Наит Мерилион
Пятьсот дней на Фрайкопе

В кухонном шкафчике каждой уважающей себя хозяйки есть такие простые вещи, как уксус, соль, лимонная кислота и сода. С их помощью можно очистить все что угодно: от кофейного налета на чашках до засоров в трубах. Можно вылечить похмельный синдром, избавиться от самых сложных пятен на белой скатерти, снять последствия туманного сглаза или же на время нейтрализовать заклинание.

Жизнь.

Если ее сравнить с одним из этих ингредиентов, будь то уксус, соль, лимонная кислота или сода, звучать будет очень и очень неутешительно. Но стоит только собрать все воедино, добавить муки, яблок и сахара, включить духовку на сто восемьдесят, разлить чай по кружкам и позвать за кухонный стол дорогого тебе человека…

Возможно, это и есть рецепт настоящего счастья.

Часть 1. Уксус.

Глава 1. Яйца, инфамы и туман.

Выключить будильник, заправить кровать, почистить зубы и умыться, разгладить покрывало, надеть форму, уложить волосы, положить расческу на стол, взять расческу со стола, положить расческу на стол, разгладить покрывало, надеть мамин перстень, прочитать молитву, поцеловать перстень, посмотреть в окно – туман… Снова разгладить покрывало.

Самая важная вещь в жизни Рин – цепочка. И не какая-то там золотая, а самая важная, та, которая жизненно необходима каждому человеку, – цепочка последовательных действий, и, если ее нет, жизнь превращается в непредсказуемый хаос. А что может быть хуже, особенно в мире, где за окном можно увидеть лишь туман?

Включить свет, выключить, снова включить. Поставить четыре чайника, заняв все конфорки. Вручить белую буханку в механические руки хлеборезки, достать три десятка яиц, проверить, включены ли все четыре конфорки, вернуться к яйцам, посмотреть в окно – туман.

Разумеется, Рин не осуждала всех тех, кто так страстно желал оказаться на этом промозглом, чужом фрагменте. Она просто их не понимала. И уж конечно, она оказалась здесь волей случая, а вовсе не потому, что об этом мечтала. Рин в принципе ни о чем никогда не мечтала. Это же просто потеря времени!

Достать кастрюлю. Разбить яйцо. Бросить скорлупу в мусорное ведро. Снова разбить яйцо и снова бросить скорлупу в ведро. А затем повторить это действие еще двадцать восемь раз, и никто не позволит себе с сочувствием посмотреть на Рин, ведь это не болезнь: она просто готовит омлет на пятнадцать человек, и, конечно, она не виновата, что нужно повторить одно и то же тридцать раз подряд.

Рин обожала готовить омлет: до того момента, как яичное месиво попадало на раскаленную сковородку, она могла быть собой и одновременно с этим считаться нормальным человеком.

К слову о мечтах и пустой трате времени… Рин было шестнадцать, когда она влюбилась в Ранго. Не то что бы влюбляться плохо, Рин так не считала, но определенно последствия этого чувства были не самыми благоприятными. Ранго был из тех, за кем постель по утрам заправляли слуги; если он и молился Богу, то ради приличия, и в невесты он позвал самую нормальную девушку с идеальной родословной – полностью открытую Передатчикам импульса. А Рин нормальной не считалась и силу ни от одного мага, даже самого почетного на Кальсао, принять не могла. И все эти, с таким старанием вызубренные базовые заклинания так и не зажглись.

Три чайника чая и один кофейник. Поставить на стол. Разложить омлет по тарелкам. Поставить на стол. Бумажные салфетки. Положить на стол. Поистине, утро – самое любимое время дня. Взять идеально ровный ломтик хлеба и положить на салфетку, которая лежит на столе, рядом с тарелкой, которая стоит на столе. Повторить действие пятнадцать раз. А дальше чашки и ложки. Есть омлет так не совсем правильно, по мнению Рин, но в этом доме за столом разрешены только ложки.

Свадьба Ранго была такой бурной, что Рин опасалась, как бы их фрагмент не разломился, потеряв свою целостность. Рин так и просидела весь день дома в берушах. Это было дико, ведь в тот день она даже не уложила волосы. Никогда раньше Рин не болела: ни простудой, ни туманной лихорадкой.

– Во-первых, это точно простуда, – заявила она маме, – во-вторых, мне уже лучше. Ну а в-третьих…

В-третьих, обе знали, что первое и второе – это, конечно, ложь.

И Рин в этом не виновата.

Одно она знала точно: физическая болезнь – это печально, но болезнь душевная куда страшнее. Возможно, именно эта мысль и притянула в ее жизнь именно эту волонтерскую программу. На фрагменте, далеком от ее родного, где туман гуще, а люди холоднее. В доме, где она помогает тем, кого сломила не какая-то глупость, вроде чьей-то там свадьбы, а самая настоящая душевная болезнь. И она, Рин, была в этом доме самой нормальной. Ну, почти…

– Да что за дрянь?! Опять белье не высохло!

Рин даже не вздрогнула от бешеного крика из ванной. Это в первые дни она нервничала, и ложка в руке незапланированно звякала о чашку, теперь этот возглас был ей необходим так же, как и монотонное повторение простых, но очень важных действий, въевшихся в самую суть ее личности. Очередной день начался, и все будет хо-ро-шо, стабильно, неизменно, предсказуемо.

Конечно, белье никогда не сохло за одну ночь. Это понятно даже трехлетнему ребенку на фрагменте с такой повышенной туманностью, но Оллибол каждое утро срывала гнев на влажных простынях, сетовала на непогоду, словно что-то могло поменяться, но нарочно не поменялось, чтобы насолить ей.

На самом деле ее звали Оливия Бэйл, и сюда она приехала на стажировку в качестве медсестры. Многие подопечные не могли выговорить ее сложного имени, и очень скоро красивое и благородное «Оливия Бэйл» превратилось в смешное и нелепое «Оллибол». Ее это лишь позабавило, и с тех пор она требовала называть себя только так.

На фрагменте, где родилась и выросла Оллибол, все были очень крупными, и Оллибол тоже, а там, где родилась и выросла Рин, все были стандартного телосложения, нормального (!), а Рин уродилась тщедушной. Оллибол приехала сюда получить врачебную практику, чтобы затем уехать на родину и построить успешную карьеру, а Рин приехала в качестве волонтера, чтобы помочь выжить то ли подопечным, то ли самой себе.

Но какими бы они ни были разными, их объединяли тоска по родным фрагментам, неприязнь к местной погоде, совместная опека над больными, это слово «инфамы»¹ и, конечно, Джироламо…

– Как всегда, белье не высохло, Рин! – топая по полу, словно он был в чем-то виноват, Оллибол ворвалась на кухню.

– Как всегда, – Рин пожала плечами, сделав первый глоток утреннего кофе.

Это раньше первый глоток сопровождался маминым теплым «доброе утро». Это раньше все было просто и понятно. Все-таки Рин слишком поспешила с тем, чтобы решиться на переезд. В первые дни она стояла и плакала над кружкой с дымящимся кофе посреди кухни просто потому, что не могла сделать глоток, ведь мама не заходила и не желала ей доброго утра. А разве без этого можно что-то пить по утрам?

– Давай ты сегодня поднимешься за Джироламо, а я возьму на себя всех остальных, – брови Оллибол поползли вверх, точно тянущиеся друг к другу ладони перед молитвой. – Меня уже довело проклятое белье, я боюсь, что буду злиться на него. А ты просто идеал спокойствия. Я подежурю потом за тебя…

Таких «потом» у Оллибол накопилось на целый месяц круглосуточных дежурств, но Рин эту просьбу ожидала, она уже внесла ее в свой невидимый список запланированных действий. За год она выстроила свою жизнь заново, каждая мелочь нуждалась в изменении, каждая деталь была новой, а Рин парализовывало все новое до тех пор, пока оно не становилось старым и привычным.

Двенадцать шагов по лестнице, пять шагов до следующей и снова двенадцать ступеней наверх, тридцать шагов по коридору, поворот и пятнадцать шагов до комнаты Джироламо. Все в этом доме теперь вписывалось в рамки привычного и понятного, ведь Рин угробила на это год жизни, все отныне было просто и предсказуемо… кроме него.

Рин всегда стучала в комнату Джироламо четыре раза, не три, как ко всем остальным, словно один лишний удар в дверь мог оттянуть момент встречи с больным. С ним все и всегда выходило из-под контроля, а Рин лихорадило, когда что-то шло не по плану, потому что «не по плану» – значит опасно, а «не по плану» с магом, потерявшим рассудок, «опасно» приобретает масштабы катастрофы. В одном исследовании о выжженных магах говорилось о том, что в каждом из них есть остаточный запас силы и при чрезмерном возбуждении они могут эту силу направить. В любой момент дом милости мог взорваться, если бы Джироламо дошел до своего эмоционального пика. Рин выдохнула, она здесь в роли огнетушителя.

– Доброе утро, Джироламо.

Открыть дверь, закрыть дверь, снова открыть дверь.

Первое – нужно убедиться, где находится больной и собирается ли напасть.

Джироламо мирно сидел в коляске, и слюна тянулась в раскрытую ладонь. Рин сложно было поверить, что этот человек когда-то был магом, что когда-то он касался источника, плел узоры заклинаний, да хотя бы просто умывался, ел и причесывался сам.

Второе – проверить ловушку для снов в бестолковой надежде обнаружить там хоть что-нибудь.

Ничего.

Третье – посмотреть в окно – туман.

Четвертое – повторить приветствие.

Пятое – решиться подойти к коляске.

Это раньше, когда Рин была полной идиоткой, она начинала утро Джироламо с того, чтобы расчесать ему волосы, похожие на птичье гнездо. Приличные люди не ходят с такими волосами, а, даже если человек потерял рассудок, ему просто необходимо оставаться приличным. Для этого здесь и живет Рин.

Но расчесать Джироламо – все равно, что с самого утра объявить себе войну и бросить саму себя в эпицентр непредсказуемого. Он всегда дрался, кусался, швырял в нее предметы, падал с коляски. В конце концов, между приличием и безопасностью Рин выбрала второе.

Умывать, расчесывать и менять ему рубашку по утрам нельзя. Все, что можно, – катить его вниз, кормить и поить.

Оллибол ладила с ним гораздо лучше Рин, но частенько теряла самообладание, а Рин готова была терпеть, терпеть и терпеть. Этому она научилась на родине в роли изгоя общества.

Рин тяжело вздохнула и мягкой, но уверенной поступью двинулась к Джироламо. Ложь начиналась здесь, в ее шагах.

– Я сейчас покачу тебя вниз. Завтрак уже готов. Все, как ты любишь.

Оллибол поначалу говорила: нельзя допускать того, чтобы больной диктовал сотрудникам дома милости, что им готовить или во сколько объявлять отбой. Это она, наивная, так рассуждала после университета, пока не столкнулась с суровой реальностью в лице Джироламо.

В этом несчастном доме слишком многое зависело от настроения одного больного.

– Кофе? – Рин в тот момент напомнила себе сапера.

Джироламо оторвался от слюны, образовавшей на линии жизни лужицу, уткнулся взглядом в правое плечо Рин (просто потому что не попадал ей в глаза), а затем сжал руку в кулак и с агрессией стукнул по поручню коляски.

– Значит, сегодня чай.

Снова удар по коляске, сопровождаемый враждебным мычанием.

– Чай с молоком.

Джироламо опустил взгляд, раскрыл ладонь, и снова изо рта потянулась слюна, значит, можно его катить.

Второй глоток кофе Рин позволяла себе лишь после того, как все подопечные будут за столом, но, главное, лишь после того, как Джироламо оценит завтрак. Потому как, если он не оценит, ни одному живому существу, в рассудке оно или нет, и в голову не придет что-то там есть или пить.

Завтрак понравился, все сидели за столом, Оллибол бодро рассказывала пациентам о прелестях наступившего дня, а Рин сделала второй глоток.

Утро началось отлично. А ведь это было утро среды.

Глава 2. Список покупок, минусы и сгустки.

По средам в обязанности Рин входила закупка необходимых дому продуктов. Еще каких-то три месяца назад этим занимался Лью, и Рин всегда писала ему списки, но стажировка Лью закончилась, и он уехал на свой фрагмент.

Взять с собой передвигающуюся тележку, надеть жилетку социального работника – настоящее спасение для инфамов от агрессивных элементов на улицах города, взглянуть в зеркало – на удачу, поправить платок на шее, поправить платок на шее, поцеловать мамин перстень и выйти в туман.

Фрайкоп – один из десяти фрагментов расколотого мира, скалистый многоярусный остров в туманном коконе. Рин он не понравился с первого взгляда, но она заставила себя увидеть в этом городе хоть что-то, что можно было занести в колонку плюсов.

Конечно, и минусов было полно…

Гораздо больше, тут и скрывать нечего.

Первый – холод и слишком высокий уровень тумана.

Другое дело на родном Кальсао… Рин подходила к обрывам фрагмента и смотрела вниз на белесую бездну, Кальсао висел над туманом, как пестрая детская игрушка над колыбелью. А здесь же бездна сама вылезала на дорогу, щупальцами расползаясь по мостовым, смотрела сверху, покрывая собой шпили пожирающих друг друга замков, поэтому Рин считала местный туман коконом.

Вообще, она любила описывать места, события и людей одним лишь словом, так, чтобы сразу все было понятно.

Туман в Кальсао – колыбель, и не нужно объяснять, что, знакомый с детства, он казался ей вполне безопасным, у него были свои принципы: не тревожил людей, не путался под ногами.

Туман во Фрайкопе – кокон, и не нужно объяснять, что он зловещий, замкнутый, а сам Фрайкоп – вовсе не будущая бабочка.

Тридцать шагов вдоль узкой обрывистой тропы, поворот направо и мостовая, где туман достает до щиколоток. Семьдесят пять шагов прямо. Справа лавка доктора Ибса, здесь нужно купить успокоительное (на обратном пути). Слева цветочный магазин; сегодня день рождения у Мэли, одной из пациенток; нужно купить букет из фиалок (на обратном пути). Справа кофейня, слева мастерская башмачника, забрать туфли Оллибол (на обратном пути). Справа церковь, слева заброшенный банкетный зал.

Внезапный шепот из тумана оборвал мысли, и Рин опрометью бросилась на территорию церквушки, а механическая тележка так и застыла на мостовой.

Вторым минусом Фрайкопа были люди-сгустки. Кто они? Жертвы неведомой магии или порождения зловещего кокона? Вот к чему приводит замкнутость – Рин не общается с местными так тесно, чтобы быть уверенной в правдивости их ответов, а домыслы инфамов больше похожи на страшилки, которые дети рассказывают друг другу, сидя на обрывистых склонах фрагментов и глядя в бездну.

Внезапный порыв ветра. Туманное покрывало качнулось влево, словно тарелку со сливочным супом накренил Джироламо, грозясь испачкать новенькую скатерть; сгустки поползли в сторону заброшенного банкетного зала, утянув часть тумана за собой.

Это второй раз, когда Рин столкнулась с ними прямо на улице посреди дня, и ей повезло, что рядом оказалась церковь. На ее территорию сгустки не заползут, а если бы застали Рин на мостовой, высосали бы из нее и душу, и память, и разум. Словом, вернулась бы она в дом милости в качестве пациентки, если бы вообще вернулась.

Встреча со сгустками – вещь незапланированная, и может выбить из колеи любого человека, а уж Рин и подавно.

Она и сама не заметила, как перевернула перстень камнем в сторону ладони и сжала руку в кулак, точно, спрятав мамин подарок, защитит и ее. Но мамы рядом не было, а значит, и бояться не за кого…

Какой же Рин была идиоткой, когда влюбилась в Ранго, и дальше, когда таяла на глазах от болезни под названием «его свадьба», и потом, когда заявила маме, что поедет на другой фрагмент в качестве волонтера в дом милости. Все эти идиотские «когда», «дальше» и «потом» привели к моменту «сейчас». А сейчас она взмокла от страха и не могла сделать даже шага на мостовую до тех пор, пока колокольный звон не разбил туманный купол, а шепот ползающих людей-сгустков не растворился.

