Виктор Трынкин
Что было, то было

«Не губить пришли мы в мир,

а любить и верить.»

Глава 1.

Паровоз, раздувая пары, с трудом тащил длиннющий состав, разрезая пахотные поля, застывшие в тревожном ожидании скорого пробуждения и цветения. Задыхаясь, он остановился на каком-то крохотном, покалеченном войной полустанке.

По вагону, донельзя набитому военными и гражданскими людьми, узлами, тюками, корзинами, извиняясь и чертыхаясь, протискивался к своему месту капитан Добродеев.

В вагоне тесно. Прижавшись друг к другу, у окна сидят два молоденьких солдата: один без руки, другой слепой. Напротив женщина в берете, рядом толстый мужчина, по виду хозяйственник, и старик в новенькой, не по росту шинели. Припав к окну, старик пытается разглядеть, что там происходит:

– Что за станция?

Женщина, устало вглядываясь в окно, через плечо старика:

– Какая-то маленькая, неизвестная. – Безнадежно вздохнула. – Стоим у каждого столба.

Толстый мужчина не к месту криво усмехнулся, безразлично глядя в окно:

– Война, ничего не поделаешь.

Добродеев молча залез на верхнюю полку. Он долго лежал с открытыми глазами. В памяти, как странички, листались годы его жизни: родители, война, госпиталь… И вот теперь опять на фронт. А куда едут эти люди? Ведь здесь недавно хозяйничали немцы. Правда, линию фронта отодвинули далеко на запад. Значит, эвакуированные и беженцы возвращаются к мирной жизни на свои места: в города, деревни, поселки. Дай Бог. Поэтому галдеж в вагоне такой возбужденный.

– Что там случилось? – Старик трогает Добродеева за плечо. – Чего встали-то?

– Неизвестно. Встали, и все, – неохотно отозвался капитан.

– На фронт едешь? – любопытствует старик.

– Туда, отец.

– После ранения небось? Вижу, неловко залез.

– Угадал.

Старику явно хочется поговорить:

– Откель сам-то будешь?

– С Кубани. Кубанский я. – Добродеев закрывает глаза, показывая всем видом, что хочет спать.

 Возбужденный шум возвращенцев в вагоне не стихает. Капитан лежит с закрытыми глазами. А ему и вернуться некуда – только на фронт. После госпиталя поехал к родным местам навестить, сошел с поезда, подошел к деревне, а ее нет. Одни обгорелые печные трубы. Опустела деревня. И какая-то звенящая тишина охватила эти скелеты. Даже птиц нет. Он стоял среди черных головешек – сильный, здоровый – ничего, что из госпиталя. От слёз у него зарябило в глазах. Видит Бог, что нет этому злодеянству прощения. Сердце словно зажали в тиски…

Старик с пониманием посмотрел на Добродеева.

– Эвоно как… – Хотел что-то еще сказать, но не решился. Грустно стал смотреть в окно. Там за разбитым полустанком раскинулись бескрайние пахотные поля. Тихо проговорил, вроде бы себе: – Весна занимается. Пахать скоро, а пахать-то некому…

 По перрону, толкаясь с вышедшими из вагонов редкими пассажирами, с сумкой через плечо идет торговка:

– Семечки, кому жаренных семечек!

Толстый мужчина повис из окна:

– Э-э-й, хозяйка, иди сюда! Дай-ка пару стаканов.

Торговка насыпает стакан черных семян, протягивает толстому. Затем второй. Берет деньги, идет дальше вдоль состава. – Жаренные семечки!

 В вагоне толстый усаживается на свое место.

– Ну вот, теперь не так скучно будет. – Начинает грызть семечки, шелуху сплевывает на пол.

Старик опять заводит разговор с соседями:

– Ребятки, куда едете-то? Вроде уж отвоевались, а путь держите на запад.

Безрукий, поправляя пустой рукав:

– Ко мне едем.

–В Госпитале были?

– Ага, – отзывчиво вздохнул солдат. – На Кавказе. А оттуда поехали на его родину, на Украину, к матери и сестре. Приехали в Дарницу, это под Киевом… – Солдат замолчал. Тяжело говорить об этом. Ведь рана-то еще свежая. Тихо закончил: – Погибли все…

Старик тяжело вздохнул, в голове мелькнуло: «Горе одно на всех».

Толстый, не слушая рассказ инвалида, лезет в карман, достает горсть семечек, церемонно протягивает женщине.

– Угощайтесь, веселее ехать будет.

– Спасибо. – Женщина делает из газеты кулек для шелухи.

– Ну что ж, говорю, поедем, Петро, ко мне. Будешь у меня жить под Смоленском. Мы с ним два года вместе воевали. Он меня, раненного, из боя вынес в балочку. А потом вернулся обратно и попал под танковую атаку. Тут его и накрыло.

