Паутина
С миру по нитке
Глеб Пудов
Мария Шебанец

© Глеб Пудов, 2022

© Мария Шебанец, 2022

ISBN 978-5-0056-8170-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От авторов

Эта книга посвящена теме путешествий, хождений, странствий. Дальних и не очень, реальных и воображаемых, удачных и «пустых». Стоит «озвучить» путешествие любимыми мелодиями, обнаружить рядом ненавязчивых спутников – и недавние беды окажутся лишь усмешкой судьбы. Пролетающие мимо фрагменты реальности уверят в относительности событий и почти не нарочно намекнут на существование вечности. Эти же фрагменты напомнят о разнообразии мира и придадут жизни богатство и глубину. Всё, что путешественник оставил позади, потеряется в ряду схожих событий, лишившись ядовитого жала. Жизнь снова начнёт улыбаться, её горизонты расширятся – и постепенно счастье «просто-существования» заполнит душу. Как же исцеляет Путешествие!

Такое состояние «между» естественно для человека. Конечно, можно уподобиться хомяку и спокойно жить в норе, изредка выглядывая наружу. Мир станет удобным и домашним, но в жизнь войдёт страх лишиться уюта. Если же homo хочет быть sapiens-ом, то пункт наблюдения стоит менять как можно чаще. И это вовсе не призыв к бродяжничеству. Норой может быть и застоявшаяся система взглядов, а путешествием – хорошая книга.

По сути, речь на этих страницах идёт о движении: движении к лучшему, совершенному, высокому.

РАЗДЕЛ 1. СТИХИ

ГЛЕБ ПУДОВ

Города и веси

Полоцк

Как много уже поколений цветов
на этой поляне сменилось,
их прадеды помнят рожденье крестов
и Велеса древнюю милость.
В ночи они видели: волком Всеслав
вдоль рек серебристых скакал,
и, воев дружины повсюду собрав,
дорогу он перебегал
великому Солнцу, и сотни щитов
в лучах полудневных светилось….
Как много уже поколений цветов
на этой поляне сменилось.

Мозырь

Возможно, я вытащил козырь:
погоде плохой вопреки
приехал я вечером в Мозырь,
что спит возле чёрной реки.

Костёл прошептал: «Прывітанне!» ¹
река прошептала: «Привет!»,
а несколько новеньких зданий
сложились в дежурный сонет.

Як справы, задумчивый город? ²
Явился к тебе неспроста:
к судьбе я обычной приколот,
как кнопка к квадрату стола.

И вот я, несчастная кнопка,
исчез всем столам вопреки,
пришёл своей бодрой походкой
к воде этой чёрной реки.

И где ты искать меня будешь,
вселенская сила, скажи?
Поищешь меня и забудешь —
других в своих танцах кружи.

Железный город с цветочным сердцем (Могилёв)

И справа – труба и слева – труба:
«Вітае гасцей Магілёў!» ³
Настолько скупою стала судьба,
что в речке отсутствует клёв.

Как бабочка стих застыл на стене:
коснись его – вмиг улетит;
в пустой галерее профиль Мане
имеет растерянный вид.

Чуть далее пылью дышит «Строммаш» – ⁴
Отечеству нужен металл!
И древний изящный чудо-увраж
воронкой бензиновой стал…

Гомель

Сижу возле глыбы дворцовой ⁵
и слушаю звонкие трели,
что сверху, от башен и овов, ⁶
нежданно ко мне прилетели.

Поют воробьи-министрели,
цветут золотые тюльпаны —
пейзаж середины апреля
частицей души моей станет.

Троицкое предместье (Минск)

Спят под кровлей черепичной
два серебряных орла —
тишина во град столичный
неожиданно пришла.

Спят проулки, парки, скверы,
тени спят и речка спит,
ветер только старой дверью
в тёмной кáвярне скрипит. ⁷

Всё уснуло до рассвета,
проводили все зарю,
отчего же ночью этой
я один ещё не сплю?

Вариации (Мир)

1. Фруктовый сад

Литва. В серебристой долине
ночной воцарился покой.
О прошлых столетьях лениво
беседует месяц с рекой.

Среди камышей горемычных
печальный разносится слух:
со дна с равнодушьем привычным
волна принесла сразу двух.

Теперь от цветущего сада
остался лишь рубленый след.
За всё человечеству надо
держать перед Миром ответ.

2. Этюд

Литва. В серебристой долине
разли́лась полночная тишь.
Лишь где-то на речке лениво
бормочет уснувший камыш.