И только она в этом виновата!

Не просто так именно Лью ходил за продуктами. Уж точно магу было проще справиться со сгустками, чем Рин.

Тридцать восемь шагов до продуктового магазина от церкви. Одиноко стоявшая на мостовой тележка покатилась следом. Чтобы не думать о своих несовершенствах, Рин считала, и так было всегда.

Свою жизнь она бы охарактеризовала словом «счет», и не надо объяснять, что это значит.

Сумма, которую правительство Фрайкопа жертвовало домам милости, была вдвое ниже, чем на Кальсао, и это третья строка в графе минусов.

Стиральный порошок, средство для мытья посуды, упаковка из десяти бутылок козьего молока, козий сыр, три кочана капусты, пять килограммов батата, спелая тыква, специи, пять десятков яиц. Консервы из кондоров заслужили отдельный пункт в графе минусов. До такого докатиться могли только жители Фрайкопа.

Ведь если подумать, кондоры – птицы-падальщики (это их противный крик слышен в небе), питаются они тушами коз и овец, которых разорвал туман. Не тот туман, что хищно стелется по мостовой, а тот, что таится ниже, в обрывах. А потом этих птиц сбивают охотники, продают на фабрику, а уж там из стервятников делают консервы для жителей Фрайкопа. Одним словом, кондоров, и не надо объяснять, что это значит…

Колесо тележки жалобно скрипнуло. Конечно, ведь Рин все еще грузила в нее консервы, пакеты с крупой и макаронами, банки с яблочным пюре. Этого запаса хватит на две недели, но на следующей Рин все равно пойдет за продуктами, просто выберет другие необходимые вещи.

Всегда же что-нибудь необходимо.

Рин очень не хотелось признать тот факт, что это страх заставляет ее ходить среди прилавков, ведь все, что было нужно, уже лежало в заполненной доверху тележке.

От магазина до церкви тридцать восемь шагов, и Рин только что сделала первый. Туман обхватил щиколотки. Вглядываться в него было занятием бесполезным, все равно Рин бы не смогла заметить их заранее. Лишь выныривая на поверхность, сгустки обретали почти черный цвет, будто были тенью тумана или же вдохнули его суть. Два, три, четыре шага – и вот Рин уже бежала к церкви, бросив тележку волочиться за собой.

Гиблое это дело – выходить из дома по средам, когда туманность на Фрайкопе повышенная. Во всем виноваты вторники с их курсирующими туда-сюда межфрагментарными дирижаблями и воздухоплавателями. Если бы туман по вторникам не усмиряли власти Фрайкопа, по средам можно было бы спокойнее ходить за продуктами. Рин же не знала этих тонкостей, когда выстраивала цепочку своих действий, поэтому, увы, именно в самый туманный день она разбирала купленные продукты и делала расчет на ближайшую неделю.

А теперь из-за того, что Лью укатил, взять и поменять все?

«Разумеется, это можно сделать на следующей неделе», – подумала в двенадцатый раз.

Раз уж Рин уродилась без таланта к магии, ей приходится переходить на бег там, где иные могут пройтись, вооружившись парочкой заклинаний.

Сама во всем виновата. Во всем виновата сама.

До церкви оставалось десять шагов, когда шепот из тумана заставил дрожать и тележку, и Рин. Сгусток поднялся прямо перед ней, из клубов пепельного дыма собрался в фигуру человека, и усики тумана потянулись к ноздрям Рин – она перестала дышать. Тогда усики поползли по бровям, холодными струйками потянулись по вискам к ушам. Рин хотела закричать, но истинные интроверты не кричат даже перед смертью. Зажать бы уши, чтобы усики тумана не проникли внутрь, но руки онемели от страха.

Последнее, о чем она подумала – о букете фиалок и о том, что день рождения Мэли будет испорчен новостью о смерти Рин, а Рин очень и очень не любила портить людям праздники.

Именно поэтому она не пошла на свадьбу Ранго, она бы точно испортила настроение гостям своей снулой миной.

Снулая мина – это не характерное для Рин выражение. Приличные люди такие фразы не используют, но так однажды сказал о ней Ранго, и ей теперь никогда не стряхнуть с себя этих слов.

«Обрати внимание, Рин».

Шепот исходил не изо рта существа, а из тех самых усиков, что подползли к ушам Рин. Всполох ослепительно сиреневого цвета окатил улицу, сгусток распался на части и потонул в дрожащем тумане.

– Испугалась? Давай-ка, скорее домой иди! – крикнул доктор Ибс.

К слову говоря, все фрайкопцы владели силой в той или иной мере.

– Спасибо… – севшим от страха голосом ответила Рин, но доктор уже зашел в лавку, одиноко брякнул дверной колокольчик.

Туман частенько нападает на отбившихся от стада горных коз, а на улицах города высасывает жизнь из бродяг, пьяниц и магических бездарей.

Обычное происшествие: напали на инфама с отсталого, по мнению фрайкопцев, фрагмента, а доктор всего лишь выполнил гражданский долг.

Но эта сущность знала имя Рин. Одно дело, если бы Рин была популярным в городе человеком, но она инфам, который общается только с теми, кто живет в доме милости. Из жителей Фрайкопа даже доктор не знает ее имени, хотя его лавку она посещает два раза в неделю.

А сущность отчетливо произнесла: «Рин».

Коснуться тележки и идти до самой двери дома милости, сжав в кулаке камень маминого перстня.

Глава 3. Плюсы, скелеты в шкафу и ойгоне.

Люди часто забывают о важных датах, вроде дня знакомства, дня рождения прабабушки, о важных вещах, вроде чистки зубов не только щеткой, но и нитью.

Рин все старалась запоминать, а уж о списке того, что ей нужно было принести в очередную среду, не стоило и говорить.

Но она забыла! Забыла взять туфли Оллибол на обратном пути, купить фиалки для Мэли и успокоительное для Джироламо.

– Не могу поверить, друллега! – всплеснула руками Оллибол. – Что же такого произошло?

Рин не любила жаловаться, ведь жаловаться – это портить настроение другому человеку. Приличные люди так не делают.

– Прости меня! Я так виновата! Я очень виновата перед тобой, и Мэли, и всеми… Я не знаю, как так случилось… – растерянно ответила она.

– Как так случилось? Уж не пытайся что-то от меня скрывать! Если в твоей скучной жизни что-то произошло, я должна об этом знать, как твоя единственная подруга!

Оллибол занимала почётное первое место в графе плюсов жизни на Фрайкопе. Вместе с переездом ее жизнь не стала менее увлекательной. И по субботам, когда Рин дежурила с больными, Оллибол ходила в центр города, посещала театральные постановки, как свои пять пальцев знала местные бары и завела себе субботних подруг, с которыми по утрам пила кофе.

Стоило ей появиться хоть где-нибудь, она сразу становилась эпицентром внимания. И привлекала его не только крупными габаритами, не характерными для фрайкопцев, но и громким заливистым смехом, крепкими словечками, каких приличная девушка не должна употреблять (Рин даже смогла убедить себя, что и в этих маленьких словесных грехах Оллибол есть свой шарм). А ещё она никогда не стеснялась своего роста и веса, широченных плеч и крупных бёдер и с гордостью носила ярко-красные туфли на высоком каблуке…

– Да и к дьяволу пошли эти туфли! Другие одену!

Сколько бы Рин ни поправляла Оллибол, она все равно говорила «одену» вместо «надену», и Рин сдалась, так же, как и приняла странное словечко «друллега» – Оллибол с детской непосредственностью слепила вместе «друга» и «коллегу».

– Или хрен с ним, сама схожу завтра! – гаркнула Оллибол, когда Рин засобиралась исправить свою оплошность. – А сейчас у нас проблема…

Не успела она договорить, как звон бьющейся посуды все за себя сказал.

– Джироламо, – было произнесено хором, и Рин отчетливо увидела в глазах Оллибол ту же боль.

– Успокоительное ещё есть…

– Я взяла ему мятные конфеты! – спохватилась Рин.

Оллибол знала, что все приятности для больных Рин покупала на свои сбережения, потому что социальная выплата не предполагала таких трат, а Оллибол частенько покупала что-нибудь для Рин. Рин чувствовала необходимость порадовать пациентов, а Оллибол несла ответственность не только за больных, но и за Рин, по крайней мере, так ей казалось во все дни, кроме суббот.

Но загульные субботы в прошлом – Рин с Оллибол остались вдвоем в доме милости (бывшая директор дома уже полгода проживала на другом фрагменте, нового директора Палата логиндов так и не выделила, а Лью уехал на родину), и справиться с тринадцатью больными было не так-то просто. Куда проще, если бы их было двадцать шесть, но без Джироламо.

Оллибол когда-то сказала Рин: «Ты только проследи за ним, а я за всеми остальными». И Рин лишь однажды согласилась – этого оказалось достаточно, чтобы превратить единичный случай в традицию.

– Ты понимаешь, что на мне было двенадцать человек! И всех нужно подготовить к прогулке, проверить, одеты ли они, приняли ли лекарство! А он сидел такой тихий… И он улыбнулся мне этими своими… ямочками…

«Такой тихий» – значит «что-то задумал», и уж Оллибол ли этого не знать? Но Рин ее не осуждала: с тех пор как Лью уехал, все стало в разы сложнее…

– Джироламо! – Рин первой забежала на кухню. – У меня для тебя подарок, смотри!

Самое важное – не показывать, что что-то идёт не так. Бьется посуда? Рин этого не видит, рвутся простыни – и этого тоже. Он расплескивает краску по полу, чертит пальцем на стенах – Рин делает вид, что и это в порядке вещей, ведь он не понимает, что приличные люди так себя не ведут.

Джироламо сидел в коляске, скрючившись, словно когда-то ему со всей силы дали под дых, а его позвоночник запомнил форму вопросительного знака и не имеет больше никакого желания восклицать.

Дрожащей рукой он держал тарелку и угрожающе мычал – сейчас она полетит на пол, наделает шуму, распадётся на опасные осколки, добавив работы Рин, но она сделает вид, что это в порядке вещей, пациентов не наказывают, за ними ухаживают. А Джироламо еще и терпят и стараются утихомирить.

– Твои конфеты с предсказаниями… мятные… – Рин с отчаянием смотрела на пациента, держа в руках коробку конфет. – Будешь?

Тарелка в его руке миролюбиво опустилась на колени. Рин подошла к столу, не задев ногой ни одного осколка.

– Я поставлю ее сюда, буду доставать по одной, и ты выберешь.

Этому фокусу она научилась за недели долгих мучений. Сколько истерик пришлось пережить для того, чтобы до неё дошло, как именно нужно давать ему эти конфеты. Зато теперь Рин ощущала себя, по меньшей мере, высококвалифицированным врачом по работе с выжженными магами.

Нужно было распаковать коробку, медленно. Достать конфету в обертке, открыть и зачитать вслух предсказание. Если Джироламо стучал кулаком по поручню коляски, конфета заворачивалась обратно. Если же он долго и пристально смотрел в никуда, Рин ее отдавала.

– Сегодня вас ждёт хороший день, – зачитала Рин.

Тарелка угрожающе поднялась в воздух – видимо, это новый способ поиздеваться над ней.

– Значит, не подходит, – Рин терпеливо завернула конфету в фантик и распаковала следующую. – Не заглядывайте в туман, сегодня он к вам не расположен.

Тарелка нетерпеливо закачалась в руке Джироламо.

– Слушайте и слушайтесь.

Джироламо примирительно опустил тарелку на колено. Рин протянула ему конфету.

Сработало! А предсказание прямо про него!

– Слушаться тебе нужно, Джироламо, – только и успела произнести Рин, прежде чем тарелка разбилась вдребезги, как и взаимопонимание с больным.

Никакой она не врач!

И она в этом не виновата!

Виновата!

Через полчаса уговоров, через десяток завернутых обратно конфет Джироламо все же удалось выкатить во внутренний двор дома.

– Здравствуйте, Рин!

Родственники больных! Вот, кто ещё знает ее имя!

Среда и четверги – дни для посещений, с полудня и до обеда, в течение двух часов жизнь Оллибол и Рин встаёт на приятную паузу.

Так было, когда Лью работал с ними. А сейчас пауза доступна только Оллибол, ведь это на ней висят «все остальные», и по средам и четвергам их навещают родственники, а у Рин «один лишь Джироламо», и к нему никогда и никто не приходит.

– Доброго дня, госпожа Соль!

Сегодня у Мэли день рождения, и ее мама рядом. Что может быть лучше… А завтра, в день рождения Рин… Глупо было уезжать, разумно будет вернуться.

На голову Джироламо приземлилась ворона, приняв его причёску за гнездо, но он даже не шелохнулся, будто это было законное воронье место. Лишь когда ее глаза блеснули неестественно-оранжевым, Рин поняла, что это ойгоне.

Это было вторым плюсом в графе положительного на Фрайкопе и первым скелетом в шкафу Рин.

Накрыть пледом ноги Джироламо, забрать плед обратно и снова накрыть ему ноги.

У всех есть свои скелеты в шкафу. У Рин не было ни одного до того, как она перебралась на Фрайкоп. А за одиннадцать месяцев жизни здесь обзавелась аж тремя!

Скелеты в шкафу – тайны прошлого, но у Рин было безукоризненное идеальное прошлое, в котором не то что скелета, даже шкафа не было.

Тайны были лишь в настоящем, и тайны эти были такого масштаба, что вполне себе заслужили зваться скелетами.

Это случилось в субботу, когда Оллибол убежала в центр, а Лью был занят всеми остальными…

Уже тогда пошёл перекос в опеке Рин над Джироламо. Он нарочно (хотя.. разве может он что-то делать нарочно?) вел себя идеально в течение двух дней, усыпив бдительность Лью, и Рин отпустили гулять с Джироламо одну.

Истерика началась в тот момент, когда Рин повернула коляску к выходу из дома во внутренний двор. Рин так и крутила ее до тех пор, пока Джироламо не успокоился, а успокоился он лишь тогда, когда посмотрел в сторону выхода на улицу.

Оллибол всегда говорила: «Нельзя ему во всем потакать! Кто знает, что там, внутри его головы!» Но так может говорить лишь выпускник медицинского и практикант, который не так уж много времени проводит с буйным выжженным. Рин, конечно, не осуждала Оллибол, но, откровенно говоря, Оллибол была не права.

Рин хотелось, чтобы Джироламо был спокоен, чтобы вокруг все снова стало тихо и мирно, и в то субботнее утро она позволила себе нарушить правило дома милости.

Приличные люди правил не нарушают, но они и не работали в доме милости в качестве сиделки.

Стоило Джироламо оказаться за пределами территории дома, он стал мычать, указывая Рин дорогу. Мычал истерично и громко, будто Рин его резала, когда коляска катилась не туда, и тихо, когда Рин выбирала верное направление. Так они дошли до обрыва фрагмента. Там все и началось, в шестидесяти шагах налево от дома милости и еще двадцати пяти вниз по склону.

Джироламо затих, а ведь только это и нужно был Рин, чтобы почувствовать себя дееспособной в этом доме. Она разгладила несуществующую складку на его пледе и встала рядом. Охранять и ждать.

Тогда она впервые увидела улыбку Джироламо с милыми скобками ямочек на щеках, ту, о которой говорили Оллибол и Лью. Рин, конечно, такой не удостаивалась (причины ей были неизвестны), и она ни в коем случае не винила ни в чем Джироламо и ни капли не завидовала коллегам, но все же… было немного обидно, самую малость. Ведь это Рин проводила с ним больше всего времени, а не они, и уж можно было бы хоть раз ей улыбнуться. На счету Оллибол было пять таких улыбок, на счету Лью – восемь, а у Рин – ноль. Вот что такое повседневная несправедливость.

