Генрих Оккервиль
Нелепая и смешная жизнь капитана К. Офицера без имени

Янтарный мундир. Вступление

Однажды, следуя по делам службы, очень и очень торопясь, я шел через Сенную площадь. Прорубаясь через шумную оголтелую толпу, я вдруг заметил добрую старушку, в руках у которой был какой-то необычайный воинский мундир чудесного янтарного цвета. «Купи, батюшка – прошамкала она – тебе в нем будет счастье». «Почему же это?» «Сам прусский король его клеил, да наши богатыри отобрали его себе, померли уж все». Хм. «А почем продаешь?» «Сто рубликов». Сто рубликов! Ну, у меня в кармане не было означенной столь довольно весомой суммы, я накануне невзначай сильно поиздержался, торговаться я не хотел, не умел, да и не было времени – начальство требовало моего присутствия незамедлительно. «Я – говорю ей – завтра же за мундиром зайду, ты уж будь здесь». «Как знаешь – ответила старушка – завтра так завтра».

На следующее утро, одолжив у приятеля сто рублей, а то и сто десять, я устремился во всю прыть на Сенную. Я снова врубился в дурную и гогочущую толпу, и обошел, терпя брань и несносные насмешки, все самые укромные и отдаленные уголки безбрежной площади. Но загадочной старушки нигде не было. Тщетно я искал снова и снова. «Где она?» – спросил я у ее соседок, продающих сметану, плавленые вонючие сырки и калорийное пальмовое молоко. «Лизавета Петровна?» – хором удивились старушки – так ейному мужу вчерась на мосту каленым ядром отвинтило голову, и она пошла его навестить. Отнести сметану, яйца». «Что за ерунда – подумал я – каким это ядром, как это так на мосту отвинтило голову, как это так пошла навестить, как это так – сметана и яйца».

Что ж, всякое бывает. Наш мир и наш город в частности, как известно, переполнен всевозможными чудесами, как мокрый носовой платок – мерзкими микробами. Сунь его в карман, и вот они уже разбегаются по всему телу. Между тем, кого-то эта самая Лизавета Петровна со своим несчастным безголовым мужем мне напоминала. «Уж не приходилась ли она ранее невестою покойному Вячеслав Самсоновичу?» – спрашиваю. «А как же – охотно подтвердили разговорчивые старушки – еще как приходилась, и на лодке вместе плавали». Плавали. А Лизавет Петровна просила передать, что ни сегодня, ни завтра сюда не придет. Уж боится, не из полиции ли вы, и не посадите ли ее на гауптвахту за то что янтарный мундир посреди Сенной площади кому угодно торговала. А не надо бы, конечно.

«Ну нет конечно – думаю – какая уж теперь гауптвахта, времена сейчас тихие и человеколюбивые, не то что три или четыре года назад, когда и за одно неаккуратное словечко могли упечь за десять тысяч верст бог знает куда, одним словом, куда-нибудь далеко-далеко, аж за Третью рогатку. Там следы человеческие теряются и вообще потом до тебя и твоей несчастной персоны никому нет особого дела». Ну, может быть, волчок – серый бочок придет тебя проведать, а так в целом немноголюдно.

В это время прямо через упомянутую площадь проезжало некое важное уполномоченное лицо; отряды лихих бутошников бросились на толпу, заработали дубинки и алебарды, толпа навалилась, подалась назад, и старушки все как есть потонули в орущем и страшном людском водовороте. Больше я их тут не видел.

Вот так вот от меня и ускользнул и сгинул в туманной неизвестности чудесный янтарный мундир, и сама Лизавета Петровна, которую я в молодости довольно хорошо знал, а она меня забыла. Да и многие знали, чего греха таить. Что же касается янтарного мундира, который она столь неаккуратно сбывала абы кому с рук, то его прежнему владельцу он вряд ли принес слишком уж много счастья.

От него происходит и тянется цепочка загадочных и труднообъяснимых событий, растолковать которые порою невозможно. Вот как например мужу Лизавет Петровны посреди бела дня отвинтило голову? Откуда прилетело каленое ядро? Как это Лизавета Петровна каталась на лодке с Вячеславом Самсоновичем? По всем документам выходит, что упомянутый Вячеслав Самсонович – это персидский слон, присланный в наш город из-за границы в качестве живого подарка. Если б Лизавета Петровна села с ним вместе в лодку, он бы ее непременно раздавил в лепешку.

Янтарный мундир, который бог весть как попал в ее плутовские и ловкие руки и которым она торговала впопыхах для ежедневного пропитания, принадлежал еще раньше одному моему знакомому капитану. Вот тут-то и начинаются, можно сказать чудеса. С одной стороны, вроде все сон, выдумка. С другой – чистейшая правда.

Я шел себе прочь от Сенной площади, навстречу, по мокрым сугробам, плелись и кувыркались какие-то скрюченные и скособоченные тени и исчезали в каменных закоулках, сырой и влажный ветер сорвал с меня треуголку и она укатилась черт знает куда. Мне по чину и по моему общественному положению прописана треуголка колоссальных размеров, она с трудом пролезает в трамваи и подворотни. Прохожие часто воображают, что это мне на голову взгромоздилась какая-то дикая безумная кошка или еще какая-нибудь малоприятная тварь, решившая полакомиться чем бог послал, и сочувствуют мне, но я всем говорю, что это совсем не кошка. Теперь голова моя совсем и мокрая, и голая, насморк и ангина неизбежны, начальство тоже, конечно, заметит пропажу и будет вякать где треуголка. Господи, ну почем я знаю. Надобно, конечно, ее найти. А то вслед за ангиной подоспеет и гауптвахта. Ну уж нет.

О господи, думаю. Государь обьявил только что войну и поводов для особой всеобщей радости не было абсолютно никаких, а я шел себе, с непокрытой головой, погруженный в свои самые сокровенные мысли. Как прикажете объяснить многие события и поступки, произошедшие еще относительно недавно, на моей памяти?

Подозреваю, что во всем виноват некий природный катаклизм, случившийся в нашем городе два-три года тому назад. Государь повелел особо об этом не распространяться и не болтать понапрасну направо и налево. Ну, может это была ледяная комета, которая однажды, поднимая тучи зловонных брызг, шлепнулась в Елизаветинскую канаву или прямо в Мойку около году тому назад. Не знаю, все засекречено. Опять же государь сказал, что «мы все держались молодцами и теперь все позади и в ближайшее время мы пойдем навстречу новым опасностям и продовольственным испытаниям, и что с такими подданными нам любые беды и лихолетья по плечу». Ну конечно же, так оно и есть. В любом случае перемены огромны. Полагаю, это сам громовержец Юпитер запульнул в нас одну из своих разящих молний, каждая в миллион триллионов вольт, не понимаю, честно говоря за что, наверное, за какой-нибудь там пустяк. И после этого мы оказались вроде как внутри мрачноватой, печальной, но очень даже поучительной и нескончаемой сказки.

Крепость бабахнула, и все кругом вдруг завертелось чуть быстрее и проворнее, все поехало и побежало. «Что ж – подумал я – начнем». Для начала надо бы отыскать несчастную треуголку, сгинувшую в безвестной сырой и мокрой подворотне, но можно же, при известной ловкости, совместить оба занятия.

Трудно себе представить, чтобы некий слон, тем более персидский, работал бы в таком уважаемом и серьезном заведении, как Департамент морских и небесных коммуникаций. Ну, тут можно заранее договориться и условиться, что это был совсем не слон, а просто так, человек слишком уж больших и внушительных размеров, чья невесомая душа, под давлением внутренних и внешних обстоятельств, неблагоприятных погодных условий, нерасположения начальства и т.п. распадается на мелкие кусочки, словно старая потресканная тарелка, чашка или кружка, и лишь большое мудрое и доброе сердце все еще бьется и колотится где-то там глубоко внутри.

Руки, или если так угодно, передние конечности все еще довольно крепко держат немецкий простой карандаш, хороший и добротный по своей сути, и чертят на белоснежной бумаге причудливые и замысловатые маршруты морских кораблей и небесных светил.

Опять же трудно себе представить, чтобы обыкновенный капитан, тем более безымянный, носил бы чудесный янтарный мундир, яркий и ослепительный как само весеннее солнце, цвета «переспелый мандарин». Янтарные мундиры простым капитанам не положены артикулом воинским. Такой мундир, возможно, вообще один на весь белый свет. Но ведь можно притворится, или подумать, или вообразить, что нет-нет, случаются в нашей сумрачной и сумбурной жизни исключения, и если на такие мелочи закрыть глаза, то становится понятно – раз в жизни случается что угодно.

Хотя может, и я вполне допускаю, это была просто случайная и опять же нелепая ошибка интендантской службы, и янтарный мундир, на создание которого ушло двадцать килограммов первосортнейшего прусского янтаря, попал не совсем туда, куда изначально предполагалось. Возможно, волшебный мундир предназначался вовсе не капитану, а его приятелю и сослуживцу – гвардейскому майору Дарлингтону, хорошему офицеру, очень известному в нашем городе своим бескорыстным злодейством и злопамятством. Эта случайная ошибка, «пустячок», как говорят у нас в полку, возможно, имела для нашего бедного безымянного капитана довольно печальные последствия, о которых он даже не подозревал.

Хотя сам капитан уверен, что тут не было ни сногсшибательной воли всемогущих небес, ни глупой и торопливой интендантской ошибки, а купил он этот мундир за весьма приличную сумму в «Магазине невероятных офицерских вещей в 3-ем проезде Заячьего острова». Ну, я ему верю. Все может быть. Это очень хороший магазин, и я сам туда сколько раз заглядывал и захаживал, приобрел там, немного поторговавшись, превосходнейшие солнечные часы, покуда он, в силу всеобщей мировой скорби и печали, не закрылся. Часы я держу преимущественно дома, затем что погода как всегда дурацкая, дождливая и пасмурная, и ничего такого они не показывают. Вот ведь.

А быть может, наш капитан, как никто другой, умел ловко и свободно носить подобный драгоценный мундир, непринужденно и гордо накинув его на покатое белобрысое плечо, дерзко обнажая, там где надо и не надо, свою нежную и мятежную душу.

Сам капитан, мой хороший и добрый знакомый, утверждает, что в жизни своей не видел другого более прекрасного и удобного мундира. Вот, правда, натирать и начищать его, каждый божий день – одно сплошное мучение. Ну да на этот счет имеется ведь у него верный и хлопотливый денщик. Хотя я, откровенно говоря, никогда не видел более ленивого и бестолкового существа. Его почти никогда нельзя застать за работой, его постоянное место жительства – высокие, пыльные и полутемные антресоли, где вечно кипит кособокая кастрюлька с жидким шоколадом. Все стены, столы и стулья, скомканное всмятку постельное белье и даже столовая посуда были пропитаны этим всепроникающим и вездесущим запахом. Эти антресоли, где прятался нерадивый денщик, отлынивая от своих прямых обязанностей по кормлению, насыщению, чистке и бритью своего доброго господина, были настолько темными, сырыми и длинными, как крысиная нора, что выкурить его оттуда не было никакой возможности. Капитан однажды и гранату дымовую туда бросил, она взорвалась и заволокла все помещение отвратительным едким дымом – и все бестолку. Кажется, там даже местами лежал прошлогодний и позапрошлогодний снег, но это уж совсем труднообъяснимо. Однако мой неунывающий капитан говорит, что «Солнце всегда пробьется сквозь копоть и пыль». Ну, может быть. Ему куда виднее. А так он вообще-то сам, если доходят руки, протирает мундир мокрой тряпочкой и спиртовым раствором. Эта, казалось бы, несложная операция отнимает у него весь день, и ни на что другое почти не остается ни сил, ни времени.

«Кроме одного, мой друг кроме одного…» – загадочно присовокупляет капитан, пришивая и присобачивая к мундиру сотую или тысячную янтарную пуговицу. На его мундире целая армия подобных пуговиц, и крючочков, и застежек, некоторые держатся крепко и ладно, как лейб-гренадерский караул, другие болтаются и вихляются, как подвыпившие в государственный праздник лихие и ловкие ломовые извозчики.

В немного нелепой и суматошной жизни безымянного капитана есть одна тайна, которая, по его же словам «еще более прекрасна, чем знаменитый янтарный мундир». Хотя я даже не возьму в толк, что же это именно такое – «еще более прекрасна»? Разве может хоть что-то заменить это чудо природы и творение рук человеческих? Но капитан всегда ведь знает, о чем говорит. Подозреваю, тут замешаны дела сердечные. Но вот что это и кто это может быть? Кто она, счастливая и загадочная обладательница и расхитительница беспокойного капитанова сердца? Была у него одна юная особа, но она как-то в один ненастный день взяла да и вспорхнула жить на антресоли к нерадивому денщику с его кособокой кастрюлькой. Уж не представляю, как можно было вот просто так взять и променять молодчину капитана с его распахнутым сердцем на какую-то жалкую кособокую кастрюльку. Денщик храпит, кривобокая кастрюлька сипит и брызгает во все стороны густыми коричневыми пятнами. И вот что она нашла в такой жизни? Или приняла антресоли за царство небесное?

Уму непостижимо.

Итак, абсолютно все может быть в нашей немного суматошной жизни. Даже янтарный мундир, сияющий ярче солнца, и персицкий слон в довольно серьезном департаменте, вертящий просто так, за здорово живешь, судьбы планет и огромных кораблей, скомканных и склеенных из чугуна, свинца и металла, соединяя и разъединяя их посредством всемогущего немецкого грифеля.