Женщина потихоньку вытирает слезы:

– Господи, ироды проклятые, что же они делают…

Толстый, прислушиваясь, невозмутимо лузгает семечки:

– Да-а. Бывает. Война.

– Ему еще повезло – руки целы, на месте. Он ведь гармонист хороший. И вообще, когда был зрячий, в роте был самый веселый. Это сейчас он тихий. – Грустно улыбнулся: – Грозился на моей свадьбе играть.

Старик суетливо лезет в свой мешок.

– У меня тут сальце есть, домашнее. Отведайте-ка, сынки.

Женщина охотно достает сверточек:

– А у меня пирожки с картошкой, ешьте. – Протягивает солдатам пирожки.

Безрукий бережно берет пирожок, отдает его другу:

– Спасибо! Завтра дома небось будем. Во мои обрадуются. Живой! – Ломтик сала, который дал ему старик, кладет на пирожок слепому. – А ему аккурат в момент нашего приезда в Дарницу двадцать лет исполнилось – день рождения. Сюрприз хотел сделать родным.

Женщина, тяжело вздыхая, перестала грызть семечки:

– Господи, молоденькие-то какие.

Безрукий, продолжая жевать пирожок:

– Я обучусь писать левой рукой. Буду работать в колхозе учетчиком. Прокормимся.

Женщина, глядя на ребят, еле сдерживает слёзы. А толстый хмыкнул себе под нос:

– Работнички.

– А он-то как же, родимый? – Женщина с состраданием посмотрела на слепого.

– Дома будет сидеть, хату сторожить. Получит пенсию, колхоз будет помогать. Или на свадьбах будет играть.

Толстый, продолжая бросать шелуху от семечек на пол, покосился на солдат, не к месту заметил:

– Колхоз поможет, жди.

Безрукий с надеждой обратился к женщине:

– А вы знаете, нам в госпитале сказали, что есть такой доктор по глазам, Филатов – может вылечить. Вы не слыхали? – Женщина пожала плечами. – Будем его искать.

Послышался продолжительный гудок паровоза. Колеса стали пересчитывать стыки. Заскрипели полки старого вагона. Шум вокруг малость поутих.

– Поехали, кажись, – сдержанно засуетился слепой. Его друг нежно, по-братски, единственной рукой прижал к себе своего спасителя. Старик с тоской посмотрел на друзей. Что-то шевельнулось у него внутри, кольнуло в сердце прожитое. И потекли мысли в слух:

– У меня ведь трое сыновей было. Один меньшой воюет – жив, слава Богу. А двух уже нет. Старший в Крыму погиб. Средний… красавец, в госпитале умер на моих руках. От него вот и еду. Память от них осталась – двое внучат… да шинель. – Нелегко пережить такую потерю на старости лет. Старик тяжело вздохнул: – Вот так… Думал – пожил, потрудился, детей вырастил, а оно, само дело, заставляет еще жить… для внуков.

Наступила какая-то гнетущая пауза. А что говорить? Каждый думал о своем. Женщину эти слова тронули. Она хотела поддержать старика – участливо и как-то робко посмотрела на него и тихо произнесла:

– Вам, папаша, надо пожить не только ради внуков. Интересно и самому увидеть, как будут строить новую жизнь.

Слепой оживился, повернул голову на голос женщины. Лицо его просветлело:

– Хотелось бы посмотреть, каким будет Сталинград.

Безрукий, искренне желая поддержать друга, утвердительно сказал:

– После войны, Петро, обязательно поедем. – Петро понуро опустил голову.

Безрукий понял настроение друга:

– Ну и что? Я тебе расскажу, а ты поймешь. По мостовым-то вместе на брюхе ползали.

Слепой с жаром мечтательно отозвался:

– Наверно, это будет особенный город. Он должен быть светлым и чистым. Никто не посмеет даже плюнуть на улице.

Старик грустно улыбнулся. Женщина бросила влажный взгляд на слепого. Толстый, не отрываясь от семечек, пробормотал:

– У всякой пташки свои замашки.

Добродеев слез с полки, сел против толстого, заглянул ему в глаза, словно в пустоту, и, не разжимая зубов, процедил:

– Заруби себе на носу. В этом городе всяких шкурников, жуликов совсем не будет. – С трудом сдерживая себя, отвернулся к окну. Толстый сделал вид, что не расслышал:

– Что говорите, товарищ капитан?

– Ничего. Не утруждай свою совесть. Грызун.

– Чего? Совесть?

– Я вижу, у тебя ее нет. Грызи семечки.

Перебраниваться у Добродеева желания не было. Только посуровели его глаза.