Джироламо улыбнулся туману. И теперь у Рин и с туманом был счет, один – ноль, не в ее пользу.

Еще миг назад он сидел безучастный и притихший, а сейчас тяжело задышал и заерзал в кресле. А туман заискрился, будто сотни огненных шприцов кололи кокон извне. Тут и там поочередно вспыхивали оранжевые точки, Рин вцепилась в коляску Джироламо, но тот враждебно замычал.

– Надо уходить, – прошептала Рин.

Но одна из точек вспыхнула в туманном небе и упала прямо в раскрытую ладонь Джироламо. А за ней другая – на нос, и еще десяток совсем маленьких обсыпали его ресницы огненной пылью.

Рин читала про ойгоне. И если на Кальсао маги заводили себе в качестве талисманов птиц, то на Фрайкопе были существа, способные запоминать живые и неживые формы и воплощаться в них. И этот ойгоне определенно знал Джироламо, а возможно, раньше был его талисманом.

Огоньки заплясали на безвольно лежащих руках больного, окутали шею искристым шарфом, зароились в гнезде волос и уже через шестьдесят бесконечно нервных ударов сердца очертили огненным контуром и силуэт Джироламо и коляску. Контур вспыхнул красным, перетек в яично-желтый и вернул себе прежний огненно-рыжий цвет – так ойгоне проверил состояние бывшего хозяина.

Когда существо растворилось в тумане, Рин покатила коляску к дому милости, и все было тихо и спокойно: Джироламо не мычал и не указывал Рин, что ей делать. Вот только на сердце от этого легче не сделалось, потому что вместо того, чтобы указывать, он тихо плакал.

Но, как и все приличные люди, Рин сделала вид, что не заметила этого.

Глава 4. Ловушки для снов, улыбки и драка.

Ворона-ойгоне каркнула и закрыла глаза, сделала вид, что спит. Джироламо цокнул языком, ворона открыла глаза и каркнула в ответ.

Так они общались, а Рин только наблюдала.

Ойгоне был плюсом, потому что он был тайным лекарством для Джироламо, о котором знала только Рин.

Она, конечно, не стала рассказывать Оллибол и Лью о том, что подвергла и себя, и пациента опасности, в угоду неукротимому желанию успокоить его. Выходит, что пресловутый второй плюс в списке стал ее скелетом в шкафу.

Время прогулки заканчивалось, и за эти два часа ни одного происшествия. Просто идеальная среда, если не считать встречи со сгустком. Но разве можно думать о своих проблемах, когда живешь, словно на пороховой бочке, а ведь жизнь в доме милости похожа именно на это. Если ты, конечно, не пациент, а сиделка.

Рин подумает о сгустке вечером, после того, как они с Оллибол совершат очередное преступление. Второй скелет в шкафу.

Сидеть с безмолвными, утратившими былое величие пациентами невозможно, так ни разу и не заинтересовавшись их прошлой жизнью.

«Приличные люди не лезут в чужие воспоминания, Оллибол! Это возмутительно!» – так сказала Рин, в первый раз застукав Оллибол за вышивкой из сновидений Мэли.

На что Оллибол искренне удивилась и ответила что-то вроде: «А ты знаешь, что убираешь горшок за бывшей разведчицей? Ничего ты не знаешь о тех, с кем живешь под одной крышей. Равнодушие, Рин, вот то, чего должны опасаться приличные люди!»

Оллибол развесила ловушки для снов над кроватями всех пациентов без исключения. Каждое утро она собирала воспоминания, застрявшие в ловушках, и плела из них вразумительную картинку, собирая по ниточкам ее целостность. Зачастую это были отрывки прошлого, которые чудом сохранялись в умах выжженных.

«Ты только посмотри в ее глаза, Рин!» – говорила Оллибол и отдавала вышивку с воспоминаниями Мэли. И глаза Мэли вспыхивали жизнью, а потом снова гасли до следующей вышивки.

И пусть это было противозаконно и не совсем этично (даже совсем не этично, откровенно говоря), Рин вечерами сидела напротив Оллибол, пока та вшивала голубые, сиреневые, белые нити воспоминаний в полотно. Рин, конечно, хотела бы ей помочь, но она не имела таланта к магической вышивке, только к обычной, а обычные никому не приносили пользу.

Пока человек спал, ловушка считывала и высасывала из сновидений информацию; те, что расставляла Оллибол, например, были направлены на поиск воспоминаний воспаленного мозга больных.

За одиннадцать месяцев совместной работы в доме милости Рин с Оллибол смогли узнать немного о прошлых жизнях пациентов. И это помогало в трудные минуты. Когда Мэли мочилась в штаны чуть ли не каждое утро, Рин, стирая простыни, помнила, кем Мэли была раньше… Когда Дьюк разбил на кухне всю посуду в поисках невидимого жука, Рин и Оллибол не проронили ни слова, собирая осколки в течение последующих трех часов, потому что до дома милости Дьюк исследовал теневую сторону источника.

Когда понимаешь, кому именно помогаешь, каждое действие становится осмысленней, каждая реакция мягче, каждая темная мысль чуть светлее. А темные мысли появляются в тяжелые минуты у всех волонтеров, ведь люди неидеальны, даже приличные.

Ворона каркнула последний раз, расправила крылья и вместо того, чтобы взлететь, распалась на тысячи огненных крошек. Джироламо цокнул языком.

А вот его ловушка всегда пустовала, будто один лишь туман тек в его мыслях, смотрел его глазами, которые никогда не попадали в глаза Рин.

Кем был Джироламо… Этот вопрос сжигал Оллибол. Каждый вечер она обновляла ловушку, приговаривая, что уж эта новая будет непременно сильнее предыдущей. Смириться с тем, что от человека осталась пустота и физическое тело, не так просто, особенно когда на твоем счету пять улыбок ямочками.

«Ну, должно же быть хоть что-то! Неужели он – пустота? Ведь у каждого что-то есть, хоть крупица!» – страдала Оллибол, проверяя очередную ловушку.

Рин бы и хотела ее утешить, но не могла: у нее был в шкафу скелет в виде ойгоне. Рин знала, что Джироламо – никакая не пустота, ведь это он вынудил ее выйти к обрыву, туда, где его нашел ойгоне, и у Джироламо были воспоминания, очевидно. А еще у него был скверный характер, а разве пустота обладает качествами скверными или нет?

Нетерпеливое мычание вырвало Рин из тумана мыслей, Джироламо требовал отвезти его в дом. Холодало.

– Я беру на себя его, – от Оллибол пахло настойкой успокоительного и мятными конфетами, – ты уберешься на кухне?

Рин выдохнула тихо, так, чтобы выдох не выдал ее удрученного состояния. Разве можно найти в этом калейдоскопе бесконечных обязанностей время для того, чтобы рассказать Оллибол о сгустке?

Вытереть все поверхности. Поднять с пола надкушенный ломтик сыра. Первое время Рин злилась на отношение Джироламо к еде, но потом привыкла и лишь молча убирала яблоки с одним лишь укусом, недоеденный сыр или луковицу. То ли он передумывал есть и бросал, то ли ему не нравился вкус, но каждый раз он надеялся на перемены.

До вечера у нее есть время на то, чтобы убраться не только на кухне, но и в комнатах больных, подготовить вечерние дозы лекарств, приготовить ужин, вывесить белье сушиться, написать письмо маме.

Рин созванивалась с мамой каждую неделю, но связь между фрагментами была дорогостоящим удовольствием, поэтому Рин писала еще и письма. Именно в них она рассказывала все то, на что не хватало пятнадцати минут телефонного разговора. Но о сгустке она бы ни за что не упомянула: незачем нервировать маму.

Рин не успела написать даже приветствия, когда послышался истошный вопль Оллибол, грохот перевернувшейся коляски, визг больных – на третьем этаже драка. Очередная.

Все же, когда Лью был здесь, все было гораздо проще.

Надеть колпачок на ручку, снять колпачок, надеть колпачок. Выключить свет в комнате, включить и снова выключить.

К визгу и улюлюканью больных присоединилось злое мычание, Оллибол снова выкрикнула имя Рин.

Закрыть дверь и снова открыть, закрыть и открыть, закрыть.

Да, Рин могла бы побежать, бросив все на свете, но если она не проверит ручку, свет и дверь, она не переживет намечающийся вечер среды. И не вступит в новый год жизни. Она просто сорвется, не выдержит, разревется прямо на глазах у пациентов, упадет лицом в пол и будет колотить руками и ногами в истошных воплях, желая только одного – сдаться, бросить волонтерскую программу и с позором вернуться домой.

Просто приличные люди не сдаются.

Рин открыла и закрыла дверь в пятый раз и, удостоверившись, что комната действительно заперта, бросилась разнимать бывшую разведчицу и того, кого Оллибол опрометчиво назвала пустотой.

Глава 5. День рождения, предсказания и виноград.

Уж кто-кто, а Рин не была создана для драк. Приличные люди решают возникшее недопонимание цивилизованно – словами.

«Мамочка, сегодня была очередная драка. Все закончилось благополучно, ты только не переживай, мы с Оллибол навели порядок».

И все-таки дом милости был единственным местом в мире, где Рин замечали, где ее жизнь имела смысл и где, что уж там говорить, она чувствовала себя почти избранной. Будучи маленькой девочкой, Рин загадала желание – работать в окружении магов. Сбылось.

«Все в порядке, но мне выбили зуб. Я пошла в лавку доктора Ибса и ждала в течение двух часов, пока он с помощью заклинаний вырастит точно такой же, как мой, но искусственный. А потом еще полчаса он его внедрял в десну. Смотрю в зеркало и разницы не вижу. Так что все действительно хорошо».

Каждую ночь перед днем рождения дверь во сне открывалась чуть шире, позволяя тьме поглотить часть комнаты Рин, в которой она неподвижно стояла… ни шагу вперед…

«Ты всегда говорила мне, что дверь в сновидения мне пригодится. Что мир снов – отдельное искусство магии. Может, это правда так… Я люблю тебя. Спасибо, что подарила мне жизнь. Завтра мы будем говорить по телефону, а письмо уже будет лететь к тебе».

На Кальсао девчонки любили собирать туман в бутылки и смотреть, какие узоры окажутся внутри. Трактовал каждый по-своему, старались, конечно, предсказывать только хорошее. Но Мау поступила очень неприлично: предсказала Рин, что та потеряет способность принимать искру к двадцати годам. А потом все хором засмеялись, потому что Рин и так этого не умела.

Мама успокаивала ее тогда полночи. Насобирала сама туман в бутылку и увидела другое: «А знаешь, что вижу я, Рин? Свой двадцатый день рождения ты встретишь с лучшим другом!»

На Кальсао у Рин не было друзей. На Фрайкопе появилась Оллибол. Значит, мама была права. Но и Мау тоже.

Выключить будильник, заправить кровать, почистить зубы и умыться, разгладить покрывало, надеть форму, уложить волосы, положить расческу на стол, взять расческу со стола, положить расческу на стол, разгладить покрывало, надеть мамин перстень, прочитать молитву, поцеловать перстень, посмотреть в окно – туман… Снова разгладить покрывало.

Мама была права. Но и Мау тоже.

Включить свет, выключить, снова включить. Поставить четыре чайника, заняв все конфорки. Вручить белую буханку в механические руки хлеборезки, достать пакетики с кашей, проверить, включены ли все четыре конфорки, вернуться к пакетикам, посмотреть в окно – туман.

Зазвонил телефон. Мама не звонит так рано: она знает, что в это время Рин готовит завтрак.

– Алло?

– Дом милости на восточном краю?

– Да-да.

Со второго этажа послышался крик Оллибол: «Мэли обмочилась, Рин! Помоги здесь!»

– Вас вызывают в департамент социальной помощи. Сегодня в пять часов вечера.

И гудки.

Еще мгновение, полное пустоты и тишины, трубка была прижата к уху.

– Туманова мать! Иди же сюда!

Рин подошла к плите, выключила конфорки, включила и снова выключила. И побежала на второй этаж. «Хорошо, что хлеборезка отключается сама» – мелькнуло где-то между пятой и шестой ступенями.

– Оллибол! Звонили из департамента! Вызывают срочно… Они, наверное, узнали о ловушках, о том, что мы плетем воспоминания…

Оллибол застыла с мокрыми штанами Мэли в руках.

– Не может быть… Глупости это все.

– Только что звонили. Я пойду, они проверят меня и увидят, что я не обладаю магическими способностями.

– Глупости это, Рин. Если бы знали, приехали бы сюда с проверкой. Я пойду, а ты посидишь с ними.

– Одна со всеми и Джироламо?

– Да ты справишься. Помоги лучше с Мэли.

Завтрак, прогулка, обед и оставшиеся часы до отъезда Оллибол были полны тишины, какая бывает только перед грозой. Никогда еще Рин не оставалась одна со всеми.

– Не переживай, Рин. Сегодня все ведут себя так хорошо. И Джироламо затих, – Оллибол повязала красный шелковый шарф на шею, накрасила губы, поправила прическу перед зеркалом, словно не понимала, что затишье Джироламо не значило ровным счетом ничего. – А я вернусь с бутылочкой вина, после отбоя отметим твой день рождения.

– Я не пью.

– Хватит быть такой скучной, это невыносимо!

– Пожалуйста, возвращайся поскорее.

– Да все будет хорошо! Ты справишься. А если и нет… – Оллибол задумалась.

– А если нет…

– Если кто-нибудь угробится за время моего отсутствия, это халатность департамента! У нас нехватка рабочих рук! Ни директора! Ни третьего помощника! Мы тут как козы в тумане! И они умудряются вызывать одну из нас к себе. Все, Рин. Будь смелой. И вот что, в чайную смесь я добавила успокоительного. Знала, что ты будешь против, поэтому все сделала сама. Они будут сегодня ангелочками.

Оллибол хотела уже переступить порог, но спохватилась.

– И с днем рождения! Дождись вечера.

Дверь хлопнула, возвестив о начале намечавшегося спектакля. Но Рин все еще надеялась на тихий вечер.

Чтобы содержать дом, в котором живет пятнадцать человек, в идеальном порядке, каждый день нужно быть очень терпеливым.

Постелить чистую скатерть, поставить тарелки. Проверить, все ли хорошо в игровой: больные заняты лепкой. Вернуться на кухню, разгладить скатерть. Проверить, все ли хорошо в игровой. Вернуться на кухню, положить красные салфетки. Красный – цвет праздника. Салфетки очень любит мама: ей кажется, что с ними на стол приходит особенное настроение. Проверить, все ли хорошо в игровой. Вернуться на кухню, разлить по тарелкам тыквенный суп. Вручить батон хлеборезке. Положить ложки на салфетки. Проверить, все ли хорошо в игровой. Проверить расстояние от тарелки до ложки – ровно в три пальца. Повторить четырнадцать раз. Оллибол сегодня без ужина, к сожалению.

В шесть Рин позовет подопечных на ужин. В семь будет ждать звонка от мамы. Ведь Рин родилась именно в это время, и мама сказала, что наберет ей вечером, как раз тогда у Рин и появится свободная минутка. Все спланировано, все будет хорошо.

Скатерть белеет, салфетки с блестящими ложками лежат наготове, оранжевая густая жижа разлита по тарелкам, и подопечные сидят за столом. Рин почти гордилась собой.

И все бы прошло хорошо, если бы…

Если бы она не была такой дурой. Говорят, не делай добра, не заплутаешь в тумане зла. Рин очень хотела порадовать больных. Ей казалось, что лакомства могут разнообразить их тусклую жизнь. И она еще вчера купила виноград.

После супа и второго. Рин торжественно раздала всем по веточке крупных фиолетовых ягод. Специально выбрала сорт без косточек. Потому что она, Рин, думала о безопасности и прекрасно помнила тот момент, когда Оллибол додумалась принести вишню, а Мэли поперхнулась косточкой. Рин тогда чуть не поседела, но все обошлось.