В последнее время, однако, бедный капитан куда-то запропастился. На мои настойчивые письма и телефонные звонки он не отвечал. Я с трудом отыскал его дом на Батискафной улице. Раньше я легко находил его, надо было только свернуть налево сразу за угольной ямой и еще раз поворотить направо. Теперь, кажется, сама улица куда-то переехала. Она все вертелась и крутилась, выписывала немыслимые загогулины и кренделя по далеким городским окраинам, да так и уползла, словно огромный дождевой червяк. Во всяком случае, с городских карт, спустя небольшое время после произошедших загадочных событий, она исчезла бесследно. В его домике было пусто, кругом царил невероятный беспорядок и кавардак, нехарактерный для блестящего гвардейского офицера. И даже пыльные антресоли, где вечно укрывался нерадивый денщик со своей дырявой кособокой кастрюлькой, казались молчаливы и необитаемы. Может, он подыскал себе квартиру получше, дай бог. Обычно, когда я заходил к нему, капитан валялся вполне беспечно на старенькой сморщенной раскладушке и говорил мне: «Друг, открой окошко навстречу и ветру, и снегу, и дождю. Пусть сюда ворвется хохот девушек и скрип колченогих трамваев». Колченогих? Ну почему обязательно колченогих? У нас чудесные трамваи. Я открывал окошко и впускал внутрь вышеперечисленные природные явления и шумы, коли так угодно. Капитан в таком случае радушно предлагал: «Давай же, мой друг, вкушать все эти запахи и шумы, давайте же завтракать всем этим». Давно уж пора. И мы завтракали, чем Бог послал. Действительно, воздух Батискафной улицы был настолько питателен, что физическая и плотская пища – колбаса, яйца, омлет или бекон – почти и не требовались. Вы сами в этом можете легко убедиться, если, конечно, доберетесь до этого трудноудаленного уголка нашего города. «И ты тоже ешь» – говорил капитан, любовно глядя на свой чудесный мундир и подставляя его хиленьким и болезненным лучам нашего солнышка. «Ты знаешь – признавался он – мой мундир ведь тоже ест, поглощая солнечный свет, даже самый тусклый и неяркий. А потом отдает его обратно в открытое, так сказать, пространство». Вот почему капитан даже глубокой зимней ночью мог запросто обходиться без свечи или лампочки, экономя на электричестве довольно приличные суммы, столь нужные и необходимые в быту и в веселии молодому одинокому офицеру.

На этот раз окна были распахнуты настежь, как будто капитан упорхнул через них, словно ревнивый взволнованный попугай, а снаружи не было ни озорного хохота веселых барышень, ни железного скрипа и скрежета старых трамваев. На столе он оставил коротенькую записку: «Мой друг, покормите канарейку…» Но у безымянного капитана никогда не было никакой канарейки – она бы у него попросту бы сдохла от голоду. Вот ведь загвоздка. Среди всякого хлама я неожиданно отыскал несколько листков уже пожелтелой, исчерканной вдоль и поперек бумаги. Это оказались его дневники, нацарапанные стремительной и размашистой рукою. Я никогда не думал, что безымянный капитан чего-то записывал. Неужели наша жизнь кому-то интересна? Да и чернила некогда иной раз купить. Расстояния от его дома и до ближайшего писчебумажного магазина грандиозны. Приходится преодолевать угольные и выгребные ямы, злых и добрых собак, трамваи вот тоже ходят чрезвычайно редко. Возможно, капитан выменял чернила на несколько драгоценных янтарных пуговиц, и таким образом оставил для нас свои бесценные бумаги и бессмертные дневники. Я набрался дерзости и взял их почитать на досуге. Как и всякие дневники, они были отрывисты, напористы, сбивчивы, иногда лишены знаков препинания, противоречивы. Но описываемые там события оказались настолько невероятны, а порою и невозможны, что я решил их представить на всеобщее обозрение. Во всем их безобразии и великолепии. Вот и они.

И еще… Капитан всегда говорил: «Даже будучи причудливым и печальным, посреди всякой мерзости и непроходимой грусти, этот мир остается божественным». Какие мудрые слова! Наверное, весь его дневник направлен на то, чтобы подтвердить эту, впрочем, очевидную истину.

В силу каких-то невероятных обстоятельств уже упомянутый майор Дарлингтон стер его бессмертное имя из всех полковых документов, да и сам бедный капитан напрочь забыл его, оставив в памяти лишь первую заглавную букву. «К»… вот и все, что от него осталось. Впрочем, с его точки зрения, его янтарный мундир был в тысячу, а то и в две тысячи раз прекраснее утраченного личного наименования. «Подобный мундир бывает только раз в жизни – говорил он – можно и потерпеть». Он сам сколько раз скромно хвастался передо мною: «Я утратил свое имя, но взамен приобрел волшебный мундир, он бывает только раз в жизни вот, полюбуйся».

И я послушно и покорно любовался.

Помимо фантастического янтарного мундира, у безымянного капитана была еще одна верная неразлучная подруга, спутница бесприютной жизни – громадных размеров трехпудовая сабля. Капитан не отличался вроде бы особой физической силой, но поднимал свою увесистую подругу словно перышко, и вращал ею в воздухе, как сумасшедший вертолет. «Ты знаешь, мой друг – говорил он мне по большому секрету – одним взмахом этой здоровенной сабли я могу запросто перерубить Александрийский столп». Эти немного неосторожные высказывания, тоже, наверное, послужили к некоторым злоключениям безымянного капитана. Не потому ли у славной колонны выставили неусыпный караул. Ну, может быть, и по другим более веским и очевидно серьезным причинам.

В любом случае, капитанский дневник совершенно невероятен, при этом что ни слово, то правда. Читайте же скорее. Быть может, вам повезет и вы найдете отгадку пропавшего капитанского имени, а при встрече – вернете ему, пусть носит себе на здоровье. Кроме того, вдруг вам посчастливится отыскать и откопать его новое местожительство, тогда немедленно дайте знать мне. Ага, вот и пропавшая треуголка. Господи, на что она теперь похожа. Она мокрая, грязная, нелепая, и вот как теперь прикажете напялить ее на чистую и умытую проливным дождем голову. Приду, а директор скажет на кого ты похож скотина. Ну все, хватит, читайте же.

Хотя

Хотя…

Ну и вот еще

Ну и еще вот что.

Безымянный капитан завещал прочесть эти дневники всем и каждому, старым и молодым, бравым офицерам и юным трепетным пугливым речным, а також сухопутным девам и феям, украшающим нашу скудоумную жизнь, ознакомиться с каждой буквицей и запятой, ежели конечно найдут таковую, в назидание и предупреждение подрастающим поколениям, а потом подбросить их высоко вверх с криком: «у-и-и-и-и!» – и пустить дневник на произвольную и буйную волю стихии. Пусть их распотрошит беспощадный злой ветер, пусть Зефир и Борей разорвут их напополам, в клочья, пусть их обнимут и унесут в неведомые тартарары неразлучные сестрицы Пряжка и Екатерингофка, своенравная Карповка и свободолюбивая смутьянка Ждановка.

Пусть неуемный ветер подхватит эти страницы, растреплет их хорошенько и разбросает по белу свету, как случайные и колючие осколки нашей прежней неторопливой и причудливой жизни. Да и что есть дневник безымянного капитана? Блестящее зеркало, разбитое и разнесенное вдребезги, чьи хрустальные мельчайшие кусочки перемешаны в произвольном порядке. Ну да ведь и в нашей жизни все весьма перепуталось и стало с ног на голову.

Быть может, это шаловливые речные девы, добравшись невзначай до бессмертных страниц, не умея толком разобрать ни буквы, ни строчки, ни точки, ни запятой, перемешали и перепутали их, смеясь, бесчинствуя и беспутствуя. Где начало, где середина и конец – теперь уж точно и не разобрать.

В капитанский беспорядочный дневник примешались и присовокупились, совершенно случайным и вольным образом, измышления его друга Вячеслав Самсоновича и директора департамента, его несчастной невесты Лизавет Петровны и даже нелепые измышления рыжей бороды швейцара Алексей Петровича, уж даже не знаю, как такое может быть, и как это чья-то борода может вести хоть какие-то вразумительные записи, наблюдения и вообще – мыслить. О чем может думать борода? О насморке? Полноте, полноте, это чья-то злая и нелепая шутка.

Дневник безымянного капитана немного нелогичен и противоречив. Одна страница, например, доверчиво доносит, что «речные девы дарили Вячеслав Самсоновичу свою случайную и быструю любовь» ну или что-то там в этом духе. Другая запись сообщает, что Вячеслав Самсонович не видел в своей жизни ни одной благоразумной девы, а единственный его поход в так называемый «храм любви» закончился для него довольно печально и плачевно. Лизавет Петровну, свою невесту, которая в нем души не чаяла, он всякий раз отсылал куда подальше, потому что не знал, с какой стороны к ней подступиться. Валяется, она, видите ли, на его бесценных небесных чертежах. Подумать только! Кому верить? Чему доверять? Ну еще покойный наш государь говорил, что верить надобно только своему сердцу. Так оно и есть.

И потом, как мог тот же Вячеслав Самсонович путешествовать по морям и по волнам в своей же собственной треуголке, направляясь в Стокгольм, если перед этим он утоп в Обводном канале, а его мокрая и бессловесная туша отправлена до лучших времен на Гутуев остров? Как он мог там считать звезды и давать направо и налево мудрые советы и поучения? Его бренное тело было пушено на клейстер и дегтярное мыло, а он, видите ли, так соскучился по своим чертежам и каракулям, что все равно приходил в свой департамент? Может, это была его мятежная душа и разум, не знающий упокоения? Как знать. Да и кому придет в голову плавать в Стокгольм в ноябре внутри треуголки? Тоже ведь глупая затея. Она же вроде как перевернется и потонет не выходя из гавани. Да и зачем ему потребовался именно Стокгольм. Поехал бы лучше в Тверь, честное слово. Чем он так привлекателен?

Надо все еще раз и еще раз перепроверить.

Итак, пусть неуемный ветер швырнет эти случайные страницы на Шпалерную или Сенную, на Садовую или далекие беспокойные Семенцы, а то и вовсе за далекую Третью рогатку, где проживают и благоденствуют с давних пор неизвестные народности и дай боже, разумные, миролюбивые и незлобивые племена. Дай бог им здоровья и процветания.

Что еще завешал нам безымянный капитан? Никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить на Шпалерную к коварным речным девам, чей адрес должен быть навсегда забыт, стерт изо всех адресных книг, а дверь заколочена трехдюймовыми гвоздями, не распахивать им своего доброго и доверчивого сердца, оно ведь тоже ошибается, никогда не ходить к ним за случайной и призрачной любовью и ни в коем случае не есть и не глотать внутрь красных таблеток, если не хотите закончить дни свои в самом жалком и непотребном виде. Завещал еще, чтобы крепко сжимать в руке трехпудовую саблю и смотреть вперед весело и придурковато, как советовал один наш покойный государь, тогда и вся жизнь покажется не такой уж тягостной и даже немного смешной и забавной. Ну, стоит попробовать.

В любом случае, безымянный капитан останется в нашей памяти и сердцах за свой пытливый ум, трудолюбивую плоть и распахнутое нетерпеливое сердце. Все остальное – мелочи, которые будут стерты всесильным и беспощадным временем. Его вечноживые потомки должны знать, что денщика своего со странной фамилией лупил он не так уж сильно, а солдаты, потерянные им по недоразумению в Офицерском переулке, нашлись и вернулись на зимние квартиры своим ходом. Ну, не дети же в самом деле. Невская башня тоже нашлась, и стоит на своем прежнем законном месте, опрокинутый Александрийский столп водружен на прочное и твердое основание. Ну да бедолага капитан к этому совершенно непричастен – скорее, тут продувной ветер и другие стихии потрудились за него на славу. А может, это опять Юпитер на нас рассердился за какие-то дурацкие пустяки. И как шарахнет изо всех своих божественных сил электрической дубиной. Ну уж тут надо поднимать архивы, там все есть.

Другое дело – утеря злополучного янтарного мундира, настолько драгоценного, что на эти деньги можно было бы снарядить и вооружить три океанские или морские эскадры и пустить их в бой, в самое смертоносное и огненное пекло. Куда он вдруг потерял его? Быть может, проиграл и продул в карты майору Дарлингтону. Быть может – позабыл на Шпалерной у смешливых и любвеобильных барышень, или оставил в деревянной будке у швейцара Алексей Петровича, чья борода словно густой переплетенный лес с медведями и лешими. Ну мало ли где. В любом случае тот, кто вдруг найдет его, пусть отнесет его на Лифляндскую улицу, в Департамент морских и небесных коммуникаций. Там уж, я надеюсь, распорядятся как надобно и во всем как следует разберутся.

Итак, отложите в сторону все досужие дела и заботы, читайте его дневник и думайте, и сопоставляйте, ищите его чудесный драгоценный мундир, а кто найдет, да будет ему вечное счастье.

За окном

Такая мерзость за окном

Ты занавесь его сукном,

Ложись скорее лучше спать

Чтоб сны хорошие видать.

(Из записной книжки Капитана К.)

Отрывок первый

Наполнив благоуханный рот новогодними конфетами и мандаринами, в казарму входит майор Дарлингтон. Я обожаю и боюсь его, вдруг это наш грядущий государь. Как знать. Он же не будет нас мучать и лупить без лишней на то необходимости? Вот все на это и надеются и уповают. Ну может быть, я не вполне уверен. Солдаты смотрят на него подобострастно. Вслед за ним проходит парадом вереница сказочных людей и величественных добродушных существ, которые окружают меня с самого раннего детства. Наперсники и наперсницы невинных игр и устремлений. Сколько себя помню, мы вечно барахтались в грязи, визжали, катались на метро? Ну уж нет конечно. Не катались. Некогда. Вячеслав Самсонович, последний персицкий слон, Михайлопотапыч, страдалец за оскорбленное отечество, Лизаветпетровна, ветреная огнеподобная богиня Департамента морских и небесных коммуникаций, фельшер кукушкин, премудрая кладезь витаминная, неотступный лекарь души и плоти моей, да и еще и еще и еще. Ну и ты, канареечка моя, алмазный призрак сырых александрийских лугов, государыня сердца моего. Днем и ночью тебя стерегут злые и свирепые бутошники, и государь не спускает с тебя красных и воспаленных от восторга и страшных ночей глаз. Лишь на несколько мгновений он отпадает, отвлекается, отворачивается и немного отлучается, чтобы прильнуть к дальнобойному и всезнающему подзорному просветленному телескопу и посмотреть, как там флот. Флот в полном порядке, он в свою очередь разворачивается, перемещается, расправляет белоснежные и белокрылые паруса и раздвигает могучие дымы. Флот наш застилает горизонт, орудия палят, господи, как красиво. Ну что тут еще скажешь.

Флейта и вьюга, вьюга и барабан. Смотрю в окно. Солдат миллионы. Экая ведь силища! Думаю: «надобно сей же час идти к майору и, взявшись за руки, вести солдат на…» Но только вот куда же их вести? Против мороза? Против вьюги? Мы сами как снег и вьюга.

Майор, обдумав это, дожевывая предпоследний мандарин и потирая мокрые руки, говорит мне: «ну что, капитан, надумал? Вспомни, что ты давеча говорил государыне. Я (ну то есть он) все сохраню в глубочайшей тайне».

Да ничего я такого не говорил, голубчик. Никому. Никому. Никому. Между нами не было ничего плохого, запретного или упаси боже отвратительного. Мы не шли супротив природы и здравого смысла. Так, пустяки и больше ничего. И вообще мы были как невинные бестолковые ангелы. Между ангелами ничего дурного и предосудительного быть по определению не может. Просто немое обожание и взаимное небесное восхищение.

