Это ветер разметал, – возмутился Фёдорыч.

– Да-да, видно, смерчик ночью крутанул, такое бывает, не заметили просто, – добавил Борисыч.

Я тактично промолчал, силясь вспомнить, что в прошлый раз было. Да вроде ничего такого «хронического» не произошло, и разошлись нормально, вон, даже Фёдорыч никого по дороге не пришиб, а может, просто не попался никто.

– Давайте, заходим все, – и для вескости слов Анатолич веничком помахал.

– Давно пора, а то кое-что остыть может. Или кто прольёт ненароком, – показывая в сторону выхода, где нас ждал обильно накрытый стол, махнул рукой Фёдорыч. Загремело пустое ведро.

– Да-да, – добавил Борисыч, подымаясь с пола и отставляя в сторону так некстати попавшее под ноги ведро. Мы хихикнули, а Фёдорыч даже не заметил. Серьёзный мужик, сосредоточенный, на пустяки внимания не обращает.

– Во! Не терпится ему, уже и копытами стучит, да не ты, Борисыч, – смеётся Виктор. – Иди-иди, что ты затормозил.

Попарились, как положено, само собой, не один раз, с необходимым отдыхом между заходами. Конечно, с обязательными в этом деле громкими, эмоциональными возгласами, так необходимыми для поддержания всё возрастающего нашего тонуса. Да и где это видано, париться – и не орать. Я таких примеров не знаю. Фёдорыч порывался что-то сказать, но его порывы пресекались звонкими шлепками веничков. Я старался держать себя в руках, помнил замечания Борисыча, не хулиганил с паром, хотя очень хотелось. Извёлся весь, аж занервничал. Да и Анатолич, смотрю, за мной присматривает, вежливо меня останавливает, когда я норовлю поболее на каменья плеснуть.

С Виктором стараюсь поменьше взглядом встречаться, он мои намерения в этом враз раскусит. И придётся в гордом одиночестве париться, а мне в этом никакого интереса нет, скучно, значит.

Но ничего, в другой раз обязательно наверстаю, а то никакого «романтизма».

При выходе заметил я, что Борисыч злополучное ведро ещё дальше отставил, правильно остерегается, вёдра они такие, как и табуретки всякие, так и норовят под ноги попасть. Только не надо было тормозить и на него оглядываться, тогда бы в Фёдорыча не уперся, да гулко так упёрся, у меня аж дух захватило, внизу же ступеньки. Но обошлось, устоял. У меня при такой ситуации уже бы не только «искры», «Владивосток» в глазах мелькнул, если не хуже.

Все распаренные, умиротворенные, в саду яблоками пахнет, оставшиеся еще на верхних веточках висят. Лист почти весь уже опал, а они, как ёлочные игрушки; красиво до невозможности. Под яблонями земля падалицей усыпана, пройти под ними сложновато, обязательно споткнёшься. Дед мой говорил, что яблоня – глупое дерево, рожает столько яблок, что удержать не может. Ветерок, конечно, прохладный, осенний ветерок. Да нас это не пугает, мы же после Баньки, а то, что простынками прикрыты, так то для приличия, хотя некоторые хотели в костюме Адама выскочить, но после замечания Анатолича, что могут «крантиками» за сучок зацепиться, забеспокоились, застеснялись как бы. Я тоже забеспокоился, вниз на себя глянул и простынку потуже затянул, ну мало ли.

Накрыли на свежем воздухе. Не стол, а сплошной «рог» изобилия. Все яства, имеющиеся на нём, перечислять не буду, словами не перескажешь, да и не надо, достаточно сказать, что в центре сияет долгожданный «чаёк», сияет так, как будто нимб над ним. От него, у кого – говорить не буду, даже урчание произошло, громкое такое урчание, на кошачье похожее.

– Так, давайте присаживайтесь за стол. А то кое-кто боится, как бы «чаёк» не простыл.