За окном проплывали в легкой сиреневой дымке сиротливые поля. Они наводили на другое настроение. Видно было, что крестьянская закваска брала вверх. Он с тоской смотрел на эти просторы. И душа тянулась к этим полям…

Старик приблизился к капитану:

– Горячий вы человек, я вижу… Вы из какого сословия будете?

– Из крестьян, – не отрывая глаз от полей, проговорил Добродеев. – Был учителем, потом председателем колхоза.

Старик чинно кивает:

– Начальство, значит.

– Какое начальство… Вот смотрю на поле и думаю: пахать надо, сеять, вырастить, собрать – руки нужны. А руки-то крестьянские автомат держат. – Помолчал, затем добавил: – Справятся ли тут без нас?

Безрукий нечаянно услышал последние слова. Оживился, желая поддержать разговор:

– Вы, товарищ капитан, не сумневайтесь. Мы вот возвращаемся к земле. Ничего, что такие, – тряхнул пустым рукавом. – Зато дух у нас фронтовой. Одной рукой за двоих будем работать.

Грустно перестукивают колеса на стыках. Люди в вагоне занялись своими делами. Безрукий вплотную прижался к капитану:

– Вы уж там… – Сжал единственны кулак. – За Сталинград…

Добродеев посуровел:

– Понимаю, солдат. Можешь быть спокоен.

Ему хотелось быстрее покинуть душный вагон.

Глава 2.

 Ночью, после тяжелого боя, на фронтовой полосе еще слышны короткие бездумные пулеметные очереди. Иногда в небе нервно дрожат всполохи ракет. Бой был беспощадный – как все на войне.

После этого кровопролитного боя, на краю только что отбитой у фашистов деревеньки, во дворе старенького дома, под навесом, где хранят сено, расположился взвод старшего лейтенанта Родионова. Из пепельных облаков неожиданно выглянула любопытная луна, коротко осветившая холодным светом дворик. А там бойцы занимались своим делом: кто перевязывал раны, кто укладывался спать, сделав из сена постель… Молоденький солдат Сокольников на корточках, прижавшись спиной к откосу навеса, пишет письмо. В перерывах между боями он всегда пишет на Родину. Пишет, и нет конца этому письму. Никто с любопытством, вкрадчиво не спрашивает «кому пишешь?». Но каждый догадывается о душевном страдании парня и не осуждает, а наоборот, старается не мешать.

Рядовой Гуськов снимает сапоги, разматывает портянки, выливает из сапог воду.

– Скорее бы она кончилась… Господи, помоги! Надоела хуже горькой редьки, – сокрушаясь, ворчит солдат.

Здоровенный верзила – сержант Веселов, укладываясь спать, по-мальчишечьи хмыкнул:

– До конца войны, Гуськов, ты еще не одни сапоги истопчешь.

У каждого бойца теснилась в голове мысль о скором конце этой проклятой войны, и рождалось подспудное ощущение, предчувствие мирной жизни. Это предчувствие грело душу и придавало силы для преодоления суровой солдатской жизни. Лейтенант Родионов, закуривая самокрутку, с наслаждением затянулся:

– Через пару недель уже пахать надо… сеять.

Его перебивает Антонюк – востроносый и быстроглазый солдат:

– Вот, Родионов, из тебя агроном так и прет.

– Парует земля, – не обращая внимания на Антонюка, констатирует Родионов.

Крестьянская душа – она и в военное время к земле обращена. И делать как-то по-другому – не получится.

Родионов затянулся глубоко еще раз и погрузился в свои, только ему ведомые тайные думы, которые рисовали мирную довоенную, деревенскую пору.

 Отрываясь от письма, Сокольников, принюхиваясь, закрутил головой:

– Ребята! Каким-то тонким ароматом тянет.

Веселов, не раздумывая, подхватывает:

–Так это ж от портянок Гуськова несет. – Он всегда цеплялся к любым неожиданностям, лишь бы подковырнуть своего друга. – Он на скотном дворе в какую-то яму угодил. Говорит – случайно. А по-моему, от фрицев прятался. Знал ведь, что они в эту яму не сунутся. – Все устало смеются. Гуськов обидно захлопал глазами:

– Иди ты, балаболка. – Не мешкая, чтобы избежать надоевших всеобщих насмешек, повернулся к Сокольникову: – Где тут речка-то, далеко?

– Да нет, вон там, – Сокольников показал рукой в темноту.

Гуськов собирает сапоги, портянки и направляется в сторону речки. Веселов не на шутку забеспокоился:

– Куда пошел-то?! Речка в этом месте простреливается.

Гуськов, махнув рукой, молча скрылся в темноте.

– О-о! Всё ему нипочём. – Ворча и матерясь, что может встретиться с шальной пулей, сержант поспешил за Гуськовым.

