Артём Чепкасов
А любить никто не хотел

Автор предупреждает, все события и персонажи вымышлены.

Любое совпадение с

реальными событиями и людьми – случайность…

Своим коллегам, добрым

товарищам и надёжным напарникам Кусайынову Билимжану и Бикинееву Халилю посвящаю…

Все мы одной крови – человеческой…

Пролог.Враги

Наконец-то в замочной скважине уверенно заскрежетал ключ и тотчас хлопнула входная дверь. Тут же позабыв об игрушечной железной дороге, подаренной на Новый год, Антошка выбежал из комнаты в небольшую прихожую.

– Папка! – радостно закричал мальчик и, в один прыжок подскочив к грузному мужчине, крепко обнял его.

– Привет, сынка, – Геннадий широкой ладонью ласково потрепал ребёнка по светло-русому вихру. – Говори, как ты здесь? Чем занимаешься? В школе чего нового учителя рассказывали?

– Так школа закрыта, пап, а я в паровоз играю, – принялся Антошка рассказывать, захлёбываясь собственным счастьем. – Он привёз животных: волка, лося, жирафа и слона из Москвы в Душанбе и все дети будут рады…

И мальчик непременно пригласил бы к игре отца, назначив его аж директором потешного зоопарка, но, бесшумно выскользнув из кухни, в разговор вмешалась мама.

– Здравствуй, – Зоя не стала целовать мужа, как обычно при встрече, а посмотрела на него тревожными глазами, кажущимися оттого необычайно большими. – Как добрался?

– Нормально. Транспорт не ходит. Но ничё, я пешочком, порастрясся малёха, –Геннадий ткнулся большим ртом в щёку жены и легонько приобнял её. – Слушай, брось паниковать. Сын почему на уроках не был? Это ещё что за новости?

– Так страшно же, Гена, – чуть не с мольбой в голосе протянула Зоя.

– Чего тебе страшно? Ничего не страшно, не выдумывай то, чего нет…

– Да, как же нет, когда есть, – запричитала женщина, но муж её и слушать не стал.

– Вот скажи ты мне, пожалуйста, объясни, чего ты так напугалась? Чего вы все так сильно боитесь? Вечно вы, бабы, раздуваете…

– Зато вам, мужикам, ничего неинтересно, кроме вашей работы и телевизора, пока жареный петух…

– Какой петух? Чё ты в сам деле? – вновь нетерпеливо перебил Геннадий жену, уверенно улыбаясь да увлекая родных в кухню. – А милиция нам на чё? А если она не сладит, так армия ещё есть. Ну, и мы, русские мужики, в конце концов, тож не пальцем деланные. Нас много, неужто не сумеем отстоять дома свои, семьи?

– Ишь, смелый выискался, – подначила Зоя, разливая по чашкам суп. – Хлеба нет, побоялась из дома выйти. Соседка на рынке была, такие страсти рассказывает. Бандиты ларьки громят, и никто с ними справиться не может, страшно всем. Не приведи Господь, правда, если…

– О, Зулфия твоя разлюбезная, хоть и коренная, а сплетни распускает почище рязанских старух, – досадливо отмахнулся Геннадий, вставая из-за стола и направляясь обратно в прихожую.

– Ты куда? – встревожилась Зоя.

– За хлебом, – буднично ответил муж, натягивая куртку. – Как можно есть суп без хлеба? Вода жирная…

– Па, я с тобой, – принялся обуваться и Антошка.

– Не ходи, – обречённо попросила Зоя, зная, что муж не послушает.

– Прекрати, говорю, – настоял Гена на своём. – Тут идти двести метров, через два дома. Ничего не случится.

– Антона хоть не бери, – взмолилась Зоя, взглянув на сына и обратно на мужа. – Прошу тебя.

– Успокойся, – громко выругался Геннадий, но сразу заговорил спокойнее. – Чё ж ему теперь совсем на улицу не выходить? Это и его город тож. Да, и, вообще, наш. Дед мой строил электромеханический, работал там, и отец мой с ним. А я сам с шестнадцати лет по стройкам, меня полгорода знает. Кто мне и моему сыну чё сделает, да и за чё?

– Да, им без разницы? Они же нацисты, им повод только дай. А ты один из прорабов в новом микрорайоне, где квартиры армянам пообещали, а не таджикам. Вот тебе и причина. Русский в Душанбе строит дома для беженцев. Чужой чужим, а не свой своим…

– Это я-то здесь чужой!? Совсем вы с ума тут посходили, бабы, – горячо заспорил Гена. – Опомнитесь! Какие нацисты!? Откуда!? Каждый понимает, чё оно такое и к чему ведёт! Батя мой с отцом твоей же Зулфии ненаглядной, между прочим, подо Ржевом да в Смоленске с нацистами воевали и всю эту сволочь вымели. Нет никаких нацистов и никогда не будет больше! Враки всё это про них! Мир после той войны поумнел, нету больше дураков за цвет кожи подыхать! Иначе за чё отцы бились в Отечественную?

– Ой, нет, Гена, один дурак ещё остался! Ты, – заплакала Зоя. – Неужели сам не видишь? Открой же глаза!

– Хватит, я сказал! – Геннадий вышел, громко хлопнув дверью.

– Папка, подожди, – закричал испуганный Антошка и выбежал следом.

– Антон, стой! Не ходи! Гена, сейчас же верни его! – испуганно кричала Зоя, но ни муж, ни сын её уже не слышали.

На тёплой улице, ласково пригреваемой длинными лучами яркого солнышка, пахло необычайной свежестью – уснувшее было ненадолго Закавказье во всей красе высоченных гор да бескрайних лугов приготовилось встречать скорую весну. Кругом всё зеленело и даже черешня во дворе уже принялась неторопливо набирать цвет. Добрый южный ветер, дувший с вершин могучего в своей безмятежности дядьки Памира, играючи лохматил Антошкины нестриженные волосы. Хорошо. Спокойно. Миру мир.

В книжках маленький Антон читал, зима – это обязательно снег, трескучие морозы, но за неполные десять лет, так ни разу настоящей зимы и не видел. И, всё одно, мальчик беззаветно любил свой город, в котором родился и стал настолько большим, что уже в третий класс школы ходит. Октябрёнок, как и все его школьные друзья – мальчишки, а через два месяца их обязательно примут в пионеры. Уж кто – кто, а они точно достойны.

Старинный же, но вместе с тем молодой и сильный, как былинный богатырь, Душанбе неописуемо красив, и Антошка гордился, что ещё краше малая Родина становилась, благодаря его отцу – строителю. И непонятным для мальчишки оставалось лишь одно – утром мама на занятия его не пустила, объяснив, сегодня школа не работает. Но в окно Антошка видел, как дружки, братья – погодки Абдулло и Гоиб весело бежали к школе. Да тащили за собой сестрёнку капризулю – Мохлико. Дети, как всегда, опаздывали и за Антошкой не зашли. Впрочем, они и так никогда за ним не заходили. А вот он за ними всегда.

Странно.

Но больше всего Антона волновала ссора родителей, – редкое событие в их доме. Где-то в затылке вдруг мелькнула мысль: «мама обманула, и школа работает, как обычно. А врать нехорошо, особенно близким, вот папа на неё и рассердился. Но зачем она соврала»?

– Пап, а почему вы с мамой поругались? – спросил мальчик с опаской, что отец на него тоже рассердится и одновременно с тем удивляясь, как всегда многолюдный город в эти замершие в непонятной тревоге минуты словно и сам вымер, и на улицах почти никого нет.

– Кто сказал? Мы просто поспорили, как ты с друзьями иногда, – добродушно усмехнулся Геннадий, крепко беря сына за руку, и мальчишка, позабыв про свои сомнения, счастливо заулыбался.

– Па, а вы с мамой разве тоже друзья, если спорите, как я с пацанами во дворе?

– Конечно, и даже лучше. Семья, где мы с тобой добытчики, а мама, хранительница очага. И нам её беречь нужно, а то пропадём мы, сынка, без мамки нашей.

Они внезапно остановились. Геннадий присел перед сыном на корточки, внимательно посмотрел ему в синие глаза, полные детского восторга ото всего, что видел и того, о чём ещё не ведал, но обязательно скоро узнает. Мир прекрасен.

– Ничего не бойся, Антошка. Никогда и ничего. Страх рождает панику, а она убивает тебя ещё живого.

– Ты чего, па? – удивился Антон.

– Да, так. Вырастишь, поймёшь, – Геннадий дружески подмигнул, поднялся на ноги и потрепал по вихру. – Ну, пойдём дальше. Хотя уже пришли. Конфет-то купить?

Зайдя в маленький магазинчик, приютившийся на первом этаже длинного дома, Геннадий поздоровался с продавщицей. – Здравствуй, Фатима.

– Ага. Батончики, рот-фронт, – запоздало ответил сын, вновь почуяв неладное, когда отец встал в очередь.

Народу в магазине в вечерний час было привычно много и от этого моментально улетучились плохие мысли. Но тревога не заставила себя ждать и вернулась слишком скоро – обычно за продуктами ходили женщины, а в этот раз покупателями оказались одни мужчины.

– Чё эт вы, земляки, не здороваетесь? – удивился Геннадий и повторил. – Здорово, говорю, уважаемые. Омар, чё насупился, дружище? Иль не признал?

Антошка видел, как отец, не переставая улыбаться, протянул сильную руку их дворнику. Но высокий, худой и всегда приветливый мужчина, каждый раз угощавший детвору то сливами, то абрикосами, а то просто семечками, на рукопожатие в этот раз не ответил и отвернул смуглое вытянутое лицо.

– Ладно, Омар, поживём, увидим, – озадаченно согласился отец и спросил. – Хлеб есть, Фатима?

Продавщица, худая и некрасивая тётка, каждый раз ругавшаяся по поводу и без на Антошку с его дружками, когда ребята по пути из школы забегали за лимонадом да сильно при том шумели, ответила на таджикском.

– Ты чё, Фатима, русский язык забыла? – чтобы скрыть ещё большее изумление, Геннадий попробовал засмеяться, но не получилось, и он потребовал. – То, что ты меня сейчас прогоняешь, это мне ясно. Непонятно только, почему? Говори со мной по-русски, пожалуйста, а то я вашу тарабарщину хоть и разумею, но говорить на ней не могу. А с тобой мы в школе за одной партой сидели, и у тебя по русскому четвёрка, я помню.

Тётка Фатима опять сказала что-то на родном языке, и Геннадий неожиданно больно схватил Антошку за руку:

– Пойдём-ка, сынка, в другой магазин, через дорогу вон. А с тобой, Фатима, позже разберёмся. Нехорошо себя ведёшь, неправильно. Не по-советски. Омар, пропусти, чего встал на пороге?

То, что отца ударили, Антошка понял не сразу. Сначала увидел кровь, посочившуюся из носа родителя, затем услышал истошный визг тётки Фатимы, и только потом стало страшно.

– Ты чё делаешь, Омар? Пьян что ли? – разозлился Геннадий, замахнувшись, дать сдачи, но из очереди к его противнику уже подоспела подмога.

В один миг разъярённая ни с того – ни с сего толпа повалила мужчину на пол и со всей силы стала пинать по всему телу. По голове, по животу, по ногам.

Антошка в оцепенении смотрел, как отец, рыча в своём бессилии, тщётно закрывается руками от ударов, и не сразу почувствовал, что его схватили за руку да куда-то поволокли. Слова застряли в горле, сжавшемся от такого дикого страха, какого ещё никогда в жизни не было. Даже когда в прошлом году за углом школы один стоял против двух шестиклассников, что у малышни деньги забирали. Ему тогда нос расплющили, но он не уступил и со всей силы пнул врага в голень и тот так плаксиво завизжал, что прибежал пионервожатый со своими помощниками и разняли дерущихся.

Оказывается, тогда всё было просто и легко, как игра по правилам, ударили тебя, бей ты в ответ. А вот теперь было совершенно непонятно, где твой враг и куда бить, и оттого страх не покидал маленького человечка. Через миг стало темно и душно. И одновременно с тем холодно настолько, будто в Душанбе, наконец-то, пришла настоящая русская зима. Только не добрая и весёлая, а злая да кусучая.

Отца Антошка больше не видел, но слышал, как кто-то хрипел голосом похожим на его. Сильным, несдающимся. И ещё кто-то громко смеялся да бранился, перемежая русские слова с таджикскими, хорошо знакомые мальчику, потому что большая половина их класса были таджиками, но подумал Антошка об этом впервые. Раньше без разницы было, кто есть, кто. Главное, – Человек.

– Ты кто такой, собака?! – доносилось из магазина до маленьких ушек громкое, страшное и злое. – Ты по какому праву требуешь от нас, говорить на твоём поганом языке на нашей земле?!

– Оккупант!

– Наш язык тарабарщина, а его язык правильный, самый главный, так да?! А почему?!

– Да, кто это так решил?! На языке наших дедов хотим говорить, а русский язык не признаём! Русские вон из Таджикистана!

– Режь на шашлык его, Омар!

– Слыхали, братья, он наши квартиры армянам раздаёт!

– Из русский свинья шашлык хороший, нежный!

– Нельзя нам свинью! Пусть уходит! Вон из Душанбе!

– Уходи, русский, из Таджикистана! Это мой дом, не твой!

– Бей русских! Таджикистан для таджиков! Убей его, Омар!

– Нам рабы нужны, пусть остаётся!

– Не дышит. Уходим.

– Пацан где?

– Убежал с испугу. Пойдём, пойдём…

И стало так тихо, как ещё никогда. Антошка не знал, что такое смерть и что значит, умереть, но в ту самую кошмарную минуту своей столь короткой ещё жизни, вдруг в один миг со всей ясностью понял, – всё, абсолютно всё, что его окружало, умерло. Навсегда! Смерть – это когда тихо, душно и темно. Смерть – это когда ты один и вокруг больше никого нет.

Сколько он так сидел, боясь шелохнуться, глубоко вздохнуть, мальчик не считал. Хотелось есть и в туалет, и оставалось неясным, чего же больше. Зато плакать не хотелось. Совсем.

Забившемуся в пыльном углу ребёнку казалось, прошла вечность с той минуты, как они с папой вышли из просторной, светлой квартиры, и пора бы им уже вернуться. Ведь мама же заволнуется, плакат будет, и какие они с папкой после этого мужчины, если их женщина плачет. Но как вернуться? А что, если злой дядька Омар поджидает где-то поблизости? И почему папа, такой большой и такой сильный, похожий на богатыря, не ищет его и не спасает от обезумивших людей?

Когда дверь подсобки внезапно распахнулась и луч света ослепил маленькие глаза, Антошка испуганно взвизгнул, а маленькое сердце в худенькой груди заколотилось с такой силой, будто непременно решило выпрыгнуть и навсегда убежать. Чтобы ему не сделали ещё больнее. Или чтобы его не убили. И словно поддерживая его беспомощное детское сердечко, помогая ему справиться и не лопнуть совсем, из детских глаз, наконец, потекли слёзки. Однако легче не стало.

– Не надо, дядя Омар! Не бейте! – верещал мальчик, сотрясаясь в рыдании, но чья-то лёгкая тёплая рука, похожая на мамину, медленно погладила его вихор, и кто-то невидимый прошептал женским голосом:

– Не плачь, Антошка, не плачь. Всё кончилось. Тихо, мальчик, тихо, а то услышат…

– Кто услышит? – осторожно поинтересовался ребёнок, стараясь успокоиться и с усилием растирая настырные слёзы, часто всхлипывал. – Кто вы?

– Фатима, – ответил голос ещё тише.

– А папа где?