Расселись. Я с Анатоличем на стульчиках, остальные напротив, на лавочке угнездились. Хорошо, что Борисыч между ними посередине сидит, если что, Анатолич его придержит. Потому как Фёдорыч уж больно локтями ворочает, живот оглаживая, предвкушает, значит.

– Ну, с «лёгким паром»! – вставая, произнес Анатолич.

Мы переглянулись, раньше за этот обязательный тост никогда не вставали. Встали с серьёзными лицами, конечно, не особо серьёзными, «особо» у нас не получилось. А что? Банька никогда нас не подводила, можно и почтительное уважение ей оказать.

Головы высоко, гордо задрали, мы с Борисычем выше всех, у меня даже что-то хрустнуло в шее, у Борисыча не хрустнуло, я бы услышал. Значит, шея у него гибкая, разработать где-то успел. Я голову быстро на место вернул, забеспокоился, понимая – ещё один такой хруст и можно стать «китайским болванчиком», будет она болтаться туда-сюда. Житья никакого не будет, выйдешь на улицу, а все пальцем будут показывать и у виска крутить, последний авторитет потерять можно. Опасная перспектива, надо почаще самоконтролем заниматься и друганам подсказывать, чтобы ничего такого-всякого с ними не произошло.

Хотя насчёт «подсказывать», от них чаще смех в мой адрес происходит. С чего бы это?

Тост, в смысле «чаёк», опрокинули дружно, присели тоже дружно, хотя с небольшой заминкой, дело вот в чём: так как масса тела Фёдорыча превышает сумму массы его соседей, на чуть-чуть, конечно, но по закону физики, сколько масс плюхнется на лавочку, а он крайний сидел, столько же и выплюхнется. И поэтому Борисыч с Виктором малость подпрыгнули, Виктор раньше приземлился, а Борисыч попозже, так как выше взлетел. Обошлось без контузии. Не надо было раньше Фёдорыча присаживаться.

Анатолич, в отличие от нас, смеялся негромко, вежливо, тактичный человек, сразу видно.

Борисыч сидит совершенно невозмутимо, у него Банька к таким вещам гуттаперчивость выработала. Не первый раз «затяжным» приземляется.

Сидим, хорошо сидим, колер лиц соответствующий посещению Баньки, балагурим, пока ещё не одновременно, одновременно будет попозже, когда тонус нашего настроения малость повыше будет.

– Какое сегодня число? – спрашивает Анатолич.

– Правильно, второе, Ильин день, большой праздник на Руси, Илья-пророк почитается святым наряду с Николаем Чудотворцем. На Ильин день заканчивается лето: на Илью до обеда – лето, после обеда – осень. В этот день проходит богослужение, народ гуляет и трапезничает.

Ну Анатолич, молодец, всё знает, в отличие от меня, «голова», одно слово, да и как вовремя призадумался я над своей «серостью».

– Так что не грех за него и чашку с «чаем» поднять, наливайте.

– Уже всё готово, дожидается, точно, и как это я забыл, в этот день олень в воду насс… – воскликнул, размахивая руками Фёдорыч.

– Не насс…, а написал, – поправил Борисыч, выпрямляясь после опасных движений Фёдорыча.

Надо бы его пересадить, поменяться с ним местами, но подумал, и расхотелось мне пересаживаться, пусть с Виктором меняется. Я не такой увёртливый.

«Чаёк» испили дружно, чувствую, градус – не градус, конечно, а то подумаете чёрт-те что – тонус начал подыматься, похорошело малость.

– Анатолич! Как ты хорошо про трапезу сказал, – с набитым ртом выговорил Фёдорыч.

– Аппетитно сказал, – добавил Борисыч.

– Фёдорыч! Ты особо на закуску не налегай, а то «чаёк» больше не поместится, – засмеялся Виктор.

– Кто, я? У меня? Да ни в жисть, ещё за добавкой «чая» в крайний шкафчик побежишь.