Глава 3.

Впотьмах, чавкая сапогами по весенней грязи, прижимаясь к церковной ограде, за которой во всполохах ракет угадывается купол церкви, идет капитан Добродеев. Он ищет свою часть. Где-то вдалеке ухнул снаряд. Вдруг из темноты перед ним появляется фигура Веселова. Капитан сразу узнал бойца:

– Веселов, сержант? – Вот так встреча в темноте.

– Товарищ капитан, вы? – искренне обрадовался сержант. – Вы же в госпитале…

– Подлечили, снова в строю, – сдержанно улыбнулся капитан. – Где наши?

– Вот за этим заборчиком. Отдыхают после боя. Пойдемте.

Встреча бойцов и командира была оживленной:

– Товарищ капитан?!

–Наконец-то!

– Как здоровье? Уже поправились?

– Кто умеет – разве долго?

А еще радовались потому, что потери, которые понесли в бою, пополняются вернувшимся надежным командиром.

Добродеев и Родионов крепко обнялись.

Дружба двух командиров давняя, и связала их не война. Они родом из одной деревни, и у обоих сердце с детства прикипело к родной земле. Для них пашня, урожай не пустой звук. И война для обоих – как ненужное безумное занятие. Но враг топчет их землю, поливая ее кровью безвинных. И они сознают, что свою землю надо освобождать от чумы.

Бойцы устали от тяжелого боя, гибели товарищей. Добродеев это понял сразу. Ему хотелось хоть как-то поддержать моральный дух солдат:

– Вы такими темпами продвигаетесь, еле догнал вас. Я уж думал, что к посевной ребята хотят закончить войну. Земля-то заждалась хозяина.

Солдаты, конечно, рады были бы закончить войну хоть сейчас. Но фашист так просто не сдается. Остервенело огрызается гад и на что-то надеется… Капитан и старший лейтенант, негромко разговаривая, отходят в сторонку, чтобы не мешать бойцам отдыхать.

– Вижу был бой суровый, – посерьезнел комбат.

– Товарищ капитан, выбило много бойцов.

– Знаю, Федя. В штабе полка доложили.

– Деревенька-то небольшая, а уперся сволочь… Ладно. – Перешел к личному: – Здоровье-то подремонтировал?

– Нормально. Хотели в резервный полк направить. Еле уговорил начальство, чтобы опять к вам, в свою часть. Прибыл, а в штабе сказали: «Скоро будет наступление. Не дать фрицу закрепиться».

– Правильно сказали! Надо гнать без передыха.

Добродеев глубоко вздохнул.

– Сеять скоро.

Помолчали. И возник у Родионова осторожный вопрос:

– Паша… Ну как там в тылу-то? Восстанавливают?

– Да, кое-где готовятся к пахоте. – И завитал этот тревожный запах боли, волнующий каждого, кто родился на земле. – Только пахать некому. – Заходили желваки на красивом лице капитана. – На что силы тратим? – И с горечью ответил сам себе: – На войну! Эх, Федор… – Добродеев в сердцах резанул ладонью воздух. Не хотелось тревожить друга перед боем мыслями о родной деревне, сожженной фашистами. Умолчал. Отложил он этот разговор на после боя. А заговорил тихонько прямо в ухо Федору:

– В штабе полка сказали, – выступать будем по приказу, пока подтянут тылы. А нам предварительно надо прощупать у фрицев левый фланг. Так что надо кого-то послать в разведку. Хорошо бы «языка» взять.

– Понятно.

– Как думаешь, кого?

– Да кого, кого… Веселова. Парень выносливый и сообразительный.

– А еще?

– Пусть сам скажет. – Родионов негромко зовет:

– Сержант!

Слышно, как впотьмах лениво перекликаются редкие деревенские собаки. Прочертив дымным следом крутую траекторию, ракета упала где-то далеко за рекой, осветив побитые снарядами деревья. Из темноты появился Веселов.

– Слушаю, товарищ старший лейтенант.

– Сержант, надо узнать, что там у немцев делается.

– Понял, товарищ старший лейтенант.

– Да чего ты заладил – лейтенант, лейтенант… В общем, надо пробраться на тот берег. Через речку. За деревней она узкая и мелкая. Желательно взять «языка». Надо узнать, ждут ли они подкрепление и когда.

– Понял.

– Идти надо вдвоем… Кого возьмешь?

– Любого… Ну давайте Антонюка.

Родионов недоверчиво переспросил:

– Антонюка? Н-да… Боюсь я за него.

– Ничего, зато он парень не хлипкий.

Капитан перехватил настроение Родионова:

– Есть сомнение?

Веселов переминался с ноги на ногу:

– Ребята устали после боя, а он вроде ничего.

