# Бесконечный сон Эндимиона

Артем Андреевич Белоусов

Эндимион, бегущий от мира, что бьется в агонии, находит прибежище в отеле "Пьяный корабль". Старое здание, стоящее на задворках цивилизации, будто бы живет в своей реальности, где нет войны, сопровождаемой бесконечным военным положением, поддерживаемым кровожадными жандармами. В стенах гостиницы жизнь размерена, а течение времени – лишь условность. Но в скором времени именно "Пьяный корабль" станет эпицентром кардинальных перемен в мироздании, чьи устои казались незыблемыми…Содержит нецензурную брань.

«На неповиновение законным требованиям, сотрудники силовых ведомств вправе открыть по вам огонь».

Громкоговорители, облепившие собой столбы у тротуаров, не умолкали вот уже как несколько часов с начала восстания. Женский роботизированный голос, больше напоминающий скрежет по металлу, нежели звук, произведенный человеческими связками, дополнялся глухими взрывами гранат и непрекращающейся сиреной, доносящимися с главной площади города. Двое юношей, сидящие на каменной плитке в узком переулке, переводили дыхание. Обоим – не больше двадцати лет. В длинных парках, они молча передавали друг другу половинку лимона, поочередно откусывая и тщательно пережевывая цедру кислого плода.

– Под слезоточивый газ попал?

Молодой человек, сморщив лицо, отдал лимон своему собеседнику.

– Да, я двигался в конце колонны с севера города к центральной площади. На мостовой нас встретила шеренга жандармов. Думали, что прорвем их строй, нас было в разы больше. Но только мы приблизились к ним – они открыли огонь. Сначала я подумал, что на поражение, но оказалось, что нас обстреляли слезоточивыми гранатами. Многие начали в панике разбредаться, проскальзывая в улочки меж домов. В неразберихе я упал на дорогу, еле сумев отползти в сторону, чтобы меня не растоптали. Сейчас, наверное, когда бунт охватил все районы, они стреляют на поражение. Никола. – юноша подал руку своему собеседнику.

– Микхэаль. Ты был с самого начала шествия?

– Да, мы были в одной из двух колонн. Насколько я знаю, вторая шла с юга. Должны были встретиться у городской мэрии. Как жжется. – Никола, выругавшись, выдавил лимонный сок себе в рот, после чего достал бутылку с водой из кармана парки и облил лицо ее содержимым, стараясь промыть покрасневшие глаза. – Я не знаю, что стало с теми, кто был в первых рядах нашего шествия, но… – лицо юноши побелело, будто бы он вновь пережил увиденное. – может быть, это из-за газа, я же ничего толком не видел, глаза с трудом открывал. А может они подмешивают чего в него, что вызывает отвратительные галлюцинации. Просто мне показалось, что тех, кто не смог вовремя унести от них ноги, жандармы…

– Ели.

Никола кивнул, набрав воды в рот и выплюнув ее. – ты тоже это видел?

– Да.

– Я как увидел это, так сразу вскочил на ноги и побежал оттуда, что было прыти. Повезло, что они меня своей дичью не выбрали. Потом, переводя дыхание в переулке, подумал, что причудилось, да и криков я особо не слышал. А ты где подобное увидел, Микхаэль?

– Мы с друзьями стояли на перекрестке в паре километров от западного въезда в город, в руках у нас транспаранты были. Мы и не заметили, как они к нам подошли со спины. А потом бах-бах. – Микхэль сложил свою ладонь в пистолет и показал ей выстрелы. – Всех перебили. По мне промазали, только куртку порвали. Бежать там особо некуда было, поэтому я спрятался в переулке подобном этому. Видел, как эти мрази подошли к телам моих друзей, сняли свои шлемы и начали вгрызаться в их в кожу, отрывая ее. Как псы цепные. – юноша взял бутылку из рук Николы и осушил ее до дна за один глоток. – Я никогда не видел их без шлемов до этого. У них лиц нет. Просто рот с клыками. Меня от этой картины чуть не стошнило. Мне тоже повезло, что они меня не услышали, я тихо вышел на соседнюю улицу и побежал, куда глаза глядят.

«Разойдитесь по домам, отправляйтесь к тентам и укройтесь в своих жилых местах. Не покидайте район тентов до последующих объявлений мэрии. Соблюдайте комендантский час. Не перечьте сотрудникам силовых ведомств».

– Ну что же, – Микхаэль встал с тротуара, подал руку Николе и помог ему подняться на ноги, – если итоговая точка собрания что у протестующих, что у властей – это центр города, пойдем к площади. Выбор у нас не велик.

* * *

Чем ближе к центральной площади подходили Микхаэль и Никола, тем пунцовее становились кирпичи и камни улиц, сменяющихся одна за другой: дома, дороги – на всем были кровавые печати, запечатлевшие следы силового подавления протеста. Изуродованные трупы бунтующих, многие из которых потеряли свои конечности, что стали обедом стражей правопорядка, застилали собой всю доступную дорогу, из-за чего юношам приходилось идти прямо по убитым. Спустя еще несколько поворотов к алым лужам добавились черные густые ручьи, а тела протестующих теперь соседствовали с телами жандармов, чье вооружение было украдено одолевшими их горожанами. Шум, состоящий из грохота от взрывов, заикающейся сирены и гула из тысячи сливающихся воедино голосов, нарастал в геометрической прогрессии, в какой-то момент заглушив собой повторяющие одни и те же фразы по кругу громкоговорители. Обогнув двухэтажное здание, раньше являющееся одним из сотни ничем друга от друга неотличимых государственных магазинов радиоприемников и телевизоров, а ныне разгромленное повстанцами, Никола и Микхаэль столкнулись с девушкой, вышедшей из соседнего переулка. Одетая в полосатый свитер, юбку чуть выше колена и лоферы, в руках она держала транспарант с надписью: «Смерть коровам».

– Вы тоже идете в центр? – Девушке приходилось кричать, дабы ее слова могли быть услышанными. Услышав «да» от юношей, она продолжила – Вы не будете против, если я пойду с вами? Мое имя Мадлен.

– Тебе тоже уже не впервой быть в рядах сопротивления? – Микхаэль указал пальцем на транспарант.

Мадлен молча ответила кивком. Компания, теперь состоящая из трех человек, продолжила свой путь к центральной площади – единственному месту во всем городе, где сейчас кипела жизнь. Убитых на дорогах становилось все больше, а Микхаэль, Никола и Мадлен не обронили ни слова, каждый погруженный в собственные мысли в поисках ответа на вопрос: «Чем закончится сегодняшняя ночь?». Лишь единожды за всю дорогу послышались слова Николы, что остановился и поднял глаза к небу: «Сегодня очень необычная Луна». На удивление расслышав эти четыре слова сквозь зычный гам, Микхаэль и Мадлен замерли, впервые за все время восстания обратившись взором к небесному диску. Полнолуние, уже несколько ночей подряд встречавшее всех горожан белоснежным бельмом на угольном небосводе, сегодня будто бы ожило, отреагировав на события, охватившие город, за которыми оно чутко наблюдало. Спутник то увеличивался в размерах, то вновь уменьшался, поддаваясь некоему ритму, известному лишь ему одному. Словно реголитовое сердце, выставленное на показ из вспоротой груди существа, что скрыто под покровом ночи, оно пульсировало, подпитываемое горячей кровью, разливающейся по мощеным дорогам.

До главной площади оставалось всего несколько поворотов. Молодые люди сбавляли шаг, переглядывания выдавали плохо скрываемое волнение. Перед зигзагообразным закоулком, выход из которого вел на площадь, Никола, Мадлен и Микхаэль остановились. Шум, прежде сливающийся в единую кашу, теперь стал более отчетливым – слышались выстрелы из помповых ружей, взрывы гранат и обрывки криков протестующих. Судя по последним, горожане брали вверх над сотрудниками силовых ведомств, поддерживая и координируя друг друга лозунгами «Давите скотов» и «Не дайте этой сволочи уйти безнаказанной». Трое юных протестующих медлили, осознавая, что, пройдя закоулок и выйдя к центральному зданию мэрии, пути назад уже не будет. А какие последствия их могут ждать там, где прямо сейчас разворачивалось финальное сражение, оставалось загадкой. Инициативу взял в свои руки Микхаэль. Выдохнув, он зашел в проулок, после чего развернулся к Николе и Мадлен.

– Что же, был рад с вами познакомиться. Надеюсь, это не наша последняя встреча. Все дороги ведут к сердцу города, поэтому что медли, что не медли – отсидеться не получится в любом случае. – подойдя обратно к своим компаньонам, он взял их за руки. – Ну что же, С Богом, ведь сейчас он должен быть на нашей стороне. А если это не так, – Микхэль взглянул на луну, которая успела разрастить до ранее невиданных габаритов, из-за чего создавалось впечатление, что заберись на крышу и протяни руку – и тебе удастся коснуться холодного грунта, – то тогда гори оно все огнем.