– Пойдём, к маме отведу, – сказала продавщица вместо ответа, и Антошка догадался, об отце спрашивать не надо.

Никогда и негде. Про него нужно забыть. Навсегда.

На любимый Душанбе уже опустилась ранняя южная ночь, стало холоднее и ни машин, ни людей вовсе нигде не было. Даже уличные фонари горели не все, а лишь один. У магазина через дорогу, освещая узкий участок. И в окнах домов света тоже не было. Разве что в нескольких, на которые Антошка боялся взглянуть, чтобы оттуда не увидели его. Большой, добрый, красивый город, как и маленький его житель тоже застыл в ужасе и опасался лишний раз пошевелиться.

Тётка Фатима, крепко прижав Антошку к себе, вела его к дому не напрямую, а стараясь оставаться в тени, и двигаясь окольными дорожками, от угла к углу, от дерева к дереву.

– Мой дом там, тёть Фатима, – тихо говорил Антошка и испуганно спрашивал. –Почему мы идём не туда?

Но продавщица молчала и, прижимая его ещё крепче, закрывала ему рот потной вонючей ладошкой да судорожно оглядывалась по сторонам.

Через миг Антон догадался, тётке Фатиме ещё страшнее, чем ему.

– Вот в этом доме русские жили, я знаю, – внезапно послышалось со стороны, и Антошка увидел много корявых теней, пугающих своей огромностью и уверенно шедших к подъезду, соседнему с его.

– Директор школы со своим выводком, а жена у него русский язык преподаёт. Выгоним их! Это наш дом!

– Правильно, пусть в свою вонючую Россию катятся! А мы тут сами себе хозяева, сами на нашей земле управимся, без них себя прокормим и жить все богато будем!

Когда вошли в родной подъезд, там тоже было темно. Придержав дверь, тётка Фатима запнулась о ступеньку, но удержалась, прижав ребёнка сильнее, и стало ещё страшнее. Мальчик слышал, сердце женщины бьётся быстрее, чем его. И гулко. Как его собственное, когда он в ванной с головой погружался под воду, что в ежевечерней помывке любил больше всего, представляя себя в эти короткие секунды водолазом да всякий раз, стараясь задержать дыхание хоть на миг дольше прежнего.

Вдруг из соседнего подъезда послышался шум, крики отчаяния на русском и злой брани на таджикском – выгоняли русских из их квартиры, из их города, из их советской республики. Из их жизни.

Антошка впервые сам прижался к тёте Фатиме, только бы не слышать и не видеть всего того непонятного в своей злобе, что внезапно свалилось на добрый и славный Душанбе. На его Родину. Легко подняв Антошку на руки, женщина осторожно, только бы не топать, поднялась на третий этаж. И шли слишком долго, отмеряя во тьме ощупью каждую ступеньку. Крики же в соседнем подъезде уже смолкли.

Убили? Или?

Разглядев во тьме дверь родной квартиры, Антошка впервые за нескончаемый, первый в его жизни плохой день почувствовал облегчение. Но тётка Фатима тихо и совсем уж неожиданно для мальчика, постучала в дверь квартиры напротив, к тёте Зулфие.

– Тётя Фатима, я в той квартире живу, – неуверенно прошептал Антошка и его рот снова закрыла ладонь женщины, и мелькнула мысль, насколько же ещё может быть страшнее.

А что, если страх бесконечен и теперь не пройдёт никогда, а день ото дня, час от часу будет становится только больше, пока не сведёт с ума? Неужели же это навсегда? Но Антошка так не хотел. Как хотел, он ещё не знал, но точно – не так, как уже есть. Отец сказал, ничего и никогда не бояться. А папку нужно слушаться. Только он один знает, как правильно. Он скоро придёт и всем всё объяснит, скажет, что они все должны делать, чтобы больше не бояться. Никогда и ничего.

Дверь соседской квартиры медленно приоткрылась, хозяйка внимательно посмотрела на визитёров, и уступив узкий проход, махнула рукой, чтобы гости заходили быстрее.

В квартиру соседей буквально прошмыгнули. Как проворные, хитрые мышки из какой-то уже успевшей позабыться детской сказки про злого и неумного кота. Антошка – он же взрослый уже и что ему до тех историй для мелюзги?

– Сыночек, родненький мой, живой – сопровождаемый маминым шёпотом и слезами, град поцелуев осыпал лицо мальчика, его голову, руки. – Говорила, не ходи.

Ребёнок ничего не ответил и отстраняясь от матери впервые узнал в полной мере, что такое ложь, и насколько она противна своим успокоением.

– А папа на работе задержался, но скоро придёт.

– Не придёт. – сказал мальчик голосом взрослого человека, повидавшего уже довольно много на своём веку. – Я, мама, знаю, видел. И школа сегодня тоже работала, только не для меня. Никогда не ври мне больше, мама.

Произнеся эти, пожалуй, самые страшные слова в своей жизни, проговорив каждое из них отчётливо и неторопливо, в отцовской манере, Антошка вдруг и сам окончательно осознал, отец и в самом деле больше никогда не придёт и не подскажет, и теперь он, Антошка, всё сам. Теперь он в своём доме мужчина, и как он скажет, так и будет. Но как сказать-то? Он же совсем маленький ещё и, конечно же, его никто не станет слушать.

«Папка, вернись», – мысленно попросил Антошка и из глаз вновь хлынуло влажное, постыдное и сильно стесняясь, мальчик принялся вытирать слёзы рукавами да отворачивать жалкое детское лицо от взрослых.

Нет, он никогда больше не будет плакать. Решено. И не бояться, он тоже обязательно научится, – отец велел и его одного он всегда будет слушать, даже мёртвого. Такого, каким и запомнил. Большим, добрым, весёлым и чуточку неуклюжим от своих размеров. С круглым лицом да большими на нём глазами и ртом.

Отец стоял перед его глазами. Вернее, лежал. Там, на полу магазина, накрытый кучей мешков из-под муки, и тётка Фатима, выводя Антошку из помещения, отворачивала его голову в другую сторону от этой огромной, неживой, но ещё тёплой груды. Пахло чем-то сладковатым, но мальчик ещё не знал, так пахнет кровь. Кровь сильного человека. Кровь поверженного в неравной, бесчестной схватке, богатыря.

Нет, добрым быть нельзя. Люди не умеют отвечать на добро добром. И не надо строить для них дома, им они без надобности. Сколько и какие не дай, всё одно, на чужие окна зарятся. Посему дома надо лишь разрушать, чтобы, хоть потеряв, люди по достоинству оценили бы то, что имели. Отныне и настолько, сколько ему отпущено, Антону эта истина стала яснее, чем что-либо другое, и от обиды он опять чуть не заревел, но тут же понял, внимания на него никто не обращает. Впрочем, нет, отец видит. Он теперь всюду и всегда, и всё – всё будет видеть. Каждый Антошкин шаг.

– Уезжать вам надо, Зоя, – шептала Зулфия. – Забирай сына и уезжай сейчас же. Юсуф отвезёт вас до границы, пока не поздно.

– Куда уезжать? Кому мы нужны где? – спрашивала Зоя.

– Домой уезжайте, в Россию.

– Здесь у нас дом, в России нет у нас никого.

– Нет у вас здесь дома больше, убьют вас тут, – тихо поддержала Зулфию Фатима. – Русских, армян, евреев, да даже таджиков с узбеками, всех, совсем всех по всему Душанбе избивают, калечат, из квартир выгоняют.

– Но, как? Как такое возможно? – беспомощно скулила Зоя, захлёбываясь слезами. – А милиция? А армия?

– Нет милиция. Я звонила милиция, когда Гену убили. Милиция трубка не взяла. Нет больше милиция и армия тоже нет, – продолжала настаивать Фатима. – Уезжать вам надо, скорее уезжать. Убьют вас, и никто не защитит, а в России как-нибудь проживёте. Россия русских много, помогут.

– Скоро Юсуф придёт, отвезёт вас, – напомнила Зулфия и торопливо заговорила. – Только ты, Зоя, напиши бумагу, что квартиру нам оставляешь. Вам она больше не нужна, а нам нужна…

– Как оставляю? А мы с Антошкой? – только и смогла выдавить Зоя удивлённо и даже на миг перестав плакать.

Из подъезда послышалась, как громко и, наверняка, ногами стучат в дверь Антошкиной квартиры.

– Русский, открывай, не бойся!

– Сам откроешь и сам уйдёшь, будешь жить!

Потом позвонили в квартиру Зулфии, и Антошка чуть не взвизгнул от внезапно вернувшегося испуга, но его с абсолютно ничего не понимающей матерью спрятали в детской, в шкафу за длинными одеждами.

– Тихо, ради Бога, тихо, Зоя, – прошипела Зулфия и тревожным взглядом попросила о том же Антошку.

Мать и сын замерли, стараясь и не дышать.

– Кто там? – спросила Зулфия на таджикском и, как можно спокойнее, когда протрещал третий уже требовательный звонок.

Ей что-то сказали, и она уверенно ответила:

– Мужа дома нету, без него не открою, боюсь, а русские уехали, сама видела в окно, такси вызвали и уехали.

Ей ещё что-то сказали, но Зулфия осталась при своём:

– Правда, говорю. Уехали русские. Говорят, мужа её в магазине сегодня убили, вот они и уехали быстро. Фатима у меня в гостях, она подтвердит…

Зулфию снова попытались убедить, открыть дверь, но она не сдалась:

– Нет, нет, не открою, боюсь я, дети у меня спят. Юсуф вернётся, тогда приходите, пожалуйста, а мне, женщине, о чём с мужчинами говорить? Нельзя мне с чужим мужчиной говорить, муж ругать сильно будет. Нехорошо это.

Вскоре разговоры стихли и Зулфия осторожно распахнула створки шкафа.

– Ушли, – прошептала она, приложив палец к носу. – Видела в окно, ушли в другой двор. Много их и злые все.

– Господи, что же будет теперь? – взмолилась Зоя, подняв глаза к потолку и тут же опустив их в пол, поняв, Бог, если и был, даже в стране Советов, постоянно и каждому доказывавшей, что его нет, теперь ушёл навсегда и больше никогда к разочаровавшим его людям не вернётся.

– Уезжайте, Зоя, – ответила Фатима вместо Всевышнего, подтверждая мысли Зои.

– В Россию вы с Антошкой уезжайте, Зоя. В Россию, домой, а то убьют вас здесь, – тараторила Зулфия. – А мы с Юсуфом тоже рискуем, помогаем вам. Узнают, что мы вас вывезли, убьют и нас. Так хоть не за зря рискуем. Напиши бумагу, Зоя. Напиши, пожалуйста…

Антошка стоял и смотрел, как мать что-то быстро пишет на тетрадном листочке в линеечку, и ему уже не было страшно. Слёзы высохли, как и не было их вовсе, а в детском мозгу уже рождалась ещё неосознаваемая ненависть и неотступно свербела мысль: «Русских убить, Таджикистан для таджиков. Нет! Нет! Это нерусских убить, всех нерусских убить! Это Россия для русских».

Мальчик не знал, что такое Россия и где это. Он никогда там не был, и в книжках читал лишь про два огромных, красивых русских города. Москву и Ленинград, где когда-то произошла революция. Но он уже наверняка знал и другое, раз его дом не в Душанбе, если он здесь чужой, то там, в Москве он будет среди своих. Россия для русских. И обязательно убить всех остальных, кто туда приедет. Их же ведь туда тоже не звали.

Нельзя? А кто так решил? Если можно убивать русских, его папу можно, то и русским тоже можно убивать. Всех убить. Всех, кто не русский. Теперь только так правильно и будет, и попробуйте поспорить.

Когда мальчик с мамой, будто преступники, коим вовек не сыскать прощения, выходили в сопровождении дяди Юсуфа и его брата, из подъезда, Антошка увидел, как у соседнего сидит, вытянув ноги, его учительница русского языка – Клавдия Дмитриевна. Не видя ничего и никого вокруг, она выла, подобно шакалу:

– Саша, они Наташеньку нашу забрали! Саша, скажи им, пусть вернут нам нашу дочку! Я на всё согласна, пусть забирают эту проклятую квартиру, только Наташеньку пусть вернут, и мы сразу уедем! Саша, почему ты молчишь?! Саша, скажи им! Саша!

Саша, – директор школы Александр Юрьевич лежал бездыханный у ног жены и своим видом мог сказать только одно: «Наташу не вернут, а ещё и других детей заберут, и, вообще, всех убьют, и так теперь будет всегда. Только смерть, только ненависть и зависть, – Мир, всё-таки, не устоял и сошёл с ума, а люди, веруя, что вновь обретают Бога, над которым так долго надсмехались коммунисты, окончательно тем самым от него же и отреклись».

«Вы первыми начали», – будто о той давней драке за углом школы, озлобленно думал Антошка, когда дядя Юсуф накрывал его в кузове грузовика мешками из-под муки. Точно такими же, какими был накрыт в магазине мёртвый отец.

Он, став невероятно взрослым всего лишь за один вечер, какой прежде и не заметил бы, навсегда теперь прощался с дорогими ему игрушечными железной дорогой и животными, но уже ненавистным домом и нелюбимым городом. С Родиной, которую у него отняли.

Но зато есть Россия, и вот там он… Что именно «он там», Антошка сказать ещё не умел, но пока это было и неважным. Гораздо более насущным были непрекращающееся причитания матери, что отца не похоронили по-людски, бросили на поругание разбойникам, нацистам проклятым. Но это и ничего, это даже хорошо. Это значит, отец жив. И ещё значит, что Душанбе – не его Родина, не Антошкина, потому как Родина там, где могилы предков твоих, а раз могилы отца нет и никогда не будет, то, значит, и Родины тоже нет и не будет. И это означает только одно – ему, безродному, теперь всё можно. Абсолютно. А главное, рвать, не спрашивая, какой нации человек, какое имя носит. Рвать только за то, что нерусским родился. Так тому и быть.

Глава первая. Сверчок

Дверь бесшумно приоткрылась и в небольшой кабинет, будто опасаясь словить меж глаз увесистый предмет, осторожно заглянуло квадратное лицо Александра Павловича Ларионова. Убедившись в отсутствии угрозы, руководитель областного уголовного розыска, отворил дверь настежь, но заходить не стал.

– Не знаю, чего ты натворил, но он зовёт, – тяжко вздохнул Александр Павлович. – Пойдём.

– А с чего ты взял, будто я что-то натворил? – буднично поинтересовался Ковалёв.

– Так вызывал таким тоном, что идти к нему желания нет. Догоняй, – Александр Павлович первым направился к шефу, как весь личный состав, со священным трепетом в голосе и характерным шёпотом, называл начальника службы криминальной милиции.

Он же – первый заместитель «Самого». Целый генерал. По сути человек неплохой, далеко не самодур. Грамотный и можно сказать, мудрый начальник. Однако и в эту светлую голову порой тоже что-то залетало, ни с того, ни с сего, и давил тогда начкрим личный состав так, что хотелось немедленно подать рапорт об увольнении, несмотря на недостающие два – три года к необходимой для пенсии выслуге лет.

«Самым» звали непосредственно начальника всего главка. Тоже генерала, но с двумя огромными звёздами на погонах. Прозвище к нему прилипло после первого же проведённого им длинного, никому ненужного совещания, где прогремело:

– Я тут самый главный и что правильно, а что нет, тоже решаю только я. А ваше дело, исполнять мои приказы точно и в срок.

«Да, ладно, обойдётся. Который раз уже и ничего», – успокаивая себя, Ковалёв встал из-за стола, с нагромождённой на нём кипой нескончаемых бумаг: доклады всем и вся; протоколы заслушиваний по оперативным делам, поступившим на проверку из райотделов; справки подчинённых о проделанной ими работе; жалобы граждан; свежие материалы, которые необходимо срочно расписать исполнителям, иначе процессуальные сроки прокиснут и будет служебная проверка с наказанием.