Капитан строго сказал:

– Выходить сейчас, пока темно. Вернуться к утру… живыми.

Из-за кустов появился полураздетый Гуськов. Он в кальсонах, сапогах и в гимнастерке. Все с удивлением посмотрели на него.

– Это что такое? – Добродеев переглянулся с Родионовым.

А Гуськов, не обращая внимания на строгих командиров, искренне обрадовался, увидев капитана. И словно на гражданке, стал восхищаться, забыв об одежде:

– Товарищ капитан? Вернулись? Живой! Слава тебе, Господи…

– Почему в таком виде? – еле сдерживая смех, спросил Добродеев.

– Дык я на речку ходил, – почесал раннюю лысину Гуськов. – Вода холо-одная.

Веселов поправил пилотку, из-под которой выскочили веселые русые завитушки.

– А он всегда, товарищ капитан, после боя кальсоны стирает. Святое дело.

– Э-э-э, губошлепый балаболка. Не кручинься за меня.

– Оденься скорее, а то простудишься, – улыбнулся Добродеев.

Родионов незаметно дал знак Веселову. Тот как появился из темноты, так и исчез.

– Это я сейчас, мигом. – Гуськов стеснительно мнется. – У вас закурить не найдется? – Добродеев протянул пачку папирос. – О-о! Папиросы «Беломор». Сразу видно, из тыла человек прибыл.

– Бери, бери.

– Кто добро творит, того Бог благодарит, – Гуськов берет две штуки. – Я ведь папиросы-то, не очень…

– «Не очень», а берешь две штуки.

– А две потому, товарищ капитан, что одну сейчас, а другую после боя. Чтобы цель была выжить.

Родионов, сдерживая улыбку, старался придать голосу приказной тон. – Иди в избу, обсушись и ложись спать.

Гуськов прячет папироску за ухо:

– Благослови вас, Господи. – Быстро уходит.

Добродеев осторожно садится на брошенное у сарайчика бревно, закуривает.

– Никакая армия не научит Гуськова дисциплине.

– Да уж… И не нужна ему эта война… Он классный плотник. В деревне дома строил.

– Да и мы с тобой, Федор, не по своей воле здесь. Если бы не фашист, готовились бы сейчас к пахоте. Земля-то ждет!..

– Да тише ты. Кругом смерть, а ты – «земля».

– Самое страшное, Федя, – человека на войне приучают убивать.

– Не убивать, а защищать свое Отечество…

И разговор как-то замолк. Только огоньки от папирос нервно вспыхивали. Повисла в ночной тишине задумчивая пауза. Оба понимали, что не по своей доброй воле взяли в руки оружие. Они войну не искали. Она сама, кровожадная, пришла к ним, а их долг – освободить родную землю от пришельцев.

За стеной сарайчика послышались позывные. Там примостился связист Камратов со своей аппаратурой. Он сонным голосом разговаривает с коллегой из штаба:

– Я – «Роза»… Слушаю… Чего ты там?.. «Роза» слушает… Да не сплю я… Ничего особенного. Тихо. Тихо, говорю… Немножко постреливают. Ладно. – Вешает трубку.

– Весна растревожила мне душу, Федор. К земле потянуло.

– Ничего, Паша, скоро мы этому фрицу окончательно хвоста наломаем и тогда…

– Зачем люди убивают друг друга?

– Зачем? – Не найдя ответа, Федор замолчал. – И что тебя на философию потянуло? Ты, я смотрю, Паша, пока в госпитале валялся – делать-то нечерта было…

Где-то далеко взвилась ракета, на секунду высветив суровые лица друзей.

Глава 4.

Небольшая плоскодонка бесшумно скользит по бархатной глади неспешной и неширокой речушки. В лодке Веселов и Антонюк. Лодка, чуть шурша, скрывается в прошлогодних камышах. Бойцы, напряженно прислушиваясь, ступают на топкий берег. Здесь еще хозяйничают немцы. Веселов насторожился, услышав подозрительный шум, подумал: «Наверное, разбудили лягушек». Убедившись в безопасности, тихо прошептал:

– Лодку подтяни… Только тихо.

Антонюк, боязливо озираясь, подтягивает лодку к берегу.

– Надо запомнить, где ее оставили, чтобы потом не искать.

Осторожно наступая на мокрую землю, разведчики направились в сторону деревни.

В сарайчике связист Камратов сонным голосом продолжает ворковать:

– «Акация», «Акация»… Гутен морген… Я «Роза», «Роза»! «Роза»!! Проверка линии. Проверка линии!.. Черт глухой.

Добродеев отодвинул гнилую доску сарая:

– Чего там?

– Да… «Акация»? – Связист неожиданно встрепенулся. – Так точно, есть. – Передает трубку Добродееву.