И притяжение. Притяжение. Восторг.

Говорю ему: «Дружище! вспомни, как мы с тобой, нагие и голодные, колобродили по Серному острову!» В поисках счастья. Было дело. Но майор ничегошеньки не помнит, бог наказал его, треснув дубиной по голове. Майор обещает навести справки и уходит восвояси. Говорит мне: «капитан, безымянная скотина, ты словно слепой дождевой червь».

Ну да я червь и есть.

Ничего странного, что такой нелепый и смешной великанище, как Вячеслав Самсонович заглядывает ко мне на полночную чашечку чая. Он идет бредет ко мне на далекую Батискафную улицу, где я располагаю скромным жилищем об одном этаже на погребах, где с незапамятных времен хранится скромный запас ренских вин, плюс древесные антресоли. Вячеслав Самсонович аккуратно огибает выгребные и угольные ямы, вообще он очень ловкий и деликатный. Хотя топот и чавкание его безразмерных сапожищ слышен и на 2-й Батискафной и даже на 3-й. «Чмок… чмок… чмок…» «Стой кто идет!» – всполошится какой-нибудь осоловелый бутошник ну да Вячеслав Самсонович знай прет себе напролом. Хрустнет что-то там под подошвой, круглой и страшной, как блин, а ему и дела нет, такой уж он увалень. И вот он тут. У тебя, друг, слишком низкие двери. Я разумею язык животных и птиц, и между нами нет никаких недомолвок и перегородок. Рыбы в Ждановке и Гренадерке сообщают мне сумасшедшие волшебные сказки и печальные последние новости, и мокроокие рыжеволосые речные девы шепчут мне слова быстротечной любви. Жаль Вячеслав Самсонович утоп недавно в Обводном канале, неаккуратно сиганув с моста, имени какового я все равно не упомню, сколько бы еще пользы он принес отечеству.

Его ножищи как сковородки. Мои же развеваются свободно по ветру. Они несут меня… господи, надеюсь, они несут меня в правильном направлении, иначе зачем бы я на белом свете существую.

Говорю солдатам: «Вы ни в чем не виноваты. Просто мы – подопытное стекло в руках господа». Они застыли, завороженные.

Где-то там, на высоком холме, стоит и возвышается твой фантастический пряничный терем, выложенный слюдой и червонными леденцами, и полчища любопытных головоногих лягушек забираются и прут через островерхое высокое окно прямо в твою белоснежную накрахмаленную кроватку. Как я хотел бы быть на их месте.

В младенчестве меня записали в лейб-гренадеры. В пять лет я уже командовал полком. В шесть – странствовал по Серному острову ну и еще вдоль по Офицерскому переулку, в поисках пропитания и воинской доблести, и где я заблудился, растерял всех вверенных мне солдат и остатки своего честного имени. А кроме того саблю, пуговицы и всю прочую дребедень и амуницию. Где они теперь? О дальнейшем и вспоминать особо не хочется, но неугомонный майор Дарлингтон требует подробностей. Изложи, говорит, на бумаге. Что ж, изволь голубчик.

Изволь.

Солдатам я вроде как бог, но для тебя, небесная алмазная канареечка, и только до тебя, я червь, червь и всегда ведь будет так. Я буду свиваться в колечки, крендельки и сердечки возле благоуханных ног твоих. Возле твоих хрустальных и шелковых туфелек. И пусть государь рассматривает меня в свой дурацкий дальнобойный оптический телескоп, если пожелает. Пусть посылает на мою бедную голову громы и молнии, угрозы и проклятья, а я буду терпеливо терпеть.

Да и что во мне такого божественного? Виду я довольно устрашающего, рука моя отягощена трехпудовой саблей, пояс увешан гранатами и бомбами, мундир застегнут на сотни тысяч янтарных пуговиц и крючочков. Я половину дня провожу, расстегивая и застегивая их. Потом в изнеможении падаю на кровать. Одним словом, обычный офицер лейб-гвардии, каковых миллионы.

Майор Дарлингтон говорит наш мир состоит из миллиона хрустальных осколков.

С чего он взял, спрашивается. Фельшер кукушкин говорил наш мир это любовь.

Пусть государь сотрясает половину земного шара, верховодит солнечными лучами, сплетая из них хитроумные морские узоры, командует осенними ливнями и февральским снегом, а я буду повелевать твоим крохотным сердечком, размером с маковое зернышко, разжемчужная моя канареечка.

Майор Дарлингтон говорит мне «капитан, мандариновый сок жжет мои (ну то есть его) руки. Да и холод, знаешь ли, собачий. Они обе вдруг обе потрескались от мандарин и мороза». Ну, морозы в этом году какие-то жуткие, за что, господи, нам все это. Рельсы вдруг все полопались, паровозные трубы полопались, и с подвозом съедобного провианту возникли объективные и непреодолимые трудности. В чем мы спрашивается провинились? И спросить-то ведь некого. Существо и мудрость божия всегда были и остаются вне нашего понимания.

Вот что надо немедленно сообщить солдатам, чтобы они лишний раз не дергались.

В нашей власти мандарины, любовь, и может быть елисеевский магазин, если есть в распоряжении наличные карманные средства. Рука спускается в карман и гремит там всяким досужим мусором, пробуя откопать хоть какую-то внятную сумму. В кассу меня давно уже не пускают. Хрустальные люстры сияют во мраке, мед и птичье молоко текут через отверстые окна. Но все мимо, мимо, мимо. Куда-то в пустоту и во мрак.

Майор Дарлингтон говорит «если ты утопил пьяным образом казенную амуницию в Ждановке, то вот и ныряй за ней туда же». Майор, дружище, ну я же не рыба и не светлоокая водяная дева. Да и почему именно в Ждановке. Может быть, в Пряжке, в Прачке, или вот в Гренадерке. Ты бывал когда-нибудь на Гренадерке, дружище майор? Ты сомневаешься в ее существовании? Ну и напрасно. Она существует и булькает помимо твоей воли. Вытекает невесть откуда и впадает в тартарары, впрочем, как и все остальное вокруг. Она журчит у самого крылечка моего уединенного дома, успокаивая и баюкая меня, когда больше некому. Да и мало ли чудесных рек и речушек в нашем славном городе. Он преисполнен водоемов, как сердце любовью. Причем тут Ждановка. Причем тут Гренадерка. Думать надо.

Майор удаляется.

Пока майор бродит и собирается с мыслями, солдаты толпятся вокруг и беззастенчиво любуются мною.

Майор Дарлингтон, снова здесь, прожевывая последние огненные мандарины, восклицает «ну, капитан, ну, засранец, расскажи, кто ты есть таков, на самом-то деле, доложи государю». Ему и самому жуть как интересно.

Господи… ну мне нечего особо так докладывать. Хотя вот, если угодно. Моя жизнь настолько беспорядочна, нелепа, неумела и неугодна, что ее стыдно даже изложить на бумаге. Честное слово. Мне сразу же поотрубают руки, ноги и язык, а потом выставят для поругания на Сенной площади, а сама бумага тут же сгорит на месте. И останется один лишь пепел. Ну а там что разберешь.

Говорит «изложи все как есть изящным и неторопливым языком, с запятыми или же без оных, присущим от рождения любому офицеру лейб-гвардии». Что ж, рассказываю языком сбивчивым, но зато правдивым.

Вот тебе, голубчик майор, кратчайший путь в заоблачное царство. Запоминай, если сможешь. Тут будет изложен подробнейшим образом весь хитроумный маршрут.

Майор интересуется где мол, такое царство-государство и граничит ли оно с нашим сладчайшим отечеством. Еще как, отвечаю, граничит. Еще как. Оно в шаге от тебя, голубчик майор. Просто сделай его.

Майор размышляет некоторое время, а потом делает шаг вперед. Ну вот и молодец. Ну, дружище, слушай же. Вот отправная точка.

Колесики. Размышление

Ах любовь моя, какая тоска и незадача лежать неподвижно на спине и смотреть глазами в желтоватый потолок в гнусной и непонятной чужой комнате; но этого конечно никогда никогда не случится.

А?

Ну вот к примеру ты сидишь в Департаменте в подвижных и гуттаперчивых креслах и болтаешь по телефону с Адмиралтейством или, допустим, с покойным комендантом; погода необычайно хороша и наш флот вроде как теснит неприятеля на всех направлениях; у кресла колесики такие маленькие; одно крутится другие нет – ну нагрузка на каждое отдельно взятое колесо конечно же разная, учитывая, что я на кресле переваливаюсь с боку на бок, словно небольшого роста медведь, спинка невысокая, а других кресел нам в департаменте не выдают; и вот кресло с грохотом и шумом опрокидывается задом наперед, ты летишь вверх тормашками, хребет говорит тебе «кряк» полковой фельшер кукушкин, после небольшого и недолгого формального осмотра, укоризненно молвит «что ж братец ты был столь неаккуратен и на казенном стуле взад-вперед елозил» и вот ты лежишь недвижно на спине словно карась и смотришь в белый высокий потолок; хребет сломан, вместо живота – какая-то манная каша, ну вот еще туфли коричневые еще немного просматриваются или сапоги, каковые собака денщик так мне сегодня и не почистил.

Ну а теперь наверное уж более никогда не почистит.

И вот ты лежишь как бревно на спине и думаешь «сегодня должно было прийти счастие». Ну, если б не бултыхался бы на кресле безо всякой на то необходимости то так несомненно бы оно б и вышло. Лизавета Петровна прошмыгнула мимо со слезами на глазах и промолвила «ах голубчик как же так получилось». Директор приходил с тем только, чтобы убедиться что я не могу пошевелить ни рукой ни ногой. Швейцар Алексей Петрович выполз из своей деревянной будки, словно барсук из норы, поднялся наверх и теперь стоит надо мной, почесывая ужасную и лохматую густую бороду. Она у него словно лес густой. Он размышляет, что делать со мною дальше. Говорит: «веревкой что ли его за ноги подцепить?» А потом тащить по мраморной лестнице вниз через парадное крыльцо на Лифляндскую улицу – или попробовать через черный ход, но весь двор заставлен дровами, так что еще повозиться придется, а кому охота. Алексей Петрович размышляет. Но я все равно, в любом случае молчу. Лишь только сердце мое все бьется и бьется, словно живая и бойкая канарейка, запертая в клетке.

Тук.

За белым потолком начинается несомненно небо; добрый старик Елисеев, чьи подвалы полны фантастических сластей, и Пушкин стихотворец, у которого, сказывают, есть эликсир бессмертия. Там вообще много всего интересного, ну а может и ерунда всякая откуда мне знать.

И вот надобно встать и идти, встать и посмотреть так ли это; точно ли вокруг ерунда или мир, как в старые добрые времена, полон божией гармонии и благодати, ну да треклятое кресло тебя никуда уже не отпускает. Господи, ну отпусти ты меня. Ну дай хоть одним глазком посмотреть.

А оно тебе: «Полежи здесь голубчик пока». И вот ты лежишь здесь как пень честное слово.

Господи ну сколько мне лежать еще тут. А впереди еще столько славных дел.

И вот покойный комендант «алло, алло» в трубку а трубка молчит а ты лежишь рядом как дурак и луп-луп глазами. И ведь трубка проклятая совсем рядом, вот она под рукой, а тебе и не дотянуться.

Вот так вот. Фельшер кукушкин наш полковой кудесник говорит «засыпай голубчик забудь обо всем» и вот я засыпаю. Все, что я мог, я записал в своих записках. Бумажных оборвышей. Объедках. Огрызках. Обрывках. Тот, кто увидит, пусть прочтет. Я дозволяю. Но пусть первым прочтет многомудрый Вячеслав Самсонович, я весьма и очень надеюсь, что он будет первым, кто доберется до моих дурацких и нелепых бумажек. Ну дай-то бог.

Начало

Судя по урчанию и грохоту мусороуборочной машины, за окном было 08.39. «Она как всегда вовремя – подумал безымянный капитан – ни минутой раньше, ни минутой позже. Даже наша замечательная крепость – и та ошибается. Однажды комендант, пребывая в дурном настроении и печальных предчувствиях, пальнул из полуденной пушки на час позже, чем вызвал необычайное потрясение и волнение черни». Он открыл глаза. Похоже, он опоздал и на развод караула. И на текущий воинский парад. И на Бородинскую битву, на которую собирался всю жизнь, спешил и торопился, заставляя денщика ежедневно латать свой расчудесный радужный мундир и надраивать драгоценные пуговицы. Имя которым – легион. «Что ж – подумал он – Бородинская битва пройдет без меня с тем или иным результатом. Я ж буду думать о прошедших днях и о друзьях, утраченных и вновь приобретенных». Он взял бумагу и перо и уставился в окно. За окном, где начиналась и заканчивалась 1-ая Батискафная улица, сплошь состоящая из угольных и выгребных ям, вкруг которых брели по своим неодолимым делам злобные собаки и отставные моряки, и впрямь была красота и гармония. С чего-то надо было начинать.

Меня зовут

1. Меня зовут Капитан К. то есть большаябуквакасточкой. Я не припомню ни своего имени, ни фамилии если таковые вообще имеются. Не могу вспомнить, и все. Даже вселенная небезгранична, как говорит майор Дарлингтон, а уж мозг человеческий. Так уж важно?

2. …В раннем детстве, то есть очень, очень давно, все словно теряется как бы в тумане, мои милые родители звали меня… Но какая разница как меня звали. Вот может быть поручик Комукакао. Я так и знал что у меня таитянские корни. Надо сходить на пристань. Но потом майор Дарлингтон сказал: «Капитан, завашеповедениенаполебоя вы лишаетесь имени. Имя я себе забираю. Впрочем, все ваши награды остаются при вас же. Також и честь. Тем более, что у вас их все равно нет». Вот так вот.

3. Помню премного интересных и прелюбопытных людей а вот как пройти в Адмиралтейство не помню. Первый потом второй третий этаж смотри под ноги комн. 2а. Хорошо тут у вас. Гречу вовремя не выключили оттого и запах. Или вот когда землю на плите жарят: растениям очень полезно. Это говорит очень важно. Очень-очень. Зайди туда и отдай. Можно вам. Тоже мне. Пушкин, гуляя по Летнему (Л-ему) саду, показывал в мою сторону пальцем и говорил: «Баронетт, смотрите, вот идет Капитан К. человек без имени, без памяти но с наградами». Хотя мы совсем не были знакомы.