Ну, и, конечно же, бесконечные таблицы со сведениями о статотчётности. Куда без них? Пропади они пропадом.

По сравнению с аналогичным периодом прошлого года, по сравнению с минувшим кварталом, по сравнению с прошедшей декадой и со вчерашним днём. И даже с результатами работы соседей. Да, великое множество ещё по сравнению с чем. Палочная система, которую не изжить, хоть как бейся с этим недугом, ибо по-другому оценивать труд, и не только в милиции, никто не умеет, да и пробовать не желает. На худой конец, просто не ведают, как можно ещё.

«Обычно генерал приглашает к себе через секретаря, что называется просто, в рабочем порядке, а потому и переживаний не вызывает», – размышлял майор милиции Ковалёв, скоренько шагая по длинному широкому коридору вдоль стены, дабы не наступить ненароком на богатую ковровую дорожку, по коей дозволялось ходить исключительно генералам и иногда начальникам управлений. Остальным строжайшее табу, раз уж не в состоянии вымыть свою обувь. А ведь представители главка, – лицо, так сказать, всемогущей организации сраны в отдельно взятом регионе. Не абы кто.

Лично «Самый» и сетовал на то. Идиот. Откуда-то из нежной Центральной России, где очень долго был зам по тылу, отправили в сердитую, неприветливую Сибирь. На повышение. Наворовал себе, чтоб хватило, купить должность с широкими лампасами на форменных брюках. И хорошо, хоть его заместитель – человек адекватный. Из местных. Водителем в одном из районных угро начинал. Заступится, коли чего. Да, вот незадача – теперь-то именно он разоряется, а не самый главный.

«Лично вызвал, а, значит, рассержен и крайне. Когда сам зовёт, по прямому, добра не жди. В самом деле, что же я такого наделал, раз мне сейчас всё нутро наизнанку вывернут?», – продолжал Ковалёв мучительные раздумья и оттого здоровался не с каждым встречным, попросту не обращая на коллег внимания.

– Ну, где ты там застрял, Коля? Чего плетёшься так долго? – в нетерпении спросил Александр Павлович.

– Не кричи? Не застрял я ничего, за тобой нога в ногу и шёл, – возмутился Ковалёв, но Ларионов его не слушал и переживал о другом.

– Ты вспоминай, Коля, вспоминай. Из-за чего он на тебя разозлиться может? У тебя уже отговорка должна быть на любое его обвинение, а ты даже не знаешь, что он тебе предъявит сейчас. Ну?

– Да, не помню я, – обречённо развёл руками Ковалёв. – Нормально всё было. Заказух давненько нет, буржуи нынче предпочитают конкурентов сажать, а не мочить. А остальная бытовуха почти вся раскрыта. А что нет, так не сегодня, завтра размотаем. Под контролем всё, Сан Палыч.

– Ну, знаешь… Если уж ты сам не в курсе, то и я не знаю, что у тебя в отделе происходит. Пошли. – вздохнул начальник розыска и, затаив дыхание, как перед входом в жаркую баню, резко открыл дверь приёмной первого заместителя начальника главка, генерал-майора милиции Гаврилова Сергея Алексеевича.

Секретарь, женщина средних лет в добром теле, молча, кивнула, в знак приветствия и даже под толстыми линзами изящных очков в больших её красивых глазах угадывалась жалость к визитёрам. Однако и она не могла ничего сказать на немой вопрос вошедших.

– Слушай, Сан Палыч, – быстро-быстро зашептал Ковалёв на ухо начальнику. – А если из-за Мироненко?

Уже коснувшись ручки генеральской двери, начальник всех милицейских оперов в области, не считая экономическую безопасность, непонимающе взглянул на подчинённого.

– Его не арестовали, – объяснил Ковалёв. – Он малолетке лицо исполосовал, шрам на всю жизнь у девчонки останется, а следачка упёрлась, не захотела заморачиваться и выпнула козла этого на подписку…

– А мы здесь каким боком? – в прищуренных глазах Александра Павловича недвусмысленно читалось, Ковалёва он только что дураком обозвал. – Мы следственному комитету не указ, это они нам могут кровь сворачивать своими поручениями. Они и решения принимают, и отвечают за них тоже они. А мы люди маленькие, исполнители…

– Ну, мало ли? – пожал плечами Ковалёв. – Скажет, вы уголовный розыск и должны были продавить взятие под стражу, настоять, убедить, на худой конец мне позвонить, уж я бы им там всем… Ну, тебе не меньше моего известно, как он умеет воспитывать нас задним числом…

Ларионов не ответил и, смачно выдохнув, будто перекрестился, открыл тяжёлую дверь:

– Разрешите, товарищ генерал? Подполковник милиции Ларионов и майор милиции Ковалёв по вашему приказанию прибыли.

– Ох, ты, как ты выдаёшь, Александр Павлович, а. Надо же, всё по правилам, по уставу, хоть и сыщик, а не строевой. Что, страшно, да? – ухмыльнулся Гаврилов и слова его можно было счесть за шутку, если бы круглое лицо не пылало в ярости.

Нет, генерал вовсе не шутил. Ненавистным взглядом он насквозь протыкал начальника отдела по раскрытию тяжких и особо тяжких преступлений против личности, называемого в простоментовии «тяжами», а по киношному «убойкой», и оттого Ковалёв чувствовал себя ещё паршивее, чем минуту назад да изнывал от желания, первым спросить у шефа, чего тот взвился? Чем его большезвёздной душеньке на этот раз не угодили.

– А знаешь, почему тебе страшно, Александр Павлович? – генерал встал из-за стола, степенно подошёл к Ларионову, небрежно пожал ему руку, но Николая теперь даже не удостоил взглядом. – А потому, что тебя предупреждали, Ковалёв твой ненаглядный, абсолютно неуправляем, но ты всё одно пропихнул его в начальники. Ему с его несносным характером в операх сидеть безвылазно, там его пламенная честность в самый раз, а руководитель в первую очередь политик, он лавировать должен уметь, и тем чтоб хорошо было, и этим. У тебя же одним из самых важных подразделений всего угро танк командует, а не…

Смачно выматерившись, начкрим вернулся на место и тяжело сев на шикарный стул с высокой спинкой, вновь посмотрел на Ковалёва.

– Ну, расскажи мне, Николай Аркадьевич, тебе кто дал право оскорблять человека? И не просто молодую, красивую девчонку, а целого следователя, да ещё при исполнении! Ты хочешь, чтобы комитет нам из всех потерях, из всех неопознанных трупов сто пятые возбудил?! Раскрывать кто будет?! Ты? У тебя дел больше нет, как заниматься убийствами, которых не было?!

Гаврилов перевёл дух и продолжил с новой силой:

– Я тут с утра до ночи бьюсь с руководителем комитета, договариваюсь, решаю, чтобы их контора нам лишнее уголовное дело не подсунула, чтоб цифры не портить, а ты раз и одним махом всё перечеркнул. Мне Кирилл Васильевич звонит утром, спрашивает обиженно, что это у меня за борзота завелась! Я ему что должен отвечать?! Чего молчишь, майор?! Ты почему постоянно на пролом прёшь, не видя ничего вокруг?! Может, кого задел ненароком, жизнь кому испортил. Но тебе по боку, ты своё дальше катишь! Ты, когда научишься договариваться с людьми?! Ты сколько служишь в уголовном розыске, чтобы очевидного не понимать?!

– Служу четырнадцать лет, товарищ генерал, и я, в самом деле, не понимаю, за что вы на меня кричите, – ответил Николай сквозь зубы, стараясь держать себя в руках.

Больше всего на свете Ковалёв не любил, когда на него орут, при этом кричали на него с завидной постоянностью. Такова служба милицейская – нетерпимости здесь за край. А всё они, цифры. На одну строчку вниз упал, кричат. Поднялся, опять кричат – мол, сейчас дал хорошую цифру, а в следующий отчётный период что будешь давать? Удержишь ли планку, тобою же и задранную? И так изо дня в день, из недели в неделю. Из года в год.

Но если с большинством начальников средней руки да с прокурорскими надзирателями Ковалёв ещё как-то справлялся, то генерал не следачка та безмозглая и ему ответным криком рот не заткнёшь. И руководитель тяжей уже прекрасно понимал, в чём дело, однако из-за природной своей упрямости, желал услышать от шефа суть обвинений.

– Он не понимает! – ещё громче возмутился генерал, глядя на Ларионова. – Слышишь, Александр Павлович, он не понимает! И это начальник, между прочим, ведущего подразделения всей нашей службы! А что тогда с подчинённых взять?!

– Простите, товарищ генерал-майор, но и я не понимаю, – набрался начальник розыска смелости, заступиться за Ковалёва, что водилось за ним редко.

В коллективе он слыл очкуном, не способным возразить большим боссам, даже если прав на все триста.

Гаврилов смешно моргнул, внимательно посмотрел на начальника розыска, после чего, истратив последний запал праведного гнева, пояснил:

– А чего тут понимать, товарищи офицеры? Нечего тут понимать. Со школы все учёные, каждый сверчок знай свой шесток. А твои сверчки, Александр Павлович, не знают и знать не хотят. И это оттого, подполковник, что ты не руководишь вверенным тебе подразделением, как должно. Не нагибаешь подчинённых железной хваткой так, чтоб и пискнуть боялись. Развёл либерализм. Председатель колхоза ты, а не начальник угро. Чем ты там, вообще, занимаешься, а?

– Показатели в норме, товарищ генерал, не хуже прежних. Отдел майора Ковалёва только за отчётный период раскрыл восемь убийств и столько же тяжкого вреда здоровью, плюс педофила выявили, упаковали надёжно…

– Хватит, хватит мне тут, Александр Павлович, – Гаврилов не желал слушать Ларионова. – Знаю я, как и что твой Ковалёв раскрывает. Знаю. То, что по вершкам. Вот труп, вот убийца с ножом в руке, на фоне совместного распития, бутылку не поделили. А дела прошлых лет? Сколько глухих мокрух из девяностых подняли за последнее время? Ни одного. Вот вас бы туда, в девяностые, когда бандиты друг друга средь бела дня крошили, никого не стесняясь, когда киллеры пачками по чердакам бегали, отстрелы неугодных устраивали. Не было вас там, не прочувствовали и вот результат. В конец распустились, что хотите, то и…

– А я тогда службу и начинал, товарищ генерал. Помощником участкового в девяносто втором, потом, через год, уже самостоятельным участковым стал, а ещё через три в уголовный розыск Ленинского района перевёлся – неожиданно перебил Ковалёв. – И Александр Павлович там же начинал, опером, всего месяцем раньше меня. Потом школа милиции очно…

– Вот там, смотрю, вы и спелись, два дружка-товарища, – недобро усмехнулся Гаврилов, не желая дальше слушать несносного подчинённого

В огромном генеральском кабинете повисла непонятная тишина. Вовсе не тревожная. Но и облегчения тоже не ощущалось.

– Ладно, раз так, – устало согласился Гаврилов, словно впервые услышал об истинном сроке службы Ковалёва, хотя знакомы они были не меньше, чем тот носил милицейские погоны. – Но ты вот объясни мне, Николай Аркадьевич, тебе кто позволил, указывать следователю следственного комитета, какую меру пресечения избирать подозреваемому в совершении преступления, да ещё в подобном тоне?

– Никакого подобного тона не было, товарищ генерал. Накрутила девочка лишнего, насочиняла. И лучше бы она такую фантазию проявила при обосновании ареста Мироненко.

– Аа, то есть, ты, всё-таки, понимаешь, о чём речь? Так какого же чёрта ты мне здесь?!

Генерал вновь взбеленился и пришлось ещё минут пять слушать его рёв, перемежаемый матюгами.

– Товарищ генерал, а как бы вы себя повели на моём месте? – улучив момент, пока шеф набирал новую порцию воздуха, Ковалёв сумел-таки вставить несколько слов в непрекращающуюся тираду.

Не обращая внимания на жест предостережения Ларионова, он заговорил быстро-быстро, дабы не успели перебить ни всю его решимость, ни мысль, чётко уже сформированную и оттого саднящую в голове:

– Сволочь, только вчера освободился из зоны, где мотал двадцатку за двойное убийство, сопряжённое с изнасилованием несовершеннолетней, едет транзитом через наш город, к тому же непонятно куда. Дом его теперь далеко за границей, да и дома-то нет, и родных нет. В итоге выходит из поезда именно у нас и в ста метрах от вокзала, во дворе жилого дома, хватает девчонку-школьницу, предлагает ей заняться сексом, а потом, в ответ на отказ, режет её бритвой. И он убил бы ребёнка, да случай спас, потому просто изуродовал. И самое интересное, его пэпээсники тут же, на месте, поймали. Редкость по нашим временам. Мы же всё больше бумажками заняты, отчёты строчим, планы выполняем. А тут бах, и сразу. И потерпевшая опознаёт, и жулик в раскладе, явку пишет, и орудие преступление изъято, и подногтевое содержимое у него, и смывы крови той девочки с рук. Удача, везение, и на тебе, подписка о невыезде. Следователь обязана была взять его под стражу, исходя из имеющихся обстоятельств. Ранее судим за особо тяжкое, места жительства не имеет, а значит может скрыться. Но она этого не сделала, потому что лень заморачиваться с процедурой ареста. Зато на меня обиделась. Якутка безмозглая, с отмороженными там, в своём Якутске, мозгами. И кто их только на юрфаки принимает? Как там, товарищ генерал, вы сказали? Каждый сверчок свой шесток. Вот пусть бы и пасла своих оленей, а в правоохране ей делать нечего. Тупая, как пробка и пусть лучше скажет, где теперь искать этого гада …

– Прекратить! – Гаврилов стукнул кулаком по столу с такой силой, что не приходилось сомневаться, ещё удар и потолок обвалится на головы присутствующим. – Мироненко этот, насколько мне известно, адрес свой оставил.

– Нет никакого адреса, – упрямо, стараясь не показывать злости, заявил Ковалёв. – Я туда сразу опера дежурного по тому району отправил. Бараки там снесённые и на их месте новый торговый центр строят.

– Откуда же он тогда знал, когда называл? – поинтересовался Ларионов, но лишь для смягчения чрезмерно уж накалённой обстановки, однако Ковалёву было плевать.

– Этот адрес, Александр Павлович, вся страна знает. Улица Ленина, дом один, квартира два. В любом городе и селе есть такой адрес, – вздохнул Николай. – Я утром по базе глянул, Мироненко приобрёл билет до Перми. Где его теперь искать, раз у него ни флага, ни Родины?

– Не переживай, майор, – уверенно пробасил генерал. – У нас не только ты один такой весь из себя работяга. У нас ещё целый отдел розыска есть. Вот они и найдут, если потребуется.

– Кого они найдут?! – не сдержался Ковалёв. – Когда они кого искали?! Самое никчёмное подразделение в системе уголовного розыска! Находят только то, что и не терялось. Жулики дома сидят, повестку тупо не получили, вот таких розыскники в сводку и дают, что нашли их героически…

– Молчать! – взревел Гаврилов, опять сов сей силы ударив по столу. – Пошёл вон!

Ковалёв на секунду опешил, беспомощно взглянул на Ларионова, но тот словно окаменел и неотступно смотрел в одну точку – на стене за спиной начкрима висел знакомый всем портрет киношных Жеглова и Шарапова: «Вор должен сидеть в тюрьме».