– Слушаю… Понял… Слушаюсь, товарищ полковник. – Посмотрел на Родионова. – Здесь… Передам… Точно в назначенное время? – Смотрит на часы. – Слушаюсь. – Передает трубку связисту.

– Из штаба? – Родионов напрягся.

– Передают тебе благодарность за этот населенный пункт.

Родионов чуть расслабился.

– Полковник сказал, где-то важную высоту хотят отбить у немцев. Танки пойдут туда. А шум поднимут по всему фронту дивизии, чтобы сбить немцев с толку. Артполк выставит тягачи на передовую.

– У нас уже стоит один.

– Сказал, что как только подтянут тылы, будет приказ – двинемся дальше.

Глава 5.

Разведка – дело рискованное и опасное. Разведчики – смелые люди. Труд их бывает бесценен. Он опирается на мужество, преданность и жертвенность. Разведчики Веселов и Антонюк притаились в зарослях высоких кустов на краю деревни.

Слышна немецкая речь. Около добротной избы – видимо это немецкий штаб – стоит мотоцикл. Из избы то и дело выходят и входят офицеры и солдаты. Двое умчались на мотоцикле… Немного стихло. Веселов напряженно следит за перемещениями немцев.

– Эх, если бы понять, что они там лопочут.

– Сцапают нас здесь немцы – узнаешь, что лопочут, – забурчал Антонюк. – Вон они кругом.

– Не роняй сопли, – Веселов, не отрываясь, продолжает наблюдать за немцами.

– Понятно, что они готовят наступление, – жалобно застонал Антонюк. – Пошли к лодке, пока не поздно.

Веселов с досадой посмотрел на Антонюка.

– Правда говорят: Чтобы узнать человека, надо в разведку с ним сходить, – почти зло прошептал Веселов. – Нам нужен «язык».

– Чихал я на него. Скажем – не удалось…

– Ну и дремучий ты мужик, Антонюк. Ошибся я в тебе.

– Ох ты, ох ты! Зря я согласился с тобой идти.

– Не замечал я раньше, что ты такая гнида. Думал – ты нормальный мужик.

– Приказ мы выполнили – увидели, что здесь происходит.

– Ты, Антонюк, тупой, как сибирский валенок. Только «язык» скажет, что у них на уме.

Подул слабый ветер, мокрый и холодный. Из грязных туч, расплывшихся над головой, заморосил мелкий дождь.

– Хватит дурью маяться. У меня мурашки бегают по телу.

Улыбнулся сержант, но его улыбку Антонюк в темноте не видел.

– Смотри, чтобы они не затоптали твою совесть. Чего нюни распустил?

– Упертый ты, Веселов. Еще шутишь. Как ты его возьмешь, этого «языка»?

Глава 6.

Неугомонная война даже ночью не спит. Во тьме где-то неожиданно затеялась далекая беспорядочная перестрелка.

– По деревне стреляют, – пряча окурок в кулак, глухо сказал Добродеев.

Родионов спокойно, стряхивая пепел:

– Пусть стреляют. Там никого нет. – Глубоко, с наслаждением затянулся. – Всё население в лес ушло.

– Знаешь, Федор, у меня эта мысль как гвоздь в голове сидит, – тихо заговорил Добродеев.

– Какая?

– Да на счет войны нашей. И вообще насчет войны любой.

– А что так?

– Ну, вот ты мне ответь. Когда конец этим войнам будет? Когда?!

– Да тише ты, философ.

– Ну?

– Отвечу, – срывающимся голосом заговорил Родионов. – Мы воюем за свою землю. Свою жизнь. А ведь она была неплохой. Мы на своей земле. Защищаем своих родных, матерей, жен… Вот ты не женился до войны… А то бы… – Резко замолчал. В незнакомой деревушке, сырой ночью, посредине войны воспоминание о мирном времени так и толкалось в память. – Я помню, когда ты появился в колхозе после учебы. Бабы шибко шушукались: учитель, молодой, холостой…

– Да не об этом думалось тогда. – Добродеев как-то тихо вздохнул.

– А уж когда в председатели выбирали, девки на тебя глаза лупили в открытую.

– Федя, хватит. – Капитан мял папиросу нервными пальцами. – По наивности я не замечал, как крутится под ногами земля.

– Вот-вот. Тогда время было другое. Хотелось крутить шарик быстрее.

– Несправедливости на земле много, – как-то хмуро, глядя в темноту, произнес Добродеев. О чем он подумал тогда – только ему известно.

Глава 7.