– Подсмотрел, значит, – продолжая смеяться, погрозил ему Виктор.

Мы с Борисычем переглянулись. Эх, Фёдорыч проговорился, мы же хотели попозже, перед уходом как бы нечаянно дверцу шкафчика зацепить, Виктор бы и не отвертелся, пришлось бы ему «чаёк» выставить.

Гляжу, а Борисыч уже с Виктором местами поменялся, и когда успел? Я и не заметил, сидит с краешку, довольный, маковка у него поблёскивает, бликует под лучами заходящего солнца. Сообразительный.

– Так, мне пора уходить, а вы продолжайте, – засобирался Анатолич, нас взглядом обошёл, а на Виктора попристальней посмотрел, вроде как попросил о чём-то или предупредить хотел. Опять на нас посмотрел, не на нас ли он намекает, подозрительно это. Да нет, показалось мне, что на нас намекать, мы же мирные и даже не хулиганистые вроде?

– Ну тогда на посошок, чтоб дорога тебе, Анатолич, без спотыканий прошла и вообще, – поднимаясь с Виктором, сказал Фёдорыч.

– Да-да, чтоб ровной дорога была, – успел добавить Борисыч, соскальзывая с лавочки на землю. Не успел вместе с ними одновременно встать, расслабился. Но обошлось, неповреждённый поднялся.

Проводили, сидим, жутко приятно сидим, не вечер, а сплошное удовольствие.

– Глядите, братцы! Чувствую я себя в большом приподнятом настроении, того и гляди, левитация наступит, и будем мы блаженно парить и наблюдать окрестности.

– Ты только налево не «леветируй», – серьёзно, что на него не похоже, сказал Борисыч.

Странно, подумал я, Борисыч сроду так не говорил, чувствуется влияние моего соседа.

– Да не улетит он никуда, закон всемирного тяготения никто не отменял, вон, на Борисыче проверено, – заметил Виктор.

– Да, хорошо бы слетать куда-нибудь, на золотистый пляж, к примеру, а там…

– Слетай-слетай, на нудистский небось собрался? Только, Фёдорыч, разрешение у жены спроси.

– Да ладно тебе, ничего бы и не случилось, помечтать не дашь. И вообще, пора бы и «чайку» махнуть за эти физические законы. Чтоб при взлётах приземляться аккурат в Баньку.

– Только приземляться лучше затяжным способом, – добавил Борисыч.

«Чаёк» в нас приземлился натурально, без затяжек всяких. Тонус ещё повысился. Это радует, входим, значит, в знакомое после Баньки русло, хотя и неизвестно, куда оно может нас вынести. От «Бахуса» всякое можно ожидать, мы при этом совершенно ни при чём, раньше в таких случаях свою пристань всегда находили, конечно, бывало, не с первого раза, но якорь бросали в нужном месте.

– Вы только «чайком» не увлекайтесь, а то и правда улетите, ищи вас потом, МЧС и прочие органы привлекать придётся, – показывая на заветный графинчик, еле сдерживаясь от напиравшего на него смеха, сказал Виктор.

– Да мы дальше ближайших кустов и не улетали никогда. Посмотрев на оторопевших товарищей, понял я, что не то сказал, да поздно спохватился, даже испуг пробрал, вот ведь не хотел, а выскочило из меня очередное вредничество. – Когда это мы улетали? – нахмурив брови, негодующе сказал Фёдорыч. – Борисыч, было такое?

Хорошо, что не вскочил, хотя Виктор напрягся, а Борисыч даже привстал, остерегается.

– Да нет, это он просто так сказал, для смеха вроде.

Я быстренько наполнил чашечки, дабы задобрить Фёдорыча, тост соответствующий произнес.

Подействовало, подобрел. Тонус у нас уже заметно поднялся, поскольку разговаривать одновременно начали и сильно уважительно друг к другу.

– Что-то ты всё порывался нам рассказать, давай излагай очередную байку, только не очень увлекайся, не привирай, а то от них напрягаться приходится.