* * *

Главная площадь была подобна огромному костру. На кольцевой мостовой, в центре которой находилось здание мэрии, тут и там стояли баррикады, возле которых лежали трупы. Протестующие давили массой, и это имело успех – некоторые из них успели взять в свои руки оружие, забранное у убитых жандармов. Горожане взяли в кольцо остатки полицейских, скрытых за шипастыми щитами и обороняющих последний оплот власть имущих – мэрию, пожираемую языками пламени. Толпа обратилась в единое хищное существо, чьей добычей выступало административное здание, в забаррикадированные окна которого летел один коктейль молотова за другим, не давая затухнуть загнанной в угол дичи. Все былые притеснения, расправы и репрессии по итогу преобразовались в убийственную пулю, выпущенную из револьвера, находящегося в руках чиновников. Но на этот раз пистолет был направлен не в сторону угнетенных, а в их же собственный висок. На глазах Микхаэля, Николы и Мадлен основание одной из горгулий, высившихся на крыше здания, пошло трещиной, после чего скульптура в свободном полете упала на жандармов, отправив на тот свет под радостные возгласы бунтовщиков сразу несколько сотрудников силовых ведомств. Город, до этого проводящий ночи в полной тишине под контролем полиции государства, скинул былые оковы, предавшись взрывному карнавалу на костях.

Из первых рядов толпы возвысился силуэт: мужчина, в руках которого виднелся мегафон. Толпа утихла, а по площади волной прокатился громоподобный голос, перекрывающий своей громкостью визг сирены.

– Сегодня, мои братья и сестры, происходит исторический момент, который сулит всем перемены, доселе невиданные человечеством! Мое имя – Адапа, я заложил первый камень в фундамент этого города. И кто бы мог подумать, что когда-то процветающая земля обратится в гниющее болото, а былое свободолюбие станет не основополагающим элементом гражданской доктрины, а преступлением, карающимся смертью от безлицых охранников режима! Но сегодня, этой ночью, – Адапа указал пальцем на небо, чье полотно уже практически полностью застилал грунт небесного тела, – луна, что стала предзнаменованием грядущих изменений несколько дней назад, теперь являет собой знамя революции, знамя нашей победы, знамя освобождения от былых кандалов, надетых на нас преступниками! То, что должно было произойти тридцать лет назад, произойдет сегодня! Нет бессмысленной войне, развязывающей руки тем, кто прямо сейчас за моей спиной бегает подобно муравьям в горящем муравейнике! Нет беззаконию! Что это преступное государство сможет противопоставить тем, кого ведет дух свободы, поддерживаемый небесным светилом? Вперед, граждане!

Овации. Толпа оживилась, первые ряды пошли вперед и вступили в бой с остатками жандармов. Микхаэль, Никола и Мадлен во время речи Адапы отошли к баррикаде, стоящей возле разрушенного района тентов. Взобравшись на нее, Мадлен и Микхаэль внимательно внимали словам градооснователя. Никола же все это время завороженно смотрел на луну. На ней можно было разглядеть каждый кратер и неровность, а свечение, что ранее освещало лишь небосвод, теперь спадало на город, от чего тот переливался подобно лоскуту сатина под сверхмощной лампой. Когда протестующие двинулись вперед к зданию мэрии, Мадлен и Микхаэль думали пойти с ними же, не забыв и про Николу, но попытки растормошить его не увенчались успехом. Решив оставить юношу, Мадлен проговорила ему, в какой стороне их искать, но реакции не последовало. Вместо этого он ткнул пальцем в небо, приковав все внимание своих приятелей к живому спутнику. Никола продолжал смотреть на шапку реголита, подмечая в своей голове каждое изменение. Вот луна начала пульсировать, вновь меняя свои размеры, но в отличие от предыдущего раза, сейчас она пошла на убыль. Практически скрывшись на небосклоне, спутник обратился в маленькую сияющую точку, ничем не отличимую от любой другой звезды. Но в момент, когда бунтовщики прорвали оцепление жандармов и смогли попасть внутрь, былая точка взорвалась светом, который молниеносно начал пожирать черное полотно, обращая его в ослепляющий океан. Смотреть становилось все сложнее, всепоглощающий свет становился все ярче, обжигая глаза. В это мгновение фасад здания мэрии пошел трещинами, с него осыпались былые безвкусные украшения из драгоценных металлов и камней, оголяя серый бетон. На небосводе появилась еще одна точка. Затем две. А после – целая россыпь. Никола успел сосчитать их, проговорив итоговую цифру вслух.

– Их пятьдесят. – Щурясь, он из последних сил старался не отводить взгляда от слепящего небосвода. – это…

– Звезды. Луна – прародительница звезд. – Сказав это, Мадлен закрыла глаза.

Здание мэрии с грохотом рухнуло, накрыв под завалами и жандармов, и мятежников. А после – звук ударной волны и свет, застлавший собой все вокруг.

## Часть I

> Она идет в ночи во всей красе.

> Движение теней, что въелось в наши лица,

> Сегодня станет колыбелью…

> Как обет,

> Подписанный на ленте пленочных кассет.

### I

– Не волнуйтесь, я сам справлюсь.

Стоя у открытой задней двери автомобиля, я с трудом вытягиваю обшитый голубой тканью чемодан, что сопровождал меня всю дорогу на соседнем месте. Стараясь быть максимально аккуратным, я все же в последний момент роняю его на пыльную дорогу. Немолодой водитель, все это время внимательно следивший в зеркало заднего вида за борьбой моего хлипкого тела с силой притяжения, предлагает свою помощь. Не знаю, откуда произрастала природа его благожелательности – воспитание или же щедрые чаевые, которые я передал ему в ладонь перед тем как покинуть фаэтон, но я вновь отказываюсь, стараясь донести жестами в боковое зеркало автомобиля, что для помощи уже поздно, а роль моего кучера для него давно окончена – точно по остановке счетчика такси. По всей видимости, разгадав посыл моей пантомимы, водитель удаляется, оставляя меня закашливаться в клубах выхлопных газов.

Присев на злополучный чемодан, я оглядываю место своего прибытия. Пустой двор с границами, очерченными двухэтажным бетонным зданием кольцевидной формы, чей фасад накрыт поредевшей строительной сеткой. В окружность постройки вклинен семиэтажный кирпичный дом, чьи стены уже как несколько десятилетий потеряли свой первичный блеск, а о былой фешенебельности напоминает лишь заляпанная вывеска «отель Пьяный корабль» и горельефы над каждым окном. Выполненные рукой мастера, рельефы, по всей видимости, доносят до гостей двора краткую справку о происходящем за каждым из окон: на одном несколько джентльменов в смокингах сидят за столиком и играют в преферанс, на другом изображен мужчина ближневосточной внешности, ноги которого обхватывают две обнаженные женщины, третья же подносит к его рту кальянный мундштук. Но больше всего меня заинтересовало изображение, находящиеся над окном седьмого этажа – единственного на своем ярусе, являющимся фронтоном. Скульптура, что высилась над ним, была выполненной в технике контррельефа. Это, должно быть, когда-то было Луной с женским лицом, но сейчас из-за протекающей крыши на углубленном диске едва читались человеческие черты – скорее кляксы, небрежно нанесенные декоративной косметикой.

Встав на ноги, я поднял с тротуарной плитки чемодан и отправился внутрь отеля. Распахнув входные двери, я протиснулся в узкий коридор. Половицы скрипели под ногами, а путь мне освещали заляпанные лампы, находящиеся параллельно друг от друга на обеих стенах. Выйдя в небольшую комнату с административной стойкой, я положил свою ношу подле себя и позвонил в золотой колокольчик, приветливо подмигивающий отраженными огнями ламп. Из двери, находящейся за стойкой, послышался неразборчивый бубнеж, после чего она отварилась и передо мной возник крупный мужчина преклонных лет, чье лицо напоминало печеное яблоко – настолько оно было испещрено морщинами, некоторые из которых были так глубоки, что больше напоминали боевые шрамы. Впалые глаза, теряющиеся за густыми бровями цвета древесного угля, нубийский нос, обилие старческих пятен, усеявших собой каждый сантиметр обвисшей кожи – этот человек явно прожил на земле срок, превышающий типичные двузначные числа, свойственные венцам творения Господня. Отряхиваясь, он не сразу разглядел меня – судя по всему, его глазам уже давно не был привычен вид человека из нездешних мест, поэтому изначально, вглядываясь в меня как в неодушевленный предмет, должно быть, ему думалось, что я галлюцинация, возникшая у него из-за нехватки солнечного света. Тщетно прождав реакции от портье, я решил нарушить молчание, оповестив его, что мне нужен номер.

Простояв еще несколько секунд столбом, портье проморгался и улыбнулся, ослепив меня золотыми зубами.

– Мсье, наше заведение всегда радо новым посетителям. Многие считают, что мы давно закрыты. Думаю, что это связано с нашим местоположением… Если не секрет, где вы разузнали о «Пьяном корабле»?

– У любовника Верлена.

Портье рассмеялся, одарив мое лицо каплями слюны, после чего начал рыскать по ящикам шкафа, расположенного за его спиной. На нем был красный пиджак и такого же цвета брюки. Былую яркость одежда давно уже потеряла, а ее возраст выдавали протертые рукава и общий замусоленный вид.