«Так то вор, а не убийца и насильник», – грустно, чувствуя, что схватку с генералом проиграл, ухмыльнулся Ковалёв: «С ворами как-то попроще, их наше. Милицейское следствие арестовывает без проблем».

Продолжать спор с Гавриловым было бессмысленным, и начальник тяжей тихо покинул кабинет, услышав напоследок.

– Доигрался Александр Павлович?! А тебя предупреждали!

С улицы, через открытое окно в приёмной генерала, просторной не менее, чем и сам его кабинет, донёсся истошный крик милицейской сирены, заглушивший остальной шум. И нестерпимый вой этот стал своеобразным символом того, что всё плохо. И будет ещё хуже. Обязательно будет. А, впрочем, ничего не изменилось. Действительно, каждый сверчок, знай свой шесток.

Ларионов вышел от шефа, спустя минуту, показавшихся часом. Бледнее мела и, пряча от подчинённого растерянный взгляд, он виновато пробубнил:

– Притомский ровд, опером простым. Заметь, даже не старшим.

– Благодарю, что не младшим, – съязвил Ковалёв, а к без вины обиженному нутру невидимые кошки уже блаженно потянули острые коготки.

Новая добыча. Ай, спасибо генералу. Ай, молодец начкрим Гаврилов. Уел. Целого майора милиции, обычного начальника отдела уел. Вот бы также с руководителем следственного комитета. Но нет, там договариваться надо. Считаться.

– Ну, кто, скажи мне, Коля, кто тебя просил выступать перед ним? – сокрушался Ларионов, не обращая внимания на секретаря, прятавшей взгляд за монитором компьютера, но ушки её, как и положено, были на макушке. – Ты в кино что ли про честных и бесстрашных ментов? Тоже мне комиссар Каттани выискался. Ну, поорал бы шеф и успокоился бы, делов-то. Первый раз что ли? Ему же тоже надо соответствующим образом себя перед нами держать, хотя бы вид делать, что реагирует на наши безобразия…

– Какие к чёрту безобразия? Что я не так делал, Сань? Объясни хоть ты мне.

– Да, помолчи. Шеф наш, он горячий, не без этого, – бормотал Ларионов, увлекая Ковалёва за собой прочь из приёмной. – Но отходчивый. И по итогу, сам знаешь, всегда на нашей стороне, и перед самым заступается за нас, и перед прокурорскими, и, вообще… А, ты взял и устроил ни с того ни с сего. Что нашло на тебя?

Ковалёв не ответил и, шагая по длинному коридору, Ларионов продолжал тихо стонать:

– Эх, Коля, Коля. Он же сам розыскником был, Гаврилов наш. Тебе ли не знать. И жена у него вторая, якутка, и неплохой судья, между прочим, в арбитражном. Правда, они не расписаны. А следователь та, которую ты вчера отчихвостил, падчерица ему, и в Якутске сроду не была. Он её с восьми лет воспитывает, как свою. Ты, правда, не знал, что ли, на кого рот разеваешь?

– Мне информация, с кем моё начальство спит, без надобности. Слышал, что разведён и всё, остальное меня не касается…

– Ну, как видишь, касается, – вздохнул Александр Павлович. – Сдавай дела заму своему и завтра же приступай к обязанностям на новом месте службы.

– О, как, уже завтра, – усмехнулся Ковалёв. – Ох и скор же генерал наш на расправу, когда его личное задели. Вот бы и с поощрениями так же, а. Хотя, ладно, какие уж тут поощрения? Не наказали, считай, наградили. Не профессионально, ой, как не профессионально. Я, Сань, о Гаврилове лучшего мнения был…

– Ему плевать, что ты лично, что, вообще, все мы о нём думаем, потому он и генерал. Делает своё и для себя, несмотря ни на что, а то так и болтался бы в майорах или капитанах. Как ты вот. Кстати, скажи спасибо, что он хоть в звании тебя не понизил.

– Спасибо, – съязвил Ковалёв и обогнал начальника, у кабинета которого остановились.

Ларионов неуверенно протянул руку.

– Ладно, время покажет. Поутихнет немного и я тебя обратно попробую перетянуть, только ты хоть теперь-то будь потише, не лезь на рожон. Как друга прошу. У тебя, Коля, теперь, заметь, вообще, ни перед кем никакой власти нет, ты снова в самом низу…

– Так ты что же, друг, даже и не пригласишь к себе теперь, как раньше? А как же за моё новое назначение выпить со мной?

– Прекрати ёрничать, – начальственным тоном, не терпящим и малейшего пререкания, потребовал Ларионов, но Ковалёв не желал слушать:

– Ааа, всё, отвернулся от упавшего товарища? Не друзья больше?

Николай говорил серьёзно, а в глазах бушевал озорной огонёк.

– Да, ладно, Сань, не напрягайся ты так, шучу я. Конечно же мы друзья, и я обещаю, быть паинькой, что бы ты поскорее забрал меня обратно из районной дыры в это чудное местечко…

– Тьфу, дурак, – выругался Ларионов. – Как закончишь с делами, позвони. Зайду подосвиданькаться. Да, и так будем видеться, ты же не в другой город убываешь, здесь остаёшься…

– Ну, да, ну, да, – согласился Николай и неспешно пошёл в свой кабинет, этажом ниже.

Передавать особо заместителю было нечего, тот полностью владел информацией по отделу, тоже не первогодок в тяжах, а потому Ковалёв сразу же поднял телефонную трубку

– Зайди прямо сейчас.

Но прежде чем в его кабинете появился заместитель, зазвонил стационарный телефон.

– Ковалёв. Слушаю.

– Поздравляю, Николай Аркадьевич, – донёсся из трубки знакомый голос начальника отдела кадров. – Тебе подпола присвоили. Только что от самого приказ принесли. Так что ты давай, чтоб не последняя. Слышь, Коль? Звездочку тебе накинули ещё одну. Эй, чего молчишь, товарищ подполковник? Коль, ты чего, оглох там от счастья? Или зазнался вконец?

Ковалёв, молча, вернул телефонную трубку на место и, встав из-за стола, обескураженно произнёс:

– Спасибо.

Подойдя к шкафу, он открыл стеклянные створки, осторожно подвинул на полке толстенные уголовный кодекс с комментариями да уголовно-процессуальный без, и вынул из-за них, из давно им самим забытой темноты бутылку армянского коньяку, подаренную год назад командировочными коллегами из Еревана.

Отвинтив, глотнул прямо из горлышка:

– Ну-с, Николай Аркадич, с повышенным понижением или нет, с пониженным повышением, и действительно, чтобы не последняя, хотя куда уж дальше-то…

– О, а чего это мы с утреца прямо и побухиваем? – шутливым тоном поинтересовался тихо появившийся в кабинете заместитель. – Сегодня, вроде не пятое октября и даже не десятое ноября…

– Повышение твоё отмечаю, Вить, – Николай, сделав ещё глоток, завинтил крышку. – И ты уж не обессудь, что без тебя, тебе-то теперь никак, а то как со мной обойдутся.

– Не понял, – Виктор принял серьёзное выражение лица. – Ты перепутал, наверное, и хотел сказать, своё повышение отмечаешь. Мне уже девочки с кадров позвонили, сказали, что тебе подпола присвоили. Когда простава?

– Странно, что девочки позвонили тебе, а не мне, хотя ладно, – усмехнулся Николай, пряча коньяк обратно. – А больше они тебе ничего не сказали?

– Нет.

– Значит, скажут ещё, а пока давай, принимай дела, и проставитесь без меня. Коньяк вон вам оставляю на долгую добрую память о себе. Где стоит, видел…

– Да, погоди ты, я не понял ничего.

– Я, Вить, тоже пока не понял, но, глядишь, потом поймём, когда подрастём. Давай, иди ближе, рассказывать буду, что у меня тут к чему.

Виктор послушно сел к столу, но объяснять ему долго и в самом деле не пришлось.

– Основное внимание, Вить, Мироненко этому, которого генеральская дочка вчера на волю выпустила. Чую натворит он ещё бед.

– А чего она его отпустила? – безразлично спросил заместитель.

– У неё спросишь, когда она в розыск его объявит. А, вообще, Вить, поговорка такая есть, на детях талантов природа отдыхает…

– Не понял, – перебил Виктор.

– Вырастешь, поймёшь, – усмехнулся Ковалёв. – Гаврилов наш не дурак, сыщиком добрым был, легендарным, но вот потому на дитё своё внимания не обращал, не учил. Итог – дочь его в следственной работе, да, и вообще, во всём нашем деле ни бум – бум. Я с ней пообщался вдовль за то время, пока она следачит сразу после студенческой скамьи в областном управлении, без работы на земле. На папином имени и в универе выехала, и сейчас едет. Но он ей, конечно же, потакает, навёрстывает упущенное.

– Н-да, – кивнул Виктор. – Говорят же, нельзя детям ментов быть ментами, детям врачей врачами. Хотя. У меня у самого отец в милиции служил…

– Ну, вот и не повторяй ошибок ни моих, ни Гаврилова, ни Ларионова. Ничьих. Самим собой будь. И всё, хорош ни о чём трепаться, давай к Мироненко вернёмся.

– Давай, – безразлично согласился заместитель.

– Первым делом, срочную ориентировку – задание в Пермь. Пусть, где хотят его там найдут и смотрят за ним. Куда он дальше рванёт, что делать будет. Я глаза его видел, Вить. Страшные они у него. Ничего человеческого там, такой чиркнет по горлу и плевать ему, что убил, что опять сидеть будет. Где-то он сейчас есть, знать бы только где…

– Так в поезде же в Пермь едет, – напомнил Виктор.

– Утром сегодня вышел. В смысле, я звонил на железную дорогу. Поезд скорый, от нас до Перми меньше двух суток. Так что Мироненко в Пермь уже приехал. Не затягивай. Вить, а том потом всю жизнь не отмоешься.

– Ладно, с этим ясно, сделаю, – заверил Виктор. – Дальше давай, что у тебя тут.

– Ничего существенного, – Николай вынул из платяного шкафа свои вещи: форму с майорскими ещё погонами, строгий классический костюм, ветровку и сменные туфли. – Сверка там с информационным центром, это ты сам разберёшься, не сложно. Ну и материалы свежие ещё распишешь, обращения всякие там, одно тупее другого.

Ковалёв замолчал, внимательно осматривая, всё ли своё из кабинета забрал, но затем вспомнил:

– А и это ещё, Вить. Там, в сейфе моём два дела на проверке из центрального района. Им по полгода, а в них конь ещё и не валялся. Одно по износу пьяной семнадцатилетней дуры на вписке, только ни адреса, ни то, как и с кем она туда попала, не помнит, но износ был, медики подтвердили. А другое из потеряшки возбудили, мол, бизнесмен средней руки, уехал из дома на тачке ещё пять лет назад и до сих пор ни слуху, ни духу. И ладно, розыск не работал по делу, с ними всё ясно. Но наши чего кота за хвост тянут? Министерской проверки ждут и по неполному кителю. В общем, Вить, возьми на контроль, пока Гаврилов лично этого не сделал, а то мало тогда тебе не покажется.

Ковалёв ещё раз огляделся, подмигнул сам себе в зеркало на дверце платяного шкафа и пожал руку Виктору.

– Ну, вроде бы, всё. Бывай.

– Погоди, Николай Аркадич, ты не сказал, сам-то куда?

– Притомский район, обычным оперком, – Ковалёв внимательно посмотрел на теперь уже бывшего своего заместителя, пытаясь угадать, как тот воспримет новость. – Всё сначала, так сказать. Каждый сверчок знай свой шесток.

Обескураженный, ничего не понимающий в этой жизни, взгляд своего заместителя, с которым несколько лет делился половиной всего того, чем делился с Ларионовым – был последим, что запомнил свежеиспечённый подполковник милиции Ковалёв Николай Аркадьевич, так неожиданно и, вполне возможно, навсегда покидая уютный, светлый кабинет на третьем этаже здания областной милиции.

Выйдя за ворота, Николай долго стоял посреди неширокого тротуара около главка и смотрел по сторонам, ощущая абсолютную свою ненужность в бренном Мире и своё полное безразличие к этому. Затем он сел в свою «Мазду», припаркованную неподалёку и внимательным взглядом окинул массивное строение, куда на протяжении девяти лет ежедневно приходил ещё до восхода солнца и порой совсем не уходил вечером, оставаясь ночевать в служебном кабинете, который сам же себе и отбил когда-то у одного из милицейских клерков из отдела статистики.

И всё ради торжества справедливости. Зло должно быть наказано. Но вот раз и наказали его. А за что? Неужели он тоже – зло? А что такого он сделал? Лишь во всеуслышание заявил о некомпетентности того, кто, действительно, ничего не смыслит в их общем деле? Или что-то ещё?

И вдруг Николай отчётливо осознал, что не жалеет о случившемся. Осторожно выезжая со стоянки, чтобы никого ненароком не зацепить, Ковалёв улыбался. Он-то без них. Без Ларионова, без Гаврилова, без Вити точно сможет. Он себе цену знает. Как раскрывал убийства, так и будет раскрывать. А они, все эти начальники? Они без него смогут ли? Найдут ли ещё где такого идиота, который беззаветно будет любить своё дело? Вряд ли.

Глава вторая. Страх

Тёплый летний вечер совсем не радовал и, ощущая страх с каждым шагом всё сильнее и сильнее, Анна старалась идти быстрее. Уверенная, что её преследуют, она больше всего боялась оглянуться и подтвердить опасения. Когда до дома оставалось шагов тридцать, Анна и вовсе побежала, оглашая округу громким топотом каблуков о неровное покрытие тротуара, на коем споткнуться да растянуться во весь рост, дело пустячное. Безлюдная окраина большого города в этот ещё светлый час, девятый после полудня. Никто не поможет, кричи – не кричи.

Не найдя ключей в кармане жакета, Анна принялась панически нажимать все кнопки домофона на подъезде, сбрасывая вызов после одного – двух писков и тут же набирая следующий номер. Наконец, ответили сразу. Словно в неизвестной ей квартире, номер которой она и не запомнила, только её и ждали. С нетерпением.

– Кто?

Страх, давно уже живший в её истрёпанной душе, окончательно почувствовал себя единственным властелином на все времена.

– Кто там? – повторил хозяин неведомой квартиры.

– Извините, соседка ваша, – пересилила Анна себя. – Ключи потеряла…

– Какая квартира? – проскрипело в динамике, и Анна замешкалась.

«Господи, это-то им зачем? Как же можно назвать номер квартиры, если тот, кто искал её столь долго и вот теперь нашёл, стоит за спиной, слушая каждое слово»? – со скоростью и топотом целого табуна лошадей пронеслось в голове. Она же шеей ощущает его горячее дыхание, и ей наверняка не скрыться больше от смерти. Так её ещё и принуждают, самой сказать ему, где она от него спряталась. Нельзя!

– Умоляю, откройте, – прислонив лицо едва не вплотную к динамику домофона, прошептала Анна в отчаянии, чуть не плача и уже не надеясь на спасение.

К её удивлению, домофон приветливо запиликал, и Анна из последних сил рванула на себя массивную железную дверь.

Решительно шагнув в пыльный тёмный подъезд, как утопающий подныривает под спасательный круг, Анна вздрогнула от слишком громкого металлического хлопка за спиной и замерла, боясь даже вдохнуть.

Казалось, не только сердце, но и все остальные органы там, внутри неё оборвались, и лежат себе спокойно, никому не нужные, в самом низу живота. Во всяком случае, ничего, кроме крохотной точки где-то в левом виске, Анна больше не ощущала. В диком страхе она и стала сама этой точкой. Всё остальное ей уже не надо. Ни красивой, хоть и маленькой груди, ни специально остриженных под каре и обесцвеченных волос, ни глаз в синих линзах, скрывающих родной их цвет, серый. Ни рук, ни ног, ни спины. Ничего. Не трогайте только эту пульсирующую, почти незаметную, точечку. Оставьте жизнь!