– Точно, не доводи до коликов в животе или до жути какой, – сытно-добродушно заметил Фёдорыч.

– Да-да, так и пупок развязаться может, в прошлый раз Виктора опять икота прохватила, – добавил Борисыч.

– Хорошо, что только икота прохватила, а не другое что-нибудь, – захохотал Фёдорыч. И предложил.

– Надо «чайком» заранее обезопаситься, чтоб не икалось. Обезопасились. Чую, тонус ещё выше поднялся, нормально, главное планку тонусную не перепрыгнуть, а то мало ли что произойти может? Надо продолжать.

– Так, никаких баек я не знаю и впредь попрошу меня с ними не связывать, сроду не врал, всё это истинная правда. Даже обидно стало.

– Ладно-ладно, это так, после «чайка» выскользнуло, – отвечает Виктор, и все с ним согласны, и так ровненько выпрямились, ну как перед «Цицероном».

Я даже встать хотел и трибуну с графином попросить для солидности своего выступления. Но передумал.

– Так вот! История эта приключилась с одним моим знакомым. Дело было возле одного большого магазина, куда он свернул за покупками. То ли «пятёрочка», то ли еще какая «восьмёрочка», их сейчас развелось, как блох на собаке. Удобно, конечно, всё в одном месте можно прикупить, не то что раньше, сельпо да универмаг, пустые, конечно, но жили же и неплохо жили, дружнее в общем. А эти «супер» кусачие больно.

– Кто, магазины? А за какие места они кусают?

– За кошелёк они кусают, – глубокомысленно разъяснил смеющемуся Фёдорычу Борисыч.

– Не отвлекайте рассказчика, пусть продолжает, – складывая ручки на животе, с подозрительной хитринкой качнул головой мой сосед.

– Так вот, припарковался он возле магазина, а парковка в один ряд, параллельно дороге, и все друг за другом останавливаются. Остановился, вышел и решил «подымить» маленько, время этому располагало. Сзади ещё одна подъехала. Глянул он, а машина, подъехавшая, точь-в-точь, как у него, и цвет такой же, даже игрушка на стекле болтается такая же. Разговорились, ну как обычно, когда встречаются два автолюбителя, конечно, о своих железных конях, что да как крутится и вертится, какие проблемы с ними, ну и прочее. Да вы знаете, в общем, сошлись родственные души.

А тут бац! И в зад знакомого моего знакомого другая подъехавшая тюкнулась. Они обомлели, парковка же свободная, сзади ещё не одна машина поместится.

– В зад твоего знакомого въехала?

Вот ведь, опять гогочут, ну никакой серьёзности у них нет. Я так и сбиться могу.

– Да не в его зад, а машины. А у того, кто въехал, тачка навороченная, крутая, значит. И выходит из неё мужик, неказистый, но весь лощёный, с «гайками» на пальцах.

Ещё и слова не сказал, а уже слюной от злости брызжет, аж подпрыгивает. Орать начал, мол, это он его стукнул, резко назад сдал. Знакомый говорил, что тот даже онемел от такой наглости. Кратковременно, конечно.

– Да как же сдал, когда я здесь стою, вон и коллега подтвердить может, – и на моего знакомого показывает.

Меня, говорит за него даже обида взяла, в ухо гаду закатить захотелось.

– Я бы закатил, – возмущённо сказал Фёдорыч.

Мы зашумели, как бы соглашаясь с этим, да и Фёдорычу подфартить не мешало, он от этого только добрее становится, значительней как бы.

– На меня как на свидетеля внимание не обращает, орёт, что сговорились. Стал головой по сторонам вертеть, свидетелей выискивать, чтоб на свою сторону переманить.

Орут оба, орут как положено, поскольку сильно руками машут, жестикулируют значит, усиливая этим каждый свою правоту. Сплошные нервы показывают. Хотел им про ГАИ намекнуть, мол, приедут – разберутся, куда там, не слышат.