И сейчас глаза Мэли вспыхнули; на счету Рин было больше ста улыбок Мэли, но Оллибол и Лью не ценили этого. В этом доме счет велся только на улыбки Джироламо.

Мэли облизнула виноградину и теперь разглядывала ее, как артефакт, зажав между двумя пальцами. Дьюк разворотил виноградину, как потрошат кондоров на фабрике, а Кэрол-Бэрол пыталась засунуть виноградину в ноздрю. В прошлый раз она так сделала с вишней, пришлось доставать пинцетом. Так что Рин все предусмотрела: она взяла крупный виноград. И без косточек. Все бы прошло хорошо, если бы…

Виноградина прилетела Рин в лоб, и Джироламо довольно замычал.

И как он только смог попасть так метко, если не мог даже взгляд поднять?

Кэрол-Бэрол заулюлюкала и повторила за Джироламо. Рин успела отмахнуться от летевшего снаряда.

– Перестаньте! Едой не швыряются! Это некрасиво.

Но эта фраза потонула в какофонии мычания и сломанного смеха.

Джироламо повторил трюк, но на этот раз промахнулся, Мэли заплакала, Дьюк захлопал в ладоши, а Кэрол-Бэрол запрокинула голову и начала истошно орать. И вскоре все остальные подхватили общее настроение, и, как бы Рин ни пыталась успокоить пациентов, все только усугублялось.

– Хватит! Пожалуйста!

Рин ненавидела себя за недальновидность, за купленный виноград, за то, что чувствовала, как внутри закипают самые неправильные эмоции! Она сама виновата в том, что произошло! Сама!

Джироламо потянул скатерть на себя.

– Джироламо!

Хоть приличные люди и не повышают тон, не опускаются до истерик и криков, Рин была на грани того, чтобы стать очень и очень неприличной.

– Джироламо. Нельзя.

Или ей показалось, или, прежде чем он дернул скатерть, устроив на кухне очередную катастрофу, его глаза едва заметно вспыхнули. Слово «нельзя» он воспринял как личное оскорбление.

Их смех впервые слился воедино, он напомнил Рин оркестр, в котором каждый играл свою мелодию на расстроенном инструменте, и все это создавало общую, до боли в зубах жуткую и обидную какофонию.

– Хватит надо мной издеваться! – Рин попыталась перекричать их.

Но разве может одинокая дудка переиграть целый оркестр?

Одинокая виноватая дудка!

То, что случилось дальше, Рин впоследствии анализировала бесчисленное количество раз и корила себя за срыв. Но никто не знает, могла ли она заставить их молчать иначе. Возможно, если бы закончила медицинский и была практикантом.

Рин не осуждала Оллибол, но разве можно было оставить простую сиделку одну «со всеми остальными» и «одним только Джироламо»?!

Ни образования. Ни железных нервов, как оказалось.

Рин схватила со стола трехлитровую банку с водой и со всей силы швырнула ее об пол – бам! – брызги, осколки, грохот. Рин не думала о безопасности, и это произвело на больных эффект разорвавшегося снаряда. На кухне воцарилась тишина.

А могло быть иначе, это могло стать смертельной ошибкой, спровоцировать агрессивные действия, драку, но Рин в ее день рождения очень сильно повезло.

А может, наконец, подействовал успокоительный чай, который приготовила Оллибол.

Раздался телефонный звонок.

Никогда прежде Рин не вставала перед таким серьезным выбором. Ответить на звонок, оставить тринадцать пациентов одних на кухне, полной осколков посуды, или пропустить мамин звонок в свой день рождения, который она встретила без нее… впервые.

Ответь она маме в тот момент, это могло закончиться чьей-нибудь кровью. Кэрол-Бэрол могла напасть на Мэли, или Дьюк мог вскрыть себе вены…

И Рин пропустила драгоценный звонок. Такой тупой боли она еще не испытывала. Это был худший день рождения в жизни.

Через час все тринадцать человек сидели в гостиной и смотрели любимый фильм про гонки на Фрайкопе. Рин поставила радио няню, чтобы слышать, что происходит в гостиной, и удалилась на кухню – убрать осколки, вымыть посуду.

Конечно, мама не перезвонила.

Бедная мамочка, она, должно быть, отстояла очередь к межфрагментарному телефону, оплатила звонок заранее, а ее глупая, ненадежная дочь не взяла трубку. Рин утерла закатанным рукавом скопившиеся в уголках глаз слезы.

В гостиной все было мирно, Рин собрала осколки, занесла в список покупок новую посуду и теперь мыла тарелки. Возможно, из-за шума воды или шума собственных угнетающих мыслей Рин не услышала, как коляска въехала на кухню.

В одной руке у Джироламо было кухонное полотенце, а вторая потянулась к стопке чистых тарелок.

Рин вздрогнула и покосилась на больного.

– Ты это что…

Рука требовательно зависла в воздухе, сам он не мог взять тарелку (слишком высоко), и Рин ее подала.

Он не смотрел даже на ее правое плечо, молча вытирал тарелки и подавал их обратно. Конечно, в одиночку Рин бы справилась быстрее, но когда кто-то хочет тебе помочь, его нельзя отталкивать, особенно когда это Джироламо. А уж такой жест с его стороны дороже улыбок. Будет что рассказать Оллибол.

– Я не сержусь на тебя, если ты так думаешь, – начала Рин. – Конечно, если бы ты все это не устроил, я бы ответила на мамин звонок.

Джироламо протянул сухую тарелку.

– Да, с тобой непросто, но это понятно. Ты ведь совсем не понимаешь, что творишь.

Джироламо протянул руку за новой тарелкой.

– Знаешь, сегодня мой день рождения, и я должна радоваться… Но в свои двадцать я ощущаю себя на шестьдесят. Я все ждала, когда моя жизнь начнется, а сейчас, кажется, она уже прошла, и осталась у меня только цепочка последовательных действий. А ведь многие и в шестьдесят живут ярко.

Джироламо протянул сухую тарелку.

– Помнишь, как ты разлил уксус на ковер? Я тебя не виню, я сама виновата: за тобой не уследила… Тогда мне это показалось твоей худшей выходкой. Не переношу запах уксуса, и мне столько часов пришлось чистить ковер…

Джироламо протянул руку за новой тарелкой.

– Это был четверг, незадолго до звонка мамы. Это она посоветовала мне развести водой одну ложку нашатыря и две ложки стирального порошка. Так наш ковер был спасен… Я тогда в сердцах сказала маме, что ты похож на уксус – просто невыносим…

Джироламо протянул сухую тарелку.

– А она ответила, что уксус – прекрасный дезинфектор. Вот такая у меня мудрая мамочка… А я сегодня пропустила ее звонок…

Джироламо протянул руку за новой тарелкой.

Они повторяли одно и то же действие уже десять раз, и Рин начала ощущать спокойствие.

– Порой, я не могу объяснить себе, почему… Почему ты усложняешь каждый день моей жизни новыми выходками. Ну почему нельзя было спокойно съесть этот несчастный виноград? Я же для вас старалась. И для тебя в том числе. И вместо того, чтобы жить спокойно, ты делаешь все, чтобы обратить на себя внимание.

Рин хотела было взять тарелку из рук Джироламо, но он ее не отпустил, зажал в руке.

– Эй, ты чего?

Джироламо замычал.

– Что-то не так?

Он вырвал тарелку из рук Рин и поднял ее в воздух.

– Боже… Опять начинается!

Джироламо замычал, и тарелка угрожающе закачалась.

– Ты хочешь мятную конфету?

Враждебное мычание, тарелка качается.

– Я что-то не то сказала?

Джироламо затих.

– Так… – Рин уселась напротив него на корточки. – Я что-то сказала, и ты разозлился?

Тарелка поднялась в воздух.

– Я что-то сказала, и ты обрадовался?

Тарелка опустилась на колени, Рин бросило в дрожь. Неужели он пытался с ней поговорить…

– Подожди… Что же я сказала… Я рассуждала о том, почему ты не ел виноград.

Тарелка вверх. Не то.

– Почему ты усложняешь мне жизнь.

Тарелка на коленях. Тепло!

– Что же ты пытаешься мне сказать? Почему ты можешь усложнять мне жизнь? Вечно хочешь обратить на себя внимание…

Мычание, а за ним улыбка с милыми скобками на щеках. Первая на счету Рин!

– Джироламо! – она бы и хотела вскрикнуть от радости, но вместо этого перешла на шепот. – Ты хочешь обратить на себя внимание, чтобы что-то сказать мне?

Тарелка осталась на коленях, а улыбка на лице.

– Ты что… все понимаешь?

Хлопнула входная дверь. Вернулась Оллибол.

– Я сейчас ее встречу, и мы вместе поговорим с тобой.

Тарелка поднялась в воздух и тут же полетела на пол. Но теперь Рин хватило ее одной, чтобы понять желание пациента.

Глава 6. Карты, сделка и фонарик.

В жизни Рин происходило так мало событий, что ей не составило труда сопоставить фразу сгустка «Обрати внимание, Рин» с тем фактом, что Джироламо потребовал от нее того же.

Возможно, он использовал весь остаточный запас силы, чтобы материализовать послание в виде сгустка. Хорошо, что отныне ему не надо объясняться с помощью силы; сейчас у Джироламо в руках был фонарик, который Рин отыскала на чердаке, и ничто не могло ей теперь помешать оказать помощь, в которой он, судя по всему, нуждался.

Луч фонаря дрожал на полу. Дом милости погрузился в сон, и Рин, сидя в комнате с больным, упорно создавала еще один скелет в своем шкафу. Скоро им там станет совсем тесно.

– Повторим еще раз, Джироламо. Слева направо значит «нет», снизу вверх значит «да».

Джироламо терпеливо закрыл глаза, оранжевый луч прополз снизу вверх.

– Тогда я еще раз повторю вопрос. Ты хочешь, чтобы я что-то нашла?

«Да».

Рин направилась в сторону тумбочки, но луч фонаря импульсивно закачался слева направо, а затем упал на кровать: под подушкой Рин нашла колоду карт.

На Кальсао Рин таких не видела, но, возможно, она просто не вращалась в кругу магов с высоким уровнем доступа к источнику. На каждой карте, которая попадала в руки Джироламо, проявлялась картинка: изображения людей, мест, животных. Последней картой оказался источник – круг, похожий на луну. Рин уже видела его на картинках, в бутылках с предсказаниями, в воспоминаниях больных.

– Что я должна делать?

Джироламо подсветил карту с изображением дома милости.

– Люди на картах – твои знакомые?

Фонарик дернулся снизу вверх.

– А места – реальные места на Фрайкопе?

«Да».

– Сейчас ты попытаешься мне что-то сказать, я поняла.

Рин выложила в ряд карты, на которые светил Джироламо.

Дом милости, кровать, источник, кровать.

– Нужно лечь спать в доме милости, чтобы коснуться источника?

Джироламо улыбнулся. Два – один, туман проигрывает Рин. А затем луч фонаря уткнулся в нее, в Рин.

– Не понимаю.

Брови Джироламо угрожающе сдвинулись.

– Я должна лечь спать, чтобы коснуться источника?

«Да».

– Мне жаль, но это невозможно. Я принять-то силу от Передатчика не могла, а уж коснуться источника самой… об этом не может быть и речи! Давай попросим Оллибол!

Джироламо тяжело вздохнул, посветил на карту с изображением курицы, а потом на Рин.

– Что? Я – курица? Знаешь, Джироламо, приличные люди благодарят за помощь, а не обзываются! А я теперь знаю, что ты все прекрасно понимаешь, с тебя теперь другой спрос. Так вот. На «да» и «нет» у нас с тобой есть договоренность. А световой круг на полу будет означать «извини».

Фонарь яростно метнулся слева направо.

– Я не буду продолжать диалог, пока не извинишься.

Пятно света упрямо застыло на карте с людьми-сгустками. Они поднимались и опускались в туманных волнах, были то черными, то пепельными. Рин быстро сдалась, взяла карту и положила на пол перед больным.

– Люди-сгустки. Один из них вчера говорил со мной в переулке.

Луч фонаря скользнул снизу вверх, потом на карту со сгустками, а потом Джироламо посветил себе в грудь.

– Значит, все-таки ты его создал, – в горле у Рин пересохло.

Третья улыбка. Такими темпами Рин перегонит и Оллибол, и Лью. Вот только поделиться с ними не сможет, потому что об этой беседе Джироламо потребовал не рассказывать в обмен на свое хорошее поведение. Выгодная сделка.

– Значит, ты хочешь, чтобы я легла спать, каким-то чудом попала к источнику, где я смогу поговорить с тобой словами?

Фонарик в руках Джироламо радостно запрыгал снизу вверх.

– Оллибол сказала мне, что к источнику ведет дверь. Такая дверь часто мне снилась, иногда она была немного приоткрыта, из нее сочилась страшная темь. Я никогда не шагала за порог, Джироламо. Беда в том, что на Кальсао тщательно скрывают информацию о том, как самому пройти к источнику. Для владения силой нужны Передатчики, они дают импульс на определенные вещи, а об использованной силе ты должен отчитаться. В детстве я рассказала о том, что, закрывая глаза, вижу дверь, но мне ясно дали понять, что это никчемный дар хождения во снах, и лучше бы я научилась принимать силу от Передатчиков. У нас все верят в это… Инфамов на Кальсао почти нет, мы слишком закрытый фрагмент… Так что, когда Оллибол объяснила мне, что к чему… было поздно… я потеряла способность.

«Нет».

– Ты не понимаешь. Давно уже я не видела во сне ничего, кроме тумана.

«Да».

– Значит, потеряла способность.

«Нет».

– То есть ты хочешь, чтобы я попробовала… – тяжело выдохнув, заключила Рин.

«Да».

– Хорошо, Джироламо. Я сделаю, как ты просишь, и никому не скажу о твоей просьбе, но завтра и все последующие дни ты будешь идеальным пациентом. Никаких драк, проделок, ничего подобного ты больше не устроишь.

«Да».

– Договорились.

Рин собрала карты, положила их на место и собралась помочь Джироламо пересесть с коляски на кровать, но фонарь в его руках раздраженно замаячил слева направо.

– Ты справишься сам?

«Да».

– Тогда я пошла. Доброй ночи.

Рин уже подошла к двери, когда увидела пятно света.

– Что такое? – Рин обернулась.

Джироламо посветил ей в грудь, а потом основанием фонарика постучал по своей голове.

– Я дурная?

«Нет».

– Я молодец?

«Да».

– Ну спасибо… На самом деле, это просто с картами все было очень понятно.

Рин улыбнулась, и Джироламо ответил тем же. Закрыть дверь, открыть и снова закрыть.

Комната Рин находилась на втором этаже, прямо под комнатой Джироламо. С недавних пор. Джироламо изводил каждого, кого селили в эту комнату: он громыхал ночами, скреб по полу, стонал, стучал по батареям до тех пор, пока в комнату не заселилась Рин.

Включить свет, выключить, включить. Быстро принять душ и тщательно почистить зубы щеткой, потом нитью. Распустить волосы, расчесать, заплести в косу. Переодеться в ночную рубашку. Снять мамин перстень, положить на тумбочку, прочитать молитву, поцеловать перстень. Лечь спать.

Джироламо постучал по полу три раза и затих.

Видимо, это его новый способ пожелать ей доброй ночи.

Рин закрыла глаза. Чтобы уснуть, ей требовалось считать, и Рин не представляла, как люди могут спокойно уснуть без счета хотя бы до ста.

Пятьсот сорок четыре, пятьсот сорок пять, пятьсот сорок шесть…

Глупо пробовать что-то, когда ты заранее уверен в провале…

Семьсот двадцать три…

Глупо давать надежду Джироламо… Мау была права. Рин все потеряла.