Пять башен старинного замка
над Миром легко вознеслись,
как будто в волшебную рамку
замкнули окрестную жизнь.

3. Жребий

Литва. В серебристой долине —
бессонная летняя ночь.
Король своей мантией длинной
укутал красавицу-дочь.

Пойти за царя московитов —
таков её жребий, увы.
«О, боги! Не умер бы Витовт, ⁸
не были б под властью Москвы!»

Мирский замок (XVI век).

Моль и вечность (Несвиж)

I. Под костёлом

Старинная крипта. Повсюду – гробы ⁹
и холод, как в первую ночь,
когда человека выталкивал прочь
архангел под звуки трубы.

Одеты в бальзам молодые тела,
другие закутаны в цинк —
а ведь когда-то в сплетеньях терцин
их жизнь полноводно текла.

II. Король

Могуч и блистателен был Радзивилл,
богат, как лидийский король, ¹⁰
умело играл европейскую роль
средь замков, усадеб и вилл.

Но смерть, как известно, нам всем суждена,
как молвил библейский пророк.
Ведь все, кто родился, имеют свой срок
и пьют свою чашу до дна.

Итак, он умре. Он сыграл свою роль
и должен навеки уйти,
окончил владыка земные пути.
Да здравствует новый король!

Столетья прошли. «О несчастье! О боль!» —
стенают потомки навзрыд:
один из гробов был однажды открыт,
а там – только сытая моль…

Несвижский замок (XVI – XVIII века).

Гродно

В краю непуганых соборов
всё также ветер в листьях спит,
река имеет тот же норов
и величавый польский вид.

По небу тянется неспешно
ладей пушистых караван,
как в базилике безутешный
ряд полусонных прихожан.

И – слава Богу! Неизменна
реальность чудо-городка.
И пусть действительность так бренна,
а жизнь повсюду – коротка!

Костёл Благовещения Пресвятой Девы Марии и монастырь бригиток в Гродно (1634 – 1642).

Пейзаж (Молодечно)

В полях развалился зелёный дракон,
хозяином он возлежит:
то с ветром залётным поёт в унисон,
то молча на небо глядит.

Играет на солнце его чешуя,
глаза голубые горят.
Давно полюбил он леса и поля,
и выплюнул мерзостный яд.

«Мороз и солнце. День обычный…»

Мороз и солнце. День обычный:
вокруг – уральская зима,
брожу с коляской горемычной
средь куч собачьего дерьма;
поют метели, ветер свищет,
коляска гнётся и скрипит.
Я словно Иов на гноище.
Но Бог со мной не говорит.

Екатеринбург

Женский сон

Кондуктор уснул, а троллейбус двурогий
чуть слышно ползёт в темноте.
Знакомые тени лежат вдоль дороги,
на твёрдом уральском хребте.

Кондуктору снятся волшебные дали,
и лето, и танцы, и Он;
как будто бы солнышко прежним осталось,
как будто бы счастье – не сон.

Екатеринбург

Забытая губерния

I. Этюд

Заросшие снегом больные деревни
скрипят на холодном ветру:
кресты и берёзы на кладбище древнем
пеняют на злую пургу.

В пустующей церкви голодные птицы
на тусклые фрески глядят;
теперь только ветер приходит молиться
на чёрных святителей ряд.

По узкой дороге бредёт горемыка,
на нём – полинялый тулуп.
Не слышит несчастный звериного рыка —
медведя, что ловок и глуп.

Кресты и берёзы на кладбище древнем
пеняют на злую судьбу,
а рядом лежит, под ветвями деревьев,
крестьянин с дырою во лбу.

II. Зима

В забытой губернии – снова зима:
замёрзшие птицы лежат на снегу,
зарезаны овцы, пусты закрома, —
как будто деревни достались врагу.

А в местных газетах – весёлый трезвон:
изволил царь-батюшка в Ялту отплыть;
трепещет Европа; султан посрамлён —
бежит его войско, бежит во всю прыть;

построили церковь (а, может быть, две!)
и дом для сирот; окрестили татар;
поставили бани чуть ближе к воде,
иначе их вновь уничтожит пожар.

Замёрзшие птицы лежат на снегу,
зарезаны овцы, пусты закрома,
как будто деревни достались врагу, —
в забытой губернии снова зима.

III. Древнее село

Разбиты окошки, распахнута дверь,
нетронутый снег на крыльце,
глядит на проезжих покинутый зверь
с улыбкой на сером лице.

Покой, тишина в этом древнем селе —
рассыпались все кто куда…
Порою среди перекошенных слег ¹¹
чуть слышно бормочет вода.