И, всё же, в подъезд она зашла одна. Рядом, во что совершенно не верилось, не было ни души и только звук отпираемых дверных замков на одном из верхних этажей заставил действовать дальше.

– Так, и к кому же ты идёшь? – спросил бесполый из-за старости голос и предупредил. – Если наркоманы опять, то выметайтесь сразу, а то милицию позову.

– Не надо милицию, пожалуйста, – поспешно затараторила Анна. – Я в самом деле здесь живу, снимаю квартиру, а ключи потеряла.

– А как же ты домой попадёшь, если ключей нету, а?

«И, правда», – опять заволновалась Анна.

Снова лихорадочно проверив все карманы, она вдруг вспомнила и, испытывая облегчение, прокричала наверх:

– Нашла! В сумке! Думала, в карман положила, а они в сумке! Спасибо вам!

– Тьфу ты, – прилетел сверху недовольный ответ. – Понасдают кому попало, не спросивши, и не знаешь, что за человек у тебя под боком обитает. По телевизору вон кажут постоянно, что только террористам и сдают…

При последних словах, страх, было отступивший, атаковал с новой силой.

– Нет, нет, я учитель музыки, – как можно увереннее и словно бы оправдываясь, прокричала Анна наверх. – От мужа ушла, вот и…

– У нормальных людей своё жильё имеется, а снимают только шелудивые всякие, беспутные! И куда только милиция смотрит? Дармоеды, – донеслось сверху на прощание и дверь там захлопнулась так громко, будто тоже была живой и осталась недовольной диалогом ещё сильнее, чем хозяева жилища, куда она преграждала путь всем чужим. Да, и некоторым своим, пожалуй, тоже.

Мой дом – моя крепость. И у Анны ни того, ни другого не было.

Поддавшись очередному приступу паники, она бегом, через ступеньку, несмотря на узкую длинную юбку, поднялась на третий этаж, трясущейся рукой вставила ключ в замочную скважину и дважды резко повернула его.

«Лишь бы в самом деле милицию не вызвали», – испуганно подумала Анна, переступив порог съёмного жилища и закрываясь изнутри на все засовы: два ключа, верхний и нижний; массивная щеколда; цепочка.

Пересилив себя, женщина посмотрела в глазок, но ничего на лестничной площадке не увидела. Темно. Хотя нет, от двери квартиры напротив бесшумно отделилась тень человека и шагнула прямо к ней, пристально посмотрела на неё через глазок с обратной стороны. Вот и всё! Смерть нашла её! Пришла за ней! Не скроешься.

Испугавшись собственного вскрика, Анна с силой зажала рот обоими ладонями. Растеряв последние остатки воли, она опустилась на пол, подперев спиной дверь, словно могла укрепить её в дополнение к запорам, что уже имелись, но доверять им не стоило. Тот, кто пришёл за ней, силён и зол. Он одним махом вырвет железную дверь вместе со всеми замками да косяками, войдёт в тесную прихожую и…

Анна беззвучно заплакала.

Прошло около получаса, прежде чем женщина успокоилась, прислушалась и поняла, абсолютно ничего не происходит. Зря она накручивает себя до подобного состояния. Так и до психиатрической больницы недалеко. Но как же она устала жить в постоянном страхе. Может, и в самом деле, пусть он уже найдёт её, и всё кончится. Невозможно же больше терпеть. Хватит!

Стоп! А что, если в этом спасение и есть? Кто догадается искать её среди умалишённых?

И на что только она, дура, рассчитывала, когда согласилась совершить то, чего сделать не могла в принципе. Убить! Людей: женщин, стариков! Ну, этих ещё ладно. Сами виноваты, что не живут, как люди. Но детей! Их-то за что?! Дети не виноваты в разборках взрослых! И не понимали этого только гнусные фашисты.

Хотя, кого она обманывает? Себя? Так это бессмысленно, ибо невозможно. Уж она-то получше многих других знает, что те, кто окружал её последние годы и кому она помогала по мере сил своих, ничем не лучше арийских фанатиков. А то и похуже. Стократ. Вспомнить хотя бы заложников в московском театре. Но она-то, советская девушка, октябрёнок, пионерка хоть и была всё это время с ними, безжалостными убийцами – всё равно, не такая.

Однако в ту пору ей во чтобы то ни стало требовалось одно – спасти свою жизнь. И она пообещала убить других. Маленьких, беззащитных, доверчивых. Дабы жить самой – такой же маленькой и беззащитной.

И вместе с тем то, что никогда и никого не убьёт, Анна знала даже когда давала клятву бандитам. Она просто любила одного из них. Настолько сильно любила, что и звали её тогда иначе. Необычайно красивое и мелодичное имя. И означает тоже самое каким и является само по себе. Красивая. Она – красивая. И это он, её любимый и единственный, придумал ей такое имя, когда несколько лет назад она вместе с ним приехала жить в его дом. Навсегда приехала. Так бывает. Что же ей теперь за то, обязательно сдохнуть? Умереть за то, что искренне любила? Разве это правильно?

И вдруг, как вспышка. Взрыв, разрушающий всё, что ею было столь непрочно построено, ибо уже и фундамент был заложен неверно. С грубейшими ошибками. И все эти годы Анна обманывала сама себя. Она же даже не та, за кого уже довольно долгое время. Она – не Анна. И никогда ею не была. У неё совсем другое имя. И даже не то, каким называл её он, её муж. Единственный и любимый.

Но так ли уж сильно она его любила, чтобы забыть саму себя?! Правда – правда, любила? Или же просто жалела? И вот за жалость она теперь и расплачивается.

Никогда никого не жалей! Никогда никого не люби! Ни к кому и ни к чему не привязывайся. Только в этом случае, ты будешь по-настоящему силён, и никому тебя не одолеть, потому как ты именно независим. Нет у тебя той кнопки, что в детском кино безуспешно искали у мальчика – робота потешные и вовсе нестрашные бандиты. Совсем не такие, как те, которым она носила еду, одежду, лекарства. И которых она обманула, что было невероятно сложно.

Заказчики ужаса не должны были ей поверить, да, судя по всему, и не поверили. Но иного выхода у них не было и потому казалось, скрыться от контролёра будет уже легче лёгкого. Но и в этом она ошиблась. Она, вообще, всегда только и делала, что ошибалась. Всю свою недолгую жизнь.

Женщина без имени, без фамилии. Без возраста. Без прошлого и будущего.

Всю дорогу до места назначения она снова перечитывала мудрость Пророка. Контролёр потребовал, чтобы хоть чем-то занять её голову. Между тем, ей читать было вовсе не сложно. Все суры она знала наизусть, – сама когда-то с неподдельным интересом прочла Священную книгу. Как можно не знать того, перед чем любимый муж преклоняется, становится кроток и послушен. Спокоен.

Однако она ни в первый, раз много лет назад, ни в последний, под строгим взглядом контролёра, она не нашла в Коране ни строчки о том, к чему призывали убийцы, беспрекословно, подобно ей, слушавшиеся лишь её мужа. Не нашла, но промолчала. И ни мужу тогда, ни контролёру много позже ничего об этом не сказала. Перечить им – самоубийство.

Да, однажды Коран стал чуть ли не любимой её книгой, но теперь она видеть его не могла. Знала, всё написано правильно, только читают его все мусульмане по-своему и выворачивают сказанное Пророком, кому как удобно. Даже оправдывают мудрыми словами беспощадные убийства невинных. И никто в целом свете не может этому помешать. Даже сам Пророк. Так зачем же тогда Коран нужен? Для чего его читать? И, вероятнее всего, также обстоят дела и с Библией – книгой, которую она никогда не держала в руках, но откуда-то знала её истории, и никак не могла понять, откуда же.

После акции в Беслане попасть в место назначения да к тому же в далёкой – предалёкой Сибири через всю Россию и даже хоть через короткий её кусочек в Ставрополье, стало совершенно невозможным – со слов контролёра, даже постоянные мздоимцы гаишники, и те перестали брать взятки, а устраивали всем машинам с Кавказа доскональный шмон. И потому добираться пришлось окольными путями через Грузию, Азербайджан, затем по безразличному ко всему происходящему на Земле Каспию. Всё их изнурительное, с долгими простоями в томительном ожидании, путешествие заняло больше двух месяцев. Но как только, через Туркмению и Казахстан, наконец-то прибыли в Новосибирск, где их уже ждала какая-то конура в двухэтажном, наполовину расселённом, деревянном бараке с клопами, они незамедлительно стали готовиться к возмездию.

Ужас должен был случиться, самое большое, через неделю, да и то опасно – узнать про них, что они уже в городе, и зачем, спецслужбы могли в любой момент. И, тогда всё. Ей уж точно погибать, но она этого не хотела. Чего хотела, и сама ещё не решила. Однако всё отчётливее понимала, пока дышит, есть шанс. Малюсенький на то, чтобы и ей дальше жить по-человечески. А, может, и любить снова. Только в этот раз уже и по-настоящему. Не боясь и без сомнений.

Контролёр всякий раз уходил в неизвестность рано утром и возвращался из ни откуда только поздним вечером, и все время был молчалив. Спал он на полу, на матраце. Как верный слуга, у продавленного и скрипучего дивана, который уступил ей, своей спутнице по неволе. Она же никуда из их убежища не выходила, а лишь внимательно изучала карту сибирской столицы для туристов да с интересом разглядывала фотографии красивого огромного города и великолепных станций его метро. И уже к исходу второго дня наизусть знала свой маршрут все ориентиры, по которым в утренний час пик ей следовало дойти до станции «Заельцовская», откуда затем доехать до Красного проспекта, где и выпустить на волю смерть. Самой же быстро уйти.

Почему именно эта станция, контролёр отчуждённо объяснил. Красный проспект – символ Новосибирска. Да, к тому же, это единственное место, где пересекаются две имеющихся в городе линии метрополитена, и с восьми до половины девятого часа утра именно здесь собирается больше всего людей со всех городских окраин.

Почему массовую казнь неверных следовало совершить не в самом центре, – на Площади Ленина, контролёр объяснил ещё более сухо – они, то есть, и он, и она, вовсе не бандиты. А борцы с несправедливостью, как и тот, чьим именем названа площадь.

Женщина слушала и не могла понять, это у неё в голове всё настолько сильно перемешалось, или, всё же, у контролёра. Белое выдают за чёрное, чёрное за белое, да ещё и миксером всё взболтали всё. Чтобы точно никто и никогда уже не разобрался, кто прав, кто виноват.

За несколько утомительных дней они с контролёром подготовили всё необходимое. Не в силах совладать со своими мыслями о добре и зле, о любви и ненависти, женщина во всём помогала контролёру. Обсуждая детали предстоящего ужаса, она собственноручно готовила взрывчатку. Так, в неверии, что всё это не игра и происходит с ней по-настоящему, ей скоро стало ясно, смерть готова сойти с её рук и забрать себе все человеческие жизни. Всех тех людей, которых она так часто видела на многочисленных фотографиях вместе с красивыми домами. Людей, как и она, замученных жизнью, суровых и тяжёлых. Или наоборот, в отличие от неё, воодушевлённых жизнью, улыбающихся и лёгких. У них всё получилось. И у неё, значит, тоже всё получится. Надо только найти выход и спасти людей. Тех людей, кто, спеша на работу, в школу, в собес, в больницу, да ещё много куда, окажутся в переходе станций метро «Красный проспект» и «Сибирская».

Что ж. Действительно, очень символично. И смерти – это, по-видимому, нравится. Она уже ждёт – не дождётся. Но это просто люди и просто дети. Такие же, как и все другие. Как она. Как её контролёр. И они ни в чём не виноваты. А если и повинны, то не ей судить. И не контролёру. И в тот вечер, последний перед преступлением против человечества, женщина окончательно поняла, она не такая, как те, кто окружал её последние годы. Она не хочет убивать. И не будет.

Не слушая возражений контролёра, она выпила для храбрости, принесённой контролёром водки, и быстро разделась. Она знала, он давно положил на неё глаз, чего сам очень боялся, ибо не ему она принадлежала. Но в ту ночь, она была уже ничейной, и понимала, на завтра, не смотря на все увещевания об обратном, ей на самом деле тоже уготована погибель.

Прямо сказав об этом контролёру и не услышав возражений, она уже не стеснялась ничего и вела себя, как последняя шлюха, чего нельзя делать истинной мусульманке. Однако и таковой она уже тоже не являлась. Она, вообще, никем больше не была и всё для себя решила. И решимость её окрепла, когда мужчине понравилось, что она вытворяет. Он завёлся и дрожащей рукой робко коснулся давно желанного обнажённого тела, а затем разошёлся и властвовал над ней полночи.

Ей было никак. Но она вытерпела и даже ласкала его, и впервые за долгие годы их знакомства нежно называла по имени. Главное, чтобы он остался доволен. Получилось. Ей всегда удавалось обмануть, если это требовалось. Сумела она и в тот раз. Чему – чему, а притворяться научилась отлично. Ей всегда верили. Видели, своя. Она же всякий раз столь искусно выдумывала то, чего не было, что порой и сама верила своим фантазиям.

Вот и контролёр поверил. И как только расслабленно захрапел, она встала с дурно пахнущего от своей древности дивана и бесшумно оделась. Обшарила все карманы одежды контролёра, его небольшую сумку и найдя десять толстенных пачек денег, увесистых как огромные золотые слитки, которые она видела только в кино, да единственную связку ключей от их временного пристанища, женщина выскользнула на площадку.

Нет, в сумке были ещё поддельные документы: паспорт, права, медицинская страховка. Но всё это только в одном экземпляре и с фотографиями одного и того же человека. И, естественно, не её. Правильно, зачем делать фальшивые документы для той, которая, всё равно, умрёт. Для той, кого контролёр обратно не потащит, а станет добираться сам – так легче и спокойнее. Он ещё пригодится своим братьям по борьбе, а вот она им больше не нужна. Да, и себе-то, нужна ли? Ну, убежала, а дальше что?

Может, лучше остаться, и будь, что будет?

И, всё равно, закрывая дверь, женщина проглотила свой страх да молила только об одном, чтобы контролёр не услышал. Кого именно молила, если христианкой никогда не была, а ислам в ту ночь предала, она и сама не знала, но мольбы её были услышаны. Замки оказались отлично смазаны и в ночной тиши не раздалось ни единого щелчка. И чего раньше, не сбежала, в отсутствие контролёра? Так куда? Города ещё не знала. Да, и дверь хоть и деревянную, сплошь обшарпанную, но, всё равно, добротную, тяжёлую, пойди-ка, выломай.

Звать кого-то на помощь? А придут ли? Ладно, просто не обратят внимания. Ну, блажит какая-то дурочка, и пусть. А если милицию вызовут или того хуже – контролёру сообщат. И хоть за длинные дни сибирского лета она ни разу никого не видела на улице, всё равно, была уверена, за их пристанищем, за ней самой неотступно следят. Глядя в окно, можно было подумать, что они с контролёром остановились вовсе не в большом городе, а в каком-то давно вымершем посёлочке: пустырь да несколько таких же нелюдимых, как и их, бараков. Но она ложной безлюдности не верила, потому как наверняка знала, те, кто её сюда отправил, хитры и изворотливы Рядом пройдут, а не заметишь. И ещё она прекрасно понимала, что эти люди не могли ей взять и вот так вот запросто поверить.

Так куда же было бежать? Найдут. Догонят. Накажут.