А тут коллега мой возьми и скажи, и сказал-то негромко, чуть ли не шёпотом, а как обухом мужика по голове стукнул. – Чтоб тебе тёща приснилась!

И с мужиком удивительная метаморфоза произошла.

Замолчал, поник весь, какой-то жалостный стал, тишина настала, пауза образовалась.

И мне, говорит, его жалко стало, забыл, что в ухо хотел ему зарядить. Все мы такие, сперва наорём, а потом миримся, натура у нас, у всех такая, отходчивая она.

Хотя такой «посыл» не каждый выдержать может.

– Зачем же так, можно и мирно договориться, – спокойно, нормальным человеческим языком сказал.

Гляжу, мужик в кошель полез, купюры перебирает, отвалил столько, что мне враз захотелось свою машину ему подставить.

Инцидент исчерпан, руки друг другу пожали и разошлись.

Вот такая история со знакомым моим приключилась.

Смеются, хорошо смеются, Виктор с Борисычем посдержаннее, Фёдорыч от души, а душа у него широкая, потому и Борисычу тесно на лавочке стало, опять чуть не скатился с неё.

Так, смеясь, «чайку» откушали. Хоть руки от смеха и подрагивали, а к нему бережно отнеслись, не расплескали. Он же напиток непростой, со всей нашей душой изготовленный, марочный он. Такой «чай» и на международный аукцион выставить не зазорно. Хвалиться не буду, но золотая медаль однозначно обеспечена. Ну конечно, ни на какой аукцион выставлять не будем, а то начнётся: заявку подай, патент оформи и прочую всякую муру. Да ещё рецепт выкрасть могут. А нам это надо? Правильно, совсем ни к чему. Нам и так хорошо, а кто угоститься пожелает, так пожалуйста, на здоровье, мы не жадные.

Я думал, что друзья мои как-то сдержанней к этому рассказу отнесутся, всё-таки не особо он весёлый, а даже наоборот, а они нет, с юмором.

Значит, всё в порядке.

Хотя, похоже, «планка тонусная», мною назначенная, вроде как преодолеваться начинает, а впрочем, рано волноваться, мы же не доходяги какие, мы же в баньке, значит, выдюжим, не впервой.

– Ты вроде ещё что-то рассказать хотел, давай только поаккуратнее, не надо нас напрягать сильно, а то мало ли что? – Да-да, чтоб без коликов и развязывания пупков прошло, – немного боязливо добавил Борисыч.

Вот, думаю, и чего это они забоялись? Я сроду до «хронического» состояния их не доводил, они ж не плачут, ишь, предупреждают, перестраховщики.

– Ну слушайте, дело было не простое, нервное.

– Так погоди, раз такое дело, надо «чайку» испить, успокоиться. И без возражений, – глядя на осуждающий взгляд Виктора, сказал как отрезал Фёдорыч.

Какие могут быть возражения – это исключено. Сроду такого не было. Испили, «чай» хорош. «Тонусная планка» вроде как в дымке исчезать начинает, но особо не беспокоюсь.

– Продолжай, – говорит Виктор.

– А на чём я остановился? Запамятовал.

– На нервах, – отвечает Борисыч, – хороший за них тост был, может, повторим?

– Надо повторить, – согласно закивал Фёдорыч.

А тут Виктор сказал, резко так сказал, очень даже обидно для нас:

– Нет! Никакого «чая», зачастили, и нечего на память ссылаться, намекать.

– Продолжаю. Решил один мой знакомый приватизировать туалет.

– Что-что? – удивлённо спрашивает Виктор.

Рука у Фёдорыча застыла над столом, за закуской протянутая, губы у Борисыча безмолвно сложились буквой «О», не лицо, а маска. В общем, немая сцена произошла, прямо как у классика «К нам едет ревизор». Будто и «чаю» не пили. Я даже забеспокоился, не за себя, за них, конечно.