Киров

Поэт и купец

На Синичьей горе ветер в листьях шумит,
тишина у крестов разомлела,
примостился на камне проезжий пиит —
пригласило чернильное дело.

У церковных камней землю давит плита,
то могила купца Соколова,
в девятнадцатом веке он отбыл туда,
где, надеюсь, так мало земного.

Книги пишет поэт, деньги копит купец,
все, конечно же, – разные люди.
Сам решай, что важней, пока, наконец,
не свершилось Пришествия чудо.

Великий Новгород

Церковь Петра и Павла на Синичьей горе (1185 – 1192).

Исцеление от болезни

«Постыдное второрожденье…»

(В. В. Щировский)

И вот опять – перерожденье:
стал обывателем поэт.
Брожу по улицам весь день я
и наблюдаю белый свет.

Явились люди, птицы, кошки,
включился шум больших дорог,
толпу заметил понемножку,
услышал шелест её ног.

Прекрасны тёплые котлеты!
Заманчив ласковый уют!
Не кормят жаркие сонеты,
а лишь тревожат и гнетут…

Петергоф

Размышления перед бокалом с ядом

Если завтра я умру,
что я буду делать?
Превратится в мишуру
молодое тело.

Черви тихо поползут
по остывшей плоти,
обретут во мне уют,
как тростник – в болоте.

Люди будут иногда
плакать надо мною,
но потом, через года,
станут перегноем.

Потускнеет солнце вдруг
и поникнут травы…
Нет, не завтра я умру.
Вылейте отраву.

Петергоф

Укроп

Суббота. Плацкартный. Шестнадцать ноль два.
Не очень торопится «Мурманск – Москва».
На нижней, я слышу, журчит разговор
старушек, что видели Евы позор:
укроп, огород, урожай, молочай,
Америка, кризис и цены на чай,
рецепт огуречный, одежда, певцы,
пробелы в законе и вновь – огурцы.
Старушки исчезнут в глуби бытия.
Чуть позже, наверно, исчезну и я,
но тихий закат, что судьбу мою ждёт,
проклятым укропом, как сад, зарастёт.

Кемь

История одной церкви

В заброшенной церкви устроил кафе
какой-то заморский шутник:
расставил столы он и кучи конфет
(а также две тысячи книг)
повсюду сложил. Начались средь икон
концерты, собрания и
по этой причине здесь звон-перезвон
взгремел от зари до зари.
Потом это кончилось: летний пожар
слизал все иконы со стен,
людей разогнал и концертный угар
растаял в «пульсации вен».

Санкт-Петербург

Мелодия утра

Прекрасное утро: чуть-чуть капучино,
чуть-чуть Петербурга и юности треть.
И пусть я теперь – очень взрослый мужчина,
остался я мальчиком, если смотреть
на жизнь мою проще. И мир интересен,
и ветра немало, воды и огня…
Успею сложить ещё множество песен,
мелодию утра в душе сохраня.

Санкт-Петербург

В старом армянском музее

Не раз в тиши твоей скрипучей
я мрачной тенью проходил,
благословляя добрый случай,
что мне Вселенную открыл.

Молчали древние богини,
молчал полотен дивный ряд,
как вечный сон Тейшебаини, ¹²
что длится сотни лет подряд.

Благодарю тебя, о вечность!
Не раз певцу из тёмных стран
твоя приснится бесконечность
и брат твой верный – Ереван…

Ереван, Санкт-Петербург

Почти Шагал

Бутылки плывут по Обводному, ¹³
волна охлаждает гранит.
«Дыхание лета холодное»,
сказал бы лукавый пиит.

Такая теперь аномалия…
А я лучше зонт прихвачу
и тенью печальной, усталою
над серой Невой полечу.

Санкт-Петербург

На выставке сиенской живописи

Собранье фарфоровых лиц,
изящных фигур в позолоте
и сотен священных страниц,
почивших внутри переплёта.

Донаторы падают ниц ¹⁴
пред Тем, Кто прекрасен и светел,
и стаей испуганных птиц
кружится над крышами пепел.

Санкт-Петербург

«В квартире пустынной лежит одиноко…»

В квартире пустынной лежит одиноко
оставленный всеми поэт.
На низком столе – только пятна от сока
и старый сухой винегрет.

И снится поэту, что в крае далёком
(в том крае, где роскошь, почёт)
издатель его проживает жестокий
и рифмы на вес продаёт.

Санкт-Петербург

«Среди этих унылых проулков…»

Среди этих унылых проулков
тяжелей одиночества груз —
неизбежно, могуче и гулко
раздаётся молчание муз.