Но теперь страх отступил. Совершенно незаметно. И впервые со дня смерти мужа ей захотелось дышать полной грудью. Открытым ртом. Чтобы навсегда запастись воздухом свободы. Неужто и, впрямь, противная, горькая водка добавляет смелости. Хотя, скорее безрассудности.

Несколько секунд женщина недвижимо стояла в тишине, пытаясь угадать, что именно хочет услышать. Контролёра ли, проснувшегося, всё понявшего и оттого разозлившегося да немедленно кинувшегося искать выход из ловушки, или же своё собственное сердце. Не услышала ни того, ни другого и тихонько выскользнула из подъезда. Старая деревянная дверь пропахшего испражнениями подъезда громко скрипнула в ночи, но женщине уже было всё равно. Впервые за много лет она была свободной и никому ничего не должна. И если имени у неё, по-прежнему, не было, зато появилось хоть какое-то прозвище. Которое сама себя и дала.

Беглянка.

Но только теперь, по прошествии пяти с лишним лет, стало понятно, сбежать у неё, всё-таки, не получилось и пусть бы её умертвили сразу. И несомненно так было бы лучше, нежели существовать все эти годы в диком страхе, который и вздохнуть лишний раз мешает. Не даёт жить, как страстно этого не желай.

Не позволяет даже с учётом того, что в ту ночь из Новосибирска она на первом же попавшемся большегрузе, укатила в Томск. Специально этот город не выбирала и даже была уверена, что никогда и ничего про него не слышала. Просто так вышло, что окраиной огромного, повсюду сияющего огнями фонарей и рекламных вывесок Новосибирска, где они с контролёром поселились, той самой Заельцовкой – оказался именно выезд в сторону Томска.

Всю дорогу молчала и боялась одного, не остановили бы на одном из многочисленных милицейских постов. Зато дальнобойщик постоянно курил и, не переставая балагурить, намекал на оплату натурой, да как бы промежду прочим разъяснял, у милиционеров опять какая-то спецоперация по выявлению и поимке террористов. Называется толи «ветер» толи «ураган». Пойти на неё в открытую атаку водитель так и не решился, хоть и не поверил, что она вовсе не проститутка.

– Плечевая ты, видно же сразу, чё ты отнекиваешься, – добродушно похохатывал он и его пузо подпрыгивало в такт трясущемуся двойному небритому подбородку. – Но я по нормальному хочу. А то знаю вас, затаскаешь потом по мусарням. Ссильничал, типа. И ведь не докажешь ничего, кто вас, шлюх слушать станет, но нерв помотают. Бабла ещё не хило снимут, чтобы замять все, на то они и мусора. А мне оно надо? У меня семья, жена, дочка взрослая, объясняй им потом, что это было.

Высаживая её, как только въехали в Томск, сразу же за мостом через почти высохшую речку, дальнобойщик, с удивлением глядя на толстую пачку денег, из которой она вытянула для него три тысячных купюры, присвистнул и всё также похохатывая, произнёс на прощание:

– Да, ты, подруга, кинула какого-то богатого Буратино, захотевшего похабной Мальвины. Ну, ты даёшь. И чё я тебя сразу не кокнул, бабла бы столько поднял. Эх, не знал я, сколь халявных денег у меня кабине едет. Ладно, тебя и так удавят за эти бабки, и меня потом, а оно мне надо. Тебя же, всё равно, найдут. Такие же вот как ты, тебя и сдадут. Зря ты это, девка. Жалко тебя. Ну, да, ладно, бывай, плечевая…

«Плечевая», – думала она, стоя на обочине дороги и глядя в след растворившейся в туманной утренней дымке фуре: «Странно. Почему именно так? Что за слово дурацкое? Почему не просто проститутка или шлюха?»

Мимо проехала патрульная милицейская машина и водитель пристально посмотрел на неё. Плавно остановилась и, словно бы, хорошенько подумав, а правда ли стоит, патрулька стала медленно задним ходом сдавать к ней.

«Только бы не побежать», – мысленно уговаривала беглянка себя: «Побегу, не отстанут. А так отговорюсь ещё может».

Её словно кто-то услышал. Не иначе, Пророк. Милицейский автомобиль, не доехав до неё буквально пары метров, резко остановился и, сорвавшись с места на бешенной скорости, умчался вперёд – туда же, куда и дальнобойщик. А она, оставшись на краю дороги в совершенном одиночестве, впервые за последние сутки почувствовала страх. Маленький ещё, почти незаметный, и вдруг вспомнила, спецоперация у ментов называется «Вихрь – антитеррор». То есть, это по её душу операция эта, – она же и есть самая настоящая террористка.

Не зная, куда идти и что делать дальше, беглянка бродила по пустынным дворам и никак не могла взять в толк, почему вокруг ни души. Зато впервые за много дней она расслышала робкое пение невидимых птиц. Затем пришёл рассвет и страх отступил. Даже не отступил, а позорно и трусливо побежал от неё прочь, так же, как и струи внезапно начавшегося холодного дождя, заставшие её сидящей на облезшей скамейке. Однако, намочить толком не успел – она спряталась под козырьком подъезда и уже не слушая шума льющейся с неба воды, внимательно разглядывала аккуратно обрезанную четверть обычного тетрадного листочка в клеточку: «Сдам однокомнатную квартиру на длительный срок. Только русским девушкам. Цена договорная».

С нетерпением дождавшись, пока закончится небесная вода, беглянка сорвала объявление и смело шагнула из-под козырька. Выйдя на непривычно узкую улицу, попросила у первого встречного телефон и набрала цифры, указанные в объявлении.

Оказалось, народу в городе полным – полно. Просто утро только что началось. Утро понедельника и люди уже спешили всяк по своим делам. И эти люди даже представить себе не могли, кто рядом с ними и что она могла их всех уже убить. Просто, раз и всё. О том, что акция планировалась в Новосибирске, а она уже пару часов как в Томске, как-то и не вспомнилось. Русские города – они такие одинаковые.

С хозяйкой квартиры – женщиной не полной и не худой, и неопределяемого возраста, но уж точно старше сорока, беглянка встретилась через полчаса на рынке, называемом не менее странно, чем милицейская спецоперация или проститутки на манер дальнобойщиков.

О цене рядиться не стала и сбивчиво объяснила выдуманную на ходу историю. Пьяный муж бил, сбежала да так, что и вещи, и паспорт свой забыла, но обязательно заберёт потом и покажет хозяйке, дабы та не волновалась за жиличку. Когда вместо названной арендной платы, беглянка протянула хозяйке квартиры аж на две тысячи больше, объяснив, что доплачивает за риск, дескать, понимает, нелегко поверить человеку без документов, та смогла спросить лишь её имя, но не получив ответа, настаивать не стала.

А название рынка в простонародии оказалось «Южка» по имени микрорайона, где он и расположился – Южный, и хозяйка торговала на нём молоком да маслом.

Квартира на первом этаже обычной хрущёвки в самом начале Московского тракта, куда хозяйка неспешно проводила жиличку, пришлась по душе. Может, оттого, что когда-то давно она, ещё до того, как стала Анной, жила точно в такой же, только двухкомнатной. А, может, и от названия адреса, напоминавшего имя родного, далёкого и отныне никогда для неё более недоступного города. Там её буду искать в первую очередь.

В уютной же однушке всё было на месте, живи – не хочу: люстра, обои, плита, холодильничек, телевизор, диван. Хоть и не богато, но далеко не то убожество с оглушающе капающим краном в ванной с порыжевшим дном, что подыскал им в Новосибирске контролёр.

Первым делом, забыв обо всём на свете, о том, кто она и зачем, хаза просто выспалась, но затем, боясь выйти даже в магазин за продуктами, стала думать, как быть дальше. Её обязательно будут искать. И найдут, – без документов долго не протянешь. Она это знала наверняка, но, как назло, ничего толкового в голову не шло.

На четвёртый день, в который, как и в предыдущие, беглянка неотрывно следила за телевизионными новостями, ожидая услышать, что акция свершилась и в новосибирском метро произошёл-таки взрыв, унесший множество жизней, она ещё до рассвета впервые выползла-таки из своего укрытия. Круглосуточный продуктовый магазин, что манил к себе через дорогу, она, сглатывая голодную слюну, изучала долго и всё никак не решалась. Но есть ото дня в день хотелось всё сильнее, и даже вода из-под крана не спасала от болезненного урчания в животе. Ещё никогда в жизни беглянка не была так голодна. Потому и решилась на безумную вылазку. По пути постоянно оглядывалась и мысленно ругала себя, что днём надо было идти, когда народу много и смешаться с толпой легче лёгкого, а так её одинокую сразу обязательно заметят, обратят на неё внимание.

Страх, уже самую малость окрепший, вернулся и по-товарищески сопровождал беглянку, пока она, тщётно пытаясь заглушить в себе голос и стараясь быть разумной, бродила между полок с обилием наивкуснейших продуктов, о существовании которых раньше и подумать не могла. И чего только люди не выдумают, лишь бы побаловать своё чрево. Никто не думает о душе, все только о плоти. И она, истинная мусульманка, тоже. Стыдно. И страшно. Однажды, хочешь или нет, придётся отвечать за отступничество.

И страх её было сдался, когда она с полным пакетом еды вошла обратно в подъезд. Но, вставив ключ в замочную скважину, беглянка вдруг почувствовала, на неё кто-то смотрит. Замерла на долю секунды. Затем обернулась – никого. Подняла голову вверх и чуть не закричала. Со ступенек этажом выше, прямо между перилами на неё глазела девушка. Но взгляд незнакомки был необычным и, не зная почему так уверена, беглянка отчётливо поняла, пристально на неё смотрящая, мертва.

Поставив пакет у двери и не понимая, зачем это делает, она поднялась к девушке, присела перед ней на корточки и внимательно посмотрела вокруг.

Первым увидела шприц с бурой жидкостью внутри, а только потом закатанный до локтя рукав джинсовки и малюсенькие проколы, почти незаметные, в локтевом сгибе. Она такое видела и не раз. У тех, от кого она сбежала, и кто её теперь искал, вера праведную борьбу с неверными, в Святой Джихад с каждым днём иссякала всё больше и больше и, как воздух, им было необходимо хоть в чём-то найти упоение. И беглянка выучила, если истинной веры в душе нет, то на помощь приходит героин. Иногда, но реже, водка. Как у её, давно забытого ею же, отца.

И опять стало страшно. И, если бы не то, что призывно выглядывало из заднего кармана грязных брюк умершей, беглянка ушла бы сразу. Но, затаив дыхание, она осторожно, кончиками двумя пальцев, будто боясь обжечься. Легонько, словно боясь разрушить раз и навсегда, она коснулась твёрдой красной корочки и, полностью вынув это на свет божий, раскрыла.

В её трясущихся от сильного волнения руках лежал паспорт и, ещё не перелистав всех его страниц, беглянка счастливо улыбнулась. У неё, наконец-то, появились имя и фамилия. И будущее.

Она знала – теперь она гражданка России, Бумагина Анна Юрьевна, двадцать пятого февраля тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения, уроженка такого знакомого Волоколамска Московской области, но жительница старого, как Мир, Томска, называемого отчего-то городом студентов. Ей об этом квартирная хозяйка говорила.

И отныне у неё, женщины по имени Анна, обязательно всё будет хорошо. Её не найдут, пусть хоть обыщутся. Фотографию в паспорт она сделает сама. И чем скорее, тем лучше – в том же огромном продуктовом магазине, где только что покупала еду, о которой и забыла, примостился сбоку небольшой фотосалон.

И всё. Испуганной женщины с тем красивым, но, так уж вышло, несчастливым именем, которое ей когда-то дал её муж, больше нет. Она умерла. В праведной борьбе с безбожниками. Как и её единственный. Тот который и нарекал её такою, какой она для него и была. И она точно знала, он не врал ей, но теперь это уже не имело никакого значения – начиналась новая жизнь.

Жизнь без борьбы, а потому без страха за неё – эту самую жизнь.

И Анна, легко выучив своё новое имя, очень долго больше никого не боялась. Даже когда через несколько часов в дверь позвонили и, открыв, она с интересом смотрела на уставшего милиционера, обречённым голосом объявившего, в подъезде обнаружен труп неустановленной девушки. Судя по всему, наркоманки, и не знает ли умершую кто из подъезда. Анна уверенно ответила, что не знает, второй день только как снимает квартиру в этом доме в связи с предстоящим разводом. Милиционер понимающе кивнул и даже не стал записывать её данных и проверять паспорт, как минутой ранее записал данные соседки, что отчётливо было слышно из прихожей.

Паспортом с удачно переклеенной в нём фотографией квартирная хозяйка поначалу осталась довольна. Но через несколько месяцев, принимая от Анны очередную плату за аренду, неожиданно потребовала больше. Так и сказала, будто в упор выстрелила из пистолета прямо в лоб:

– Мне, милая, без разницы, кто ты. Хоть убийцей в розыске будь, платишь и ладно. Не я себя довела до того, что денег постоянно нет, а жить как-то надо, внуков от умершего сына – наркомана проклятого, прости Господи, на что-то поднимать.

Хозяйка ненадолго замолчала, внимательно изучая лицо, взгляд Анны, и продолжила:

– Вспомнила ведь я, кто такая Анна Юрьевна Бумагина. Долго не могла вспомнить, где слышала, а теперь вспомнила. Она из семьи военных. Отец её служил по всей стране, а потом у нас в отставку вышел да так и остался. Вчерась приходил за молоком ко мне и про сына моего спросил. Я спрашиваю, ему какое дело, а он в ответ, с дочерью его мой сын дружил, а дочь-то и пропала. А менты не искали долго, как положено, понятное дело, а то раз и говорят человеку, умерла дочь его. Вот в этом самом подъезде, где квартирка-то моя, что тебе вот сдаю, и умерла. От передоза. Тут-то я вспомнила, кто такая Бумагина Анна эта. Сына моего мёртвым она же и нашла. Милицию вызвала, а те меня уж потом отыскали. Квартира-то на мне, как им без меня сюда зайти. Подружка сынка это моего беспутного. Вместе они отраву эту себе и кололи. Вот в этой самой квартире. Только сын мой по весне ещё душу свою непонятно кому отдал, а этой идти некуда было, вот она по подъездам тут в округе и кололась. Здесь же её мёртвую и нашли. Опознать, правда, долго не могли, потому что паспорт её у тебя, милая, оказался. Но, гляди-ка, расстарались, опознали как-то. Пойди, разбери ментов этих. Где не надо, упираются, работают, а где надо, так и не дозовёшься их.

Хозяйка снова замолчала и уже наверняка зная, что не ошиблась, выдала то, что было вполне ожидаемым, но, всё равно оказалось, очень неожиданным:

– Так что, милая? Как решим с тобой? Платить будешь, или я милицию зову? Ты, не бойся, я не выдам тебя. Если всё честь по чести, по людски-то промеж нас будет.

Забытый страх вернулся так скоро, что Анна не сразу сообразила, как вести себя и заплатила хозяйке квартиры столько, сколько та и потребовала.

– Ты, милая, меня-то уж тоже не выдавай, если вдруг менты сами как-то на тебя выйдут. Внуки у меня, некому их больше кормить, так неужто им теперь по кривой дорожке идти, как ты вот ходишь. Не выдашь?

Анна не ответила, но хозяйке того, на самом деле, и не надо было. Довольная собой, она ушла, а Анна лишь через несколько часов поняла, нужно бежать. Опять!