Еще в госпитале, когда Добродеев залечивал раны, ему привиделся сон. Вся довоенная жизнь проскакала, как на коне, по пестрым полям его памяти быстро и негромко, не оставляя за собой заметного следа. Детство носилось, бедокурило по пыльным деревенским улицам и резко оборвалось, когда приехала комиссия из центра с предписанием о высылке семьи в Сибирь. Не понравилось кому-то, что зажиточный крестьянин Григорий Добродеев выступил против закрытия церкви на селе. А случилось это после того, как церковный звонарь забрался на колокольню, громыхнул три раза в большой колокол и заорал:

– Нету теперь у нас правды, она ушла на небеса!

Это был период, переломивший много судеб и жизней самого трудолюбивого класса в России.

Накануне высылки случился пожар. Дом сгорел. Семья Добродеевых – отец, мать и сын оказались в голом поле. Мать успела взять кое-какую поклажу и самое дорогое – уцелевшие иконки. Погрузили на телегу свой скарб, нехитрый сельхозинвентарь и в путь.

Был мучительный переезд на незнакомое место, в глухое маленькое село Хлябцево в семидесяти километрах от Омска. Трудолюбивый, с крестьянским характером Григорий очень любил своего Пашку. Старался сделать всё, чтобы вывести его в люди и дать образование. Понимал, что мужик должен не только трудиться, но и быть грамотным. Отец был умен от природы и на селе, несмотря на разность положений, быстро сошелся с учителем Сергеем Петровичем Рябцевым, которого сослали за благородное происхождение. Хотя положение у них было одинаковое – ссыльные.

Сергей Петрович, с согласия общины, собрал деревенских детей и стал их учить. Обучением он занимался с удовольствием. И скоро заметил способность Пашки к учебе. Он уговорил Григория отдать парня туда, где есть официальная школа. Отец ради такого дела без колебаний согласился, отвез сына в соседнее село, договорился за деньги с одинокой, набожной женщиной Авдотьей, что она выделит ему угол и будет кормить со своего стола. Детей у нее своих не было, и она, перекрестившись три раза перед иконкой, согласилась приютить симпатичного мальчишку.

Теперь родителей Пашка видел редко, скучал по матери и отцу. Когда приходилось видеть, то расставаться не хотел. Но отец своим крестьянским чутьем понимал, что парню надо учиться, и настаивал на своем.

Годы летели быстро. И по окончании школы встал вопрос, что делать дальше. Учителя сказали: «Надо ехать в город и поступать в педагогический институт». Так он и сделал. Учеба давалась ему легко. Но за время учебы Павлу пришлось дважды съездить в Хлябцево на горькие похороны: сначала отца, а затем матери. И остался Паша Добродеев один на всей планете. Родственников у него не было. После окончания института все студенты хотели остаться в городе, а он попросил распределить его в село. И словно по Божьему промыслу или недосмотру чекистов оказался он в том селе, откуда была выслана его семья. В местной школе было всего два учителя – остальные уехали в город. Они уговорили молодого педагога Павла Григорьевича занять должность директора.

За несколько лет школа в корне преобразилась. Это заметили и колхозники. Когда на общем собрании встал вопрос о председателе, то вместо лентяя и пьяницы – ставленника райкома Матвея Прокопчука бабы и мужики единодушно подняли руки за Павла Григорьевича Добродеева.

Коллективизация набирала обороты. Но колхоз – это не школа. И хотя он сызмальства знал крестьянское дело, и оно было ему не в диковинку, в новых условиях приходилось туго. Тем не менее колхоз под руководством молодого председателя стал поднимать голову. «Заозёрное» в районе начали похваливать и даже ставить в пример. Но тут в мирную жизнь непредвиденно встряла война. Добродеева как председателя колхоза направили на курсы командиров. И вот уже три года он месит грязь по военным дорогам. А смерть с противным свистом гоняется за ним.

Глава 8.

Робко вздрагивали розовые огоньки от папирос капитана и старшего лейтенанта, подчеркивая темень ночи, плотно накрывшую округу. Кажется, она застыла в своей массе, ожидая прихода спасительного серенького утра, которое всё не приходит. Да и никто не торопит это утро. Добродееву и Родионову есть, о чем поговорить, поразмышлять, окунуться в прошлое – вспомнить довоенную жизнь. Не знали они, что это была трудная и обыкновенная радость. А узнали они об этом только тогда, когда фашист пришел в их дом. Долго будет помнить их поколение кровь и трупы на полях.

– Из всех ошибок в мире, самая большая ошибка – это война.– Добродеев плюнул на окурок, погасив его.– Нет, война не для меня. – В его голосе прозвучали твердые нотки. Капитан замолчал. Молчал и Родионов, и, погасив свою папироску, он понимающе вздохнул.

– Но ты, Паша, в ней участвуешь.

– Да. Поневоле…

Конечно, кому не хочется мирной и счастливой жизни?! Но чумные силы ломают эту жизнь, ломают людские судьбы, рубят под корень всё, что наработало человечество за сотни лет, покушаются на самое святое – человеческую жизнь.