Сначала было пусто, как и всегда; Рин не осознала, что потеряла связь с реальностью, и мозг погрузился в мир снов. Было пусто и туманно сидеть или висеть где-то в воздухе, не чувствуя ни рук, ни ног. И смотреть, как размеренно плывут нити тумана, вихрятся, образуют узоры, рассыпаются.

Закрыть окно. Открыть и снова закрыть. Окно точно заперто, и Рин спокойно и хорошо. А заперта ли дверь? И где она, эта дверь?

Верно говорят: твое от тебя не уйдет. Дверь будто пряталась в тумане, осознав за двадцать лет свою ненадобность, но Рин ее наконец позвала…

Разве бывает так в жизни? Такое бывает только во снах…

Неудивительно, что Рин никогда не горела желанием зайти во мрак. Но она пообещала Джироламо, что постарается. А уж Рин обещания держать умела.

Мама говорила: «Рин, я знаю, тебя ждет великое будущее. Все будет хорошо!» Рин кивала головой и говорила: «Я верю!» И она не врала маме, просто не уточняла, что верила она только во вторую часть предсказания, в то, что все будет хорошо. Ведь «хорошо» у каждого свое. Страх отпустил, Рин приготовилась считать тысячи шагов во тьме, а нужно было сделать всего лишь два. Левой и правой.

Глава 7. Лестницы, шаги и агме.

В детстве Рин часто смотрела мультик про кошку, которая похитила луну с неба. Сплела веревку из жизней сородичей, раскрутила ее и закинула вверх. Веревка обмоталась петлей вокруг луны, кошка притянула ее к себе. Луна закрыла собой полнеба, а потом исчезла. Кажется, кошка ее сгрызла, но это неважно. Рин любила смотреть мультик именно из-за момента, когда луна занимала собой почти весь экран, и казалось, что даже в комнату льется ее холодный молочный свет. Силуэт кошки на ее фоне был совсем крохотным, крыши домов виднелись черными набросками. Это было впечатляюще.

Источник был так близко, что Рин могла разглядеть каждый кратер, а чтобы окинуть взглядом его снизу доверху, приходилось задействовать шею. Поднимать голову, разглядывая кипящий верхний полюс, и опускать, содрогаясь от истощенности нижнего.

Белой огненной сферой подвисший в черноте, он притягивал к себе магов всех фрагментов, уровней. Куда ни глянь, всюду открывались двери, и из них выходили или выбегали маги, в зависимости от ситуации, в которой находились. Одни возводили огненные мосты прямиком от своей двери до источника, другие обходились эфемерными лестницами, плели канат. Двери появлялись на разном расстоянии от источника. Кому-то требовалось с минуту бежать до заветной луны, а кто-то делал лишь пару шагов.

Скорость мага оценивают по тому, насколько близко к источнику открывается его дверь. Маги среднего звена могли плести заклинание в течение пяти минут, а магам высокого уровня требовалось несколько секунд, чтобы взять силу источника и направить ее в реальный мир.

Это место маги называли агме² – место силы, стирающее границы между фрагментами, неподвластное законам времени, пространства и логики.

Дверь с легким хлопком возникла неподалеку, распахнулась, впустив в общее пространство Джироламо. Но в этом мире он не имел человеческого облика. Сгусток с минуту не двигался, а затем его дверь стала приближаться к двери Рин.

– Джироламо. Это ты?

Сгусток зашипел, заискрился, точно сломанный тостер, а потом Рин услышала.

– Я.

– Боже! Ты умеешь говорить! – приличный человек так бы не отреагировал, но Рин на время об этом забыла. – Ты разговариваешь, Джироламо!

– Трудно.

– Трудно говорить? – от восторга Рин готова была понимать его даже на языке жестов. – Ты потихонечку. Односложно. Я все пойму.

– Источник. Тень. Уровни.

Рин еще раз посмотрела на гротескную луну. Одна половина источника лежала в тени, нижняя. Между тем, верхняя сияла ослепляя. Двери появлялись не только на разном расстоянии от источника, но и на разном уровне. Наблюдая за магами, Рин отметила, что те, кто касается затемненной части источника, стоят возле него гораздо дольше, чем те, кто касается яркой части.

– Попробую построить свою теорию. Оллибол и Лью часто говорили «маг с высоким уровнем доступа к источнику». Я всегда думала, что это значит уровень владения магией. Ошибалась?

– Сейчас. Да.

– Отлично… Значит, уровень доступа к источнику – это уровень, на котором открывается твоя дверь.

– Абсолютно. Верно.

– Ты можешь говорить просто «да», Джироламо. Не утруждай себя.

– Тренировка.

– А… Тогда утруждай, конечно.

– Задай. Вопрос.

Рин еще раз посмотрела на двери появляющихся и исчезающих магов.

– Ты можешь изменить уровень, на котором открывается твоя дверь?

– Нет.

– Вот как… А можешь изменить расстояние от источника?

– Сложно. Можно.

– Намекни, что еще я должна спросить…

– Тень.

– Тень-тень, – Рин долго всматривалась в происходящее.

Неподалеку раздался легкий хлопок: дверь доктора Ибса открылась гораздо ближе к источнику, чем дверь Рин, но ниже. От двери пестрой лентой пролегла тропинка, по которой поспешил доктор, чтобы потом стоять, приложив обе ладони и лоб к затемненной половине источника, набирая силу. Сразу вспомнилось, как долго он делал новый зуб для Рин…А врачам нужно так много силы, чтобы в некоторых ситуациях действовать незамедлительно…

– Источник всегда был таким… половинчатым?

– Нет.

– Тень – это болезнь источника?

– Нет.

– В нижней половине мало магии?

– Да.

– То есть источник несправедлив?

– Да. Нет.

– Перекос магии внутри источника – это естественное явление?

– Нет. Хороший. Мозг. Рин.

Раньше Рин хвалила только мама и учителя в школе. К этому очень маленькому списку людей добавился Джироламо, и Рин ощутила лихорадочное желание как можно скорее догадаться, чем она может ему помочь.

– Перекос магии внутри источника – дело рук магов?

– Да.

Рин собрала по пазлам в единую картинку все то, что когда-либо слышала о магии, источнике, уровнях от Передатчиков, Лью и Оллибол и еще раз огляделась вокруг.

– В общих чертах, если я правильно поняла. В источнике случилась утечка магии из нижней половины на верхнюю. Расстояние от открывшейся двери до источника зависит от самого мага, а уровень, на котором окажется дверь, даруется с рождением? По наследству? Течет в крови?

– Кровь.

– Течет в крови… Отлично… Значит…

– Кровь плохая. Дверь низко. Не изменить. Но маг сильный. Дверь близко. Маг сильный. А кровь плохая.

– Плохая кровь, что это?

– Гены. Дети. Браки. Фрагменты. Род.

– Чистая кровь – это соблюдение всех семейных традиций из поколения в поколения. Разве это плохо?

– Это хорошо. Не всегда.

– Попробуем дальше. Чистокровные маги были недовольны тем, что другие могут оказаться ближе них к источнику? Стать сильнее и быстрее? И они как-то испортили источник?

– Да.

Сгусток снова зашипел и заискрился, дверь Джироламо стала блекнуть.

– Не уходи! Подожди!

– Трудно…

Дверь исчезла с легким хлопком. Но Рин упрямо ждала. Только когда ее уверенность пошатнулась, дверь с легким хлопком вновь появилась, но на этот раз еще дальше от Рин. Джироламо долго двигал дверь к ней.

– Я могу двигать дверь сама, чтобы тебе не было трудно?

– Позже.

– Мы остановились…

Сгусток заискрился и зашипел.

– Раньше. Твои умения. Твоя сила. Теперь. Твоя кровь. Твоя сила.

– Вот оно что… Раньше ты мог научиться открывать дверь в непосредственной близости к источнику и быть сильным магом. А сейчас ты должен родиться выше экватора, чтобы быть сильным. Твоя дверь может открыться далеко от источника, потому что ты болен излишней леностью, но ты построишь себе огненный мост и прошествуешь к своей половине, полной силы. И как бы близко к источнику ни находился маг с плохой кровью, он проиграет магу с чистой. Так?

– Да. Да. Да.

– Я почти все поняла, Джироламо… Один вопрос… Зачем ты позвал меня?

– Помочь. Мне.

– Помочь тебе в чем?

– Исправить это.

Рин позволила себе рассмеяться. Вообще, конечно, приличные люди не смеются над мечтами других, но это был не тот случай.

– Как, Джироламо? Я не маг! Я не рождена, чтобы коснуться источника… – Рин осеклась.

Только что, она сама сказала, что расстояние до источника зависит от человека…

– Это что же… Я могу научиться строить мост от своей двери?

– Да.

– Я что… смогу коснуться источника?! Джироламо… Но как? Мне двадцать лет! Я все упустила! У нас на Кальсао есть Передатчики, они говорят, что…

– Кальсао. Пропаганда. Война.

– Какая война? О чем ты?

– Фрайкоп. Чистые маги. Хотят фрагменты. Кальсао. Слабые маги. Грязная кровь. Мало силы. Кальсао. Завоевать.

Рин чуть было не вывалилась из двери, страх намертво вцепился в горло.

– Моя мама…

– Ты. Помогать. Мне. И мама. Жить.

– Господи, но как я помогу тебе?

– Завтра. Сегодня трудно. Мозг. Не держит.

– Джироламо…

– Нет паники. Все смочь.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть…

– Что?

– Мне нужно считать, чтобы не умереть от страха. Моя мама… Семь, восемь, девять.

– Рин. Идеальный выбор. Нет паники.

– Я самый глупый выбор, Джироламо! Я ничего не умею! Я впервые вижу источник! – Рин старалась считать, но все время выпадала из спасительной арифметики.

– Мне надо. Построить мост к источнику.

– Построй, пожалуйста, построй!

– Я. Выжжен. Но другой человек пустить меня. По своему мосту.

– Отлично! Я все поняла! Мы найдем этого человека.

– Я нашел. Ты.

Приличные люди не сквернословят. И Рин сделала это про себя, но взглянула на сгусток так, чтобы он все понял!

–Твоя дверь. Экватор. Я научить тебя.

– Это… возможно?

– Да. Все. Ухожу.

– Джироламо… Подожди…

– Завтра. Здесь же.

– Да, я буду. Один вопрос. Раньше… Сколько шагов тебе требовалось сделать до источника?

Рин просто хотелось понять, каким был Джироламо. Разве можно теперь, после увиденного, доверять чистокровному магу? Может, он хочет коснуться источника в своих корыстных целях? Мама учила доверять людям, но у Рин в крови текло недоверие. Наверное, из-за папы.

– Один шаг.

Дверь Джироламо погасла.

Мама говорила, что неосторожными вопросами можно ранить человека, что лучше не лезть в душу тому, кто сам ее не открыл. А Рин своим вопросом, конечно, сделала Джироламо очень больно, заставив его вспомнить о былом величии.

И хоть она страшно себя за это винила, одно теперь знала точно: если его от источника отделял один только шаг, а он при этом имел чистую кровь, значит, он любил свое дело и был трудолюбив. А влюбленные в дело гораздо реже оказываются подлецами.

Рин вот любила считать.

Глава 8. Предсказания, границы и разбитый нос.

Постучать в комнату Джироламо два раза вместо привычных четырех от нетерпения. Войти. Закрыть дверь, открыть и снова закрыть.

Первое – проверить, не собирается ли он… Рин остановилась. Привычная цепочка действий устарела, ведь ей отныне не требовалось проверять, собирается ли он напасть.

– Доброе утро… Завтрак готов, – она еле сдержала улыбку. – Кофе?

Больной уже сидел в коляске с фонариком в руках. Он посмотрел ей в правое плечо, фонарик дернулся снизу вверх.

– Можно тебя расчесать?

«Нет».

– Можно тебя расчесать?

«Нет».

– Можно тебя расчесать? Прости! Это само… Просто все резко изменилось… А любые изменения даются мне трудно. Даже такие хорошие. Ты понимаешь?

«Да».

Жаль, Оллибол нельзя рассказать обо всем, что случилось, о том, что Джироламо отныне самый прекрасный пациент, что с ним можно разговаривать с помощью фонарика… Она бы так обрадовалась.

Вчера подруга вернулась без обещанной бутылки вина, что к лучшему, потому что Рин была занята Джироламо, а Оллибол сильно устала и пораньше легла спать. Она еще не успела рассказать Рин, зачем ее вызывали в департамент. Непременно расскажет сегодня.

Лестницы в доме милости были двух видов. Одна – узкая со ступенями – предназначалась для передвижения персонала. Другая – пандус – для транспортировки больных. Рин всегда сама спускала и поднимала Джироламо, но сегодня что-то поменялось, он нетерпеливо щелкнул пальцами, привлекая внимание к себе.

– Что такое? Забыл что-то в комнате?

Джироламо указал Рин на лестницу со ступенями.

– Мы не можем спуститься по ней. Твоя коляска даже не поместится.

Но пациент снова указал ей на лестницу со ступенями.

– Хочешь, чтобы я спустилась по ней?

Джироламо постучал пальцами себе по лбу. Теперь Рин знала, это значит: «Рин. Хороший. Мозг».

И Джироламо покрутил колеса каталки сам.

Если бы Рин была врачом, она бы обязательно отметила этот факт как положительный. Ведь у выжженных магов не так часто появляются желания, а здесь была четкая инициатива что-то сделать самому, даже такую мелочь, как спуститься по лестнице. Но ведь все начинается с мелочей. И уж если Джироламо может теперь сам передвигаться между этажами, то и Рин сможет построить хотя бы сантиметр моста к источнику.

Завтрак прошел превосходно, за исключением чрезмерно угрюмого настроения Оллибол, и это не давало Рин покоя. Что же такого сказали ей в департаменте? Она обязательно спросит у нее, когда они останутся наедине… А пока Рин всячески пыталась встретиться взглядом с подругой, чтобы, обнаружив в ее глазах привычный озорной блеск, перестать нервничать так сильно.

– Тебе вкусно, Оллибол?

– Да, спасибо.

И еще через пару минут.

– Еще кофе?

– Нет, спасибо.

И еще чуть погодя.

– Может, еще кофе?

Но Оллибол старалась не смотреть на Рин.

– Я вчера пропустила мамин звонок. Были проблемы за ужином… Мне нужно сходить на станцию связи. Хочу позвонить домой.

– Сходи, Рин. Я побуду со всеми.

– Оллибол, все в порядке?

Рин пришлось повторить вопрос, потому что Оллибол слишком погрузилась в неведомые мрачные мысли.

– Если все хорошо, я схожу на станцию после прогулки…

– Нет, иди прямо сейчас. После обеда обещали повышенную туманность.

Рассказать маме по телефону обо всем, что случилось, Рин не могла, но несколько раз, делая очень многозначительные паузы, повторила: «Мамочка, я напишу тебе письмо. Отправлю завтра же».

«Все будет хорошо, Рин! И голос у тебя очень радостный… Я буду ждать письма».

Ничто не воодушевляло на жизнь так, как разговор с мамой. И пятнадцати минут хватило, чтобы у Рин за спиной в очередной раз выросли крылья, сотканные из маминых предсказаний. И теперь ей было, куда на них лететь.

На обратном пути она забрала туфли для Оллибол, которые та, конечно, забыла захватить. Купила букет фиалок для Мэли (лучше поздравить поздно, чем никогда), захватила дополнительную порцию успокоительного.

Мама говорила, Рин встретит день рождения с лучшим другом, но Оллибол в тот день не было рядом. Рядом был Джироламо, а он пациент. Должно быть, предсказание было не совсем корректным.

Мау напророчила Рин, что к двадцати годам та потеряет все свои способности, а Рин наоборот узнала, что сможет стать настоящим магом и коснуться источника. Стало быть, предсказание Мау было абсолютно некорректным.