4. Нос наградами. Нос наградами увешан капитан висит повешен. Бес памяти. Каламбурс? На что он намекал? У меня на носу ни одной награды. Даже ни царапины. Вот только прыщик по левому борту. Но это надобно примечать особо приглядываться. Убери свою рожу кому сказал. А вечером так вообще никто не разберет.

5. А ну отвернись. Дуэлей не люблю. Не мое-с. Рука дрожит, не унять, не унять да и майор Дарлингтон не одобряет. Баловство. А в военное время – так и вовсе. Преступление. А наш чудесный город так и вечно на военном положении. Капитаны ценны, их не так уж много как вам кажется, их надо беречь. Господи как неохота вылезать из кондитерской. Денег нет нет нет да и когда бы. Отойди сукин ты сын. Или вот любовь. Капитаны под ногами (не) валяются. Это ошибка. Меня вообще следовало бы завернуть в папиросную бумагу. Заверните.

5а. Ей?

6. Ловил рыбу в (Ф-ском) заливе. Льдины потрескивали, будто хворост. Сказала: «Отпустите меня, г-н капитан я ваша судьба». Все это так неожиданно. Продрог.

6а. Неглубоко.

7. Хитрая лиса. При первой же встрече перебежала к г-ну майору Дарлингтону. Никогда не забуду. Отдельная квартира на 3-ей линии.

8. Волосатые уши. Это у кого волосатые уши? На себя бы посмотрел. (А я не могу не могу зеркало мухами заляпано мне вообще… мне вообще все это апельсин напоминает все равно ничего не разобрать в зеркале оранжевый туман туман да и какая разница). Господи ну что ты уставился?

8а. В городе беспоярдки. (Вычеркнуть).

8б. Волосатые мухи. Только мухи волосаты. (Вычеркнуть).

9. И на войне был. Смотри п.2а.

10. В полковой столовой вилки и ложки прикованы к потолку якорными цепями. Когда едят гремят. Вам бы голубчик ноздрей рвать. Пауки улыбаются. А тарелки прибиты гвоздями прямо к доскам. И ведь какая силища! Как же их тогда моют? Ел руками. Ты просто животное, сказал г-н м-р Дарлингтон. А ты червяк. Сам-то вилку в кармане носишь. Да как ты смеешь, сказал г-н м-р. Супротив властей. Я эту самую вилку в Ропше нашел. Ага думаю. Или нет, не так. Про Ропшу не надо. Вычеркни. Мне эту вилку сам государь пожаловал. «Ты говорит голубчик из кармана ее никогда не вынимай никогда даже ежели шведа в Тележном переулке увидишь». Да как же я его увижу. Да и когда б мне быть в Тележном переулке? Ты, брат, просто пьян. (Пьян, пьян…)

10а. У нас тут райское местечко да пауки шипят.

10б. Майорский живот набит гречневой кашей оттого он сильно не в себе. Капитан… голубчик… умираю… передайте государыне… Что передать-то? Ну полно придуриваться. Да и передавать-то нечего.

11. Всех, кто отличился на Сукином болоте, государь жалует… Но и тут кому какое дело? Я-то проспал.

12. Даже как-то боязно. И это говорю я, Капитан К., человекбезимени!

13. Смотрел Кутузова. Смотрел, смотрел. Можно ли вообще верить этому человеку?

14. Г-н м-р Дарлингтон говорит конечно.

15. Ну уж.

16. Ураган был такой силы, что повалило Александрийский столп. Ходил смотреть.

17. Гулял Большой Морской калошах босу ногу. Она и говорит мне: «Капитан… в этих калошах вы просто ангел…» Ну да ведь так оно и есть… Хлюп-хлоп… Правая просто заглядение я влюбилась в нее (как) дурочка это ангельская калоша; а вот левая словно дырявая угольная баржа из которой на свет божий прет мрак и чернота. Или вот в которой чулки еще дырявые возят. Господи да разве ж есть на свете такие баржи? Да и какие сейчас любовь моя чулки их воспретили. «Чулки пробуждают воображение, волнуют кровь». Ну еще бы. Ночью. Сама видела. Ангел в колготках. Идет такой. Хотя нет. Нетнетнет. Ангел в калошах. Хлюпает хлюпает… Вот она садится в мокрую воду деревянной задницей (ну видели б вы ее!) нос задирается кверху – прощайте морячки! прощайте товарищи… прощай Фонтанка… прощайте… – а потом все разом шмух… бултых… Мокро. Пузыри. Пьянь вокруг собралась «смотрите – там потонул наш флотоводец». Да где уж там. Все там будем. Плавал, плавал. Неву сапогом не выпьешь. А ты пробовал голубчик? Ты сукин сын хоть единожды пил невскую водицу? Умиротворись. Так говорил майор Дарлингтон а впрочем ничего он такого не говорил. У нее рожа как клюква. Сама ты дура. Их сиятельства сами изволили видеть.

17а. В марте лужи стоят по колено

В них дрейфуют тазы и полено

Перемены грядут перемены.

17б. Брюки бы не запачкать.

17в. Нам такие в полку выдают.

18. Единообразие дорога убогости. Сильный жар. Все бы тебе от гауптвахты смыться. Посидел бы с мое.

19. Довыпендривался.

19а. Снимите все это.

19б. Подчинился беспрекословно.

20. Полковой фельшер: ну ты г-н капитан разнесло тебя как пивную бочку а кто виноват? полюбуйся: слопал гарнизонный запас витаминов. Не тыкай я дворянин. Ну-ну. Сам же говорил: открывай пасть капитан открывай да пошире. В тебя брат лопата пролезет. Им бы только антибиотики. На них говорит вся Россия-матушка держится. Ну да разве. Ничего кроме не знают и знать не хотят. Его сиятельства пили, говорит, и дальше пить будут. Я этим шприцем носорога проткну.

20а. Тык.

20б. И надобно фельшер ты мой кукушкин бить носорога со всей силою кожа у него толстенная а сам он на тебя посматривает дерзко.

20в. У нашего фельшера огромная рыжая бородища он ее кормит объедками в солдатской столовой ну знаете после солдат остается. Да я и сам если что поем а что. Пусть говорит привыкает бородушка моя лебедушка моя люблю люблю.

20г. Ежели бороду опустить в гороховый суп она непременно поплывет.

20д. Солдаты сидят разинув рот господи как это прекрасно прекрасно прекрасно. Плывущая фельшерская борода совершенно обездвиживает и завораживает их. Они стоят. Снег залетает в отверстые солдатские рты. Белый снег.

20е. Плывущая фельшерская борода… государыня вот тоже сошла с ума глядя на это. Она как (белая?) гусыня… она как (желтая?) канарейка. Вот канарейка скорее нежели чем гусыня пожирнее будет. Да и разве канарейка шипит.

20ж. Говорю ему фельшер голубчик состригите к чертям собачьим эту бороду… а он мне «я те состригу» покудова народ страдает бородища моя будет расти. Расти… расти… расти… Бородища моя будет плыть.

20з. Надобно думаю сделать так чтоб народ не страдал а то сил нет смотреть на фельшерскую бороду. Фельшерская борода чавкает в солдатской столовой.

20и. Отвернись. Ах она канареечка. И ведь поет как.

20к. Наверное она рехнулась фельшерская борода жуть как страшная.

20л. Она вся в горохе. А ведь государь ничего не замечает.

20м. Да и как сказать ему?

20н. Он слеп.

21. Государыня: я запачкалась вся… но… но… вы спасли мне жизнь капитан. Голубчик… голубчик… Какие у вас сильные и подвижные короткие руки. А теперь вот что ангел: вот что: снесите это на костеобжигательный завод да смотрите не открывайте. Ну. Вы такой проныра.

22. Гуляя по лабиринтам Адмиралтейства.

23. Гуляя по лабиринтам Адмиралтейства словно споришь с судьбой.

24. Гуляя по лабиринтам Адмиралтейства, словно споришь с судьбой, вот только г-н м-р Дарлингтон как всегда невовремя, что вы здесь делаете, герр капитан, ваше место на гауптвахте и т.д. и т.п. На себя бы посмотрел.

25. Когда случилось большое наводнение, волна вынесла меня на чудесную землю необитаемую. Где это я в раю? Это остров Серный пролепетала она. Как странно. Ведь здесь прошла моя молодость.

26. Серный самый красивый остров архипелага.

27. Кто вы ангел нимфа невская. Екатерина Петровна Полубак гимназистка незамужем 4-ой Прогрессивной женской гимназии с непрерывным мужским уклоном. А вы? Как же-с, как же-с, меня даже вся Карповка знает. Вы знаете Карповку? Это не кто, это водная артерия. Странно не знать.

27а. Нимфа а чавкаешь вроде как свинья.

28. Пронюхала.

29. А ведь убирал на антресоль. Добралась! Добралась!

29а. Фельшерская борода лезет на антресоль? Ну это ведь глупости. Что ей за интерес?

29б. Я не мог влюбиться в фельшерскую бороду я офицер.

29в. Если офицер влюбится в фельшерскую бороду его расстреляют. Я ж еще слишком молод.

29 в – в. Я.

29г. У офицера широкое сердце только вот вместит ли оно туда внутрь фельшерскую рыжую борододищу… бородищу…? Эх борооодушка-лебедушка все места в сердечке офицерском заняты. Там и фельшер и фельшерская борода знаете ли и адмиралтейство. Адмиралтейство! Желтый магический куб! Ты видал адмиралтейство голубчик? Господи как стучит. Экая громада. А вот борода рыжая это я давно приметил.

29 г – г. Мне и полковой фельшер сколько раз говорил: капитан… сукин ты сын… у тебя сердце как разверстый деревянный шкаф. Ну почем ты знаешь душа пилюлькина. Смотрел ли ты внутрь туда? Да и что значит – разверстый. Слово-то какое кабацкое.

29д. На ней объедки съедобные еще вот греча ну или что там солдаты едят… Гречу нам давно не давали.

29е. Капитан сукин ты сын безымянный поедешь ли ты подлец с фельшерскою бородою в Екатерингоф? Ах Екатерингоф… капитанский рай… Что я дурак вам что ли что я там забыл-то. Сколько солдат там перетонуло. А заради чего? Ну да хрен ево знает.

29ж. Вот совершенно забыл про выходные а майор Д-н так тот и вовсе свинья свиньей. «Вот тогда я говорит с фельшерской бородой гулять поеду; под ручку стало быть ее; только ты никому не сказывай я ж еще слишком молод». И так чмок ее. Чмок ее фельшерскую бороду. Ну целуй меня целуй рыжая ты засранка. Цоп ее. Цоп ее за одно место. Вот за что спрашивается погоны дают. Я б ему не давал.

29з. Г-н майор все свои губы исколол об фельшерскую бороду; солдаты шепчутся; как бы это не стало причиною беспорядков… чернь переглядывается… Ну да хрен с ним.

29и. Говорит такой «покуда народ страдает бородища моя будет плыть» господи ну уже слышали а во вторых ну куда ж ей плыть-то. Вокруг бороды тарелка.

29к. В тарелке гороховый суп ну и вообще вкуснятина необыкновенная ну я говорил уже. Господи господи господи вы должны посмотреть. Гляньте вот сюда.

29л. Опять извазюкалась.

30. Нет смысла в бальном платье полезать в трамвай. Тем более 41 маршрута.

31. Я за вас заплачу вот только где кошелек.

32. Это совсем недорого.

33. Все у нас есть и розы и сосиски и колбаса.

33а. Вот сюда.

33б. Вот сюда.

34. Приснилось я капитан. Проснулся я капитан. Жизнь есть сон. Г-н м-р Дарлингтон примерно того же мнения.

35. Там где русский офицер

Там печален Люцифер.

36. Приглашал солдат на вечеринку-с я ведь такой же как они так сказать плоть и кровь ну почти угощал их шпицрутеном. И все же я не такой живодер как майор Дарлингтон тот вообще свою собаку замучил перекормил сухим кормом а покупал на Сенной разумеется «во-первых недалеко» «всегда там беру» «и буду знаешь ли голубчик далее брать» давно просрочен просрочен или вовсе подделка дешевка дешевка! новую пошел покупать а с ней такая же примерно история.

37. Батюшка велосипед грешно или нет.

38. Вот только звоночек придется свинтить.

39. Народ как-то утихомирился птиц не гоняет.

40. Много вокруг удивительных птиц

Падают люди пред птицами ниц.

41. И все же корюшка куда вкусней например бекаса. Тот как резина жуешь словно сапог плюешься а все кругом ах как вкусно. Охотился на бекасов чуть не утонул в болоте помогите помогите а вокруг одни волки да медведи. Ур. Это божественное слово. Поймали извозчика – он куда прикажете барин? – а они его едят. И это в трех верстах от Невского! Зато корюшка как мармелад. Или вот как слегка недоспелый арбуз. Готов идти на край света чуть не утонул приходит фельшер говорит капитан аспирин.

42. А я вот не люблю ананас, потому что крутится.

43. Майор Дарлингтон был маленький но страшный.

43 а – а. В полку его у нас жуть как любят. Вот за что спрашивается.

43а. Пауки ему улыбаются.

44. Сударыня, клопы кусаются не так уж сильно если не во множестве.

44а. Червяки перед ним пресмыкаются.

45. Сударыня не извольте беспокоиться. Это не эльф это комар.

45а. Пищеварение г-на майора пребывает в отличном состоянии.

46. Капитан хватит скакать и займитесь делом уж. А я чего.

47. Детский сад опустошенный

Как майор умалишенный,

Одинок стоит как перст

Всем ветрам вокруг отверст.

48. Враки. Я не одинок в своей любви к Отечеству. Трое суток гауптвахты.

49. Зашел в Гостиный двор – хотел на Перинную у меня там друзья – полным-полно друзей – но попал прямиком на сосисную. Эти линии пронзают мое трепещущее сердце любовь моя. Господи где все… шаром покати… Спрашиваю: где друзья? а они мне Нева-матушка приходила всех друзей унесла с собой «пойдемте со мною говорит» «пойдемте со мною котятки» господи думаю уж лучше бы шведское ядро… А куда идти-то матушка? О ненасытная. Какие запоры супротив тебя? И в щелку малую заглянет ну как вы там и в окошко отверстое. Всюду пролезет. И юнкера толстого (вычеркн.) тощего приберет и генерала. Генерал потолще юнкера. На Шпалерной девки очень хорошие только открыли сундук а туда Нева уже внутрь шнырь ну там бельишко всякое девичье плавает. И вот как теперь. Копошится копошится во всяких панталонах ну или что там у девок.

49а. Нева это жидкость.

49б. Господи как холодно! А панталоны спрашивается где.