– Ладно, Паша, – Родионов с надеждой улыбнулся в темноте. – Кончится война, вернемся в свое «Заозёрное» – заживём. – От такой сладкой мечты старший лейтенант даже зажмурился.

А у капитана комок подкатил к горлу. Не хотелось говорить своему агроному страшную весть. Но что поделаешь, ее не утаишь. Всё равно узнает:

– А «Заозёрное» наше, Федя, немцы сожгли под корень. Это я сам видел.

– Как?! – у Федора перехватило дыхание.

– Одни печные трубы остались, небо подпирать.

– Вот это да. А ты молчишь. – У Федора сердце болезненно сжалось. – И живых нет?

– Народ, наверно, размотало по соседям. У меня времени не было, чтобы узнать.

– Как же мои там? Я думал: освободили, а писем нет.

– Надо надеяться. Подожди, Федя. Придут тебе письма.

– Там ведь мать и бабушка. Ты же знаешь.

– Дай Бог, чтобы они остались живы.

Федор с горечью произнес:

– Вот за это мы и воюем, Паша.

– Да. Они должны ответить.

В темноте ночи послышался неясный шорох, и прямо перед военными появился мужичок в замызганной стеганке. Он прищурился, чтобы лучше разглядеть:

– Здрасте вам, начальники дорогие!

Бойцы оторопели. Родионов с нескрываемым удивлением хохотнул:

– Вот те на! Откуда ты взялся?

– Как откуда? – Старик подтянул стеганку, подпоясанную солдатским ремнем. – Я на своей земле.

– Ночью нечего болтаться по деревне, – строго сказал Родионов.

– Так-днем-то вовсе нельзя – неприятель заметит. У нас и общее собрание ночью было. Еще до вашего штурма. В поле, во-он под теми скирдами.

Добродеев и Родионов неодобрительно переглянулись.

– Какое собрание?

– Колхозное. Правление выбирали. Мужиков-то в деревне не осталось.

Родионов растерянно улыбнулся.

– Ну ты даёшь! Где же он, ваш колхоз-то?

–Ну как где, – сердито произнёс старик, – вот в этой деревне, Соколово. – Тихонько крикнул в кусты: – Ульяна! Иди-ка сюда, чего спряталась. Это свои.

Из темноты появилась девушка, как сказочное видение. Она робко смотрела большими глазами на командиров. Из-под косынки выбились белокурые пряди. Застенчивая полуулыбка была на ее лице. И мрак ночи словно раздвинулся – стало светлее. Родионов еще больше удивился:

– Ты смотри, комбат, что делается на передовой.

– Это для вас передовая. – Старик хитровато прищурился. – А для нас – тыл. – Опять с молодецким видом поправил стеганку. – Меня зовут Харитон Акимыч. А это, – старик посерьезнел и придал голосу убедительности, – вот это наш член правления, Ульяна Сорокина. А в председатели, стало быть, обратили меня.

Добродеев неодобрительно посмотрел на обоих:

– Вам жизни своей не жалко? Здесь же передовая… Стреляют. Харитон Акимыч аккуратно вытер рот ладошкой:

– Это наша земля. – Сказал, как отрезал.

– Ну хорошо, что вы хотите? – суха бросил комбат.

Ульяна с пристальным вниманием глянула на Добродеева.

– У нас к вам разговор есть, – упрямо сказала член правления. И уже мягче добавила: – Вернее – просьба.

Оба командира вопросительно посмотрели на пришельцев.

– Ну чего-здесь-то? Пошли в дом, – скомандовал Родионов.

Глава 9.

На пологом берегу реки за камышами в кустах густая ночь придавила двух разведчиков к сырой земле. У разведчиков такая суровая доля – терпеть. Не выдать себя врагу, иначе вся задуманная операция превратится в прах. Но Антонюку лежать на сырой земле в окружении немцев неуютно и страшно. Он тянет за рукав Веселова:

– Пошли отсюда, пока не поздно.

Веселов, продолжая наблюдать за хатой – штабом, с остервенением цыкнул, отталкивая Антонюка:

– Ну и курва же ты, Антонюк.

Сержант понимает, что сейчас не время перебраниваться. Задание надо выполнять во что бы то ни стало. Надо взять «языка». Вдруг из хаты, где расположилось фашистское военное руководство, выскакивает немец. Он бежит к кустам справить малую нужду. Разведчики притихли, затаили дыхание. Было слышно, как капельки дождя падают на прошлогодние листья. Оправившись, немец собрался бежать в хату. Но неожиданно огромный кулак Веселова опустился на затылок немца. Он рухнул на землю как подкошенный. Веселов заторопил Антонюка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.