И хорошо, когда предсказания грешат неточностями. Иначе, что это за жизнь, если все идет по строгой схеме, на которую ты не в силах повлиять? И Рин, как могла, создавала в своей жизни собственные схемы. Сегодня, например, ее должен был ждать тихий вечер в кругу мирных пациентов, а ночью должен был случиться первый урок с Джироламо. Рин страстно хотелось управлять своей жизнью, ведь разве может маг, желающий коснуться источника, быть не в состоянии спланировать несчастный вечер пятницы?

Несчастный вечер пятницы.

– Оллибол, ты расскажешь, зачем тебя вызвали в департамент?

– Потом.

Рин всегда знала, когда приборы выходят из строя, еще до того, как поломка официально случалась. Она раньше других обнаружила проблему в хлеборезке. Все потому, что Рин четко знала количество секунд, за которое должно быть порезано определенное количество хлеба. Оллибол и Лью всегда удивлялись этой способности, но ведь на свете не было ничего проще. Как можно не заметить, что хлеб нарезается на один счет дольше обычного? А с пылесосом… Как можно не заметить, что в своем обычном «шшшшш» он стал выдавать шепелявое «шщшщшщшщ»? Мелочи говорят о грядущих поломках, но люди слишком заняты своими мыслями, планами, иначе говоря, жизнью, чтобы замечать такие глупости. Поэтому они понимают, что батарейка в пульте от телевизора села, лишь в тот момент, когда не могут переключиться на другой канал. И у них вечно не находится запасного комплекта, вот и мучаются несчастные, воруя батарейки из других приборов.

– Оллибол, – осторожно начала Рин, – что-то серьезное случилось?

– Все хорошо. Ты не видишь, я занята? – Оллибол не взглянула на подругу, смахнула крошки со стола.

Но на столе крошек не было, ведь Рин была здесь.

Поломки в отношениях с людьми тоже можно предсказать. Никогда и ничего не бывало у Оллибол «хорошо». Она бы сто раз прокляла департамент за то, что заставили ее тащиться «к тумановой матери ради какой-то нелепой дряни». Да. Именно так она бы и сказала. А еще она бы целый час рассказывала Рин о том, кого встретила по пути, о том, как дорого стоит такое-то платье в витрине такого-то магазина и что Оллибол обязательно на него накопит, потому что она, Оллибол, не собирается привыкать к жизни, где не может себе чего-то позволить.

Все на свете состоит из деталей: и хлеборезки, и людские отношения. И все выходит из строя, когда выпадает хотя бы одна мелочь, вроде винтика или привычки говорить о том, кого ты сегодня повстречал на пути к дому. Вот такая важная эта штука – деталь.

– Рин, ты уложишь всех, а я возьму на себя Джироламо. Тебе, наверное, было сложно все эти дни. Не беспокойся.

– Мне несложно, Оллибол, – в груди Рин зашевелилась тоска, или что-то подобное. – Я уложу Джироламо.

– Нет. Я сама с этим справлюсь.

Если бы Рин была экстравертом, все было бы иначе: гневный румянец окрасил бы ее щеки, глаза бы заблестели, и она бы четко и громко сказала, что забирать у нее самого сложного пациента в тот момент, когда он стал самым идеальным, благодаря ее, Рин, стараниям, видится ей крайне несправедливым. А говорить с ней таким тоном и вовсе неприлично. Ведь она, Рин, не просто сиделка при практикующем будущем враче. Она, Рин, вроде как считается подругой Оллибол. Друллегой! А с друллегами так не разговаривают.

Но Рин была интровертом.

– Хорошо, Оллибол.

И тряпкой.

Пятьсот сорок восемь, пятьсот сорок девять, пятьсот пятьдесят…

И снова мысли, вместо долгожданного сна.

Если бы Рин была министром образования на Кальсао, она бы ввела в школах обязательный предмет под названием: «Умение общаться с людьми и отстаивание личных границ». Этот предмет помог бы людям гораздо больше, чем лазание по обрывам и гадание по туману.

Предсказания все же часто сбивают с толку, а границы все же хотелось бы уметь защищать.

Шестьсот двадцать два, шестьсот двадцать три…

Все границы нуждаются в защите: и границы фрагментов, и личные. Сейчас нужно было срочно уснуть, а не мучиться, выдумывая тысячи ответов для Оллибол, которые Рин никогда не озвучит.

Агме встретила черной густотой. Джироламо в виде человека-сгустка уже был на пороге своей двери, рядом с тем местом, где открылась дверь Рин.

– Прости… Я долго не могла уснуть… Считала до пяти тысяч…

– Риииын.

– Да-да?

– Олллллоооолооооо, – промямлил сгусток.

Рин пристально посмотрела на сгусток. Он был темнее обычного и говорил так, будто ему к лицу прислонили подушку.

– Джироламо, попробуй еще разок, пожалуйста.

– Олллоолоооолоо.

Он снова только мычал. Рин молчала, вглядываясь в сгусток, а сама судорожно пыталась понять, что за слово он пытался ей сказать. Что-то связанное с тенью? Источником? Мостами?

– Ололооооо. Помоооо. Гхиии. Рииын.

Сгусток зашипел, заискрился и с треском исчез вместе с дверью.

Рин решила ждать. В прошлый раз было то же самое. Должно быть, Джироламо трудно перемещаться во сне, трудно удерживать себя в этом мире. Но ничего… Все будет хорошо, тем более так сказала мама. Вместе с Джироламо Рин построит мост прямо до источника, и Джироламо все починит. Тогда они отвоюют границы всех фрагментов. А потом она научится защищать и свои. И Оллибол она завтра же скажет…

Ололо… Не может же это быть «Оллибол»…

Дверь качнулась, Рин упала прямо внутрь тьмы, что скрывалась за ее спиной, дернула ногой, все тело пронзило щекотными и колючими иголками, и она резко открыла глаза.

Что делать, когда будильник не прозвенел и его не надо выключать, а провалиться в сон невозможно? Невозможно, потому что надо разобраться с тем, что… Что делать, если не понимаешь, надо ли заправить кровать, одеться, причесаться, поправить покрывало… Как вообще люди могут начинать свой день без списка действий?

Рин посмотрела в окно – туман.

Прислушалась к спящему дому. Другой бы на ее месте, может, и не заприметил лживой тишины, но не Рин. Что-то кралось.

Сердце отяжелело от страха и затрепыхалось, словно подстреленная птица в агонии. Что-то кралось человеческими шагами или же… Нет! что-то катилось мягко по полу. Или все вместе: и шло, и катилось!

Оллибол вставала по ночам и, не беспокоясь о сне других, топала на кухню за стаканом воды, а потом в туалет и возвращалась в комнату. Она никогда не кралась… По крайней мере, раньше, до того, как ее вызвали в департамент социальной помощи.

Рин едва слышно подобралась к двери, задержав дыхание, мягко опустила ручку, чтобы щелчок не спугнул крадущегося.

Крупная спина Оллибол загораживала того, кого она спускала по лестнице для колясок, но Рин не сомневалась: в коляске был Джироламо.

– Что ты делаешь, Оллибол?

Голос Рин ей самой показался чужим, словно в ней тоже что-то сломалось, но об этой поломке станет известно намного позже, прямо как с пультом, когда не будет ни запасных батареек, ни возможности переключить канал.

Оллибол остановилась и, не повернув головы, грубо ответила:

– Иди в комнату и не мешай.

И продолжила спуск.

Тогда Рин побежала к соседней лестнице, отсчитала пять ступеней вниз и снова окликнула Оллибол:

– Куда ты его везешь? Что происходит?

Рин бросила взгляд на Джироламо: оболочка без чувств, глаза которой смотрели безжизненно и отрешенно в неизвестном направлении. Он никогда не был таким!

– Что ты с ним сделала, Оллибол? И куда ты его везешь?

Оллибол снова остановилась, могла бы просто слегка повернуть голову, чтобы посмотреть Рин в лицо и ответить на вопрос, но она не сделала этого.

– Уйди и не мешай. Иначе убью.

Рин могла ожидать чего угодно, но только не подобного ответа. Все рухнуло в момент, нога оступилась, и Рин покатилась кубарем с лестницы. Целых семь ступеней. В другой раз она бы еще полежала на полу, заранее сокрушаясь о том, что, должно быть, переломала себе все конечности и теперь ко всему придется привыкать заново. А если сломались руки, как заправлять кровать? Но сейчас Рин вскочила на ноги и преградила путь Оллибол.

– Остановись. Давай поговорим. Что случилось? Что сказали в департаменте…

Но Рин не успела закончить, кулак Оллибол со всего размаху влетел прямо ей в нос. Раздался хруст, и в глазах заплясали молнии. Рин приземлилась на копчик. Словно спицу вонзили в позвоночник прямо до шеи.

Что-то бахнуло рядом с ней. Джироламо замычал едва слышно, будто его опоили приличной дозой запрещенного в доме милости невизгуна. Оллибол потянула пациента за шиворот, обхватила под мышки и постаралась затащить в коляску, с которой он скатился вниз. Другая бы не справилась на ее месте, но Оллибол была крупнее Джироламо. Она усадила его, привязав ремнем, и покатила к выходу.

Рин поднялась по стеночке, спина Оллибол качалась из стороны в сторону, словно маятник. Рисованный акварелью маятник, который от боли в носу слишком расплылся на фоне кухни.

С Оллибол что-то сделали в том проклятом департаменте, потому что она бы никогда так не поступила. Бежать было больно, а кидаться на спину Оллибол еще больнее, но Рин прыгнула на нее, обхватив руками и ногами.

– Оллибол! Пожалуйста, не надо! Это же я! А это наш Джироламо! Остановись!

Если бы великану докучала букашка, он бы через плечо дотянулся до нее, ухватил большущей ладонью, покрутил, повертел да прихлопнул. Оллибол сделала почти то же самое, стянула Рин с себя и швырнула спиной в закрытую дверь. Теперь Рин валялась на полу, преграждая путь к выходу.

– Мы тебя переедем. Да, Джироламо? Мы ее переедем прямо на твоей коляске, – сквозь зубы цедила Оллибол. – Раз, два, трииииии.

И Оллибол, упершись руками в поручни, побежала прямо на Рин. Джироламо пытался соскользнуть на пол, чтобы остановить коляску, но его держал ремень, а Рин все никак не могла подняться.

Последнее, что бросилось в глаза, – красные туфли, которые Рин забрала для Оллибол, мутные глаза Джироламо и зажатый в его руке фонарик.

Дверь за спиной внезапно исчезла, и Рин вывалилась на порог дома, а Оллибол, взвизгнув, остановилась. Дверь открыл Лью.

– Лью! – Рин и хотелось бы крикнуть, но вместо этого она прошептала его имя.

Лью перепрыгнул через Рин и бросился на Оллибол. Все закончилось быстро. От столкновения Оллибол грузно повалилась на пол.

Рин поднялась с пола, переводя взгляд с Джироламо, с которым, к счастью, все было хорошо, на Лью, который подозрительно вовремя оказался здесь. Лью еще мгновение смотрел прямо на Рин, а потом распался на сотни огненных крошек. Ойгоне.

Глава 9. Чайная ложка уксуса, зубчик чеснока и «специальный флакон».

Пока Рин собственными руками ограничивала свободу Оллибол ремнями для буйных, Лью-ойгоне нашел для Джироламо нейтрализатор. По полу заплясали световые круги-извинения.

– Нет-нет, ты ни в чем не виноват! Очень хорошо, что мы справились с Оллибол… Только что делать, когда она очнется…

Джироламо указал фонариком на дверь процедурной, и Рин поковыляла туда. Она, конечно, хотела покатить и Джироламо, но тот жестом показал, что поедет сам. И ехал он очень криво, будто снова потерял чувство направления. Поганый невизгун, должно быть, посадит мозговую активность, и что с этим теперь делать?

Рин, вытерев тыльной стороной ладони хлынувшую из носа кровь, схватила все, что осветил Джироламо: лед, ватные тампоны и обезболивающее – и развернулась, ожидая дальнейших указаний.

Свет от фонаря упал Рин на руки, а потом пополз к носу.

– Нет-нет, ты не понял. Со мной потом разберемся, сейчас нужно решить проблему с Оллибол.

Но Джироламо цокнул языком и снова осветил руки, а затем и нос Рин.

Спорить – только время терять.

Нужно действовать быстро: приложить лед, вкрутить в ноздрю ватный тампон, сдержав собственный скулеж, потому что истинные интроверты не скулят из-за какого-то там сломанного носа. И все же… это чертовски больно.

– Так лучше? Теперь к Оллибол!

Джироламо снова цокнул языком и резко направил фонарь на обезболивающее. Рин проглотила две таблетки.

– Что делать?

Казалось бы, это Рин должна была решать, что им сейчас делать, и уж никак не ждать распоряжений пациента.

Джироламо посветил на ящик.

– Открыть?

Она поочередно доставала медицинские колбочки и пробирки, подносила Джироламо, но он каждый раз водил фонарем слева направо, отвергая их, пока, наконец, она не наткнулась на бутылек с надписью «специальный флакон».

Свет от фонаря скользнул по полу в сторону кухни.

В кастрюлю Джироламо потребовал залить один литр воды, засыпать в него все содержимое «специального флакона». Рин несколько раз уточнила, действительно ли все нужно израсходовать на Оллибол, но Джироламо так многозначительно вздохнул, что Рин, молча кивнув, высыпала все. А затем он потребовал добавить зубчик чеснока, чайную ложку уксуса и все перемешать.

– Что теперь?

Джироламо осветил кухонные часы.

– Будем ждать?

Фонарик снизу вверх, а потом снова бесчисленные круги.

– Пожалуйста, не извиняйся. Ты ни в чем не виноват. Если бы я не успела, я бы себе не простила.

Рин вытащила турунду, чтобы заменить ее, и повторила.

– Я бы себе не простила… Зачем она тебя забрала? Ты предполагаешь?

Фонарик снизу вверх.

Когда Оллибол зашевелилась и зарычала одновременно, Рин была готова. Она влила ей в рот ложку приготовленной смеси, а за ней еще одну и еще. Оллибол плевалась, рычала и мычала, словно разучилась говорить, долбила ногами по полу, сбивая пятки любимых туфель. Но на седьмой ложке затихла и обмякла. Пару минут она лежала как неживая, а потом открыла глаза и уставилась на Рин, попыталась пошевелиться, осознала, что связана, и… испугалась.

– Что случилось, Рин? Что происходит…

Свет фонаря прыгнул на кастрюлю, а затем на Оллибол. Джироламо требовал продолжать поить ее, а Рин хотелось кинуться к подруге и развязать ее поскорее.

– Оллибол, я все тебе объясню, но ты должна кое-что выпить…

– Который час? Я не буду ничего пить!

– Оллибол, пей, пожалуйста.

Через пять ложек, три из которых она все же сплюнула, похитительница снова завела разговор:

– Отпусти меня. Зачем вы это сделали? – Оллибол покосилась на Джироламо.

И Рин тоже на него обернулась, но Джироламо был непреклонен. Фонарик на кастрюлю и на Оллибол.

– Прости… Тебе нужно еще…

И Рин снова залила в рот несчастной четыре ложки.

– Что у тебя с носом? Туманова мать, что здесь вообще творится?!

Свет от фонаря попал Рин на руки, а затем на ремни Оллибол. Джироламо разрешил, наконец, ее развязать.

Только когда туман за окном впитал в себя розоватые отсветы солнца, Оллибол пришла в себя от свалившегося на нее потока информации.

– Я до сих пор не могу поверить, что он разговаривает фонарем! И как ты могла скрывать? Какая ты после этого друллега?

– Оллибол, не начинай…

Рин была счастлива от того, что подруга вернулась, и счастлива, что теперь ничего не нужно от нее скрывать, а еще у нее не болел больше ни позвоночник, ни нос, потому что Оллибол вылечила их заклинаниями. Но было и то, что омрачало это и без того дикое утро. То, что в департаменте сделали с Оллибол, чтобы выкрасть Джироламо.