– Знаете, ведь когда-то мы были процветающим местом. Какие люди у нас останавливались, боже мой… Бомонд, высший свет интеллигенции. Музыка не смолкала, а женщины, чьи шеи были покрыты огромными изумрудами, одаривали меня такими улыбками, которых в нынешних реалиях не найти ни в одной наследнице крови Минохи. Да, люди уже нынче не те. Потеряли былой задор, былую жажду жизни, жажду наслаждений. А ведь в былые времена в «Пьяном корабле» разыгрывались настоящие драмы… Ох, друг, не местечковые, нет. Обычных людей здесь не было отродясь, лишь избранные. Да что уж говорить, я и сам оказывался в таких авантюрах, что расскажи я вам о них сейчас, вы примете меня за сумасшедшего. А это, мой юный друг, чистая правда – от первой буквы до последней. Вот, например, лет пятьдесят назад, когда меня еще не поела моль, а в зеркале меня приветствовал статный юноша, а не забытый практическими всеми старик…

Слушая изнурительную тираду о негодности современных представителей Homo Sapiens, я ждал, когда же портье соизволит найти журнал регистрации посетителей. Его речи все продолжались, а в момент, когда он упомянул нахождение Грейс Келли в одном из номеров в былые времена и их общие проделки в постели, его слова и вовсе скатились в фантасмагорические тернии, из-за чего я и вправду согласился с предыдущим предупреждением портье и задумался о ментальном состоянии старика. Казалось, что на деле я попал не в отель, а в заброшенное здание психбольницы, где местный обездоленный нашел свой приют, решив примерить на себя амплуа швейцара, разыгрывая спектакль для случайно наткнувшихся на это богом забытое место бродяг. Наконец, громко положа на стол пыльный фолиант, портье раскрыл его, начав пролистывать листы, которые от небрежных прикосновений, хрустя, рассыпались мелкой бумажной трухой. Дойдя до почти последней страницы, старик начал водить пальцем по чернилам, будто считывая давно утерянные воспоминания, что, подобно неожиданно найденным фрагментам пазла, довершали и делали ясными картинки из былых времен, о которых он распинался несколько минут назад. Завершив сей ритуал, старик поднял на меня глаза и вручил изогнутую ручку, которую ему удалось, чертыхаясь, выудить из кармана своего бледно-красного одеяния. Крутанув книгу, он медленно пододвинул ее ко мне.

На пожелтевших страницах присутствовали лишь цифры, выведенные разными почерками в отдельной графе. Не осознав, что от меня требуется, я спросил, в каком месте нужно внести свои данные. Портье постучал морщинистым пальцем по графе, где в самом низу оставалось немного места.

– А куда записать свое имя?

– Ох, мсье, мне требуется лишь ваше число.

– Число?

– Да, ваше число.

Не захотев расспрашивать подробнее, тем самым подталкивая моего пожилого собеседника к очередным длительными монологам, я вписал «17», после чего развернул книгу к швейцару, вложив в нее ручку. Взяв фолиант в руки, он пристально вгляделся в две цифры.

– День вашего рождения, не так ли?

Я кивнул. Старик, прищуриваясь, оглядел меня с ног до головы.

– Ну какие же семнадцать, мой юный друг, первая цифра здесь явно лишняя.

Положив книгу на столик, он аккуратно зачеркнул единицу, после чего продемонстрировал мне плод своих трудов.

– Другое дело. Значит, вы сущность сильная, я бы сказал великая. – ухмыльнувшись, он показал пальцем на потолок. – если вы один из тех, кто в ответе за мировой порядок, то для меня бы было делом чести учинить расправу над вами прямо на месте.

Увидев мою растерянность, портье рассмеялся.

– Да что же вы, друг. Вы слишком юны для таких вещей, быть может, вы наш спаситель и будущий мученик. – подозвав меня рукой к себе поближе, старик обхватил моё плечо, начав шептать на манер мантры. – возможно, найдя покой для своей неприкаянной души, вы даруете мир и поднебесной, что является домом для всех нас.

Отпустив мое плечо, портье просиял, похлопав меня по спине.

– И я надеюсь, что отель «Пьяный корабль» поспособствует во всех ваших начинаниях!

Раскрыв дверцу одного из шкафов, швейцар достал из него и подал мне небольшую деревянную пластинку, на которой была выведена семерка. На мой вопросительный взгляд он ответил, что это ключ.

– Больше походит на брелок от него. А как им воспользоваться?

– Не стоит беспокоиться, местный персонал все сделает за вас. – перевесившись через стойку, портье впервые одарил мой чемодан своим вниманием. – Вы еще и с вещами. Одну секунду.

Швейцар без передышки начал ударять по настольному звонку. Прекратил он лишь в момент, когда послышался звук разгоняющихся шестеренок. Над дверным проемом по правую руку от меня зажглась лампа, озарив светом лестницу на второй этаж, ступени которой были накрыты бордовым ковром. У уходящего под углом потолка виднелись зубчатые колеса, между которыми протянулись резиновые ремни. Время от времени механизм прекращал свою работу из-за того, что ремень зажевывался, но, не сумев поглотить свою добычу, шестеренки отрыгивали резиновую дичь, давая ей возможность вновь двигаться вперед. Вдалеке лестницы появился человеческий силуэт, чьи руки и ноги свисали над землей, шатаясь из стороны в сторону. По приближению стали заметны нити, закрепленные на движущихся ремнях.

Марионетка остановилась у порога фойе. Одетая в миниатюрную копию костюма швейцара, она, свисая в своих кандалах, безмолвно глядела на меня огромными не моргающими глазами, выведенными краской на деревянной голове. На темечеке куклы небрежно лежала плоская красная шапочка.

Старик вышел из-за административной стойки и подошел к кукле, по-отечески приобняв ее.

– Наша гордость. Беллбой Алектрион. Ну же, поприветствуй гостя.

Вновь шуршание, марионетку начало трясти из стороны в сторону, из-за чего шапочка улетела прочь, планируя упав за стойку. Чертыхаясь, старик побежал за головным убором, не забыв перед этим дать подзатыльник трясущемуся в конвульсиях деревянному коллеге. Постепенно движения куклы становились менее хаотичными, покуда она не выровняла осанку и медленно отсалютовала мне отсутствующим аксессуаром коридорного.

Портье похлопал меня по спине, из-за внезапности чего я дернулся. Подумав, что моя реакция связана с шоу, устроенным марионеткой, старик разразился хохотом.

– Ну вот о чем я и говорил. Люди уже не те. Боятся мальчишки. Алектрион – портье обратился к кукле, что теперь вновь безжизненно висела на нитях – постарайся в следующий раз не пугать наших и так редких посетителей своей зарядкой. Проводи ее до своего публичного появления. – старик закинул руку мне на плечо и вновь отправился по тропам ностальгии. – Помню, в свое время дети из округи сбегались в наш отель и просили, чтобы Алектрион поплясал перед ними. За уши не оттянуть было. Приходилось даже пропускать их на этажи выше, чтобы не мешали принимать новых клиентов. Как же они его любили… Или вот, в шестьдесят пятом году мы как-то вместе с этим негодником принимали одну графиню из северной Африки…

Слушая портье, я наблюдал за безвольно висевшей куклой с мертвецким взором, словно ожидая подловить её на мимолетном моргании или дрогнувшей мимической мышце. Но нет, ничего. Монолог же портье был посвящен знаменитой вечеринке шестьдесят пятого года в «Пьяном Корабле», о которой, по его словам, стоит написать, как минимум несколько остросюжетных романов. Суть была в следующем: пока Алектрион танцевал на столе, взяв на себя все внимание публики, среди которой были как и представители голубой крови, так и люди, нажившие свои состояния посредством организованной преступности, молодому портье удалось уединиться в туалетной кабинке вместе с графиней, главной героиней его рассказа, и оставить сей факт незаметным для ее мужа. Меня вновь посетила мысль, все ли в порядке с психическим здоровьем моего собеседника, а на языке так и крутилось замечание, что Грейс Келли, о которой он рассказывал ранее, являла собой не одну из самых известных актрис Голливуда, а бревно с вырезанным на коре портретом десятой княгини Монако, плодом страстной любви с которой у портье стал свисающий подобно висельнику Алектрион. Все же мне было сложно поверить в сексуальную связь между портье захудалой гостиницы и мировой знаменитости.

– Эх, Арес-Арес, где же твой былой пыл… Ох! – швейцар вытер руку об брюки, подав ее мне. – Мое имя Арес, как же я забыл представиться… Ну что же, давайте уже начнем заселяться. Алектрион! – после произнесения имени, кукла дернулась, подняв голову к портье. – Седьмой номер. Живо-Живо!

Кукла продолжила исступлено смотреть на своего хозяина. Простояв так пару секунд, Арес ударил себя пятерней по лбу, вновь выругавшись себе под нос. Взяв мой чемодан двумя руками, лицо старика слилось по цвету с его униформой. Пыхтя и отказываясь решительными кивками от моей помощи, он поплелся в сторону безмятежного Алектриона.

– Забавно, что столь антивоенные напутственные слова исходят от человека с настолько «военным» именем.

Арес доковылял до марионетки и передал тяжелую ношу ей в руки, которую она подхватила с такой легкостью, будто пыхтение портье до этого было всего лишь странным шутливым перформансом. Отдышавшись и накинув красную шапку на темечко Алектриона, швейцар поглядел на меня тоскливыми глазами.

– Знаете, юноша, даже воин устанет от перманентной бессмысленной войны.

Сбросив с себя излишнюю грусть, Арес вновь оголил свои золотые зубы, после чего подозвал меня к себе жестом. Взяв нас с Алектрионом за плечи, он обращался то к одному, то к другому.