Всё молчит, даже воды Полисти, ¹⁵
даже ветер больших площадей…
Снова мёртвые плавают листья
у пустынных холодных аллей…

Старая Русса

В вагоне электрички

I. Продавец клея

Он клей продавал. По вагонам
с большою сумой проходил,
и громко, торжественным тоном,
товар «необычный» хвалил.
Летели знакомые фразы,
подошвы скреплялись «навек»,
и всё ж не купили ни разу
ту вещь, что хвалил человек.
Потом он исчез, и шептали,
что клей наконец-то помог:
ботинки он клеил едва ли
и части дырявых сапог,
но ласты им склеить возможно, —
таков был тогда приговор,
и этим решеньем несложным
довольна толпа до сих пор.

II. Поэт

Он ездил с утра на работу,
очки на носу поправлял,
себя называл полиглотом
и втайне поэму писал
на старофранцузском. Коллеги
считали, что он «не в себе»:
какой-то несчастный калека
с родимым пятном на судьбе.
И что же? Скорей всего, здраво
они рассуждали порой:
поэзия – просто отрава
и привкус у виршей дурной.

III. Дачница

Она отвозила на дачу
растенья диковинных стран,
и к этим растеньям в придачу —
огромные груды семян.
Носила им тёплую воду,
чтоб был на участке уют.
Увы, через месяц (не годы!)
наследники сад продадут.

Петергоф

«Люблю я шёпот «мраморных» обложек…»

Люблю я шёпот «мраморных» обложек,
стихов старинных плавное теченье,
и день в тиши, который был мной прожит
так, словно я —
Адам в минуту сотворенья
на кромке бытия.

Я вновь рождён; я снова появился
совсем другим из книжных коридоров,
и вот уж мир свой исправляет норов
бездушного царя,
признавшись в том, что изменился
не только я.

Санкт-Петербург

Пейзаж в Александрии

Привет, свободная стихия!
Сегодня слышу голос твой
и неуклюжие стихи я
пишу уверенной рукой.

Десятки волн сплелись в анапест,
и растянулись паруса
ритмичной строчкою, покамест
не разбросала их гроза.

Петергоф

Вместо некролога

Муромскому учёному Ю. М. Смирнову

Вчера я узнал, что от хвори
ты умер недавно, и вот
на днях уж тебя похоронят —
для смертных обычный исход.

Изменится что-то на свете?
Едва ли. Рассвет и закат
пребудут на этой планете,
как сотни столетий назад.

Но станет беднее наука,
а с нею, возможно, – страна.
Чуть проще окажутся внуки
и гуще вокруг темнота…

Санкт-Петербург

Наблюдения из окна турецкой кофейни

Тишина в переулках Стамбула
растеклась полноводной рекой:
здесь притихла, а там повернула
и мечеть унесла за собой.

Всюду – теней воздушные танцы
и надгробья суровых владык,
снова прячет турист в своём ранце
Ататюрка тяжёлый кадык. ¹⁶

Геллеспонт величав, но встревожен,
как актёр, позабывший слова.
Ещё не было дня, что не прожит,
но не хочется жить иногда…

И на мантии вод серебристых
скоро вспыхнет ночной хоровод,
в знаменитой кофейне бариста
капучино гостям принесёт.

Словно бархатом город окутан:
где-то крик и разрывы ракет,
а здесь… в пенке растаяли звуки
и язык прикусил минарет.

Стамбул

Царьград

Свернулся мой зонтик подстреленной птицей,
полнеба с собой прихватив,
как пика султана дорога искрится,
торжественный замер Фатих; ¹⁷
разносят коты свои жаркие оды
по влажным зелёным углам,
их звуки стихают под каменным сводом
мечети, где дремлет имам; ¹⁸
Босфор без движения: спят субмарины,
эсминец, паромы, фрегат…
Но в дымке лазурной, прохладной, старинной
мне вновь улыбнулся Царьград.

Стамбул

Кто-то (притча)

Дорога проносится мимо, как зверь,
которого ищет охота:
автобус куда-то везёт сквозь апрель
погрязшего в жизни Кого-то.

Вокруг только леса зелёный капкан
да бездна тревожного неба,
и мысли Кого-то танцуют канкан:
– «Растаять, как облачко, мне бы…

Не жизнь это вовсе, а бед каталог,
мечтаний последних руины.
Другим помогает изменчивый Бог,
а я – только мальчик наивный».

Так думал сей Кто-то; дорога, меж тем,
неслась вдоль пригорков в болото.
И вот, посреди своих траурных тем,
в трясину попал этот Кто-то.