– Все как в тумане, Джироламо, – начала Оллибол. – Я бы никогда тебя никому не отдала, но они опутали нас своими мощными заклинаниями… Нас всех собрали в зале, всех, кто работает в домах милости… Много говорили о преобразованиях, о стажировках для инфамов, о трудоустройстве в самом департаменте. А потом одна из этих сплела в воздухе заклинание, и мы увидели тебя. Я не сразу тебя узнала… Сам понимаешь…

Оллибол виновато посмотрела на пациента, а потом посмотрела на Рин.

– Знаешь, Рин, он совсем другой, когда владеет телом и лицом. Такой… живой. И рот не такой косой, как сейчас. И взгляд у него острый, внимательный, немного строгий и немного хитрый. И немного теплый.

– Оллибол, хватит. У него и сейчас все в порядке, – громко сказала Рин и потом одними лишь губами, возмущенно глядя на подругу, дополнила: «Он же все понимает!».

– Да… Это… Так вот. Показали нам тебя и сообщили, что твои родственники тебя потеряли. Спросили, в каком доме милости ты находишься. Я хотела сказать, но подумала, что все это слишком странно, и промолчала. И пока все рассматривали твое здоровое изображение, ну то есть… тебя до того, как ты стал выжженным, я краем глаза уловила мелькнувшую сбоку сеть заклинания. Она вспыхнула на мгновение и исчезла. Нас распустили, но теперь я точно знаю: этим заклинанием они собирались заставить одного из нас привести тебя. Они не знают, где ты… Я не собиралась тебя сдавать, но, когда я шла по улице, что-то начало меняться в моей голове против моей воли. Мысли путались, воспоминания… А дальше все как в тумане… Прости меня, Рин.

– Все в порядке, Оллибол! Ты же не понимала, что делаешь.

– Хорошо, что я не поленилась и докупила в аптечку флакон. Он нейтрализует заклинание на некоторое время…

– В смысле на некоторое время?! – Рин с ужасом перевела взгляд с подруги на Джироламо.

– Вот так, Рин… Возможно, я снова буду пытаться выкрасть его… Чтобы снять с меня заклинание, нужен сильный маг. Они там, в департаменте, сильные… Я не могу распутать сама эту магию.

Какое-то время все трое сидели молча, а потом Джироламо включил фонарик и показал на себя, а затем на дверь.

– Ты хочешь уйти? – удрученно спросила Оллибол.

«Да».

– Это мне нужно срочно уехать отсюда, Джироламо. Я представляю для тебя опасность.

«Нет».

И снова Джироламо осветил себя, а потом дверь.

– Нет, нет и нет, – четко ответила Рин. – Куда ты пойдешь? Ты нигде не сможешь спрятаться… Боже! Это действительно катастрофа! Самая настоящая! Раз, два, три, четыре, – Рин принялась расчесывать грудную клетку, стараясь от подступившей паники не запутаться в числах до десяти.

– Он прав, Рин, – встряла Оллибол, – я буду пытаться его выкрасть, а, если я не смогу, они начнут искать его другими способами… Могут пойти проверки по всем домам милости. Его нужно спрятать. И от них, и от меня.

Джироламо посветил на Рин, а затем на потолок.

– На потолок залезть? – удивилась Оллибол.

Но Рин знала, что нужно делать. Он требовал карты.

Оллибол заварила чай и вплела в него заклинание забвения.

– Я забуду все, что увижу на картах Джироламо, – прошептала Оллибол и выпила кружку залпом.

Место, которое проявилось на одной из карт Джироламо, выглядело презентабельно, но очень мрачно.

– Это не центр, верно? – начала она.

«Нет».

– Севернее?

«Да».

– Рин, на севере Фрайкопа элитные районы…

– Это твой дом, Джироламо?

«Да».

– Но разве там тебя искать не будут?

«Нет». «Нет». «Нет».

– Одна проблема, в доме милости зарегистрировано тринадцать человек. И если пациентов не досчитаются… – Оллибол заелозила на стуле.

Джироламо посветил за окно.

– Ойгоне его заменит. Он в Лью превратился и спас нас… – начала объяснять Рин.

– Рин! Я помню… – сконфузилась Оллибол.

– Значит, сможет превратиться в любого другого пациента. И, Оллибол, мы найдем сильного мага, который снимет с тебя заклинание. А когда проверка закончится, когда заклинание с тебя будет снято, тогда мы сможем вернуться. И все снова будет хо-ро-шо!

Оллибол опустила глаза в стол, и Рин тоже стала рассматривать выглаженную накануне скатерть. Ни одной складочки.

– Когда вы должны выезжать? – наконец спросила Оллибол.

Джироламо долго смотрел в правое плечо Рин.

– Сейчас? – уточнила Рин, заранее понимая, каким будет ответ.

«Да».

Глава 10. Лестницы, платформы и этика дружбы.

Рин ненавидела изменения. И еще один переезд казался ей настоящей катастрофой. Во сколько теперь ей нужно будет вставать, из какого материала покрывала в доме Джироламо, есть ли там хлеборезка или нужно будет нарезать хлеб самой? Рин не против, просто ей хотелось бы знать заранее каждую мелочь. Чтобы хоть немного успокоиться.

– А если они не придут завтра? Те, кто его ищет? Если они будут тянуть? Если вообще вся эта неизвестность растянется на неделю?

– Не знаю, Рин… Не знаю…

– Как же ты справишься со всеми без моей помощи?

– Я всегда справлялась со всеми, помнишь? Им ничего не надо, они же выжженные.

Джироламо постучал основанием фонарика по ручке коляски, обращая внимание Рин и Оллибол.

– Он светит на карту с лестницей, Рин.

– И что это значит?

Оллибол закатила глаза.

– Туманова мать! Друллега, ты просто не от этого мира! Вот что значит никуда не ходить дальше одной единственной улицы. На Фрайкопе лестницы – один из способов передвижения. С тобой говорить бесполезно.

Оллибол присела на корточки напротив Джироламо.

– Если мы вызовем лестницу для людей с ограниченными возможностями – это рискованно?

«Да».

– Тогда как ты хочешь передвигаться по ним?

Джироламо снова посветил на карту: на ней четко прорисовывалась лестница, подвисшая посреди туманного кокона, с синей ковровой дорожкой и двенадцатью ступенями.

– Ты хочешь вызвать обычную лестницу? – засомневалась Оллибол. – Но как ты будешь передвигаться? Ты же не можешь ходить!

Джироламо посветил себе в грудь, а потом на Рин.

– Ты с ума сошел? Ты посмотри на нее! Она тебя не дотащит! В общем, сделаем так, – Оллибол решительно хлопнула в ладоши, – мы оставим Рин здесь, а я тебя провожу до дома и побуду с тобой до тех пор, пока опасность не…

– Оллибол! Ты пытаешься снова его забрать… – ошарашенно пробормотала Рин, цепляясь за ручки коляски.

– Точно… – Оллибол тряхнула головой и снова уставилась на Джироламо, – она же как соломинка. Как она будет тащить тебя?

Джироламо посветил на карту с ойгоне.

– Он поможет?

«Да».

– Тогда ладно.

И снова фонарик заплясал по картам, а Рин с Оллибол наперебой принялись угадывать то, что пытался сообщить Джироламо.

Через час все трое стояли у одного из обрывов неподалеку от дома милости. Точнее стояли только Рин и Оллибол, Джироламо сидел в коляске.

– Если сегодня придет проверка и если сегодня удастся найти сильного мага, завтра же мы вернемся, Оллибол.

Подруга неуклюже пожала плечами:

– Ты все запомнила, друллега? Вы ведете пьяного друга домой. Ты заканчиваешь стажировку в университете на медицинском факультете. Вы познакомились в одном из баров минувшей ночью…

Оллибол резко замолчала, и глаза ее расширились от удивления. В воздухе в трех метрах от Джироламо заплясали оранжевые огоньки. Пульсируя, они разрастались, приближались друг к другу, склеиваясь в тонкие нити сверкающих молний.

И пока Оллибол завороженно наблюдала за превращением ойгоне, Рин вдруг сделалось тоскливо. Ей показалось, что она очень нескоро вновь увидит подругу и очень нескоро сможет вернуться в дом милости, где все так привычно…

– А если эта неопределенность растянется на десять дней… – шепотом обратилась Рин к Оллибол, но та не ответила.

Между тем тонкие нити уже переплелись между собой и образовали контур человека. Теперь все сосредоточилось внутри контура. Огненные точки заплясали в броуновском движении, сталкиваясь и разлетаясь, ударяясь о стенки контура. Вскоре рисованный в воздухе эскиз человека заполнился паутиной дрожащих жилок, меняющих свой цвет в хаотичном порядке от красного до бледно-желтого. Раздался треск, все замерло, и прямо на глазах Оллибол и Рин материализовался молодой человек с копной непослушных волос кирпичного цвета, россыпью веснушек и задорной улыбкой.

– Лью… – прошептали обе.

В шепоте Рин слышалась тоска – ведь все было проще и понятнее, когда в доме был Лью. У него точно хватило бы умений распутать заклинание, наложенное на Оллибол. В шепоте Оллибол та же тоска – ведь даже центр города так не манил ее к себе, когда в доме был Лью. У него точно хватило бы сил…

– Вот как пить дать Лью знал, что бесхозный ойгоне мотается в окрестностях… – медленно проговорила Оллибол, а затем осмотрела Рин с ног до головы, – моя маленькая друллега, ты не бойся ничего. Если что, ты знаешь, что я рядом…

– Ну, во-первых, я ничего не боюсь, Оллибол. А во-вторых, ты заранее не делай выводы и не сердись на Лью. Может, и знал, но ведь у каждого есть свои скелеты в шкафу. К счастью, обо всех моих ты уже знаешь, – сказала Рин и тут же закусила язык.

Не обо всех. Рин не рассказала подруге о том, что над многими фрагментами лежит угроза скорого завоевания. О том, что она встречалась во сне с Джироламо, о том, что будет учиться магии… Рин не привыкла иметь серьезные секреты, тем более Оллибол была ее единственной подругой: а разве что-то принято скрывать от друзей?

Если бы Рин была министром образования, она бы ввела такой предмет, как этика дружбы. Это уберегло бы многих от недопонимания.

Только что рожденный из огней Лью подошел к Джироламо и поднял его с коляски.

– Рин, ты подойди к нему с другой стороны, помогай тащить нашего пьяного, – скомандовала Оллибол.

Оказалось, что Джироламо выше Рин, даже когда его спина не выпрямлялась, сохраняя форму вопросительного знака. Его рука повисла на плече Рин. Одна бы она его никогда не дотащила. К счастью, Лью-ойгоне крепко держал хозяина.

– Лестница прибудет с минуты на минуту, – сказала Оллибол, обгоняя всех троих.

Утро субботы выдалось излишне туманным, и Рин заметила ступени подплывшей из белого морока лестницы, когда та припарковалась возле края обрыва.

На Кальсао все было от дома в пешей доступности: школа, магазин, библиотека. А больше Рин никуда и не ходила. Лишь дважды в год на дни рождения бабушки и дедушки Рин с мамой путешествовали на восток фрагмента прямо внутри запряженной заклинаниями коляски. Путь по воздуху занимал двадцать две минуты, и Рин с удовольствием разглядывала пестрые лоскуты родного фрагмента: просторные луга цвета молодого горошка, усыпанные белыми облаками пасущихся овечек, желтые полосы пшеницы, озера, переливающиеся цветами «где сидит фазан», и покатые черепичные крыши жилых домов. И воздух на Кальсао сладкий и прозрачный, и видимость отличная, и туман вежливый: бережно окутывает фрагмент по окружности и не поднимается выше уровня земли. И надо же было Рин влюбиться в несчастного Ранго и бежать с родного фрагмента прямо в пасть неизвестности, под названием Фрайкоп.

– Не понимаю, Оллибол, как ты могла не рассказать мне об этих лестницах? – удивилась Рин.

– Да я это… еще на них не путешествовала…

– Но ты же откуда-то знала про лестницы.

– Только видела. А так до центра я всегда ходила пешком.

– Но почему ты не рассказывала мне, – не могла успокоиться Рин, остановившись и задерживая Джироламо и Лью-ойгоне.

– Да потому что не хотела показаться тебе слабачкой! Боюсь я летать! – взбеленилась Оллибол. – Довольна?

В самом деле, этикет дружбы стал бы хорошим предметом в школе.

– Прости меня…

Джироламо нетерпеливо цокнул.

– Ну, все, идите! И это… Друллега, я буду ждать вашего возвращения… И мага сильного я сама поищу… У меня денег-то больше. И это меня опутали.

– Какая разница, кого опутали, Оллибол. Мы же друзья. И я буду искать сильного мага.

Подруга усмехнулась и чмокнула Рин в макушку.

– Может, ты напишешь Лью? Скажешь, как без него тяжко.

– Нет. У него теперь своя жизнь. И он на родине. Ну, пока, друллега.

Рин и Лью завели Джироламо на широкую ступень лестницы. Что-то заскрипело под ногами, зашумело, и лестница плавно отошла от края фрагмента. Рин все еще смотрела, как расплывается в тумане силуэт Оллибол.

Подъем в доме милости только через три часа… Оллибол успеет приготовить завтрак. Вот только знает ли она, что сегодня по плану тосты с сыром? Сможет ли она не спалить их? По субботам Рин готовила пациентам какао. Заглянет ли Оллибол в оставленный для нее список или улетит в своих мыслях далеко и заварит какой-нибудь абсолютно не субботний чай? Да как вообще все они проживут без Рин и заведенных в доме порядков?!

И совсем скоро Оллибол забудет о том, куда именно направились Рин и Джироламо. Будет только помнить, что они ушли.

Фонарик в руке Джироламо, свисающей с плеча Рин, зажегся и пополз вверх по ступеням. Лью потянул Джироламо на ступень выше, и Рин в точности отзеркалила Лью, обхватив Джироламо за запястье и поддерживая его со спины.

Двенадцать ступеней наверх. И вот они уже стояли посреди белой мглы на медленно плывущей лестнице.

– Она приведет нас к твоему дому?

«Нет».

– К следующей лестнице?

«Да».

Снова под ногами что-то заскрипело, и лестница состыковалась с широкой платформой, подвешенной над неизвестностью. Человек у края площадки ожидал лестницу, и, когда все трое сошли со ступени, он, пошатываясь, занял первую ступень и скрылся в тумане.

– А этот человек хорошо провел ночь пятницы, – хмыкнула Рин.

Она, конечно, не осуждала людей, ведь, как известно, чужие жизни так туманны, однако приличные люди не шатаются в пять утра в субботу на стыковочных платформах. Если, конечно, не идут по важному делу, вроде бегства от департамента социальной помощи, желающего выкрасть больного из дома милости. Это вполне себе достойный повод оказаться ни свет ни заря там, где сейчас оказалась Рин.

Оранжевый луч фонаря скользнул налево, где в ожидании подвисла следующая пустующая лестница.

– А Лью не разговаривает, да? – шепотом уточнила Рин.

«Нет».

Значит, беседы с незнакомцами, если такие и предстоят, лягут на ее плечи. А Рин ненавидела разговаривать с незнакомцами. Уж лучше бы весь вес Джироламо оказался на ее плечах, чем груз необходимости вести беседы. При всем этом беседы, в которых непременно и «во-первых», и «во-вторых» всегда будут ложью.

Сорок четыре шага по платформе, лестница с пятью ступенями на спуск. Новая платформа и тридцать шесть шагов, у правого края новая лестница и семнадцать (Боже!) ступеней наверх, новая платформа. До лестницы с синей ковровой дорожкой, которую Рин видела на карте Джироламо, они преодолели еще шесть платформ и в сумме сто четыре ступени.

Джироламо цокнул.

– Это последняя, да?

«Да».