49в. Ну черт думаю с вами черт думаю с вами Нева-матушка жрите жрите нашего брата. Оголодала родимая. Это рядом рядом. Вот соседняя наверное дверь. Вот думаю: совмещаются и мирно вполне сосуществуют и сожительствуют совершенно разные и различные внематериальные миры как то: сухое и мокрое; майор лейб-гвардии и рыжая мокрая фельшерская борода. Ах солнце мое… Екатерингоф в полном твоем распоряжении. Ну иди сюда. Рыжая-бесстыжая. Ну об этом и ненадобно было писать; это наверное ведь лишнее. Г-н майор говорит «капитан за такие слова язык рвут» а я думаю мы что людоеды такие что ли да ведь нет же ведь. Это все сон да вот и фельшер кукук… да вот и фельшер кукушкин пилюлькина душа то же самое наверное думает.

49 г – г. Мы давно уже не людоеды вон сколько времени прошло да и Бог на нас сверху поглядывает и вот тут как тут к каждому с плоскогубцами не подойдешь просто так вот наверное запросто. «Открывай рот братец» ну это как-то не по людски согласитесь.

49д. Полковой фельшер посетив девок на Шпалерной говорит им: «Ну девки теперь ваш сундук с бельишком напоминает бурлящий суп с макаронами». Бурлящий сундук. После чего раскланялся с девками. Господи ну причем здесь макароны витаминная твоя душа нешто девки на себя макароны напяливают.

49е. Да и где ты видел кипящий сундук? Говорю ему «ну и где ты голубчик девок в макаронах-то видел» а он мне «не твое дело» а сам бороду свою поглаживает и мурлычет она у него растет и мурлычет он ее очень любит. Ах ты кисонька моя.

49ж. О Господи. Аромат кромешный. Капитан голубчик ангел за телячью сосиску я бы продала к чертям собачьим все что угодно… Коломенскую честь… Часть… Представьте себе. С потрохами. У меня слюньки бегут и вот что с этим делать. Не унять… Не унять…

49з. Вот оно. Лавка купца Ветрогузова изящна как никогда. Пальмы икра в ней голые белки бултыхаются друг на друга карабкаются у него вкус. Может может себе позволить. А это вот что такое. Это вам не по зубам капитан. А вот тебе по зубам по зубам купцы полицию звали «караул!» стыдили стыдно капитан купца по зубам а я им с купцами все равно не стреляются. Мы люди благородные брезгуем купцом стреляться. Честь превыше. Трое суток гауптвахты так точно (кто бы сомневался).

50. Гулял с Е. И. В. Изволили пинать камешек мыском сапога-с. По этим аллеям чтоб вы знали капитан гулял Пушкин как нам его не хватает. Послушайте, не стоит им доверять. У них на уме одни покемоны. Знаю, знаю, вокруг меня сплошные предатели, мздоимцы и казнокрады. Только вы капитан совсем не такой.

51. Да были люди в наше время богатыри. Один г-н м-р Д-н чего стоит хотя и подлец.

52. Чистил рыло секунданту. Не люблю я вашего брата.

53. Сегодня каждый мнит себя поэтом.

54. Свинья свиньею он при этом.

55. Да это я не про тебя.

56. Секунданту просто плюнул в рожу. Не люблю я вашего брата.

56а. Господи ну сколько же их там еще за дверью.

57. Трубкозуб – не такой уж частый гость в наших лесах. Надо быть совершенной свиньею, чтобы застрелить такое прекрасное животное. Полно ерундить, капитан, идемте сегодня в Мариинский, там г-жа Зябликова выступает. Вы слышали как она Сусанина поет? Вы неуч. А чучело я за двадцать рублей купцу Ветрогузову втютюхаю он любит зверушек вот вам и билеты. Рвать тут. Не забуду, не прощу.

58. Г-н м-р Дарлингтон вкушал эклеры на балконе 3-го яруса, целое блюдо до чего ж обжора крошки сыпались за шиворот Е. И. В. и г-ну бенкендорфу. Прервали оперу скандал газеты г-жа Зябликова рыдала от омерзения. Выручайте капитан век не забуду ваш покорный слуга и все такое.

59. Испарился.

60. Влип.

61. Пишу огрызком карандаша.

62. А я княжна Тараканова.

63. Трубецкой бастион не место для бальных танцев. Тесно тесно да и нелепо.

63а. Того и гляди в поганое ведро наступишь.

63б. С поганым ведром мы танцуем вдвоем.

64. Княжна Тараканова обернулась поганым ведром.

64а. У нее были перепончатые пальцы.

64б. Перепачканные пунцовые перепончатые пальцы.

64в. Перепачканные помидорным повидлом пунцовые перепончатые пальцы.

65. Вы еще не все про меня капитан знаете на картине совсем не я.

66. Нет сил глядеть на подобную красоту.

67. Уберите руки я не такая.

68. Все думают что я тут манекен персона восковая а ведь это неправда.

68а. Я шевелюсь.

68б. Глаза мои и прочие конечности в вечном и беспоярдочном движении. Ноги ходуном я часть этого мира часть этой крепости я часть коменданта. Так говорил наш фельшер его зовут кукушкин хотя все остальное насчет коменданта наверное сущая белиберда. Кто он мне такой вообще. Что это значит «я его часть» да и какая часть собственно. Ну а меня вы все хорошо знаете.

69. Майор Дарлингтон тоже обещал непременно быть да все никак. Говорит вечером свидание г-жой Зябликовой будут снова петь Сусанина. Нельзя никак пропустить дал слово офицера а слово офицера эх… это слово офицера что делать как-нибудь потом не скучай братец тут.

69а. Княжну тараканову сегодня поутру забрали. «Пора братец ее опорожнить». Что все это значит. Я буду звонить государю. Куда опорожнять-то будете.

69б. Оставьте ее негодяи. Не отнимайте у меня княжну.

69в. Молчи капитан ты пьян.

69г. Она будет вечно в моем сердце.

69д. Княжну уволокли а я тут один как дурак прости господи.

70. Приходите прямо под окна. Потешьте арестантика пением чудесным. Сегодня зябко. Зябликовой зябко. Смешно-с. Могут превратно истолковать-с.

71. И знаете кто сидел рядом? Граф Т.! Граф тоже за эклеры? Глупости капитан. Глупости. Суете сует. Что передать? Заходите в любое время. Звоните.

72. Капитан убежимте на край света. Ну пожалуйста.

72а. Это прямо и налево.

73. Застрял в амбразуре. Экий вы.

73а. Солдатушки бравы ребятушки щекочут меня снизу штыками. А я им братцы вы почто ж вашего командира шпыняете штыками пыряете так не я ли вам отец солдатам не я ли вас шпицрутеном каждую субботу неблагодарные вы свиньи.

74. Отпираться не буду. Я хотел дать вам свободы негодяи вот от сих и вплоть до 15-ой линии. Да вот только где б ее взять старик елисеев говорит «у меня братцы такового товару сроду не бывало». Нету. Врет наверное. Ну как это нету? Вон у шведов ее сколько.

75. Узнаю тебя семеновский плац. Раз-два-три раз-два-три и бац.

75а. Требую снять с моих глаз эту повязку воняет носками или еще чем.

75б. Хочу встретить свинец и пламя своими глазами.

75в. Пли сукины дети.

75г. Цельтесь в сердце цельтесь в руки и ноги цельтесь в голову ну или куда там еще там там душа моя.

76. Ха-ха капитан а вы и поверили шутка такая.

76б. Ты пьян.

77. Что ты там делал с этой жабой.

78. Она стала колотить меня пластмассовой вешалкой а у меня был разряжен пистолет. Пришлось отступить.

79. Всем известно, что г-н м-р сочинял Иван Сусанина. Не всего конечно а вот это ти-рим-бам-бам. Майор был на это молодец, закажешь ему оперу он и напишет а что тут. Г-н м-р сам мне это сказал. Я ему ты же нотной грамоте не знаешь. А он мне ты что мне не веришь я же профессор консерватории. В меня вся страна верит а тебе гауптвахта сукин ты сын.

79а. Господи и так все хорошо.

80. Я иногда подозреваю что г-н м-р Дарлингтон заводная утка про которую Вольтер еще однажды (мне?) писал какой сюрприз… капитан… утку надо заводить ключом строго по часовой стрелке а то полетит часовая пружина; шувирх-куорк! и она представьте служит в нашем полку! Какая однако честь… выйдет утром на плац кругом холодно зябко… солдат миллионы… миллионы… ну как вы там ребятки… хорошо… хорошо… барабан барабан жбум… рады стараться вашблагородие… флейта… флейта шмух… а кругом еще тьма… кто вручил ей столь необъятную и неохватную власть? Она испражняется круглыми металлическими шариками… крупными… это было легкомысленно… они прыгают… прыгают… а тут еще государыня нагрянет: ах ты моя уточка… утутутутутут… а она и рада… рада…

80а. Где ж ты видел дурак чтобы утка была майором. Нету на свете такой утки.

80б. Майор не бойся

Ты майор не бойся

Пулю схлопотать

Будешь над Фонтанкой

Ангелом летать.

Будешь ты как пуля

Мчаться в облаках

Круглый как кастрюля

В белых бородах.

81. Капитан вы фантастическое существо промолвил Е. И. В. Он как всегда прав никогда не ошибается. Как нам повезло. О Господи.

81а. Поставить свечку? Ну да ладно.

82. Заодно подышал свежим воздухом. По реке льдины мусор остатки строений а вот и лавка купца Ветрогузова. В какие края молчит сжимает чучело трубкозуба. Все вдруг закружилось и исчезло под Воскресенским мостом.

83. Ну и ладно ну и пусть. Я ему кстати пять рублей должен.

84. Купил поел очищенных апельсинов потом повернулся и пошел.

84а. Промокший воздух капитан вдыхает

Весна пришла природа отдыхает.

85. Странный случай открываю кран оттуда паренек весь такой мокрый вроде как змея или вот угорь вертлявый привет кто ты говорю фонтанный мальчик из Петергофа заблудился в трубах надоело уже сбежал бьют каждый день после полудня (а чем бьют-то уточняю на всякий случай да этим как его с резиновой такой шляпкой на короткой дубинке) пью только студеную воду да иногда яблочко стяну декоративное из папье-маше да ведь в нем витаминов ноль не выдавайте дяденька зовут Пергюмякиссен.

86. Басурманин значит. Мой знакомый просвещенный человек вполне бывал в Кельне город такой и как там спрашиваю да никак кругом одни фашисты. Неуютно сразу домой хочется в России мясо лучше и вкуснее. А магазинов-то сколько.

87. Я не фашист отвечает. Шпрехен зи руссиш? Ну да ладно не запихивать же тебя обратно в водопровод. Будешь жить у меня на антресолях денщиком я все-таки капитан лейб-гвардии участник военных действий (см. выше) а что делать сапоги ваксой да нос кляксой да еще гонять со двора секундантов.

87а. Смотри дурак не спутайся с фельшерской бородою.

87б. Чтоб ни-ни.

87в. По губам прочту сукин ты сын.

88. Газеты сообщают в районе Серой лошади подводное чудище потопило пакетбот количество уточняется. Вышла вся эскадра. Г-жа Зябликова рыдала кто бы мог подумать. Неужто Ветрогузов. Наше купечество таит в себе зловещие загадки.

89. Сейчас такие времена настали тревожные нам нужно всем крепче держаться друг за друга и вот я изобрел чудо-клей адрес Выборгская сторона 1-я Батискафная дом 1 сразу за углом миновать угольную яму выгребную яму обогнуть спросить денщика Пергюмякиссена. Руссиш понимайт.

90. Слопал весь мой майонез совсем все-таки дикий еще впрочем давно уже протух так что не страшно.

90а. Лапал и слопал.

91. Не знает что такое слово «повалил». Вот умора.

92. Купец Ветрогузов вернулся из Швеции теперь ходит весь такой торгует тефтельками. Очередь занимают с шести утра даже в мороз. Что делают все эти люди в сорокаградусный мороз, В. И. В.? Стоят за хлебом? За тефтельками, за тефтельками, мой любимый кузен. Да, такой народ победить нельзя. Позорище-то какое. Вызывали конных жандармов. Не помогло. Видел бы Пушкин.

93 Г-жа Полубак что у вас может быть общего с моим денщиком? Что же будет дальше? Куда звонить? Кому? Адмиралтейство дремлет… Полюбуйтесь-ка на него он же переел майонезу он у нас в ведерке. Денщик выворачивается наизнанку ну а я тоже хорош. Принесите-ка лучше тряпку.

94. Вот и она.

95. Народ под окнами собрался кричат требуем свобод, требуем свобод да здравствует конституция. А я-то знаю это негодяй купец В-в за всем этим стоит это все его тефтельки.

95а. Ну вот фельшерская борода еще конечно это все ее фокусы.

96. Смутьяны шведские тефтельки превращают людей в вольнодумцев. Купца В-ва они же обратили в морское чудовище. Конституцию им а вы знаете что это такое вообще конституция. Уж я-то знаю мне ли не знать. Г-н м-р Д-н говорит вы еще неготовы. А он готов как же-с. С утра как свинья в коридоре валяется три бутылки да еще шампанское скверное шутка ли.

96а. Отдавай мое имя негодяй.

97. Высочайшим указом купцу первой гильдии Ветрогузову дарована фамилия Ветрогузов-Трубкозубов.

98. Сижу вот пишу письмо бенкендорфу о воспрещении в России тефтелевъ. Чернила засохли мухи мухи мотыльки исцарапал десять листов гербовой бумаги а все бестолку послать Пергюмякиссена пусть несет еще свет гаснет скоро рассвет.

99. По Неве плывут льдины серые бревна на бревнах яркораскрашенные птицы зачем они здесь баржи с тефтелями насчитал пятнацать а пергюмякиссен шестнадцать да что же это заговор не тычь пальцем умник я хоть ногти (ноги) стригу и думаю.

99а. Баржи крутятся исчезают… исчезают… ну вот и все… Смотри говорю Пергюмякиссен смотри.

99б. Ну да он все на девок пялится скотина. Девки и правда заглядение.

99в. Что скажешь? Кругом творится волшебство… ты не должен молчать.

99г. Фельшерская борода: капитан… голубчик… я давно хотела сказать…

100. И вот к полуденной пушке дописал вроде недурно а? Пергюмякиссен я тебя спрашиваю но тут снова наводнение хаос полный бедлам дом затопило со всех сторон Пергюмякиссен пропал как ветром сдуло но что самое скверное чернила смыло бумагу смыло а что я там такое написал совсем забыл.