– Седьмой номер, запомни. И не проси чаевых, не наглей… Следуйте прямо за ним, чтобы не сбиться с дороги. Номерация комнат здесь весьма сумбурна. Вроде бы все… Ну что же, мой друг. Приятного, а главное – плодотворного времяпрепровождения.

Портье в очередной раз похлопал меня по спине, после чего мы обменялись рукопожатием. Шестеренки начали свой ход, Алектрион развернулся на сто восемьдесят градусов и пустился в путь вверх по лестнице. Я отправился следом.

### II

Ступая по лесенкам за своим путеводителем, я проходил по веренице ничем не отличающихся друг от друга лестничных пролетов, по итогу выйдя в коридор шестого этажа. Заметив, что на главной лестнице отсутствует путь на последний, седьмой этаж, я сделал в своей памяти засечку на будущее, – спросить у Ареса, что располагается под крышей отеля. Держась подле Алектриона, я осматривал немногочисленные двери, расположенные в хаотичном порядке. Два номера могли быть расположены как в нескольких метрах друг от друга, так и поставлены вплотную, а двери, ведущие внутрь гостиничных комнат, отличались по ширине, высоте и цвету.

– Будто оказался в одной из работ Доротеи Таннинг. – пробунил я себе под нос.

Услышав мою реплику, Алектрион остановился и обернулся ко мне. Выронив чемодан из рук на пол, все так же устланный красным ковром, марионетка поднесла указательные пальцы к кончикам ярко обрисованных краской губ, проведя ими до ушей. Затем, сделав кувырок в сетях, словно запутавшаяся в липкой паутине муха, что из разряда насекомого перешла в род ланча, Алектрион схватил чемодан и вернулся в исходную позицию, застыв на месте. Во время кульбита его шапочка снова слетела с головы. Подняв головной убор с ковра, я набросил его на темечко коридорного – мной двигала не забота, а страх, что без элемента униформы Алектрион откажется выполнять свою работу. Простояв несколько секунд на месте, он, к моей радости, отправился прежней дорогой.

Немного отшатнувшись назад из-за резкого торможения резиновых ремней, коридорный, пошатываясь, остановился у одного из номеров, принявшись медленно разворачиваться туловищем к двери. На ней отсутствовали номер или иные опознавательные знаки, – выполненная из дуба, она была выкрашена голубым цветом с нанесенным поверх орнаментом пейсли, исполненным люминесцентной краской. Также на ней не имелось ни ручки, ни замочной скважины.

Алектрион кинул чемодан на пол, вытянув левую ладонь ко мне. Сориентировавшись, что от меня требуется, я достал ключ из кармана брюк, ранее отданный мне Аресом. Цепко ухватив пластинку пальцами, коридорный поднес ее к двери, плотно прижав к полотну. Когда же он убрал ее, на двери появился оттиск отзеркаленной семерки, под которой расположился схематичный символ солнца.

Коридорный сжал ключ, послышался хруст дерева. На пол упали обломки брелока. Затем он просунул руку под пиджак, достав из внутреннего кармана маленькое карманное зеркальце. Раскрыв ракушку, он прислонил ее к месту, где находился оттиск. Закончив сие действие, Алектрион спрятал зеркальце обратно, а перед моими глазами предстало число семь в своем первозданном виде, рядом с которым была все та же неизменившаяся окружность с исходящими от нее в стороны линиями.

Дверь скрипнула и сама по себе медленно открыла перед нашим тандемом номер, поприветствовавший нас запахом табака, пыли и общей затхлости. Люстра была выключена, но ее функции выполнял солнечный тусклый свет, что пробивался полосами сквозь створки жалюзи. Из предметов обихода: односпальная кровать с застеленными простынями, рабочий стол по другую от нее сторону, на котором рядом стояли пепельница и сгоревшая свеча, воск с которой растекся по столешнице, а также небольшое зеркало, что висело напротив окна.. Все это богатство находилось под слоем серой пыли. Слева от изголовья постели находилась настежь открытая дверь, за которой на меня величаво выглядывал унитаз, скрытый полумраком. Взяв с пола свой чемодан, лежащий у свисающих с высоты ног Алектриона, я зашел внутрь, бросил его на кровать, а сам уселся на пол, разглядывая свои новообретенные хоромы. Коридорный продолжал стоять в проеме, молча смотря в одну точку. Забыв о его присутствии, я подошел к зеркалу и, протерев его рукавом, осмотрел свое лицо. Мешки под глазами выдавали долгую бессонницу, рука об руку с которой шли бесконечные бутылки виски и новостные сводки с фронта, которыми пестрили газеты, бросаемые каждому жителю города под дверь его дома. Решив умыть лицо, я отправился в уборную, по пути дернув выключатель света, находящийся как раз у зеркала. Ослепленный от яркого света люстры, свисающей с потолка, который, как оказалось, тоже украшен орнаментом, я прошел в клозет. Отыскав там раковину, мне, приложив немалые усилия, таки удалось повернуть вентиль. Пока я умывал лицо, из комнаты послышался свист чайника. Удивившись, я вышел из уборной и увидел Алектроина, все так же находящегося у порога в мой номер.

Из штанин его брюк и рукавов распахнутого пиджака валил пар, а грудь раскрылась двумя створами, оголив монетоприемник. На внутренней стороне левой створки расположился прайс-лист. Вспомнив, что портье и вовсе не потребовал с меня платы, я изучил список предложений, после чего отправился к своему чемодану. Пятьдесят монет – семь дней, вполне выгодно. Нарыв в наружном кармане наличные, я вернулся к коридорному и просунул в него необходимое количество монет. Поколебавшись, я все же забросил еще две сверх необходимой суммы, после чего закрыл грудные створы работника отеля и застегнул на нем пиджак.

Алектрион вмиг перестал походить на миниатюрный паровоз – свист стих, равно как и клубы пара прекратили вырываться из-под его одежд. Вновь поднеся кончики указательных пальцев к губам и изобразив неровную улыбку, он отсалютовал мне, на этот раз уже с настоящей шапочкой, которую ему удалось со второго раза стянуть со своей головы. Из коридора послышался скрежет зубчатых колес, коридорного дернуло, после чего, потеряв свою прежнюю гордую осанку и свесившись подобно коровьей туше на мясном крюке, он спиной вперед отправился обратно к лестнице. Дверь номера медленно затворилась.

«Прекрасное дитя капитализма» – промелькнуло в моей голове. Решив не нарушать традиций при заселении в номер, я отправился к своему чемодану и принялся доставать из него пожитки, вечно сопровождающие меня в нескончаемых поездках, из которых и состояла вся моя жизнь в последние годы. Внутри имущественного каземата с ручкой меня ожидал классический неаккуратно сваленный набор необходимых мне вещей: кипы бумаг, перевязанных атласной лентой, несколько брюк, футболок, рубашек, пиджаков и блейзеров, а также гигиенические принадлежности.

Расчищая утрамбованные завалы, я скидывал свой хлам на пол, и спустя пару минут возле меня образовалась горка барахла, с которой было бы не стыдно пойти торговать на ближайший базар, затмив своей выручкой давних старожил гермесовского дела.

На дне чемодана осталось три свертка в упаковочной бумаге. Я с бережностью вынул их и положил на простыни постели. Два свертка были небольшими, третий же выдавал своей угловатостью скрытую за бумагой габаритную коробку. Прижав обеими руками к груди немногочисленные ценные для меня вещи, я отправился к письменному столу. Сев за него, я занялся распаковкой, варварски разрывая приятно шуршащую бумагу в клочья.

Передо мной предстала бархатная черная коробка, через закрытую крышку которой тут же прорвался запах чернил, за доли секунд наполнивший собою пространство комнаты. Я снял с нее крышку. Моим глазам показался во всем своем великолепии первый изумруд моей коллекции – пишущая машинка Underwood No. 5, чьи литеры уже давно были стерты до неузнаваемого вида благодаря давней и плодотворной работе, которой мы предавались годами до этого. Пробежав пальцами по клавишам, словно пианист, настраивающий невидимую, но крепчайшую связь с инструментом, я оставил в покое моего давнего соратника, занявшись открытием следующего узника бумаги. За ней скрывался металлический брусок с ремешком, поверх которого находилась четырехугольная выпуклая вставка. С левой стороны бруска был держатель с закрепленным на нем бордовым маркером. Я потянул за четырехугольник, и на свет показался объектив. Это был Polaroid SX-70, купленный мной на базаре в балтийский странах, где я находился по корреспондентскому заданию – написать материал о возникшем на небосводе свечении, очевидцами которого стали местные.

Предыдущий владелец фотоаппарата, решивший расстаться с ним, не был многословен, но хорошо врезался мне в память благодаря своему спутнику – черной кошке, что дремала на его плече, не обращая внимания на базарный гул вокруг. В те времена я любил заводить диалоги с незнакомцами, питаясь их энергетикой и стараясь подчерпнуть для себя новые взгляды на сошедший с ума мир, но большинство моих вопросов мужчина проигнорировал, лишь вскользь упомянув, что он, как и я, в здешних краях на правах заезжего туриста, захотевшего поглядеть на то самое необъяснимое свечение, а распродажей остатков своего – ныне бесполезного – имущества он занимается уже не первый год, но покупателей на столь специфические пожитки найти крайне сложно, в особенности на его родине, поэтому, как только жизнь заносит его на чужбину, он всякий раз пробует удачу на очередном рынке.