Ушла она, как и от контролёра, ночью, только на улице было уже холодно и в воздухе всё отчётливее ощущалось, со дня на день ляжет первый снег. Ключи от квартиры бросила в раскуроченный со следами копоти почтовый ящик…

***

Поминутно перебрав в голове первые три месяца своей нелегальной жизни, Анна окончательно взяла себя в руки и долго принимала душ. Намыливая стройное, миниатюрное тело, она мысленно ругала себя за допущенную панику самыми распоследними грязными словами, которые хорошо выучила за время проживания в Сибири. Там, где судимого за самое различное, люду за край. Гораздо больше, чем на Кавказе или в русской столице.

Сибирь – край каторжан, земля проклятых. Потому здесь всегда и холодно так.

Выйдя из ванной, Анна взглянула на настенный календарь в кухне и нажала кнопку электрочайника. Четырнадцатое июля две тысячи десятого года. Среда. Середина недели и середина месяца. Середина лета. И скоро вновь нужно будет менять квартиру на другую, а потому пора начать просматривать газеты с объявлениями.

Тогда, четыре с половиной года назад, из Томска Анна, подгоняемая неуёмным страхом, пересаживаясь из одной электрички в другую, добралась аж до Иркутска. Там тихо, не привлекая к себе внимания, она пережила зиму в комнате одного из длинных, высоких и, как водится, через чур уж зловонных общежитий с полчищами тараканов. Человек везде, где он только появляется, оставляет после себя лишь грязь и вонь. Но при этом считает себя главным. Странно.

Впрочем, насекомые не волновали столь сильно, как неожиданно поселившиеся по соседству нерусские. Гостарбайтеры. Анна не знала их национальности, откуда они, вообще, взялись и спрашивать о том у них не собиралась. Но она отлично понимала другое, – надо держаться подальше от мусульман, ибо все они друг друга так или иначе знают, а, значит, рано или поздно контролёру станет известно, где прячется отступница.

Запоздало подумав, что так и не полюбовалась красотами Байкала, потому что опять только боялась, Анна уехала в Красноярск, где на последние деньги снова сняла однушку. И, как и в первое время жизни в Томске, выползала из своей норы она лишь в случае крайней необходимости.

Новое пристанище – просторная сталинка с высокими потолками, неподалёку от которой, поговаривали, толи живёт, толи жил в недавнем прошлом сам Хворостовский, оказалось похуже томской квартиры, но сильно лучше комнаты в иркутской общаге. Да и соседи все русские. Кто такой Хворостовский, чтобы его имя и фамилию следовало произносить с обязательным придыханием в тихом восторге, Анна узнала не сразу. Не до того было, – за горло безжалостно удушающей хваткой взял вопрос, на что жить дальше.

Решение нашлось не быстро, а когда новый учебный год ко второму своему месяцу успел порядком надоесть ученикам. Да, и учителям тоже. Но и протянуть до октября Анна, сильно похудевшая, ещё хоть как-то смогла – в музыкальную школу требовался преподаватель фортепиано на полставки, взамен ушедшего своего в декретный отпуск. И Анна осмелилась. На вопрос директора, что закончила и где работала раньше, почти честно ответила:

– Гнесинку, но на работу устроиться не успела.

После окончания поехала жить в Томск к мужу, потому и прописка томская, да тот наркоманом оказался, помер, а его родители её сразу и выгнали. Сама она сирота, Москва дорогущая и возвращаться туда не к кому, и пока скиталась по Сибири в поисках лучшей доли, все документы, кроме паспорта, потеряла. Директор, внимательно выслушав, пообещала помочь с восстановлением документов и на работу Анну взяла.

И ведь помогла – уже в ноябре, когда за окном опять вовсю валил липкий противный снег, на запрос из училища Гнесиных пришёл ответ. Бумагина Анна Юрьевна никогда в их заведении не обучалась. На немой вопрос, Анна сделала глупое лицо, картинно хлопнула себя по лбу, обозвала дурёхой, и выдала, – училась-то она и диплом получала по девичьей своей фамилии. Затем нашла в себе силы рассмеяться, чем заразила и директора.

Ответ на новый запрос был получен аккурат в начале второго полугодия – Савичкина Анна Юрьевна в училище Гнесиных так же никогда не обучалась.

Директор, молча, смотрела в испуганные глаза подчинённой и долго молчала. Анна хотела сию минуту убежать из кабинета и снова умчаться в какой-нибудь другой город, где протянет ещё хоть сколько-то. Но сделать этого не могла. Онемела. Вся, а не только голосом.

Директор, наконец, заговорила и слова её были столь увесисты, что могли легко раздавить любого:

– Зачем врёшь, не знаю, но преподаватель ты хороший, дело своё чётко знаешь. Видно, что где-то музыке училась и точно не во дворе. Да и, как не крути, а дети тебя любят, родители хвалят, а где мне ещё в середине учебного года искать другого такого учителя за те копейки, что тебе платим, ума не приложу. В общем так, дорогуша, Аня ты или не Аня, а ещё кто, Маша какая-нибудь, это я не знаю и знать не хочу. Но дорабатываешь год, а после прощаемся. И чтоб тихо мне. Никто, кроме нас с тобой чтоб. Мне проблемы не нужны, у меня их и без того вагон и ещё вагон. Поняла?

Ответить Анна не смогла, страх сдавил горло с такой силой, что казалось кислород вот – вот закончится, и всё, она, наконец-то, умрёт. И хорошо бы. Но этого не случилось и, кивнув в знак согласия, она пошла работать дальше. Директор обещание сдержала, и в первый день июня Анна также на попутках перебралась в маленький, тихий и спокойный Абакан.

Правда, деньги, выплаченные ей в качестве расчёта, к середине лета уже закончились и вновь пришлось искать работу. Однако в этот раз уже не слишком долго. В частной музыкальной школе к написанным Анной же характеристике и рекомендации, но от имени директора одной из красноярских музыкалок, отнеслись более чем благосклонно. Обещали при случае позвонить бывшему работодателю, так как неоднократно вместе с ней выступали на различных музыкальных конкурсах. Но так и не сделали этого.

И вроде, хорошо же, однако жить в постоянном напряжении от ожидания обещанного звонка было невыносимо и следующие очень с зимой для Анны стали, пожалуй, самыми тяжёлым. Одинокими вечерами она подолгу не могла уснуть. Она боялась.

Не закончив учебный год и всё чаще думая, что никакая она не Анна, а всего лишь беглянка, она, опять на перекладных, перебралась в Барнаул. Новосибирск проезжали глубокой ночью, и беглянка спала. Иначе не выдержала бы того давления, что испытывала всякий раз при упоминании кем-то сибирской столицы.

Зато на новом месте и вовсе без постоянной работы, Анна наверняка могла беззаботно прожить целый год и даже больше. В очень многом себе отказывая, в абаканской частной музыкальной школе, она сумела скопить денег. К тому же, разместив в местной газете объявление, стала давать уроки музыки на арендованной ею квартире с, наверное, ещё дореволюционным, поцарапанном во многих местах, но великолепно звучавшем, пианино. Хоть и в большом, но при том необычайно тихом городе абсолютно всем и на неё, и на то, откуда взялось такое музыкальное дарование, было плевать. Своих дел у каждого в избытке. И если бы только не милиционеры, остановившие её однажды на Павловке, и не иначе как от безделия да скуки.

Проверив названные ею данные по каким-то базам, старший наряда вдруг удивился:

– Вы хоть в курсе, что умерли уже?

Где только Анна нашла силы устроить представление, она и сама не знала, но подумав, что в своё время стоило попробовать силы и поступить в Щепку, легко изобразила сначала недоумение, а затем и возмущение:

– Как это умерла? Вы что? Вы в своём уме?

– Ну, так, два года уже, в Томске, – засомневался страж порядка. – Даже больше.

– Аа, так это муж мой, сволочь такая. Поди, умершей меня признал, чтоб детей наших забрать. Скотина! Не отдам! Он шлюх таскал домой, пьяные кутежи устраивал, думал, никуда не денусь от него. А я взяла и ушла вместе с детьми. Так, везите меня в это ваше отделение, разбираться будем как это я так умерла, когда я вот она, перед вами. Живая.

Милиционеры, сославшись на вечернее время, посоветовали Анне самостоятельно утром прийти в отдел милиции, а им лично некогда с ней возиться, патрулировать надо. Хулиганов, пьяниц и мелких воришек ловить. План у них. Не выполнят, выходных лишат да каких-то там доплат и к без того мизерной зарплате.

Но Анна, продолжая играть спектакль одного актёра, сценарий к которому сама же и написала, долго не отступала и требовала, немедленно во всём разобраться. Милиционерам ничего не оставалось, кроме как быстрым шагом ретироваться, что они и сделали, будучи уверенными, не побежит же она за ними. Не побежала и собой осталась довольна. Однако вместе с тем стало понятно, пришло время снова менять место жительства и новым городом, спрятавшим её от контролёра, стал Горно-Алтайск.

Человек, если раз и навсегда сумеет отречься от своего прошлого, забыть родных, друзей, кто он, где и откуда, имя, данное ему при рождении отцом, да при этом периодически менять место жительства, может довольно-таки успешно скрываться очень долгое время, если и вовсе не всю жизнь.

И, в общем-то, ничего хитрого в том нет, нужно только наплевать на вчерашний день и жить сегодняшним. У Анны проблем с этим никогда не возникало – уже минуло ровно одиннадцать лет, как её семьёй стал только один человек. Но и его тоже давно уже нет. Муж.

И всё, что было до него не в счёт, ибо никогда и не было. Если бы только его не убил тот, кого она любила до него. Впрочем, отбросив все эмоции и подумав трезво, то можно признать, что и муж её – тоже был убийцей. Безжалостным и хитрым, как и все его товарищи. Но рассуждать хладнокровно о муже у Анны не получалось. И выходит, она его, всё-таки, любила, хоть и гонит теперь эти воспоминания.

Саму себя гонит. От себя же.

***

Уже совершенно успокоившись, Анна сидела за столом в небольшой уютной кухоньке, мелкими глоточками пила зелёный чай и неотступно смотрела на нелепые цветочки, коими был украшен календарь. Жёлтые, синие, красные. Много. Но они и впрямь успокаивали и даже вызывали снисходительную улыбку. Чем-то похожи на её воспитанников – малышей из частной музыкальной школы, где она преподавала сольфеджио и музлитературу. Жаль, пришлось и их оставить, да снова бежать. И так из месяца в месяц, из года в год. Иначе нельзя. Убьют её.

В Кемерово она живёт без малого месяц, до этого год провела в Омске, где оказалась окольными путями через Павлодар. Дальше куда? Может, за Урал, – ближе к малой Родине? Нет! Нельзя! Запрещено под страхом смерти! Уж там-то её на каждом углу ждут. Город, где она предала первый раз в своей жизни. И если то её предательство ей, само собой, забыли, научившись жить без неё и, скорее всего, уже давным-давно сочли мёртвой, то второго отступа ей не простят ни за что, ибо это уже совершенно другие люди. Не её семья, хоть она их таковыми и считала.

А, вообще, есть ли у неё семья, коли она сама предала её? И дом предала, и Родину. А интересно вот, как они все эти годы живут? Папа и мама. Ведь они её по-своему любили и желали ей лучшей доли, нежели выпала им. Просто как-то немножко не так любили. Не как обычные родители обычных детей. Самую чуточку иначе. Или же нет, не любили они её и мучились с ней, и это она, её рождение испортили им всю жизнь. Да, теперь-то уж чего? Ладно уж. Нет, а, всё-таки, интересно, как они там? Младший брат как поживает? Человеком, поди, стал. Сколько ему сейчас? Когда она сбегала из дома, ему было десять. Теперь, значит, двадцать один. В институте, поди, учится или техникум какой закончил, женился да детишек воспитывает. Всё, как у людей. Или же спился, как папа, а то и того хуже, занаркоманился? Скорее всего, так и есть. С чего ему в люди выбиваться при таких-то родителях? Чудес не бывает, да и про яблоко от яблоньки, люди напрасно говорить не станут.

Подобные мысли всё чаще посещали Анну в последнее время и она гнала их прочь, всякий раз пытаясь отвлечься или, на худой конец, забыться сном. Но в этот раз, как она ни старалась, у неё не получалось так, как прежде. Что-то неясное, неопределённое тревожило Анну.

В халате и с обмотанной полотенцем мокрой головой, Анна вышла на балкон, с наслаждением вдохнула полной грудью нежную прохладу летней ночи, и впервые за весь день счастливо улыбнулась. Нет, определённо всё будет хорошо. И сегодняшняя гонка за ней, ей причудилась. Это от переутомления. А здравый смысл подсказывает, если за пять лет не нашли, то уже и не найдут. Главное, не отступать от правил, которые она сама когда-то придумала. Август ещё здесь поживёт, а к осени уедет дальше в Сибирь, и перезимует где-нибудь там, снова преподавая в какой-либо частной музшколе. Директора – хапуги особо не проверяют, кто она такая, откуда. Даже не спрашивают рекомендации с прошлых мест работы. Она же не просит высоких зарплат, а капиталистам это самое главное. Поменьше вложиться, побольше загрести. Ей же тех грошей на хлеб хватает и хорошо. Большего не надо. Выжить бы только.

Нехотя вернувшись в комнату, Анна взяла с журнального столика старый, советский ещё, атлас автомобильных дорог с неаккуратно вырванными страницами в нескольких местах, который однажды нашла брошенным и никому ненужным в иркутской общаге. Бегло пролистав толстую книгу в который уже раз за последние несколько лет, она остановилась на странице с городом Чита. Ну, что же, Чита – так Чита. От судьбы не уйдёшь. Анна самодовольно улыбнулась, – когда-то именно так она оказалась в Красноярске, потом в Абакане и Барнауле, затем в Омске. Теперь в Кемерово. Забавно.

Захлопнув атлас, Анна расстелила постель и легла, не снимая халат. Тихонько включила старенькое радио на стене. «Маяк» вновь, как и вчера, передавал симфонию Шостаковича, но это было славно. Музыка – единственное, что не предало её и чего никогда не предавала она.

Стало так легко, так нежно и тепло, что, закрывая уставшие за день глаза, женщина не сразу услышала, осторожный скрежет в дверном замке, а лишь второй или уже третий проворот ключа.

Вскочив на кровати, Анна сначала испуганно вжалась спиной в стену, внезапно ощутив, насколько та ледяная, и это столь жарким летом. Потом выключила радио и прислушалась. Да, так и есть, в её убежище кто-то лезет. И это определённо он – контролёр. Неотступно преследовавший её всюду с той же прытью, с которой и его жажда мести везде бежала за ним, он, всё-таки, нашёл её. Выследил проклятый. И сейчас убьёт её.

Захотелось закричать, чтобы уходил. А не уйдёт сам, так переполошенные в ночной час соседи, прогонят его, и у неё снова появится шанс, ускользнуть. Раствориться в многомиллионной огромной стране, которой отчего-то всю её историю не желают дать покоя. И опять в замке послышалось шебуршание.

Да, именно его она видела месяц назад в Омске, на выпускном концерте детей в музыкалке. Только она не поверила, что он может прийти с детьми, неоткуда им у него взяться. А Анна убедила себя, – гладко выбритый кавказец, улыбающийся тонкими красивыми губами во весь рот, всего лишь похож на контролёра. Её преследователь никогда не расставался с бородой, как и должно ваххабиту, и всюду был хмур, а там, во втором ряду кресел сидел обычный жизнерадостный человек. И, если бы, он не смотрел на неё так пристально, она не ушла бы с праздника столь скоро.