101. Гулял госпожой Полубак набережной Фонтанки вечер романтика все такое думаю леденец ей что ли купить совсем еще ребенок где бы тут кондитерская? вдруг видим купец Ветрогузов пузыри пускает можно вас по старинке величать собственной персоной. Что это вы так? Я, говорит, более не могу вкушать ни мороженого ни бланманже-с. А токмо морские водоросли. Фельшер говорит даже аспирин не поможет так как послан я для смущения роду человеческого. Вот до чего игра в либерализм-с доводит.

102. Купец первой гильдии Ветрогузов-Трубкозубов завещал свое тело и бессмертную душу Зоологическому музею.

103. Басурманин подлец ты чем там меня таким накормил как чем тефтели-с весь город вкушает даже Их Сиятельства-с. Вот-с. (Вот читайте: «Купчинский соловей» там все как есть сущая правда). Господи, неужели я теперь с ними заодно как я теперь перед людьми перед государыней как я перед фельшером покажусь в таком виде непотребном. Фельшерская борода меня засмеет засмеет господи что я скажу солдатам? Свиньи… я вас выпорю… но я не людоед… нет… нет… нет… Господи видел бы Пушкин.

104. Напротив Елагина острова застрял сел на мель горбатый кит какое же чудо весь народ сбежался с ножами и с вилками облепили беднягу словно лилипуты темнота темнота а что же я да что да что послал денщика принеси говорю и мне кусочек а то жрать совсем нечего.

2.

105. Майор Дарлингтон был такой страшный что его не кусали комары. Наоборот, это он кусал комаров а вот госпожа Зябликова кусала майора это я уж знаю точно-с. Хвать зубами за мягкое место а майор потом пять дней в полку не показывается говорит с турками воевал ранен теперь в лазарете. Аспирин-зеленка ну как всегда. А комары охотно кусали г-жу Зябликову вот. Комар кусает Зябликову Зябликова кусает майора хвать за мягкое место майор кусает комара круг замыкается.

105а. Подходи капитан я и тебя укушу.

106. Денег!

107. Денег!

108. Восстань сказал майор Дарлингтон и начни все сначала. Чудеса науки и сама природа российская вернули тебе твой прежний ангельский облик. Ты теперь снова капитан К. офицер без имени!

109. Майор Дарлингтон угнал из Морского музея ботик Петра Великого и катался на нем совокупно г-жой Зябликовой. Сказал сейчас я тут костер сейчас разведу где спички эх спички отсырели дрянь а не спички.

110. Проплывая Исаакиевским мостом майор Дарлингтон кричал не своим голосом: что видали сухопутные крысы.

111. Майор Дарлингтон парусным снаряжением не совладав протаранил броненосец «Турухтан» и увеселительную баржу. Взрыв фейерверков взрыв все исчезло в клубах дыма и пара г-жа Зябликова хохочет.

112. Вы не ушиблись ангел?

113. Г-н майор в вашей крови обнаружены следы тефтелев.

114. Чушь.

115. Люблю Отечество вы сами как знаете но вкушение тефтелев толкает меня порой на поступки безумные безмозглые и ужасные. Миль пардон.

115а. Что же вы хохочете солдатушки разве это смешно.

116. Капитан К. голубчик оставайтесь за меня командовать гарнизоном. Дерите с них три шкуры.

116а. Четыре шкуры по усмотрению.

117. Шельмование милостью Е. И. В. заменили сибирью Е. И. В. мы не можем раскидываться такими славными майорами направо и налево правда капитан так точно ваше величество не можем. Г-жа Зябликова хотела было тоже отправиться в сибирь посмотреть а ей а сусанина за тебя кто пушкин петь будет а ну марш на сцену так что осталась ничего не поделаешь да и холодно там говорят.

118. Майор Дарлингтон впал в язычество.

119. Иду ночью по Гороховой ем конфеты хотя не любитель до сладкого вредно ведь это вообще не мне а прекрасной молодой г-же Полубак ну да ладно потом ей еще как-нибудь куплю или пряник лучше или вот фельшерскую бороду думаю объедками покормить кушай голубушка и вдруг навстречу кто: это кто это исполинская тень кто это геркулес да это же Е. И. В. батюшка Петр Федорович что это вы делаете в столь поздний час капитан праздно шатаетесь да еще и по гороховой стыдно капитан! во тьме… почему не в казарме? вашевеличество ему говорю (а он так еще светится) в казарме душно да вот конфетки ем «трюфель» называется гимназистке г-же Полубак несу пусть тоже девочка полопает угощайтесь батюшка мне для вас ничего не жаль жизнь моя и конфеты мои в вашем императорском распоряжении всецело. Сердце мое. Ешьте. Бросьте говорит, бросьте свои жалкие конфекты «трюфель» капитан дайте их мне вверяю вам командовать моими голштинцами. Сердце свое отдайте вот им вот этим парням между прочим. Пусть жрут.

119а. Ораниенбаум Ораниенбаум

Парит в поднебесье проворный шлагбаум

Катальная горка кафтан треуголка

И слышно вдали завывание волка.

120. Такая жарища сегодня Фонтанка сильно обмелела иду по колено в воде что-то там шмыгает скользкое промеж ногами сколько водорослей вокруг! Ты только полюбуйся ну и аромат ну и аромат нет это не мои духи ангел мой вот купцу Ветрогузову была бы тут разжива думаю не заблудиться бы. Вот кажется нам сюда.

121. Говорил же тебе платье надо было повыше поднимать кого стесняться-то? Вот этого? Он вообще в другую сторону смотрит.

121а. Да не пищи отстираем.

121б. И порошка у нас навалом.

122. Эй лакей (здорово это я придумал) эй лакей беги сюда скорей дома ли князь Ю-пов чего уставился тупая твоя башка не узнаешь что ли живо объявляй: капитан К. офицер без имени и его юная спутница Екатерина Петровна Полубак!

123. Машкерад господа по другому адресу в Л-ем саду. Вы знаете где Л-ий сад? Там и наливают.

124. Как это в таком виде нельзя? Ты как смеешь оскорблять боевого офицера! Жаль не прихватил с собой своих верных голштинцев. Они не свиньи. Господи да где ж они. Они бы тебе живо глупую голову отвинтили.

125. Воробей – птица самая безопасная ни капли их не боюсь.

125а. Гвардейцы не боятся воробьев. Да и зачем бы?

126. Полковник набивает рот конфетами раздувается раздувается потом лопается. Л-лпум! Так наш фельшер кукушкин говорил.

126а. Врешь ты все фельшер.

126б. Кто же тогда приходил нас палками драть.

127. Тебе бы капитан гауптвахту сукин ты сын; я сам все видел; да вот и рыжая борода на плинтуаре рыдает; как она его любила.

128. Впрочем мне какое дело? мне б прийти на Батискафную и с кем-нибудь возлечь; любовь невероятно потребна военным; но какая ж дура попрется на Батискафную? Да еще ночью.

129. Катинька любовь моя болтается хрен знает где; рыжая борода говорит «капитан меня меня возьми» да чем же я насыщать тебя буду… да боюсь и г-н м-р Дарлингтон превратно поймет.

129а. Я тебя сукин ты сын свинцом нашпигую ежели еще раз ртом фельшерскую бороду чмокнешь.

129б. Капитан мы расстаемся навеки.

129в. Из адмиралтейства никаких вестей все так тревожно.

.

130. Лупить говорю его все равно бессмысленно.

131. Сосиска приговаривается к съедению.

132. Пощадите меня поручик!

133. Вообще-то я капитан. Я капитаном родился капитаном и подохну.

133а. Адский голод движет меня слопать вас сударыня.

134. Вы не узнаете меня я княжна Тараканова. Я вам как вторая мать. Вы помните пальцы мои перепончатые.

135. Как опять вы-с? См. п. 62.

136. Ты с кем это там разговариваешь? С сосиской?

137. Да нет что ты деточка это я сочиняю проэкт новой конституции… Любовь моя… живи… живи…

138. Княжна, открытое двоеженство противно моей натуре христианской.

139. Мы могли бы обвенчаться тайно.

140. Как это возможно-с тем более в постный день. К тому же это противоестественно: где это видано чтобы капитан лейб-гвардии… Ведь нельзя же обручиться с котлетой или вот взять и выйти замуж за гамбургер. Едина плоть. А теперь целуйте друг друга. Чмок. Да-с. Чмок. Вот тут у вас кетчуп… Средь них ростбиф окровавленный… В полку засмеют. Ну не понимают у нас этого. У меня на губах горчица батюшка дайте салфетку. Да-с. Капитан капитан вам ваша сосиска рога наставила… Кому это хочется. Да и стреляться я не ахти какой любитель. Умереть за сосиску… ну как-то это не очень… У г-на майора кожа два сантиметра. Уж не знаю как и проткнуть. Вот можно например пойти и умереть за адмиралтейство. О да. А за окном опять снег. Да говорят сейчас сосиски черт знает из чего вертят и проверить невозможно. Вот вы сударыня из кого теста слеплены? Что это вы вдруг позеленели? А? Молчите? Да и что напишут газеты что подумает г-н м-р Д-н что подумает князь Ю-пов что подумает Е. И. В. и государыня. Вот ее жалко. Она как птица. Сама же мне говорила: «государь милосерд заточил меня в золоченую клетку а семечек не дает». Вот мне однажды гвоздей в гречу насыпали.

141. Княжна вы несете миру отсебятину.

142. Пергюмякиссен не тычьте в нее вилкой это же княжна Тараканова. Господи княжна простите фонтанного мальчишку. Он же такой уродливый дождевой червяк. На червяке нету никакой одежды. Да и зачем? Что за манеры у вас чему вас там учили в Петергофе княжон вилкой в разные места деликатные тыкать вот почему я не люблю двор и его сомнительные забавы. Мне ли быть его прилежным учеником? Мне ли скакать на одной ноге? А вилку извольте держать в левой руке. Не позорьте.

143. Понимайт. Княжну не тыкайт. (Перекладывает вилку из правой в левую потом обратно).

144. Почем в Обжорных рядах фунт отсебятины я спрашиваю.

145. Капитан убежимте на край света.

146. Уже было. Смотри п.73.

147. Княжна Тараканова вы фантастическое существо. Я могу позвать академика Павлова он вас осмотрит если что. Пергюмякиссен напишет. Пергюмякиссен ты умеешь писать возьми чернила сам знаешь где смотри не перепутай напиши академику.

148. Капитан мне не нужен академик Павлов мне нужны только вы и вы. Хочу с вами на бал к князю Ю-пову.

149. Вы меня любите все-таки или нет? Объясните научным языком. Вы же сами видите я для вас ничего не пожалела. Я ради вас плясала и пела. Меня собаки возле Смольного кусали. Мне в трамвае студенты бока намяли. (Танцевали… танцевали…) Я ради вас свою душу в Перинном ряду купцу деревяшкину заложила (вы говорю господин деревяшкин мою душу… душу мою ангельскую сберегайте я за нею в среду вернусь честное слово) а вот сегодня спрашивается какой день. Господи я проспала все на свете.

150. Варить три минуты.

151. С КАПИТАНОМ ЛЕТАТЬ

Хохотунья княжна, хохотунья княжна

Посмотрите как полночь бела и нежна.

Ах всю ночь до зари я хочу хохотать

С капитаном лежать с капитаном летать.

152. Меня возле Смольного в третьем часу терзали собаки; ну думаю подобрали местечко ах вы мои милые а они тяв-тяв… гр-р-р… ну грызите меня грызите… а мне еще в елисеевский к пяти; вы говорит княжна не опаздывайте; ах капитан неужели вы были среди них; как я теперь князю Ю-ву покажусь; что вы княжна что вы ангел я был в адмиралтействе там новый броненосец в сырую воду спускали; ого-го думаю ого-го какая силища! Сколько пузырей! Какая мощь. Как он помчится по воде! Как шарахнет.

152а. Зря вот только дырку в боку просверлили. Слишком большая.

152б. Фельшерская борода обвенчалась с г-ном майором; куда смотрит фельшер? он ангел… ангел… на полковой свадьбе облопалась облопалась рыжая засранка ее тошнит противно конечно; приходил г-н полковник давал всем палок ну это уже за казенный счет. Господи видела б все это государыня.

152в. Г-н майор говорит ничего этого не было а тебе гауптвахта сукин ты сын.

152г. Глазеем на фельшерскую бороду? А вот нечего.

153. Поймите княжна тут мои нежные чувства могут простираться в основном только в гастрономической так сказать проэкции. Вот еще тефтельки в брусничном соусе бывают чудо как хороши… Мне купец Ветрогузов рассказывал. А фельшерская борода… зачем она вам княжна с нею невозможно построить прочное ну или там долговременное счастие. Завести с нею детишек? Это все иллюзии, друг мой. Туман, зыбь, трясина.

153а. Только гвардейцам дозволено целоваться с фельшерской бородою ну там если драгуны или кирасиры например; там все расписано на несколько дней вперед да г-н м-р еще и деньги за это берет все это подло подло конечно; г-н майор недостоин носить погоны. Да и вам борода будет не по вкусу сударыня; солдатских объедков на них многовато-с. Ну там ежели побрызгать на нее чем-нибудь ну да чем брызгать.

154. Капитан вы неисправимый пошляк вы как все вокруг страна варваров просто у вас вместо мозга казарма конногвардейского полка. А ваш денщик вылитый пятикантроп. Я уйду от вас к купцу Ветрогузову в Зоологический музей он хоть и чудовище но тонкая натура в Швеции бывал обращение знает он вообще как швед а вы хуже чудовища.

155. Пергюмякиссен уберите княжну Тараканову обратно в холодильник.

156. Не боюсь я вашего холодильника меня и на колышек сажали рядом с михаилом потапычем ну знаете вместе в обнимку сидели «как спрашиваю у вас там в морском ведомстве» «нормально отвечает вы видите – я тут» а кто спрашиваю в броненосце дырку-то просверлил; ну… ну не я во всяком случае; я и с дрелью как следует обращаться не умею а задок у него крепкий убористый не то что у некоторых и туалетную бумагу не ворует «не вас ли говорит я на прошлой неделе в перинных рядах немного помял» «что ж отвечаю иной раз меня туда калачом румяным не заманишь а иной раз и метлой поганой не выгонишь» «а вот вы клавдия потаповна какими духами пользуетесь» «польскими» отвечаю «польскими… ну ничего себе только что-то в носу свербит» сами же прекрасно знаете… холодильник ваш три года как мышами попорчен «посмотрим сестрицы здесь ли капитан непотребные открытки с витебского вокзала содержит» ах на витебском вокзале прекрасные открытки…

156а. Ну смотрим а там нету никаких непотребных открыток а лежит одинокая пожилая селедка глазами хлоп тоска… тоска… а селедка разве грешница? разве по своей воле заперлась она в холодильнике? Я только на минуточку… я думала… хочет сказать что-то очень важное… промерьте глубину… ради бога промерьте глубину… фарватер… тоже мне военная тайна какая разница какая там глубина… у вас холодильник в зловонных лужах… ненавижу… я уйду от вас к подполковнику повитухину так и знайте… господи как выбраться отсюда… плетей каждому… вот так и знайте из холодильника вашего убежала а из трубецкого бастиона и подавно убегу. Ну то есть все наоборот.