Раскрыв камеру, я развернулся к двери, прокрутил колесико фокусировки и нажал спусковую кнопку. Послышался характерный звук, и из аппарата вышел снимок. Взяв его двумя пальцами, я окинул фотографию взглядом. На фотобумаге проявилась комната. Из-за особенностей химический реагентов дверь на снимке казалась еще голубее, узоры пейсли же на ней излучали небольшое свечение. При осмотре мне обнаружилось, что на двери явно считывались цифра семь и рисунок солнца, хотя в мире, не пропущенным через оптическую линзу, они присутствовали только с обратной стороны дверного полотна. Я достал из бокового держателя фотоаппарата маркер и лаконично подписал фотографию «VII».

Отложив снимок и полароид, я занялся последним свертком. В нем находился модифицированный Walkman TPS-L2, чей микрофон, активирующийся кнопкой «Hotline» на корпусе, в классических моделях давал возможность переговариваться двум слушателям в наушниках. В моем же аудиоплеере при нажатии кнопки микрофон начинал запись на ленту кассеты, находящейся в кармане проигрывателя.

Сбросив клочья разорванной бумаги на пол, я разложил все свое драгоценное мелкое имущество на столе. Пишущая машинка для моего внутреннего «я», фотокамера для моментальных снимков – проекций с моих глаз и Walkman с чистой кассетой – его предназначение для меня оставалось загадкой, хотя и лежал он в моем чемодане уже как несколько лет кряду.

* * *

История появления аудиоплеера в моем распоряжении была воистину неординарной. Обзавелся я им на одном из вечеров, устроенным дружеским объединением Les Six, куда меня пригласил Жорж Орик, знакомство с которым произошло благодаря взятым у него за пару лет до этого интервью. Заявившись без предупреждений в мою тогдашнюю редакцию, композитор стал божиться, что в этот раз все пройдет без эксцессов, ведь Сати поклялся поубавить с количеством алкоголя и эксцентрики. На деле же, ему не стоило прилагать столько усилий для уговоров – я уже как несколько месяцев бездарно просиживал на одном месте, не написав ни единой строки, и просто получал оклад за то, что числился в штабе корреспондентов. На это были свои причины – с каждым днем перечень запрещенных тем становился все более обширным, поэтому большая часть инфоповодов просто-напросто не проходили цензурный аппарат, а новостной блок в последних выпусках газеты представлял из себя компиляцию из старых перемешанных между собой материалов. Как ни странно, это работало – львиная доля читателей не замечала обмана, в сотый раз узнавая об одних и тех же победах на непонятно где находящемся фронте. Продолжительная жизнь в информационном вакууме давала о себе знать.

Так, а что же вечер? По итогу хоть времяпрепровождение с композиторами выдалось прекрасным, – вермут лился рекой, а старина Сати упивался Абсентом и к утру таки дошел до состояния бреда, в котором он вообразил себя маленькой девочкой, просящей милостыни у ворот кладбища Монпарнас, у меня ровно в полночь завязалась перепалка с неожиданно появившимся Еврипидом, одетым в гиматию на голое тело. Причина его прибытия на сие мероприятие так и осталась для меня загадкой – на следующий день каждый из «Шестерки» утверждал, что и не подумал бы приглашать его. Суть устроенного нами спора заключалась в разительно различающихся мировоззрениях в целом и отношении к женщинам в частности – все же пара тысячелетий, отделяющих даты наших рождений, а также личный опыт сказывались на взглядах. Упомянув несколько острых цитат комедиографа Аристофана, адресованных полуголому драматургу, что сидел напротив меня, я заметил, что лицо Еврипида приобрело окрас каролинского жнеца. Ворча, он достал из закромов шерстяной ткани Walkman и кассету, произнеся: «Жду вашу версию «Ипполита», мой юный женолюб, созданную после встречи вами кровососущего суккуба. На этот прибор сможете записать приторно-сладкую увертюру личной трагедии».

* * *

Оставив своих вечных соратников по странствиям акклиматизироваться в новой, доселе незнакомой местности, я, прихватив пепельницу со стола, отправился к окну. Зажав сигарету между зубов, я раздвинул ламели, впервые оценив вид, открывающийся с высоты моей комнаты. Отель оказался достаточно удален от города – пыльная дорога, по которой переваливалось мое такси по пути в «Пьяный корабль», тянулась на несколько сот метров вдаль, окаймленная редкими дубами. Вдали побитое шоссе впадало в россыпь двух-трехэтажных зданий, чьи окна в закатном солнце слепили частыми бликами, будто общаясь друг с другом посредством морзянки. Округлое же здание, что шло от основания отеля кругом, оказалось в куда более плачевном состоянии, чем мне показалось по прибытию. Крыша, накрытая просвечивающей сеткой, прохудилась настолько, что в некоторых местах зияли дыры. Дом был явно заброшен и одному богу известно, чем это решето являлось в свои лучшие годы. Закурив, я оставил меланхоличный пейзаж.

День подходил к концу, а сон, несмотря на долгий муторный путь, так и не захотел навестить меня. Не зная, чем себя занять, я не нашел лучшей идеи, чем поработать. Найдя перевязанную кипу бумаг, я вновь уселся за письменный стол. Сорвал ленту, взял за кончики несколько листов, вставил их в пишущую машинку. Прокрутил ручку валика, затянув под него бумагу и закрепив ее прижимной планкой, после чего сдвинул каретку вправо. Все эти действия я выполнял механически, не обращая внимания на прибор передо мной, взамен предпочтя остекленело глядеть на матовые жалюзи, одновременно с этим силясь поймать какую-нибудь мысль за хвост. Закончив с приготовлениями, я все же перевел свой взгляд на лист цвета лепестков подснежника. Пальцы коснулись стертых литер.

«Отель Пьяный корабль.

Номер комнаты – VII.

20XX год»

### III

Из пушистых лап забытья меня вырвала приглушенно доносящаяся музыка, смешанная с гулом голосов. Я все так же сидел у печатной машинки, щелки меж ламелями жалюзи перестали подсвечиваться закатными лучами, сменив их непроглядной синевой тьмы. От единственного источника света – люстры, свисающей с потолка, что оставалась включенной с моего первого похода в уборную, исходило легкое переливчатое дребезжание. Подвески из хрусталя, будто также слыша аккордовые прогрессии, плавно ходили из стороны в сторону, временами сталкиваясь и создавая звон, добавляющий музыкальной зарисовке новых красок.

Сколько я проспал? Не имея привычки носить с собой авторские изделия Хроноса, который успел сделать себе имя на их производстве, я давно потерял счет времени. Какая разница, шесть часов дня или утра сейчас, если природой ты создан как антипод систематике и порядку. Вставая со своего писарского трона, я вдоволь прочувствовал наказание за нежданно нагрянувший акт бесчувствия, окончившийся не в положенный ему срок. Бойся своих желаний, как говорится.

С трудом переставляя онемевшие ноги, я добрался до рукомойника и окатил свое лицо прохладной водой. Вконец очнувшись, я, опершись на керамогранитную плитку, немного размял ноги, и, удостоверившись, что они взяты под контроль и готовы к пешему шагу, вышел из ванной комнаты. Ромбовидные подвески продолжали двигаться в такт музыке, что для смотрящего имело завороженно-гипнотическое свойство, от чего я словно в трансе уставился на них. Мое оцепенение прервал стук в дверь. Продолжая смотреть на танец хрустальных плясуний, я на ощупь попытался найти дверную ручку, позабыв о ее отсутствии. Растерявшись, мне не пришло в голову лучшей идеи, чем обратиться к незнакомцу, что снова трижды постучал.

– Кто там?

– Это Арес, мой юный друг. – из-за двери послышался знакомый голос портье. – Хотел проведать вас, узнать, все ли в порядке, и как прошло заселение.

Баритон был действительно узнаваемым, но мои уши явно улавливали небольшие перемены в глубине издаваемых швейцаром звуков. Поубавилось старческой хрипотцы, да и в целом голос стал будто на полтона выше.

– Все было отлично как раз до вашего прихода. – за дверью послышался раскатистый смех. – Я не понимаю, как мне справиться с дверью, здесь отсутствует ручка.

– Просто захотите открытия.

Лучшего варианта для выхода из сложившейся ситуации у меня не было. Закрыв глаза, я визуализировал в своей голове отворение злополучной двери. К моему удивлению, это сработало – скрежеща засовом, полотно медленно распахнулось. На пороге стоял Арес, чей вид претерпел поразительные изменения. Одеяние сменилось с красного замусоленного пиджака и широких брюк на синие облегающие кюлоты и такого же цвета мундир с глубоким вырезом, окаймленным на мощной волосатой груди белой бахромой. Портье будто сбросил несколько десятков лет. Глубокие морщины пропали, сделав лицо более считываемым, – теперь передо мной стоял мужчина со взглядом уверенного в себе хищника. Волосы, остатки которых ранее покрывали собой лишь виски, сейчас же являли собой густую шевелюру, уложенную назад бриолином. Проводя пальцами по усикам под носом, он переступил порог.