– А то, как он рассказывал, в стране идет полная, всё поглощающая приватизация, вот он и решил тоже приобщиться к этому делу, не для наживы, а для личного нервного спокойствия. Тёща, говорит, достала.

«Железные маски» с лиц мгновенно исчезли, рука у Фёдорыча безвольно рухнула на стол, стол устоял и на нем что было – тоже. Далее последовала непереводимая игра слов, вперемежку с хохотом.

Я опять забоялся, как бы что «хроническое» с ними не случилось. Но обошлось, вроде поспокойнее стали.

– А где этот туалет находится? На даче-огороде или где? – спрашивает Виктор, и остальные тоже согласно кивают.

– Петрович сказал, в квартире на третьем этаже.

Что тут началось! Друзья мои говорить не могут, ну не могут и всё. Смотрю, а у них как-то странно щёки раздуваться стали, и они медленно, как при замедленной сьёмке, с лавочки сползать начали, как бы расплескать что-то у них имеющееся боятся. Виктор вообще отвернулся, икает. Эти сползли, лежат. Фёдорыч зашевелился, дрожь какая-то его пробрала, редкая такая, вроде как снизу его что-то подбрасывает. Борисыч почаще подбрасывается, странно, с чего бы это.

– Куда это он пополз? Гляди, и Борисыч за ним.

– Да пускай ползут, разминаются, засиделись. Дальше забора не уползут, к столу вернутся, – стараясь говорить спокойно, равнодушно вроде, произнёс Виктор.

Хотя икота выдает в нём внутреннюю борьбу, предположительно от смеха. Да и глянул на меня совершенно не равнодушно, а как-то подозрительно. Опять же палец на меня наставил, вроде как предупреждает о чём-то, мне опять боязно стало.

Гляжу, Борисыч Фёдорыча догнал, поравнялся с ним, опять ползут, спины у них подрагивают, сами мычат. Немного проползли, вроде успокоились, развернулись синхронно, даже красиво. Строго под сто восемьдесят градусов по отношению друг к другу. При развороте у них простынки задрались, оголились выпуклые места. Я забеспокоился, как бы «крантики» не повредили. Не зря Анатолич предупреждал, чтоб осторожнее были. Я даже на себя вниз глянул, а зачем? Я же не ползу, простынка на месте, перестраховываюсь, значит. А они как услышали, раз – и одновременно поправили их, прямо «синхронисты».

Доползли, присели, серьёзные такие, лица красные, даже «колер» Банькин перебили, и слезы вытирают.

Губы плотно сжаты, а они всё равно пытаются растянуться.

Фёдорыч отдышался, махнул мне.

– Давай «чаю» быстрее, я не могу налить, руки дрожат.

– Да-да, и пополнее, – добавил Борисыч с несвойственной ему хрипотцой.

– Плесни-плесни, а то после твоих рассказов как бы они опять не расползлись в разные стороны, – перестав икать, сказал Виктор.

Ну плеснул «чайку», гляжу, вроде всем полегчало.

– Давай дальше продолжай, – говорит Виктор.

– Так вот, знакомый рассказал, что он всё продумал, как с тёщей бороться. Написал заявление на имя Главы, раньше тот был председателем Сельского Совета, но времена эти наши ушли в прошлое. Галстук поправил, по такому случаю надетый, на ладошки поплевал, волосы пригладил, хотя там и приглаживать нечего. Плешь не закроешь, поскольку плешивый основательно был, но всё же несколько волосинок поровнее на маковке распределил. Хотел перекреститься, но передумал. Пощупал секретный груз в авоське, цел ли? Секретный груз главного калибра цел, на месте, от прощупывания позвякивает приглашающе. Приободрился. «И чего это я забоялся, – подумал Петрович, – вопрос же житейский, его решать надо, а то вон и руки подрагивать начали, как будто кур воровал». И вздохнул горестно.