156б. Откройте мне дверь свинья.

156в. Денщик пальто княжне таракановой.

156г. Нет еды нет счастья. Это каждая собака знает.

157. Не выкручивайте мне руки капитан больно ведь.

158. Мы уедем с подполковником куда-нибудь на край света. Подальше отсюда и от вас. Вот в Сестрорецк например. Подполковник чудесный и милый словно кролик. Ну я не знаю. Где он там. Ну или в Перекупной переулок. Говорит такой любовь моя до Сестрореца у меня недостаточно средств… Ну а до Перекупного это мы мигом домчимся.

158а. Ах как мы с подполковником будем счастливы в Перекупном переулке.

158. Присоединяйтесь к нам капитан голубчик что вы тут забыли.

159. Так вот ты какой решил променять меня на молочную сосиску. Гимназистку на сосиску. А я думала ты рыцарь. А я думала ты ланселот думала трубадур там зигфрид или сусанин вот его взять хотя бы. А ты… А у меня ведь завтра экзамен по географии. Реки Восточной Сибири принимает майор Дарлингтон вот Енисей куда впадает куда впадает спрашиваю.

160. Господи катинька голубушка ну какая разница.

160а. Разве это так важно?

161. Какая разница говорю все реки в мировой океан впадают кроме таракановки деточка так и скажи свинье этой: таракановка впадает в тартарары мне купец Тит Францевич Ветрогузов рассказывал он плавал. «Видел говорит Таракановку своими глазами». Эх майор думаю знал бы ты как грешна земля наша теперь все дамы за ним хвостом бегают магнит у него там какой что ли.

162. Представь себе магнит. Сама видела.

163. Академик Павлов с собакой!

163а. Голубчики! Госпожа холера подскакала к нам из-за 3-ей Рогатки.

164. Знали бы вы господа хорошие что там такое на улице творится еле ноги унес. Чернь бунтует все горчичные лавки разбиты вдребезги. Я говорю вдре-без-ги а не вдрызг. Что вообще за слово такое дурацкое. «Вдрызг». Кабацкое какое-то. Е. И. В. сам на кобыле прискакал в мыле кричит уймитесь уймитесь а ему в ответ горчицы горчицы в общем белиберда всякая. Сказал плевать мне на вас на всех и на вашу горчицу плевать плюнул на всех и ускакал куда глаза глядят. Народ очень расстроился. Батюшка батюшка а какой я вам батюшка буду я вам теперь прежестокий отчим. Буду так сказать из вас все соки на мостовую выжимать. Выкручивать. А они: жми нас батюшка жми. Крути нас. Вечно они за свое как дети.

165. Вот вы сударыня бывали в Ропше.

166. Я бывала на острове Серный. Там у меня волчонок я его тайно кормлю. Его зовут михайлопотапыч. Я барышня из морского ведомства а вот вы откуда. Я… Впрочем я не вполне уверена что это волчонок. Я… я… не знаю кто это такой. Да кто мы все? Призраки.

167. И ведь пошли же навстречу: поставили соковыжимательную машину на Семеновском плацу. А на ней кнопок миллион. Миллион! А с кого начать-то? Вон какая толпа привалила. Волнительно.

167а. Ну давайте начнем с телеграфистов.

167б. Полезайте сукины дети.

167в. Господи какая холодрыга.

167г. Вот сюда вот сюда вот голубчик. Сюда. Пред вами все двери открыты.

167д. Жми вот эту.

168. Господи какая холодрыга.

169. Интересная у вас собачка.

170. Тэк-с что у нас тут скажите а-а-а.

171. Редкий случай да-с. Хитрый сосисочный вирус обошел все карантинные посты в городе эпидемия. Пушкин и тот не обошел «это говорит мне не по зубам» а вот вирус видите ли обошел. Обскакал. Обтрюхал. Да-с. Неслыханно-с. Вот вам мой совет дружище горчица и кетчуп в равных долях смотрите не перепутайте. Кетчуп уж где-нибудь сами сыщите а горчицу у немца штепселя на Унтерофицерской улице звонить три раза. Или четыре стукните как следует он все равно откроет. Очень доверчивый человек. Говорит раз государь обещал соковыжимательный аппарат к рождеству пусть значит так и будет. Обязательно приду смотреть. А там и проводов-то нет. Все видимость! Все туман… все зыбь… Скажите это от меня ему из Нюренберга каждый год с оказией присылают. Город такой вы может слышали. Пальчики оближешь. М-м-м. Так бы и слопал бы вместе с пальцами. (Начинает грызть).

172. Вы издеваетесь? Никто. Никогда. Не лечил. Княжну. Тараканову. Кетчупом. Я буду жаловаться купцу Ветрогузову. Тоже мне доктор-шмоктор.

173. Мы совершенно серьезно. В Академии Наук шутить не любят.

174. Тяв!

175. Пергюмякиссен денщик спаси меня из пасти этого отвратительного безголового чудовища.

176. Пергюмякиссен бежимте со мной на край света от этих монстров.

177. Убегают.

177а. Княжна ангел я не знаю куда бежать. Везде так прекрасно.

178. Это еще что а то у меня в полку еще и котлеты сырые разбежались; а я им куда вы сукины дети не я ль вам отец ну и все такое уж я вас под трибунал; а они такие «наша родина в другом месте» ну как это в другом; родина котлет это желудок не так ли?

178а. Так и есть г-н капитан так и есть голубчик сущая правда побольше б нам таких офицеров ни один швед бы сюда не сунулся.

178б. А г-н м-р Дарлингтон говорит: если ты не вернешь котлеты ты займешь их место сукин ты сын.

178в. То есть это что ж вы сожрете боевого офицера что ли.

178г. Такого в нашем полку никогда не было никогда ну вот если в соседнем полку вот только да и то наверное враки.

178д. Катинька ангел в нашем полку офицеров не едят а фельшер кукушкин врет.

178е. Господи ну как позвонить в адмиралтейство.

178ж. А они мне припомни капитан детально: в котором часу сие приключилось и откуда фарш котлетный брал; фарш говорю брал на ямском рынке «мне бы ½ свининки и ½ говядинки равнодольно» а вот остального не припомню; а воду велено брать из лиговского канала супротив кузнечного переулка там вода пожестче; ну и я так и сделал.

178з. Водица там просто чудо.

178и. А они мне: «капитан ты там еще на проводе?» ну разумеется на проводе а где же мне еще быть… вот что я вам скажу голубчики: ночью говорю наверное я спал; окошко оставил открытым я обожаю сквозняки через отверстое окно к нам проникают ангелы и сновиденья; во сне к нам являются удивительные создания о девяти головах; крылатые ангелы сидят на деревянном подоконнике болтают хрустальными ногами воздух у нас сырой и не то чтобы очень здоровый; но у нас все равно другого воздуха нет и государь у нас один другого нет ну и все такое прочее отстань капитан вечно ты со своей ерундой. Вечно. Вечно. Вечно. Пьян… пьян… пьян…

179. На часах

Полночь глухая

стою на часах

пушка стреляет

бубум!

бабах!

180. Смотрю сквозь замороженное окошко на фельшерскую бороду рыжая борода манит меня: «идем… идем капитан любовь моя… летим… г-н майор все равно ничего не узнает…» Ну и фельшер кукушкин тем более ничего не узнает надоел он мне.

180а. Бородушка я капитан лейб-гвардии я не умею летать.

180б. Вот мой денщик Перогюмякиссен он как воробей.

180в. Куда мы с тобою пойдем бородушка? Сейчас так холодно; государыня не одобряет такой погоды.

180г. Говорит мне «капитан голубчик когда же этому придет конец?» Ну говорю ей матушка господь завещал нам терпеть да и подполковник повитухин предписал нам то же самое насколько я помню.

180д. Говорит такой нам «терпите сукины дети» ну а мы рады стараться ну и все такое.

181. Променяю ли я милую катиньку на рыжую засранку? Променяю ли я Батискафную улицу? променяю ли я на рыжую бороду милую отчизну? ну государю это вряд ли понравится… Да и как это г-н майор не узнает еще как узнает.

181а. Да и борода ежели хорошенько разобраться фу какая противная а Батискафная улица по сравнению с ней довольно прекрасна.

181б. Ах милая бородушка наш брак невозможен… я дворянин…

181в. Мы могли бы обвенчаться у купца деревяшкина.

181г. Что за белиберда думаю.

182. Господи ну что она там вытворяет.

182а. Бедная бедная Батискафная улица!

183. А что г-н академик почем у вас собачка?

183а. Пятьдесят рубликов.

184. Премного вам благодарен вы же знаете какая сейчас с наукой ситуация непростая совсем вот, академики и письмо на сей счет на самый верх писали. А уж сколько лжеученых тьма тьмущая тьмы и тьмы и тьмы так-то вот сокол мой. Сколько лжеломоносовыхлжеменделеевыхлжепоповых развелось. Один майор Дарлингтон чего стоит он и диссертацию у меня спер а ему сразу академика а за что спрашивается. Мечта моей жизни говорит не могу без науки. Мне надо чтоб нобелевская премия. А гимназистки за ним так и липнут магнетический феномен-с позорит всю науку.

185. А собачку чем кормить?

186. Как это чем сосисками. Ну вот же у вас. Уж не пышками. Ни в коем случае. От пышек она совсем теряет голову сам проверял. Даже странно слышать. Будьте здоровы.

187. Хлопот судырь ты мой хватает.

187а. Когда-нибудь я превращусь в трюфель друзья мои; да вот еще вы и вы и вы; да-с; процесс этот необратим я и князю Ю-ву сколько раз об этом говорил; а он все носом крутит говорит «как это так»; как это я в виде трюфеля пользу отечеству принесу; ну голубчики ежели разобраться то никак. Трюфель это трюфель. Берегите же собачку друзья мои; от нее зависит людское счастие.

187б. Ежели она околеет отечество наше будет несчастно.

188. Все присутствующие незаметно друг для друга обмениваются телами.

188а. Катинька любовь моя сходи в апраксин двор за сосисками собачка воет. Ты знаешь где там сосисочный ряд не знаешь ну спросишь там любой подскажет а так прямо и налево а потом спросить. Смотри не перепутай. Сначала прямо потом налево а потом спроси у бутошника.

189. Кто такой убутошник?

190. Ты совсем тупая. Это писатель такой.

191. Вы его в своей гимназии что ли не проходили.

192. Сам сходи здесь тебе не казарма умник.

193. Нева это сосуд наполненный до краев водой.

193а. Господь вверил нам его… ее…

194. Что ж думаю я ведь ни за что ни за что не променяю солдат на какую-то паршивую бороду; всю ночь ночевал в казарме где солдаты; вот где правда; вот где свет и все что к нему прилагается; ну а фельшерская борода подождет еще; злой огонек вертится и крутится в хрустальной лампе.

195. Ну думаю ребятки от вас есть еще толк.

195а. Есть!

195б. Ну ведь это работа такая.

196. Фельшер голубчик заберите же ее; от вашей бороды одни несчастия.

197. Фельшер кукушкин говорит он не может отращивать свою бороду до бесконечности. Да и жизнь фельшерская куда как коротка.

197а. Ну то есть фельшерская жизнь много короче бороды получается.

198. За окном пляшет вьюга; видел однажды нашего подполковника он лежит весь белый как снег. Господи ну какая же красота.

199. И вот значит и чмок ее и цап ее и цап-царап ее а г-н майор все равно ничего не узнает потому что пьян как бочка ну и валяется где ни попадя.

200. Ну это вроде как китайские письмена.

201. Капитан! Мы будем счастливы.

201а. Фельшер кукушкин, поразмыслив с полчаса или более, отослал свою бороду прочь. «Вот что голубушка мы более не можем жить как единое целое; я тебя отпускаю ты свободна. Ступай на Лифляндскую улицу к швейцару Алексей Петровичу в деревянную будку, его сыскать не так уж и сложно. Он человек добрый и кулаков по всяким лишним пустякам распускать не любит. Иди к нему, а обо мне забудь. Не плачь. Не плачь. Он тебя не обидит. Все будет хорошо».

202. Господи как все хорошо.

202а. Как велик и славен божий мир как прекрасна Батискафная улица ну и все такое.

202б. Мои голштинцы растаяли как дым. Все призрак все мираж все утренний туман. Куда вы спрашиваю в страну голштинию где ни печалей ни радостей. А только лишь один сладостный сумрак после обеда. Где это спрашиваю далеко где-то за Таракановкой а то может еще чуть дальше. Жизнь есть сон см. п. 34.

202в. Государю ли потушить горячее сердце мое?

Пасха у фельшера кукушкина

После нечаянного ухода своей бороды к швейцару Алексей Петровичу фельшер кукушкин впал в божественную немилость, тоску и депрессию. Он сидел в своей малюсенькой каморке в Фонарном переулке размером чуть более шляпной коробки. Из всей видимой мебели там наблюдалась лишь колченогая занозистая табуретка – и грубоватый сосновый стол, на которых бедный фельшер спал, ел и приготовлял замысловатые ядовитые вещества по заказу Кабинета его императорского величества. Или же мастерил чудесные целебные пилюли для лечения лбгв. Ф-го полка. Еще совсем недавно фельшер кукушкин вел довольно-таки роскошную и расточительную жизнь, на которую только был способен, но после скандала и разрыва с собственной бородой вынужден был сменить образ и обстоятельства жизни. Сквозь крохотное потайное оконце, величиной с мышиную нору, он видел и слышал, как к соседнему особняку, с грохотом и зычной роговой музыкой, подпрыгивая на неровностях и выпуклостях мостовой, в рессорном экипаже, звякая алмазными и рубиновыми орденами, подъезжал майор Дарлингтон в компании немецкого посланника и развеселых барышень. Барышни смеялись, хихикали, махали ему нежной рукой, зная, что он их видит, видит, и звали присоединиться, окунуться с головой в пучину беззаботного веселья и весеннего непотребства, отведать совместно куличей и что вообще бог подаст и отдохнуть от тягот зимы и семинедельного убиения и умерщвления плоти. Но фельшер кукушкин сказывался больным и просил передать что никак не выйдет. Чтобы не заразить опасной болезнью немецкого посланника и не стать, упаси боже, причиной и поводом к бессмысленным и братоубийственным военным действиям. Война была так некстати в этом году. «Кукушкин, сладкий голубчик, милый, иди же к нам есть куличик – призывали его барышни – расцелуй же нас покрепче». Кровь кипела внутри фельшера и сердце стучало как пулемет, но он был непреклонен. «Свой светлый праздник я буду справлять один, без всяких там» – твердо решил для себя принципиальный добродетельный фельшер.