– У меня к вам вопрос личного характера. – немного растерявшись и осмотревшись по сторонам, словно стены были вдоволь усеяны прослушкой, он настороженно прошептал. – Заметно ли, что усы накладные? Я бы никогда не стал заниматься подобной ересью, но я слышал, что у госпожи Афродиты новое предпочтение – мужчины с растительностью на лице. И сегодня она как раз-таки приехала с визитом на ночной прием…

Я невольно прыснул, но постарался с напускной уверенностью подбодрить портье, ответив, что усы выглядят так, будто присутствовали на Аресе с его первых дней полового созревания. Арес просиял.

– Спасибо, мсье. А чего же вы все в номере? Прием ведь организован, в том числе, и в вашу честь. Все гости уже в сборе, вы не поверите, приехал даже Фантас, оставив весь близлежащий город без сновидений. К слову, – портье указал пальцем на ритмично крутящиеся подвески на люстре, – это его рук дело. Поздоровался с вами первым. И да, по мере сил не затрагивайте в разговорах Икела, у них опять распря, а его желчное нытье нам ни к чему. Хотя, если назовете его братца именно так, то явно заденете тщеславие этого любителя животины, Фантас будет только за. «Запрещенное для простых смертных имя», тоже мне. Ну да ладно, что нам этот дутый гордец, мой юный друг, у нас есть дела поважнее и в стократ приятнее. Всем не терпится познакомиться с вами въявь! Давайте-давайте!

Арес уже было попытался взять меня под руку, но я попросил минуту на подготовительные сборы, на что тот ответил, что я и в заношенном пиджаке выгляжу как внебрачный сын Аполлона, но если мне хочется – то конечно он подождет, пока я наведу необходимый марафет. Пока я рылся в завалах, которые оставил после себя чемодан, портье раскачивался на пятках, внимательно осматривая арендованные мною владения.

– Да, комната давно уже потеряла свой былой лоск. А главное дух предыдущего владельца. – Арес громко вдохнул огромными ноздрями воздух. – Ни единой нотки, даже маломальского душка.

– А кто жил здесь до моего заселения, если не секрет, Арес? – я, выбрав хлопковый голубой пиджак, стоял у зеркала, поправляя лацканы.

– Ох, седьмая комната пустовала… – портье начал загибать пальцы, увешанные кольцами, – три, шесть, восемнадцать… тридцать лет. Последним существом, нашедшим здесь свое убежище, был Айхи. Приехав из далеких краев, он боролся с потерей интереса к жизни и творческим кризисом. Очень красив. Выглядел совсем юно, хотя голос и выдавал давно созревшего мужчину. Помню, на него часто жаловались обитатели с этого же этажа, так как весь день из номера доносились мелодии, сыгранные на никому неизвестных экзотических инструментах.

– И что же, ему удалось справиться с кризисом?

– А на это у меня нет ответа, друг мой. Как-то в знойный день я решил проведать его с дружеским приветом. Дверь отворилась перед моим носом, а все, что предстало моим глазам – отрезанный локон юности, лежащий на заправленной постели. Ни инструментов, ни единого намека на то, что кто-то здесь обитал. Хотя нет, старый дурак снова вам врет – Портье указал пальцем на свечу, стоящую на столе. – это египетская свечка, которую он держал в ладонях, впервые подойдя к административной стойке с просьбой предоставить ему пристанище. Видимо, оставил сувениром. Буду честен, в тот раз я вероломно забрал ее к себе, но так и не смог разжечь – при поднесении горящей спички к фитилю, каждый раз она тухла. Решив, что этот подарок оставлен явно не мне, я вернул его на место. Быть может, этот презент не для хозяина заведения, преподнесённый за любезность и качество обслуживания, а для продолжателя неизвестного мне дела, занявшего пост растворившегося юнца Айхи. Вы весьма похожи. Оба моложавые, но что сразу бросилось мне в глаза – взгляд. Глубокий, ищущий чего-то. Кто знает, может тогда он просто реинкарнировал, обретя новую форму, в которой ему удастся найти то, чего он искал. Если так, то я могу только пожелать ему удачи, глядя в ваши зеницы.

Закончив приготовления на последних словах Ареса, я подошел ко столу, решив, что не помешает взять с собой фотоаппарат – вдруг кто-то из постояльцев «Пьяного корабля» заинтересует меня настолько, что я решу сделать себе его портрет в коллекцию. Задержавшись взглядом на оставленном имуществе Айхи, я не заметил ничего сверхъестественного – обычная не раз использованная свеча из воска.

– Позвольте поинтересоваться, что вы держите в руках, мсье?

– Ничего особенного, фотокамера. Подумал, вдруг что-то или кого-то на сегодняшней вечеринке захочется запечатлеть на память.

– Ох, это отличное решение, мой юный друг. Весьма по-Вендерсовски.

Повесив полароид на шею, я покрутился перед Аресом, демонстрируя свой сегодняшний образ. Портье похлопал, указав, что мне необходим паше. Достав из кармана мундира белый платок, он свернул его и положил в мой нагрудной карман, произнеся: «посмотрим, что он расскажет сегодня о вас». Взяв меня под локоть, Арес и я переступили порог. Дверь за нами, озаренная свечением цифры «VII» на дубовом полотне, беззвучно захлопнулась.

* * *

Пока мы спускались по лестничному маршу, музыка, до этого невнятно бубнящая, нарастала, становясь все более отчетливой. Арес вновь увлек меня историей, в этот раз посвященной своей сестре Эриде.

– …Представьте себе, испортить свадьбу молодоженам и всем гостям, просто из-за того, что вас не пригласили. И ладно бы близкие друзья, но нет – практически незнакомые люди, с которыми она виделась-то от силы пару раз. Да, если бурлящая кровь нашего рода дает мужчинам воинскую выдержку, то из женщин делает полоумных истеричек… – портье печально покачал головой.

Остановившись на лестничной площадке второго этажа, мы подошли к сквозной арке, через которую открывался вид на банкетный зал.

– Ну что же, мой юный друг, пожелайте мне удачи в делах сердечных. – поправив накладные усы, Арес горячо пожал мою руку, после чего выпрямил спину, выставил волосатую грудь вперед и отправился в рокот, сотканный из десятков голосов и пианинных джазовых зарисовок.

Зал был усеян столиками, выполненными в стиле французского прованса, за которыми сидели люди, чья наряды кардинально различались по духу времени. На соседствующих стульях могли спокойно дискуссировать выходец из ревущих двадцатых – франт, одетый в строгий пиджак в узкую полоску, и представительница прекрасного пола, обернутая в паллу, напоминая собой не живого человека, а оживший мрамор, дошедший до нас сквозь века. По правую руку от меня находилась длинная барная стойка, за которой роль бартендера выполнял уже знакомый мне Алектрион. Жонглируя бутылками, он разливал подошедшим напитки всевозможных цветов, временами прыгая на стойку и под аккомпанемент аплодисментов рядом стоящей толпы начинал заходиться в лихорадочном танце. Напротив меня располагалась танцевальная площадка, где несколько женщин с бокалами мартини в одной руке и длинными мундштуками в другой плавно двигали бедрами в такт музыке, исходящей из пианолы, что и являлась зачинщиком моего нынешнего бодрствования. Стены были испещрены потрескавшимися фресками, освещенными торшерами, что стояли подобно караульным, охраняющим покой состарившихся произведений живописи. Сюжеты фресок обращались к древним мифам – проходя вдоль левой стены, я с удивлением узнал на одной из них молодого Ареса, стоящего в военном обмундировании на фоне горящего города.

Подойдя к бару, я остановился поодаль от гулкой толпы, облокотившись на гостевую столешницу. Алектрион, заметивший меня еще по приближению, уже ожидал меня, свисая на марионеточных нитях, теряющихся в окутанном тьмой потолке, до которого не доставали огни торшеров.

– Алектрион, будь добр, один лондонский мятный свизл.

Коридорный кивнул, после чего развернулся к пристенной витрине, начав шерудить деревянными пальцами меж дразнящих звоном бутылей. Закончив создание моего коктейля (весьма виртуозно, стоит заметить, ведь помня, насколько неповоротлив был Алектрион в прошлый раз, сейчас он превзошел самого себя – с гейзером и шейкером он обращался в разы искуснее, нежели с моим несчастным чемоданом). Замешкавшись с костером, коридорный с упорством водил рукой над ним. Приглядевшись, я заметил, что он вырезает, по всей видимости, сообщение, адресованное мне. Закончив с горем пополам свои труды, Алектрион вновь подлетел ко мне, поставив напиток на костере передо мной. Кивнув и взяв его, дабы отпить, я заметил вырезанную корявую надпись на картоне: «Спасибо за чаевые, Алектрион помнит добро».

Не знаю, хватило ли одного охлаждающего глотка, дабы я опьянел, или же я уже старел, но детская непосредственность вкупе с неказистым почерком растрогали меня. Коридорный сделал уже свой фирменный жест, поднеся пальцы к уголкам губ. Кто-то из подошедших посетителей с другого края стойки попросил к себе бармена, на что нити, удерживающие деревянное тельце, ответили тягой в противоположную от меня сторону, а Алектрион с бутафорской улыбкой на лице покинул меня спиной вперед. Кивнув на прощание коридорному, я вытащил сигарету из пачки и, положа ее в рот, поднес к ней зажигалку.

– Не будет сигареты?