Ну и пошёл он к этому Главе, предусмотрительно к концу рабочего дня, мол, и приёма уже нет, и его сотрудники по домам собираются. Пришёл, вежливо так поскрёбся в дверку, аккуратненько, в ответ тишина, еще раз поскрёбся – опять то же. Вот, думает, когда председателем был, дверь вообще не закрывалась, а как молодых расписывал, это же поэма, его знаменитое напутствие им «плодитесь и размножайтесь» до сих пор помнится.

А сейчас не тот стал, заелся, заважничал. Да, времена меняются, и люди вроде бы те же, да, видно, не все. Хотя и раньше, помню, на всех собраниях старался в первом ряду угнездиться и, что начальство ни скажет, первый руку тянул, чтоб на виду быть. А как субботник или аврал какой, сразу на больничный уходил. А начальство что? Кто больше всех кричит с одобрением в их адрес, тот и на доске почёта. Жмот, копейку не выпросишь. Но всё же дождался он аудиенции, заходит и видит, сидит Глава и важно так берёт листочки из одной кучки, посмотрит и перекладывает в другую. На меня не смотрит, понимаю, занятой человек, стою, переминаюсь с ноги на ногу. Дождался, махнул он рукой на меня, не глядя, в сторону стульчика. Я, конечно, понял, присел на краешек.

Тут он поднял голову и смотрит на меня, строго так смотрит и молчит. Однако надо начинать, всё, что надо, у меня полный комплект. Начал издалека.

– Как здоровье, Иваныч? – спрашиваю. – Вон, день-то уже кончился, а ты всё трудишься, не бережёшь себя.

– И не говори, Петрович, дел полный рот, иногда и за полночь приходится работать.

Ну а я, сам понимаешь, сразу к нему со своим тёщиным вопросом не лезу, выжидаю подходящего момента, волнуюсь, конечно, не без этого.

– Так! – говорит Фёдорыч. – Что-то мне подсказывает, что дальше будет-то, что как бы нам опять под яблонькой не оказаться, надо «чайку» испить.

– Да, антракт необходим, – добавил Борисыч.

Раз антракт, то, как в театре, сразу в буфет. Мы, соответственно, «набуфетились», по чуть-чуть, конечно.

– Готовы? Продолжать буду иногда как бы от себя, мне так проще и вам понятнее.

– Вот, Иваныч, поддержи нервную систему.

И бац – на стол секретный груз, настоящий, не магазинный. Гляжу, перекладывание бумаг заметно замедлилось. А потом и вовсе прекратилось.

– Ну ладно, давай по маленькой, хотя погоди, дверь закрою.

– Понимаю, конспирация.

Дали по маленькой, Глава все бумажки сгрёб в одну кучу и в сторону отодвинул и резко так наклонился за столом, копошится там, только «пятая» точка торчит, упитанная такая. Вряд ли на казенных харчах такую можно отрастить.

– Ты что, тоже такую хочешь отрастить? – говорит Виктор, и уже не смеются, а просто ржут, как кони, Борисыч интеллигентно так хихикает, но слышно. Фёдорыч и Виктор во весь голос. А забор-то вокруг баньки железный, даже дребезжание поднялось.

Сделал вид, что обиделся, даже отвернулся.

– Да ладно тебе, давай «чайку» попьём, а то как бы от твоего рассказа нас «родимчик» не взял.

Видя, что со стороны Виктора вроде бы возражений не последовало, а может, он не успел возмутиться, поскольку Фёдорыч очень быстро «чаепитие» организовал. Ну кто ж откажется!

Про ограничительную «тонусную» планку не вспомнил, видно, растаяла где-то в небесах, ну да бог с ней.

Но на Баньку всё же оглянулся, она для меня предмет одушевлённый, не даст пропасть, намекнёт если что, не даст сбиться.

– Продолжаю. Глядит Петрович, а Глава резко так выпрямился, в одной руке тарелка с хлебом, в другой – огурчики, помидорчики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.