Передав ключи от съёмной однушки соседке и не предупредив хозяина квартиры, что съезжает, Анна помчалась на автовокзал, где не раздумывая, отдала таксисту ту сумму, которую он потребовал за провоз в другой регион. О том, что ехать вновь придётся через Новосибирск, она не подумала, а когда стояли в нескончаемых пробках этого каменного гиганта, убедила себя – здесь ей ничего не угрожает. Контролёра здесь больше нет, он остался в Омске и, досадуя на себя, уже снова ищет её, пребывая в жуткой ярости.

И, всё-таки, теперь, закончившимся уже вечером, её преследовал он. Контролёр. Больше попросту некому. А она, идиотка несусветная, только сейчас сообразила, таксист, так легко согласившийся на дальнюю поездку и привезший её в Кемерово, тоже был кавказцем. И глупо сомневаться, что именно через него контролёр столь быстро нашёл её в другом уже городе. У него везде свои люди, иначе он не был бы тем, кто есть. Ей ли не знать. И об этом говорило уже одно то, что пять лет назад к теракту в незнакомом, чужом Новосибирске, у них всё было готово меньше, чем за полнедели. И только излишняя самоуверенность да обнажённое тело Анны, которое так нравилось её мужу, беспощадно обманули тогда контролёра.

Но больше он промашки не допустит. Пока она жива, ему самому дальше никак нельзя. А потому нынче уже точно всё!

Заорать у не вышло. Огромный спазм беспощадно сдавил горло. И когда женщине, позабывшей обо всех внутренних засовах на входной двери, показалось, что убийца уже зашёл в комнату и она видит его чёрные, полные праведного гнева, глаза, шальной ветерок, играючи ворвался в комнату через балконную дверь и залихватски поманил за собой.

И, прыгая с балкона, Анна уже ни о чём не думала и ничего не боялась. Будь, как будет. И ей снова не было страшно. И никогда уже больше не будет.

И ещё, в самый последний момент, отчего-то подумалось, она же никогда не любила среды. Ещё школьницей и потом студенткой в такие дни обязательно опаздывала на занятия. Ни туда – ни сюда, да и, вообще, не ясно, куда, от этих скверных серединок. Так чему же теперь удивляться? Ей ещё при зачатии уготовано было сдохнуть в среду и не иначе.

Боли Анна не почувствовала. Мягкая, добрая, ласковая земля приняла её, как родную дочку и заботливо укрыла травинками лицо, словно хотела пощекотать, чтобы заставить жить дальше, но только Анна этого не желала и счастливо улыбнулась, когда в больших её красивых от редкого светло-серого цвета глазах померк свет тёплого летнего вечера.

Глава третья. Неприятности

– Ну, чего? Чего ты мне тут болтаешь башкой своей бестолковой, белёсой туды – сюды? – Ковалёв раздражённо посмотрел на игрушечную жизнерадостную собачонку на панели приборов.

Взглянув на себя в зеркало заднего вида, он остался недоволен пуще прежнего, когда час назад, проспав, подскочил с постели, словно боец первой недели службы при команде «Подъём»!

– Соглашаешься со мной? Нет? Осуждаешь, да? Типа, чего ещё можно было ждать при таком раскладе? Типа, она вон какая, а я вон какой. Так, да? Чего молчишь, псина? Молви слово хоть. Кивать головой я и сам могу, нетрудно. А вот сказать, да так чтобы враз до человека дошло…

Сидя за рулём «Мазды» – новой машины и, пожалуй, единственного, что осталось у него от прошлой жизни и оттого безмерно ему дорогого, Ковалёв влип в пробку, отчего сильно злился и не находил себе места.

– Хорош вчерашний сотрудник областного главка. В первый же день на новом месте опоздал на службу, а ведь когда-то других поучал дисциплине. Во, к тому же ещё и говорить сам с собой начал. Всё, дальше некуда.

В отчаянии Ковалёв с силой нажал на гудок. Пробка не шелохнулась. Лишь кто-то из соседей бибикнул в ответ.

– Дразнят, не иначе. Весь город уже знает, кто я такой. Как высоко сидел и как низко грохнулся, – И Николай издевательски щёлкнул пальцами по уже было замершей резиновой мордашке, будто ударил сам себя. – Да, всё, всё, угомонись ты уже. Не болтай, говорю, башкой своей тупой. У меня она такая же.

Ковалёв сделал погромче магнитолу, но вечно шутящий над жизненными неурядицами ведущий «Русского радио» в этот раз не спас. Не помогла и Слава, безнадёжно увещевавшая его, что он, Ковалёв, один такой весь из себя классный да прекрасный.

Ничего классного. Вообще, всё по-дурацки вышло.

Как, когда, а, главное, зачем устроился на службу в милицию, Ковалёв уже и не помнил. Хотя, если быть прямо вот совсем – совсем честным и в первую очередь с самим собой, то помнил, да ещё как. Такое приключение и захочешь, а не забудешь. Такое в жизни, повисшей тогда, много лет назад, буквально на волоске, если раз и бывает, да и то не с каждым. Книжку для слезливых домохозяек можно писать – обрыдаются. И он, пожалуй, ещё напишет, но сейчас не об этом нужно думать. О начале своей службы пока лучше, вообще, никому, ничего и ни за что. Ни единого намёка. Даже себе. Он теперь не в том положении, чтобы суметь защитить себя, если придётся. Нынче он – самый заурядный мент, ничего интересного. Пристукнут и спецзвания не спросят, не говоря уж о фамилии, а любимое начальство сольёт, как водится, разъяснив вездесущим журналюгам, сотрудник уволен ещё позавчера по отрицательным мотивам, спиртным злоупотреблял, ну и снова накатив грамм полтыщи, стал жертвой несчастного случая.

А думать теперь нужно о завершении карьеры милицейской. И найти такой вход из сложившейся ситуации, чтобы не пустым уйти, а хоть что-то поиметь с этой долбанной системы, а то она вон как круто его опустила. А, главное, за что?

Все эти семнадцать лет Ковалёв из кожи вон лез, доказывая, не зря его приняли на службу, спасли буквально от смерти. Он не просто старался быть лучшим, он им и был. И лучший именно в настоящем милицейском деле, а не в решении вопросов. Любую задачу ему поставь, он кровь из носу, а себя замучает, подчинённых до истерики доведёт, но приказ выполнит, и блестяще. Папам – генералам по медальке государственной очередной, прямо вот от батюшки – президента, начальникам управлений по очередной звёздочке большой на погоны, руководителям отделов – премия в приятно тяжёлых конвертах или подарок ценный, а ему, Ковалёву, ещё одна почётная грамота, а то и благодарственное письмо от начальника главка. Но он не роптал и продолжал успешно раскрывать убийства да изнасилования. Схема была обкатанной и как говаривал Глеб товарищ Жеглов: «Всё уже когда-то где-то с кем-то было. На том наш брат, сыщик, и стоит».

И Ковалёв стоял крепко, преследуя одну цель – до генерала дослужиться, ну или до полковника на крайняк, чтобы на пенсию сбежать с хорошим окладом, да обрасти связями нужными и могущими, дабы не остаться с краю по выходу в отставку. А уж он оплатит за оказанное доверие, не подведёт. Воровать не умеет и не хочет, но в работе – зверь.

Ну, а у лучшего в своём деле, как водится, и в остальном всё самое лучшее. Машина, пусть и в кредит, но из знатного салона, того, в который многие и зайти стесняются. Квартира опять. Пусть небольшая и съёмная, и даже не на свои деньги, а частично на подружкины. Зато в самом центре, в соседнем доме с губернатором и на одной лестничной площадке с известным не только в области, но и в стране адвокатом, да первым заместителем прокурора области.

Ну, и котёнок. Мурлычет сладко, а пахнет так, что с ума сойти можно. И ножки. От самой макушки. И что он только не вытворял по ночам с этими ножками. Котёнок. Катя. Сводящая с ума девочка, двадцати пяти годиков от роду. Ненаглядная дочка одного из федеральных судей и восходящая театральная звезда. Сам мэр города со своей женой ни один её спектакль не пропускает.

И главное, к богатству равнодушна, – у неё всё есть, а чего нет, купить не проблема. Ей, главное, чтобы её обожали. И он старался, он обожал. А деньги она и сама заработает. Тоже, как и Ковалёв, трудоголик, постоянно на репетициях пропадает. Скажи кому, не поверят, что вот такими бывают дети высоких боссов. Совсем не чванливые. И Николай тоже не сразу поверил, но Катя сумела его убедить.

В общем, взлетел Коля к своим тридцати семи годикам из грязи если и не в князи, то очень близко к ним. И всё, благодаря усердию и трудолюбию. Отлично вышколенной за годы исполнительской дисциплине. Каблуками щёлк, руку под козырёк, разрешите выполнять, шеф. Подчинённому пред лицом начальствующим должно иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим начальства не смущать. Враньё. Именно за разум, за хитрость начальство его и ценило больше всех. Послушных исполнителей воли генеральской много, но таких, чтобы всё сами, без излишних начальственных разъяснений до мельчайших пунктиков, и ещё чтобы не боялись аргументированно возразить шефу, коли обстановка того потребует, это Ковалёв Николай Аркадьевич – один на всю область. Он всегда чувствовал, когда, где, кому и что можно говорить. И только один раз обмишурился. А всё почему? А не владел информацией. Оперу, не владеющему информацией, цена – ломанный пополам рубль, и то много. А он не просто опер, он – начальник лучших оперов в области, потому что только лучшим дозволено раскрывать убийства.

Был начальником. Ещё вчера. И вчера же милейший папаша Котёнка напомнил Ковалёву истину, что всем остальным истинам наиглавнейшая.

Год назад Катя по окончании очередной премьеры познакомила Николая со своим отцом, с которым они, как выяснилось, сидели в партере на соседних креслах и после мэра города, одновременно поспешили с букетами цветов к исполнительнице главной роли в свежей постановке «Анна Каренина» – гордости начинающего режиссёра, вчерашнего выпускника областной академии культуры и искусств.

Когда овации стихли, поклонники разошлись и коротенький фуршет в честь Катеньки и её режиссёра завершился, они втроём неспешно прогулялись от драмтеатра до площади Советов, и отец Кати сказал:

– Понимаете ли, Николай Аркадьевич, мне жалко людей. Они живут на земле две тысячи лет, одно поколение воспитывает другое, то есть, жизненный опыт растёт из века в век, но при всём при том я никак не могу взять в толк одного. Все они, все эти люди, уверены, что их успешные соплеменники, в том числе я, или вот Катенька, и даже вы, все мы достигли своих высот исключительно вылизыванием, простите, чьих-то высокопоставленных задниц либо повальной коррупцией, в общем, чем угодно, но только не бешенным своим трудом. Недавно прочёл их, плебейскую шутку про лошадь, которая работала, работала, но председателем колхоза так и не стала. Отвратительно.

Отец Кати говорил о человечестве, о людях тем тоном, будто сам себя он к ним не причислял, а был чем-то более высшим, но при этом в словах его сквозила неподдельная грусть за них, тех, кто остался внизу и не сделал ничего, чтобы подняться хоть на одну ступень выше.

– Они, все эти люди, Николай Аркадьевич, никак не хотят понять, что для достижения успеха во все времена, при любой власти, мало просто работать в заданных тебе рамках. Нужно не бояться проявлять инициативу, даже под страхом наказания за излишнюю самодеятельность. Нужно быть гибким, мобильным и обязательно выходить за обозначенные тебе кем-то границы. Иначе так никто и не оценит твоих способностей, твоего ума…

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, – осмелился Николай перебить собеседника.

– Совершенно верно, хоть и слишком пошло, – согласился отец Кати и дружески улыбнулся. – Знаете, Николай Аркадьевич, я ведь давно хотел с вами познакомиться, но только безо всяких этих официозов, ложно боголепского шарканья лакированными туфлями по паркету, а в такой вот неформальной обстановке. И Катенька большая умничка, что организовала нашу встречу, устроив всё так, дабы вы, Николай Аркадьевич абсолютно не были к ней готовы. Я увидел вас таким, какой вы есть и скажу прямо, вы мне очень понравились. Вы не из тех, кто боится, кто покорно сидит в обозначенных ему кем-то коробке и ропщет на всё вокруг. Вы не из тех, кто уверен, что ему обязаны дать. Вы берёте сами, но не подлостью и коварством, не лизоблюдством, ибо знаете, такие люди долго в почёте у начальства не бывают, так, расходный материал, использовали и выбросили. Вы берёте своё трудом и разумом. Вы – бунтарь, я это вижу. И вы, не побоюсь того сравнения, Пушкин, а в мире литературы лично для меня нет ничего выше и значимее Александра Сергеевича. И именно поэтому вы, Николай Аркадьевич, добились своего сегодняшнего положения, что я и ценю в людях. Однако, мало подняться на высокую гору, нужно ещё и не упасть оттуда. Нужно, обязательно нужно соответствовать тому имиджу, вами же и созданному, всегда и везде быть достойным того положения, коего достигли. После того, как Катенька сказала мне, с кем решила связать свою молодую жизнь, я заинтересовался и навёл о вас соответствуюшие справки, позвонил нужным людям, простите уж старика. Я даже особенно придирчиво стал изучать те поступившие в суд уголовные дела, оперативное сопровождение по которым осуществляли вы, Николай Аркадьевич. И я видел ваш стиль работы, я понял, вы из тех, кто не боится. Словом, всё так, как мне Катенька про вас и рассказывала, и когда она сказала мне, что вас назначили начальником убойного отдела, а эта должность, известно, открывает путь в кабинет начальника управления и даже дальше, я искренне за вас порадовался. Не сомневаюсь, придёт время, и вы станете генералом. Вы этого, по-настоящему, достойны, в отличие от многих других. Так что, Николай Аркадьевич, если у вас с моей Катенькой дело движется к свадьбе, то знайте, я всеми руками только за. И супруга моя тоже…

– Получается, тварь я дрожащая или право имею. Так? – попробовал Ковалёв поддержать беседу, но понял, что опять не сумел.

– Это Достоевский, но его творчество я не люблю. Слишком мрачен. А серости будней мне хватает и без Фёдора Михайловича. Но знаете, не люблю вот, а всем советую. Что же разрешите откланяться и в ближайшие выходные жду вас на ужин. Пора вам познакомиться и с мамой Кати – мудрейшая женщина, скажу я вам. Не побоюсь признаться, не она, то я так и подъедался бы в секретарях у мировых судей. Короля делает свита, а успешных мужчин мудрые жёны. Могу вас заверить, избранница ваша вся в свою мать. До свидания, Николай Аркадьевич.

Когда отец Кати растворился в осенней темноте за зданием областной администрации, Ковалёв облегчённо вздохнул и, видимо, сделал это так громко, что Котёнок расхохоталась, но совсем не обидно.

Она всегда смеялась как-то по-особенному мелодично, завораживающе, словно вновь и вновь играя на сцене, произносила многократно отрепетированную речь, и совершенно не хотелось останавливать её смех. Кроме вчерашнего вечера.

Да, вчера она тоже смеялась, но уже фальшиво, будто специально играя скверный спектакль. И кривлялась прямо ему в лицо, обзывала его напыщенным индюком, придурком, не умеющим держать себя в руках и возомнившем о себе чёрт знает, что.

Отец её, помогая ей вынести из квартиры её многочисленные тряпки, в обычной для себя манере погрустить о человеке – неудачнике, спросил, помнит ли Николай, о чём они говорили при знакомстве, и когда Ковалёв ответил утвердительно, объявил так, будто это он был актёром театра, а не его дражайшая дочурка.

– Только полный идиот, Николай Аркадьевич, способен так скоро и так бездумно разрушить всё то, что возводил годами. Вы не смогли соответствовать тому уровню, которого сумели достичь, благодаря вашей же бесшабашности, непосредственности, храбрости, если хотите. Я ошибся в вас, мне очень жаль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.