Голос, донесшийся из-за спины, принадлежал невысокой женщине в изумрудном платье до колен. Вытянув ко мне руку с мундштуком, она явно не предполагала моего отказа. Что же, для чего мне портить женщине вечер? Вставив сигарету в ее мундштук, я помог ей с огнем, после чего она затянулась так, что позавидовал бы любой шахтер.

– А чего вы здесь один? Идите к нам за стол, у нас как раз свободно одно место.

Единственное, что я успел – это вцепиться в свой бокал, ибо, подхватив меня под локоть, девушка, не дожидаясь моего ответа, вприпрыжку побежала к столику, люди за которым что-то яростно обсуждали. По приближению я увидел знакомое лицо Ареса. На соседнем месте от него сидела женщина топлес, чьи соски были прикрыты бутонами роз, а на груди красовались бриллианты, свисающие с золотых цепей, окруживших змеей бледную шею. Заметив мое приближение, портье вскочил с места, чуть не снеся столик – падение на пол наполненных напитками бокалов остановила жилистая рука, схватившая подстолье. Лицо ее хозяина было неразличимо за клубами дыма, а его одеяние состояло из халата, накинутого на голое тело, а также шлепок надетых поверх носков. У ног находилась бурлящая колба кальяна, а рука, свободная от удержания шаткого стола, была занята шлангом.

– Мой юный друг, а я уже думал пойти вас разыскивать по всему залу! Зельда, умеете вы находить интересных мужчин. – Арес вытер руки об свой мундир, после чего указал ими на меня, словно экскурсовод, показывающий группе туристов доисторический скелет давно вымершего существа. – Наш новый постоялец, занял седьмую комнату. – послышался вздох изумления, исходящий от полуобнажённой женщины, сидящей возле портье. – Да-да, моя богиня, бывший номер Айхи. Ох, юный друг, позвольте представить, Афродита. – Арес подмигнул мне, а женщина поднесла свою кисть, которую я поцеловал. – с Зельдой вы уже знакомы… – девушка в изумрудном платье поприветствовала меня реверансом. – Этот восточный джентльмен – Джабир ибн Хайян аль-Азди. – мужчина в халате отпустил шланг, что, не поддавшись законам тяготения, остался висеть в воздухе, и протянул мне руку для обмена рукопожатием. – И Фантас… куда он делся?

Из табачного облака, застилающего область вокруг Гебера, послышался кашель. Маленькие ладошки прорвали дымовую завесу, и по правое запястье от арабского алхимика показался ребенок, на вид которому было около семи-восьми лет. С пшеничными кудрями на голове, он был одет в ночную белоснежную сорочку. Налив себе из стоящего на столе графина водки в рюмку, дитя опрокинул ее, не поведя и глазом. Расплывшись в ребяческой улыбке, Фантас прищурился.

– Как вам моя шалость с подвесками?

Его голос соответствовал виду – это был чистейший дискант, не тронутый липкой пятерней гормонов.

– Весьма недурно, думаю, если бы не Арес, я бы мог смотреть на их танец до потери сознания.

Фантас залился смехом, произнеся, что лучшим комплиментом его таланту будет составление компании в роли собутыльника. Я кивнул, показав ему свой стакан, но мальчишка уже налил две рюмки. Заметив мой сосуд, он просто вылил водку внутрь коктейля.

– Хуже не будет.

– Эх, дети сновидений. Если бы не корни твоего отца, Фантас, сейчас бы выглядел как забулдыга. Вы не поверите, – Арес обратился ко мне, – но мы с этим завсегдатаем питейных ровесники. Не зря ты являешься людям во снах лишь в образе хряков да ослов последнее время.

– Арес, не начинай. У тебя грешков не меньше, а грязного белья еще поболее. Да и что мне остается, если в дальнейшем меня постигнет участь прародителя – пускать слюни, лежа в коме. Не омрачай мой кутеж своим бесполезным нравоучительным бубнежом.

Фантас вновь влил в себя шот. Повисла давящая тишина, которую попытался развеять портье.

– На чем же мы остановились до появления моего юного друга, госпожа…

– Ох, уже госпожа, даже так. – Афродита положила руку на колено Ареса, от чего его лицо приобрело цвет, отлично подходящий его римскому имени. – Мы говорили о ваших давних промахах, Арес. Ваше падение от рук женщины.

– Знаете, куда сладостнее пасть от нежных пальцев мудрой femme fatale, чем быть заточенной в темницу немытым полоумным кузнецом.

Афродита фыркнула, убрав ладонь с синих кюлотов портье, демонстративно развернувшись от него к Зельде.

– а где же Фрэнсис, дорогая, почему не с вами?

– Не знаю, спросите у Фантаса, с какими шлюхами он якшается сейчас…

– К сожалению, максимум, что я могу, подруга – это снобдить его так называемыми шлюхами лишь в те часы, когда он будет в сонном беспамятстве, слежку за вашим кавалером я не устраивал – Фантас вновь опрокинул в себя рюмку водки.

– Но вы же были вместе с ним в кабаре, когда он обжимался с этой мужиковатой Айседорой.

– Я там был не для того, чтобы смотреть, кого обжимает ваш избранный.

– Ох, вы снова надумываете, дорогая, я слышала, что у нее счастливый брак с одним русским поэтом… – Афродита по-матерински поправила локон волос, упавший на лицо Зельде.

– Брак-то может и счастливый, но все эти писаки лишь на словах несут знамя однолюбов, а выпьют бокал – так сразу начинают искать очередную потаскуху…

– Ну так давайте и мы выпьем! – Фантас, щелкнув по рюмке пальцами, отправил ее прямиком к помрачневшей Зельде. – За крепкий брак и смерть всех потаскух в радиусе тысячи километров от Зельды!

Выпив, они оба рассмеялись.

– А что у вас висит на шее? – Зельда обратилась ко мне, указывая на металлический брусок.

– Ничего особенного просто фотоаппарат, ношу его с собой по привычке, сохранившейся с давно оставленных в прошлом работ.

– О, так вы фотограф!

Не захотя слушать мои пояснения, девушка обязала меня сделать снимок. Встав из-за стола, я отошел, раскрыл полароид и сделал снимок. Достав его из камеры, я вернулся к своей компании, протянув фотографию Зельде.

– Ох, какая я тут чудесная. А Афродита, поглядите, ваша грудь смотрится восхитительно! Эти блики камней… – закончив изучать фото, Зельда вернула его мне. – Пускай остается у вас на память, кто знает, быть может, мы и никогда так больше не соберемся.

Взяв маркер из держателя на камере, я, покусывая его колпачок, раздумывал, как его подписать. Вспомнив предыдущую работу, сделанную в Пьяном корабле, я аккуратно нанес на бумагу «VI» и убрал снимок во внутренний карман пиджака.

– Афродита, вот ты где! – слова принадлежали грузному мужчине, идущему к нашему столику и остановившемуся за спиной своей цели, начав делать ей легкий шейный массаж. – Собирайся, мы отчаливаем.

– Я еще сижу со своими друзьями, Гефест. Неприлично вот так вот врываться и портить всем праздник.

Тон, с которым были произнесены эти слова, могли сломать любого мужчину, поэтому теперь я не был удивлен взгляду, которым весь вечер бурил ее Арес – взгляд мужчины, готовый пронзить себя кинжалом, если так того захочет объект его обожания.

Портье привлек мое внимание, подозвав двумя пальцами к себе: «И вправду хорошо, что вы успели сделать фото, не хватало еще вам видеть в вашем фотоальбоме неотесанную деревенщину». В его словах читалась жгучая ревность, но она была оправдана – на фоне Гефеста, и в правду выглядевшего так, что представить его в театральной ложе было нереальным, Арес являл собой статного мужчину, внешне куда более подходившего в спутники Афродите.

– Поговорим дома. Я остаюсь. – на этих словах Афродиты Гефест молча ее покинул, отправившись в сторону арки. Кусая губы, она о чем-то раздумывала, провожая взглядом своего супруга. Как только он скрылся из зала, Афродита наклонилась к Аресу, шепча слова, от которых глаза портье раскрылись настолько, что казалось, еще немного – и нам придется искать его глазные яблоки под столиком.

– Так чего же мы медлим, моя богиня? – Арес вскочил из-за стола, снова чуть не повалив его наземь. Взяв Афродиту на руки, швейцар начал кричать, заглушая своим голосом музыку из механического пианино. – Алектрион! Алектрион, мать твою за ногу! Ко мне! Не заставляй богиню ждать!

Алектрион и вправду не заставил себя ждать. Делая в этот момент коктейль для молодой пары у барной стойки, верный слуга портье, выронив бутылки из рук, что звоном бьющегося стекла привлекли внимание всех присутствующих, кубарем подлетел к Аресу, по пути запутавшись в веревках и выглядя как пойманный в сети лесной зверь.

– Ох, друзья… – Арес, на лбу которого выступили капли пота, обратился к оставшимся сидеть за столиком, при этом балансируя на одной ноге – эрекция, дававшая о себе знать выпуклостью от паха до колена, демонстрировала воистину исполинские габариты агрегата портье. Ткань кюлотов скрипела под напором детородного органа, угрожая с секунды на секунду порваться надвое, оголив то, что сегодня планировала увидеть только Афродита, но никак не все присутствующие в банкет-зале. Не имея возможности поставить ногу на землю, Арес был вынужден стоять буквой «Г». – У нас появились неотложные дела с Афродитой, поэтому мы вынуждены вас покинуть. Спасибо за вечер, господа, все было прекрасно. – портье развернулся к Алектриону, чья нога была закинута за голову из-за перекрутившихся веревок. – И чтобы не так, как в прошлый раз, понял, деревянная ты башка?