– «Не жизнь это вовсе», – грустить продолжал,
и даже чуть-чуть прослезился.
Увы, очень скоро в трясине пропал —
от мира жестокого скрылся.

Изменчивый Бог свысока наблюдал,
как Кто-то страдал и молился.
– «Так что ж ты, дружок, – Милосердный сказал, —
за куст-то рукой не схватился?

Он рос для тебя тут две тысячи лет,
растил я его и лелеял,
а ты всё не верил, просил мой Ответ.
Совсем как тогда, в Галилее…»

Великий Новгород

Кофейные музы

Порою лето дарит тишину,
которая не каждому доступна:
стремится сердце в дивную страну,
провидя счастье с радостью преступной.

От серой бесконечности устав,
прощаешь жизнь под ароматы кофе,
и повторяешь, как монах – устав,
что музы обитают в Петергофе.

Они изящны, строги, но милы —
готовая «палитра» для сюжета —
и, верно, что дворянские балы
украсили б на радость для поэтов.

Но в этой жизни – торт «Наполеон»,
супы, ватрушки, морс и капучино…
На миг почувствуешь, что в жизнь влюблён,
и что живой ты, что ещё – мужчина.

Петергоф

Санкт-Петербург

Как люблю я твоих переулков
кружевную волшебную вязь,
где времён, то притихших, то гулких,
ощущается крепкая связь!

Сколько было поступков, деяний,
сколько фраз, предложений и слов!
Царедворцы, поэты, смутьяны
посреди равнодушных штыков…

То восстаний кровавая дымка,
то художеств торжественный миг,
этот город на памяти снимках
многолик, многолик, многолик!..

Санкт-Петербург

Колонны Казанского собора.

Ильич

Холодный, серый, волевой.
В чудесных далях тонет взгляд.
Как будто толп призывный вой
послушать вновь он был бы рад.

Глаза по-прежнему горят…
Но, слава Богу, он – гранит.
И над скопленьем октябрят
орлом он больше не парит.

Орша

МАРИЯ ШЕБАНЕЦ

Гораду М.

Вораг мой!
Колькі нянавісці, колькі болю.
Колькі шклянога бляску ў маіх вачах.
Горад мой!
Колькі разоў адбіраў ты волю.
Колькі маіх пажыццёвых схаваў твой дах.

Мой праклён!
Колькі няўдалых памкненняў збегчы.
Колькі нязбыўных мараў цябе забыць.
Той булён,
Дзе са смецця й адкідаў нечых
Здзейсніўся жорстка смяротны мой прысуд – жыць.

У вайне
Ні адзін з нас не меў перамогі —
І ці можа ўвогуле хтосьці перамагчы?
Вольна мне
Ўначчу на тваіх дарогах…
Мабыць, час перамір'е нам заключыць.

Маладзечна

Вуліца Прытыцкага, Маладзечна.

Вязанне

Вяжам, вяжам, вяжам, вяжам
Сцежак павуцінне

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Прывiтанне!» – «Привет!» (белорус.)

Вернуться

2

Як справы? – Как дела? (белорус.)

Вернуться

3

«Вітае гасцей Магілёў!» – «Могилев приветствует гостей!» (белорус.).

Вернуться

4

Строммаш – крупное промышленное предприятие, расположенное в Могилёве.

Вернуться

5

Имеется в виду дворец Румянцевых – Паскевичей (XVIII – XIX века).

Вернуться

6

Овы – элемент классического архитектурного декора.

Вернуться

7

Кавярня – кофейня (белорус.).

Вернуться

8

Витовт (1350 – 1430) – великий князь литовский.

Вернуться

9

Крипта – сводчатое помещение под алтарной частью собора.

Вернуться

10

Имеется в виду Крез (595 – 546 до н.э.) – царь Лидии, считался баснословным богачом.

Вернуться

11

Слега – толстая жердь, располагавшаяся поперёк стропил.

Вернуться

12

Тейшебаини – древняя урартская крепость на окраине Еревана.

Вернуться

13

Имеется в виду Обводный канал в Санкт-Петербурге.

Вернуться

14

Донатор – заказчик произведений искусства.

Вернуться

15

Полисть – река в Псковской и Новгородской областях.

Вернуться

16

Мустафа Кемаль Ататюрк (1881—1938) турецкий политический деятель, военачальник, реформатор, которого называют «отцом современной Турции». –

Вернуться

17

Фатих  один из районов Стамбула. —

Вернуться

18

Имам – духовное лицо, которое заведует мечетью (ислам).

Вернуться