– Что мне сказать твоим родственникам?

«Нет».

– Что нет? Молчать?

«Нет».

– Родственников нет?

«Да».

– То есть дом пуст?

«Да».

Рин с облегчением выдохнула. Что может быть лучше, чем пустой дом и отпавшая необходимость лишних объяснений?

Лью и Рин шли по хрустящему под ногами гравию, а Джироламо, потеряв все силы, еле перебирал ногами. Нужно будет вытряхнуть из его ботинок все эти камешки.

Высокий забор, украшенный витыми вензелями, буквально вопил: «Тебе здесь не рады, ты не достоин того, чтобы ступить на эту землю, беги!» Острые агрессивные пики были направлены в мутное небо, а пространство меж прутьями занято мерцающей паутиной защитного заклинания. Возле высокой резной калитки табличка с золотыми буквами: «Добро пожаловать в летнюю резиденцию Тсерингеров».

– Кто идеееет? – проскрипела голова одной из горгулий, обезобразившей (а по мнению Тсерингеров, видимо, украшавшей) калитку.

Рин не сразу поняла, что ответить здесь может только она. Джироламо пришлось цокнуть языком, чтобы она, наконец, сообразила.

– Джироламо… Тсерингер, – громко произнесла Рин, а потом шепотом обратилась к пациенту. – Правильно, это же твоя фамилия?

Джироламо не пришлось отвечать: в беседу снова вступила ожившая статуя.

– Добро пожаловать, сын хозяйки. Не видела тебя уже три года. В доме никого, и давно не топили. Не простудись.

Часть 2. Соль

Глава 11. Зерна граната, тренировки и Тише.

Выключить будильник, заправить кровать, почистить зубы и умыться, разгладить покрывало, одеться, расчесать волосы, положить расческу на стол, взять расческу со стола, положить расческу на стол, собрать волосы в хвост, разгладить покрывало, надеть мамин перстень, прочитать молитву, поцеловать перстень, посмотреть в окно – туман… Снова разгладить покрывало.

Рин боялась, что неизвестность затянется на десять дней, что ей придется провести в незнакомом доме, где нет проработанных цепочек действий, целых десять катастрофически трудных и непредсказуемых дней! Но Рин ошиблась.

Включить свет в парадной, выключить, снова включить. Открыть дверь, забрать корзинку, закрыть дверь. Проверить, заперта ли дверь. Включить свет на кухне, выключить, снова включить. Поставить корзинку в холодильник. Засыпать зерна в кофемолку. Нажать на кнопку и слушать шум, с каким зерна превращаются в пыль. Засыпать четыре ложки кофе в турку. Залить водой. Варить на огне. Считать до тех пор, пока кофейная пенка не начнет подниматься. Выключить плиту. Включить и снова выключить.

Джироламо любил только такой кофе. За месяцы, что Рин провела в летней резиденции Тсерингеров, она выучила все его пожелания и привычки. Пришлось собирать жизнь по кусочкам, в очередной раз выстраивать цепочки. И утренний кофе был первым ритуалом, с которого начинался день Рин.

Разлить кофе по кружкам. Посмотреть в окно – туман. Пройти тридцать шагов по первому коридору до ближайшего поворота налево. У архитектора этого дома определенно была особенная любовь к коридорам, потому что их здесь было больше, чем комнат, и в принципе больше, чем нужно. Поворот налево. Пройти мимо гостиной.

Семейные портреты висели везде: в гостиной и в библиотеке, в коридорах, в парадной зале и каминной. Рин насчитала пятьдесят шесть портретов. Все они изображали членов семьи Тсерингер и шли в определенной последовательности. Отец семейства с орлиным носом и хищным взглядом кондора, слева от него мать Джироламо: у нее на всех портретах возмущенно вздернуты брови, будто некто посмел ей поднести не в меру горячий кофе, а правый уголок рта всегда заострен усмешкой. От портрета леди Тсерингер – вереница из семи портретов дочерей. А справа от главного Тсерингера – лишь один портрет сына – не Джироламо. Рин предположила, что леди Тсерингер, обладательница столь тонкой талии, вряд ли может быть матерью всех девяти чистокровных отпрысков. Но Рин не задавала лишних вопросов Джироламо ни о его родителях, ни о брате и сестрах, ни о том, почему место второго по счету от отца портрета по всему дому пустует. Рин везде видела одно и то же: выцветшие прямоугольники, на месте которых прежде были портреты младшего сына. Возможно, родителям было сложно справиться с навалившейся бедой, и «выжженного сына» они приравняли к «умершему сыну». Но почему бы не хранить память о нем хотя бы в портретах?

К восьми утра Джироламо стабильно сидел в кресле и ждал Рин. Открыть дверь. С трудом. И поскольку у Рин руки заняты кружками с кофе, закрыть дверь и еще раз ее открыть она не может. Хотя, конечно, очень хочет. Поэтому она желает Джироламо доброго утра, ставит кружки на столик рядом с ним и идет к двери, чтобы закрыть ее, открыть и снова закрыть. Это не болезнь, просто так она точно будет знать, что все пройдет хорошо, просто так спокойнее.

На полу появился луч фонарика, Джироламо нарисовал круг, а от него пять лучей. Солнышко означало «доброе утро».

Теперь у Рин с Джироламо родился новый язык – фонариковый. И помимо односложных «да», «нет» и «извини» появилось целое разнообразие ответов. Рин освежила в памяти примитивные заклинания, но пока эти заклинания никак не влияли на мир реальный: они рождались огненными нитями, сплетались в косички, веревки, узоры в черноте сна и меркли. Внутри Рин не было силы источника, поэтому пока она просто тренировалась и запоминала сотни переплетений. И у Джироламо были свои успехи: он теперь дольше удерживал себя во снах и не вылетал, а главное, во снах он научился сплетать по два-три слова. И это настоящее наслаждение! Жаль только, что в реальности он продолжал использовать только фонариковый язык.

«Мозг не управляет. Тело непослушное. Между ними пропасть», – говорил он, а Рин отвечала: «Такая же пропасть, как от наших дверей до источника». Джироламо не нравились такие сравнения, ведь он убеждал Рин, что она сможет построить мост, но сам не верил в то, что однажды сможет вновь управлять собой.

«Мост легко. Тело сложно».

– Если ты сможешь посмотреть мне прямо в глаза, Джироламо, то и все остальное получится, – мягко начала Рин, сделав слишком большой, обжигающий язык глоток кофе.

Он ненавидел эти разговоры, потому что до сих пор мог смотреть не выше правого плеча Рин. «Глаза не слушаются».

– Мои глаза, Джироламо, серого цвета.

Джироламо цокнул. С недавних пор у них договоренность, он цокает в двух случаях: если зовет Рин или если злится. Иногда эти два случая сливались в один, тогда цоканье звучало вдвойне выразительней.

Джироламо изобразил на полу раздраженную галочку: «Знаю». Выключил фонарик (верх раздражительности), взял кружку, сделал глоток. Судя по микромимике, тоже обжегся.

Рин всегда была к нему внимательна и, конечно, не могла не отметить, что кружку он стал брать увереннее и пить он стал нормально. Это раньше ей приходилось вытирать ему подбородок после каждого приема пищи. Теперь же он контролировал сам такие важные мелочи. И Рин точно знала: если бы он научился отмечать свои маленькие успехи и начал бы усерднее стараться, он бы смог посмотреть ей в глаза. Улыбку же он мог контролировать. И на счету Рин их накопилось столько, что ни Оллибол, ни Лью даже в команде не догонят ее. А именно – сто сорок семь.

Но жизнь любит баланс: и вместе с его улыбками пришли и сдвинутые брови, и злое цоканье, и вот такие, как сейчас, выключения фонарика.

Рин всегда считала хитрость не самым хорошим качеством для приличных людей. Потому что в ее мире приличным людям не требуется прибегать к уловкам, они говорят напрямую, честно и открыто. С Джироламо можно было говорить обо всем именно так: честно и открыто. Обо всем, кроме его физического недуга.

– А вот если бы ты дал мне фонарик… Я бы светила в разные места, а ты пытался бы взглядом удерживать луч. Рано или поздно мы бы пришли к успеху.

Джироламо молча пил кофе, на миг Рин показалось, что его брови стали похожи на брови леди Тсерингер.

– Знаю, глупости это все. Мои глупости. Если бы я была министром образования, я бы ввела обязательный предмет – этика дружбы. И одной из основ доверительного общения был бы зрительный контакт. Потому что в глазах туман не спрячешь, и это не просто банальная фраза. Это действительно так. Иными словами, у нас с тобой есть фонариковый язык, а у друзей должен быть свой зрительный язык, чтобы понимать человека с полувзгляда.

Речь-хитрость. Не злая хитрость в своих интересах, а хитрость, которая может вдохновить человека на шаг, пусть совсем маленький, вроде попытки проследить взглядом за лучом фонаря.

– Прости, постараюсь эту тему не поднимать больше.

Рин встала и подошла к окну, поправила штору, чтобы та висела ровнее. Взяла с подоконника брошенное после одного только укуса яблоко. Джироламо свою комнату так и не посетил с самого приезда и Рин в нее не приглашал. Оба они заселились в гостевые соседние. Джироламо сказал ей во сне, что чем ближе они находятся друг к другу, тем легче ему открыть дверь рядом с ней и не тратить время попусту на сокращение расстояния. Теперь каждую ночь, желая ей доброй ночи, Джироламо три раза стучал в стену. Это стало для Рин ритуалом, и она страшно боялась, что однажды он забудет это сделать. Ведь тогда она не сможет уснуть.

И все же комнату, в которой когда-то жил Джироламо, увидеть хотелось. Рин деликатно молчала и лишь ругала себя за излишнее любопытство. О человеке можно многое сказать по тому месту, где он живет. О Рин тоже можно многое сказать. В доме, где она живет, всегда чистая посуда, натертые до блеска поверхности без лишних вещей на них, чистые скатерти, шторы, накрахмаленное постельное белье. Конечно, устанавливать свои порядки в чужом доме Рин не собиралась, поэтому постирала шторы только в гостевых комнатах, где жили она и Джироламо. А две тысячи квадратных метров чистых полов не считается… Конечно, вряд ли Рин еще раз совершит такой подвиг, но зато шесть часов, проведенных в натирании всех возможных напольных покрытий, привели Рин в чувства и успокоили. Легко содержать в чистоте свою квартиру или маленький дом, но содержать резиденцию в одиночку… Рин была не настолько больна. И Джироламо был не настолько выжжен, чтобы на следующий день не запретить ей мытье всех окон…

Окна окнами, но запретить ей мыть слоновий столик он не мог! Самая капризная вещь в доме! Столик занимал место возле софы в гостиной и отчаянно мешал прибираться. Прятался за софой, когда Рин входила в гостиную, а потом выбегал в самый неожиданный момент и старался наступить ей на ногу.

– У мамы страшная аллергия на все живое, поэтому моя бабушка как-то привезла сюда его. Вплела в него узор, который уже на пять лет пережил ее, – рассказал Джироламо.

После этого Рин поняла: столик – святое. И решила во что бы то ни стало завоевать его расположение.

Ровно в половину девятого Рин впустила ойгоне. Рой шипящих искр бодро ворвался в комнату.

Закрыть окно, открыть и снова закрыть.

Ойгоне звали Тише. Он сложился в приветственную дугу (с Рин он тоже теперь использовал символы фонарикового языка), а затем материализовался в черное шерстяное существо. Сам выбрав себе такой вид, он взял полюбившиеся ему детали животных, в которых превращался, выполняя задания хозяина, и собрал все воедино. От кошки он взял гибкое ловкое тело, морду позаимствовал у волка, клыки превратил в бивни, на спине вырастил два крупных крыла ворона. Он долго не мог определиться с глазами, поэтому взял два змеиных и два кошачьих, хвост выбрал пушистый лисий, а рядом с треугольными ушами водрузил витые рожки и выкрасил всего себя в столь любимый фрайкопцами черный цвет.

«Хорошо, что он ничего не взял от человека», – подумала тогда Рин.

С Джироламо Тише общался мысленно, вскакивал к нему на колени и долго сидел, виляя хвостом. Хозяин получал информацию от своего ойгоне и всегда отвечал ему, цокая бесчисленное количество раз. Можно сказать, теперь Джироламо говорил на двух языках – фонариковом и цокательном.

Первые пару недель Тише не приближался к Рин в своем животном облике, но сейчас все изменилось. Ему нравилось, когда Рин гладила его против шерсти. Он не как все животные, поэтому не знал их всеобщего предубеждения.

Рин забирала Тише с коленей Джироламо, усаживалась неподалеку и, поглаживая нелепое чудовище, принималась за зубрежку очередных узоров.

Их нужно запомнить, и, чем лучше у человека память, чем больше времени он уделил словарю, тем быстрее он может плести заклинания. Но лишь коснувшись источника и набрав силы, маг может заставить узор подействовать на реальный мир.

К двенадцати часам Рин начинал мучить голод. Джироламо не любил завтраки, а Рин не представляла без них жизни, но есть в одиночку не могла. Разве кто-то может есть в одиночестве? Наверняка, может. Но Рин сложно было себе это представить.

Конечно, она не собиралась морить себя голодом, но потерпеть до того момента, пока Джироламо проголодается, она вполне себе могла. Ведь завтраки, обеды и ужины – это вам не просто так, это эстетика и ощущения, а их лучше делить с кем-то, иначе еда теряет свой смысл. Конечно, многие едят ради услады живота, или от скуки, или от стресса… Разумеется, Рин никого не осуждала, просто видела в приеме пищи нечто большее, чем… те, кого она не осуждала.

А Джироламо любил гранаты. И каждое утро под дверью Рин находила корзинку спелых гранатов: их каким-то образом приносил ойгоне. Наверное, в образе Лью он ходил на рынок. Возможно, он просто воровал их. Но Рин не осуждала. Это же в какой-то мере животное. Иначе говоря, существо. И существо очень старалось порадовать хозяина.

Однако с этим стоило разобраться. Во-первых, Лью могли запомнить как вора. Во-вторых, это лишь в первые три дня Рин убеждала себя, что торговец фруктами не обеднеет от шести украденных плодов. Но время шло, а гранаты все поступали на порог дома.

Тогда она сказала обо всем Джироламо, на что он спокойно ответил: «Все в порядке», – и больше не стал тратить ни силы, ни знаки на объяснения.

Каждое зернышко граната до последнего Рин собирала в стеклянную глубокую тарелку. Бдительность терять было нельзя, так как треснувшее красило руки и сразу же подвергалось удалению из тарелки. Дальше Рин ставила тарелку в холодильник и убирала рабочую поверхность от корок и ненароком пролившихся капель. Тщательно мыла руки, нарезала себе и Джироламо кусочки хлеба, подсушивала в тостере, нарезала тоненькими ломтиками сыр (четыре он съест, а пятый, разумеется, оставит надкушенным) и томаты, выкладывала на деревянную дощечку. Варила две кружки кофе. Снова тщательно мыла руки. На большой серебряный поднос ставила все приготовленное, доставала чайные ложечки, доставала из холодильника блюдо, полное багряных зерен, и шла к Джироламо.

Впервые увидев подобную подачу любимого фрукта, он так удивился, что Рин на миг подумала: посмотрит ей прямо в глаза. Но нет…

Очевидно, Джироламо был в замешательстве, но разве может быть иначе? Приличные люди не позволят себе есть гранат иным способом. Может, и позволят. Но в голове Рин варварское поедание граната прямо из корки, чреватое перепачканными в соке щеками, липкими руками, разбросанными зернами, просто не укладывалось.

Кто-то скажет: «Туман с тобой, ну и нуднятина». И пусть. Рин ответит: «Всего лишь эстетика».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Инфам – оскорбительное название уроженца другого фрагмента.

Вернуться

2

Агме – пространство, куда попадают маги, чтобы коснуться источника и напитаться силой.

Вернуться