На этих словах швейцар припал с животным ревом к шее своей добычи, от чего та закатила глаза и тяжело вздохнула. Развернувшись, Арес поскакал на одной ноге к выходу, крича смотрящим на эту сцену местным зевакам: «Расступитесь, черт бы вас побрал, сейчас Арес нагрешит настолько, что в Средневековье на утро бы старика четвертовали!» За обезумевшей от страсти парой покорно плыл по воздуху Алектрион.

– В таком возрасте уже о душе думают, а у него по-прежнему вместо мозговой жидкости сперма. – Фантас, уже забыв о всех правилах этикета, выпил из горла графина. – Что же, я, наверное, тоже удалюсь. Печенка уже не та. – пожав руки сначала рядом сидящему молчаливому Джабиру ибн Хайян аль-Азди, а затем и мне, он спрыгнул со стула и отвесил поклон Зельде. Уходя, Фантас не забыл о сосуде с водкой, прихватив его с собой.

– Сколько раз встречалась с ним на застольях, и по-прежнему не могу привыкнуть к его внешнему виду. Ребенок ребенком. Ладно хоть пузыри носом не пускает.

Я согласился, кивнув в ответ единственной представительнице прекрасного пола, оставшейся за нашим столиком. И вправду, рост его был не больше метра тридцати.

– Что же, я тоже вас оставлю, господа. Мне еще разыскивать по городу моего ненаглядного.

Вскочив со стула, я помог Зельде выйти из-за стола. Прикоснувшись губами к ее кисти, я сел обратно, провожая взглядом ее изумрудное платье. Когда Зельда окончательно скрылась, я потупил свои глаза, рассматривая обмякшие листья мяты на дне бокала. Мы остались наедине с Гебером.

– Я бы был рад увидеть тебя завтра в своем номере, хабиби.

Я по-прежнему не видел лица своего собеседника, скрытого за облаком дыма. Из серой завесы ко мне протянулась рука, на ладони которой лежала визитка. Взяв ее, я поблагодарил Гебера, но не услышал ни единого слова в ответ. Решив, что диалога у нас не состоится, я принялся рассматривать визитную карточку. На черном картоне, украшенным золотым орнаментом-арабеской, посередине находилась надпись:


«Джабир ибн Хайян аль-Азди.

Отель «Пьяный корабль»

Третий этаж

Номер…»


На месте ожидаемых цифр располагался маленький рисунок, выполненный тончайшими белыми нитями, скрупулезно выведенными чернилами. Приглядевшись, я узнал очертания опийного мака с надрезанной коробочкой.

– Ох, вы не так поняли, мне не нужно…

Я поднял глаза к незнакомцу. Дым исчез, и ни Вебера, ни кальяна на прежнем месте уже не было. Я остался за столиком совершенно один. Убрав визитку во внутренний карман, я вновь выудил снимок на свет. Подпись «VI» излучала легкое свечение.

### IV

Проходя по третьему этажу «Пьяного корабля», я задерживался у дверей, разглядывая нанесенные на полотна опознавательные знаки. Многие комнаты на уровне оставались не пронумерованными, из чего я сделал выводы, что на этаже практически нет постояльцев.

Я остановился в середине коридора. Мною оставался не изученным лишь один номер, расположенный поодаль от всех и стоящий против выхода на главную лестницу. Его дверная створка занавешена нитяными шторами, украшенными маленькими бусами. Только выйдя с лестницы на этаж, во мне сразу же появилось стойкое предчувствие, что Гебер живет именно там – подобные стилевые решения были явно во вкусе выходца с востока, но я по-прежнему медлил с визитом в покои алхимика. Визитка, выданная мне Джабиром ибн Хайян аль-Азди, явно давала понять, что человек приглашал меня не на чаепитие. Прокручивая в голове ответы на все возможные вопросы, я ходил кругами. Стоило ли вообще строить из себя порядочного человека и откликаться на доброжелательное приветствие? Вчера, оставшись наедине с самим собой в банкетном зале, мое внимание было большей частью приковано к фотокарточке, нежели к носителю контактной информации Гебера. Снимок вышел и впрямь удачный – быть может, если бы я делал подобные оттиски реальности во времена работы фотокорреспондентом, сейчас, пойдя вверх по карьерной лестнице, мною бы возглавлялся один из отделов этого периодического издания.

Бусинки на нитяных шторах оповестили об открытии двери посредством еле уловимого шуршания, но этого не требовалось – как только между косяком и полотном появилась щель, в коридор тут же выпорхнуло белое облако, неся с собой аромат цитрусов. Поняв, что пути назад уже нет, я отправился к приоткрытой двери.

Разобрать внутреннее убранство номера не представлялось возможным – очертания комнаты плыли, подергиваемые дымкой. Сделав несколько шагов вслепую, я споткнулся о ножку кресла, едва устояв на ногах.

– Извини, хабиби, забыл, что ты впервые в моих владениях – послышалось двойное щелканье пальцами, после чего в одночасье рассеялся весь дым.

Моим глазам открылась просторная комната, стены которой были полностью устланы узорчатыми коврами с изображениями симургов и фениксов – окон в номере либо не было, либо они были скрыты тканными изделиями. В углу у стены стоял продолговатый стол, на столешнице которого в ряд расположились сосуды разной величины, заполненные разноцветными жидкостями. От некоторых из них исходил пар, другие же были покрыты инеем. Ни ламп, ни люстр в помещении не было – роль светил выполняли десятки огоньков, свободно плавающих в воздухе. Комната ощущалась пустой – хоть она и была в три-четыре раза больше моих съемных апартаментов, но все ее наполнение состояло из уже ранее названного стола, да двух кресел посередине, стоящих лицом друг к другу. На одном из них восседал Гебер с неизменно стоящим у его ног кальяном.

С момента нашего знакомства я впервые смог разглядеть сухощавые черты его лица: оливковая кожа, выступающие скулы, будто бы выцветшие глаза и длинный нос крючком. Тонкие волосы, собранные на затылке в хвост, делали его профиль еще вытянутее, чем он был на деле, и придавали ему вид повидавшего жизнь грифа.

На левом колене, выглядывающим из-под халата восточного алхимика, примостилась молодая женщина в очках с круглой оправой, единственным одеянием которой был сетчатый плащ в крупную ячейку, материал которого больше бы подошел чулкам. Удерживаемая на ее теле заклепкой в районе солнечного сплетения, накидка выполняла большей частью декоративную функцию – не кривя душой, девушку можно было назвать обнаженной.

– Присаживайся. – Джабир ибн Хайян аль-Азди указал на кресло, обитое черной кожей, после чего двумя пальцами поймал огонек, медленно проплывающий возле головы девушки, что смотрела в одну точку с глуповатой улыбкой. Поднесся его к своему лицу, алхимик обратился ко мне. – Как тебе мое изобретение? «Геберовские светлячки», такое у них имя. Уже наладил поставки в несколько деревень в Южной Америке. Думаю, пару лет, – и единственное, что останется Эдисону, Тесле и Доливо-Добровольскому – это побираться в переходах. Джабир ибн Хайян аль-Азди отменяет электрификацию. – на последних словах Гебер рассмеялся, отпустив огонек продолжать свой непринужденный полет.

Кожаная обивка издала скрип, пока я умещался в кресле. Девушка, так и не обратившая на меня внимания, тряхнула головой, словно выйдя из продолжительного транса, проморгалась и уставилась на одного из Геберовских светлячков, внимательно следя за передвижениями светящегося объекта, размеры которого не превышали фалангу мизинца ребенка. Потеряв его из виду, она начала хлестать размашистыми пощечинами Джабира. Ответ последовал незамедлительно – одной рукой с силой сжав ее затылок, алхимик затянулся дымом из бурлящей колбы, после чего поднес губы сердящейся девушки к своим и выпустил дым ей в рот. Закатив глаза, она откинулась на плечо Гебера, а из её рта вылетел огонек, отправившийся вслед за своими собратьями. Алхимик вновь усадил безвольное тело в прежнюю позицию, положив левую ладонь на талию своей игрушки.

– Ну, хабиби, теперь тебе приоткрылась завеса тайны производства светлячков. Знаешь, многие готовы убить за такое, ты еще тот везунчик. Но позвал я тебя не для этого. И не для того, о чем ты наверняка подумал, глядя на выведенный чернилами мак. Я просто хотел узнать тебя получше, новый жилец в «Пьяном корабле» – это событие, хабиби. Я понимаю, что спрашивать причину твоего приезда сюда – бессмысленно. Живя здесь несколько декад, я бы и сам не ответил на этот вопрос. Так что все, чего мне хочется – это отвлеченный диалог, просто человеческое взаимодействие, ибо – Гебер с агрессией сжал талию девушки, которая никак на это не отреагировала. – ты же видишь, что собеседников, что в пустующем коридоре, что внутри моих покоев мне не сыскать. Так расскажи же о себе.

Вопрос поставил меня в тупик. Я не ожидал допроса, пускай и скрытого за маской любознательного интереса к моей личности. Почесав затылок, я ответил, что раньше работал журналистом, а сейчас у меня отпуск.