«Да и вдруг они людоедки, зачем мне там быть – подумал фельшер, слегка волнуясь за судьбу немецкого посланника – а у меня еще вся жизнь впереди».

Рядом с ним, на расстоянии чуть вытянутой руки, покоилась немного початая бутыль с полынной настойкой. Фельшер пригласил меня быть третьим в сей славной немногочисленной компании. «Я хотел отпраздновать Пасху как человек – поведал фельшер – покушать вволю крутых яичек, засоряя бороду крупнозернистой поваренной солью и краснокирпичной ломкой скорлупой, но теперь все мои радужные мечты рассеяны, разбиты и разрушены. Нет более бороды, нет скорлупы, вообще ничего нет. Мы с нею распрощались и разошлись. Я выразил фельшеру свои искренние сожаления. «Вы же, однако, при известном старании можете отрастить себе новую – предположил я – и жить с ней душа в душу. Как едина плоть. Человек – и борода. Фельшер – и борода. Борода – и фельшер. Встречать вместе рассветы и закаты, глядя из подслеповатого окошка, любоваться причудами ранней осени и проказами ворчливой старушки зимы. Брать ее в Екатерингоф. И ездить с ней в обнимку посреди прихотливых водяных загогулин. А когда придет вечно юная и вечно голодная весна, вся в ландышах и одуванчиках – наряжать ее в разноцветные ленты и шелковые бантики». Барышни будут визжать от восторга, да и солдаты вас полюбят. «Нет, не могу – ответил фельшер – второй такой бороды у меня нет и уже никогда никогда более не вырастет. Мой подбородок отныне будет девственно чист и светел, как Семеновский плац перед разводом гвардейского караула. Все, что на нем ни вырастет, будет сметено беспощадным клинком».

Фельшер внимательно глянул на соблазнительную пузатую бутыль, слегка заляпанную немытыми пальцами. «Моя мятежная юность безвозвратно закончена и утеряна – сообщил он мне по секрету – как впрочем и ваша, голубчик капитан. Знайте – я решил раздать свое имущество бедным, зачем оно мне. Свою одинокую квартиру в Фонарном переулке, а также деревянную табуретку и нехитрый стол грубой столярной работы я поручаю Адмиралтейству. Государю – коллекцию ядов, которую собирал и составлял годами. Достаточно одной капли, чтобы отправить на тот свет весь лбгв. Ф-ий полк. Вам же, любезный капитан, я уступаю свой янтарный мундир, оснащенный и утыканный тысячью тысяч драгоценных пуговиц и крючочков, кнопочек, усеянный янтарными запонками и алмазными застежками, плюс пятьдесят восемь накладных и выдвижных карманов различной ширины и глубины – смотрите не утоните ж в них. В некоторых легко умещается хоть гусарская лошадь, хоть сабля, хоть пушка «единорог» – никто и не заметит. и глазом не моргнет. Сей мундир достался мне от деда, деду – от прадеда, а прадеду – от самого Фридриха Великого, у коего упомянутый прадед был верным оруженосцем до скончания дней последнего».

«Когда Фридрих Великий отдавал богу душу – поведал фельшер кукушкин – под пленительные звуки скрипки, флейты и барабана, он сказал: «носи сей мундир, mein Herr Kukuschkind, и не отдавай никому. Само бессмертное солнце заключено в его янтарных закоулках, закромах, карманах и запонках. Сама Луна прячется в его беззастенчивых карманах. Я отправляюсь в Вальгаллу, а ты – ступай в свою печальную конуру, в Фонарный переулок». Больше они друг друга не видели, Фридрих Великий превратился в пар и улепетнул прямо вверх, а прадед – по указанному адресу, сюда, в эту несчастную позабытую богом каморку; в Фонарный переулок».

С благоговением и трепетом я взял драгоценную реликвию с тысячью тысяч янтарных и алмазных пуговиц. «Сам Фридрих Великий водил в нем свои полки – продолжал тем временем фельшер кукушкин, опорожняя бутыль с полынной настойкой – води ж теперь и ты, смотри ж, не урони его в нечистоты и грязь, пребывая по случаю праздника в пьяном виде и дурном настроении». Я пообещал, что не уроню, да и кто когда видел меня в пьяном виде?

«Вот что – добавил фельшер, печально поводя глазами – ты должен сделать кое-что взамен, услуга за услугу. Одень что-нибудь, укрась ноги свои панталонами – и отправляйся сей же час на Лифляндскую улицу, в Департамент морских и небесных коммуникаций, скажи им что ты от фельшера кукушкина, то есть от меня, делай там какую-нибудь посильную работенку, а на самом деле присматривай, чтобы швейцар Алексей Петрович не обижал моей бедной и глупой бороды понапрасну. Я знаю, это порядочная собака». Он ведь не будет кормить ее объедками с солдатского стола. Я пообещал, и на этом, оказав посильную помощь в опустошении полынной бутылки, общипав пару-другую вареных в крутом кипятке яичек, мы с моим фельшером в свою очередь распрощались.

Я, недолго думая, направился в сторону Лифляндской улицы, о которой имел лишь самое отдаленное и смутное представление. Мне предстояло пересечь весь город, перейти пять площадей, девятнадцать переулков и девяносто девять мостов. Я позвал денщика, чтобы он помог мне совладать с миллионом драгоценных пуговиц, но в ответ со злосчастных антресолей донесся лишь богатырский и равнодушный храп. Ну и ладно. Я переправил на антресоли дымовую гранату, чтобы доставить паршивцу пару приятных и незабываемых мгновений – и стал собираться в дорогу. В бездонный и безразмерный карман я сунул подругу свою – трехпудовую саблю и пару носовых платков. Дорога дальняя, пригодится наверняка и то и другое.

Антресоли наполнялись едким и удушливым дымом. Я вышел за порог. Волшебный кукушкинский мундир светился мягким предзакатным светом. Я шел все дальше и дальше, пересекая малознакомые площади и переулки, не зная, что ждет меня впереди.

В это же самое время в Фонарном переулке фельшер кукушкин, прикончив бутылку с полынной настойкой, уронил свою умную опустошенную голову в острую и хрупкую яичную скорлупу. «Следующая Пасха будет наверняка веселее» – подумал фельшер. В этом не было никаких сомнений. Дерзкий визгливый смех из соседнего особняка долетел до его комнаты.«Любовь – подумал он – любовь все преодолеет и превозможет». И заснул. «Мой желудок работает как часы» – вдруг вспомнил он – и снова погрузился в небытие.

Вячеслав Самсонович. Знакомство

С детства я умел понимать язык птиц и зверей; смиренных воробьев и горделивых снегирей, соек, лошадей, мышей, даже насекомых, населяющих мою уединенную хижину на Батискафной. Или же загадочных крылатых существ, размером меньше голубя, но больше скворца. Господь, наверное, еще не успел подобрать им соответствующие имена. Впрочем, как и мне… Когда я иду вдоль Фонтанки или Мойки, пресноводные рыбы выскакивают из воды, словно ошпаренные, пытаясь допрыгнуть до моего милостивого и чуткого уха, чтобы неуловимым шепотом передать мне все последние новости царства речного. Я отвечаю им что-то второпях. «Конечно… конечно… все будет хорошо… Туалетная бумага… скоро подвезут…» Да и что могут поведать мне сии малые? «Капитан… капитан… летим сей же час к Юпитеру… он милосерд…» – предлагает мне, допустим, измученный жизнью воробей, обляпанный и обвазюканный яичницей с головы до ног. «Не сейчас – отвечаю – любезнейший. Не сейчас. Во-первых – успеется. Каждый день, любая случайность или досадная мелочь, вроде как чья-нибудь шальная пуля или ядро, прилетевшее бог знает откуда, трамвай или троллейбус, неаккуратный шаг с разводного моста или коварная прорубь на матушке Неве – все может раньше времени спровадить нас в его сияющие чертоги. Ну а во-вторых. Мой янтарный мундир неуклонно тянет меня вниз, к земле, туда, где Сенная и Батискафная, где кувыркаются мои развеселые солдаты и ты, моя тайная любовь, да и нельзя мне снять мундира. Если я прилечу к Юпитеру в чем мать родила, во всем торжестве и триумфе моего естества, он того и гляди рявкнет: «Капитан! Безымянный и безмозглый прохиндей! Где янтарная броня твоя? Зачем ты оставил ее в пыли и нечистотах земного мира?» О господи, да если б я знал.

Ну или вот что мне может сказать какая-нибудь полковая или, того еще хуже, задрипанная ломовая лошадь? «Капитан… капитан… голубчик… схорони мои сырые косточки… я свое отскакала…» Отскакала она. «Не волнуйтесь, Марфа Ивановна, конечно, схороню где-нибудь посреди Гутуева острова». Дайте срок. «Ах, ангел, спасибочки тебе… Гутуев остров… о… Я затеплю свечку… Не одолжишь ли ты мне хотя бы один пятачок на это богоугодное дело?» Ну вот собственно и весь разговор.

«Ах – говорит Марфа Ивановна – капитан, кормилец ты мой, я хотела бы иметь от вас хотя бы пятерых… шестерых ребятишек…» Небольшое потомство. Шестерых? Ну, это уже излишне. Да и где, говорю я ей, мне, боевому офицеру, возиться с малыми ребятками? Где мне содержать их? На антресолях? Мне вон и собаки денщика вполне по жизни хватает.

У меня тоже была своя гусарская лошадь, могучая и сырая, как свиная котлета. И о чем, спрашивается, были все разговоры? О том, как мы крошили супостата в Офицерском переулке? Как мы вплавь преодолевали Крюков канал, спасаясь от разъяренного старика Елисеева? Когда размокли и превратились в сладкое месиво все драгоценные пирожные? Черта с два. «Капитан, друг мой, ну растолкуй ты мне дуре необразованной, почему весна уже третий месяц к нам не приходит? Чем мы провинились и опростоволосились перед господом? Уж не провалилась ли она в угольную или выгребную яму, беспечно следуя, с бубнами и тимпанами, вдоль по Батискафной? Ах она всегда такая неаккуратная и никогда не смотрит себе под ноги. А надо бы…» Что ей сказать? «Ничем мы не провинились, глупенькая Пипетка, и весна, долгожданная красавица и непорочная подруга наша, никуда не проваливалась. Еще чего. Если хочешь – можешь пойти и посмотреть, просто она задержалась – у римского Кесаря, в Швеции, в Персии, в Твери. Вот Тверь чудный город конечно. Ну да мало ли где».

Ну или вот к примеру Варшава. Ничем ведь не хуже чем Тверь. Может быть, она в данную минуту именно там. Поет, пляшет, веселится. Ну а уж потом, потом – обязательно к нам, пронесется по Батискафной, словно огненный шар или безумный цветочный вихрь, и никакие, знаешь ли, выгребные и угольные ямы ее не остановят, разлюбезнейшая и любознательная подруга суровых дней моих.

Как-то, часу в шестом, следуя через ежедневно бурлящую и гудящую Сенную, я заприметил некоего господина весьма упитанной и необычайно грузной комплекции. Он сидел как ни в чем не бывало на заплеванной мостовой, в разноцветной компании расшвырянной там и сям апельсиновой кожуры, конфетных и шоколадных обертков, птичьих и заячьих костей, и таращился по сторонам. Посреди хлопотливого, мелочного и мелкого торгового люда он громоздился как скала, как таинственный серый необитаемый остров невероятных размеров. «Надо же, до чего ж он смахивает на средних размеров слона – подумал я – воистину, наш чудный город полон немыслимых и божественных чудес».

Вокруг загадочного господина уже растеклась и затрепыхалась довольно злобная и глумливая толпа, которая, побросав свои зеленные и пернатые ряды, обжорные прилавки и пузатые сбитенные кувшины, набив рты запеченными воробьями и зябликами, или еще какой съедобной снедью – которая еще вчера летала, хрюкала, скакала и прыгала, мечтала и грустила – тыкала в него неумелыми толстыми пальцами. Бутошники с безучастным видом перетаптывались и скучали рядышком, угощая друг друга вонючими папиросами, как будто бы ничего такого особенного и не было.

«Смотрите, смотрите, персицкий слон в треуголке» – гоготала и волновалась немилосердная толпа. «Это не слон – отвечали другие – это же немец, немец, немецкий доктор, он тут всех отравил, а ну вздуем его». «Персицкий слон» или «немецкий доктор» хранил невозмутимое и гордое молчание под градом гнилых помидор, капустных кочерыжек и картошек и даже парочки дохлых мышей. «Ишь ты, тумба какая» – волновалась толпа. Неизвестный господин оставался на прежнем месте, и все вертел по сторонам гигантской головой, словно двуствольной орудийной башней. На гигантской голове возвышалась сообразная ей исполинская треуголка, и именно она, по всей видимости, не давала покоя разнузданной и необузданной черни. Я выхватил из ножен трехпудовую саблю и, вращая ею беспрерывно и дерзко над головой, немного рассеял возмущенных негодяев. Торговцы, теряя руки и ноги, разбежались и рассыпались по закоулкам и злобно зыркали оттуда, поблескивая крысиными глазками. Они только и ждали удобной минуты, чтобы вернуться и наброситься на свою жертву с новыми и свежими силами.

«Не знаете ли вы, милейший капитан, как пройти отсюда в Персию?» – полюбопытствовал загадочный господин, получив кратковременную спасительную передышку.

Господи, ну откуда ж мне знать, где Персия. Я могу с грехом пополам добраться отсюда до Песков, а оттуда допустим на Шпалерную, или до сентиментальных Семенцов, или даже до Семеновского плацу, безбрежного и бесприютного как само священное Балтийское море, и где государь, на радость и потеху своим терпеливым и покорным рабам своим, установил и воздвиг новейшую гигантскую электромясорубку. И ведь какое это наверное счастье для простых уставших людей. Посмотреть, как крамола и злоязычие исчезают в ее черных механических недрах. Ну или вот до своей милой Батискафной я наверняка тоже доковыляю с наглухо закрытыми глазами. Ну почти. Узенькую щелочку можно и оставить. Ну а Персия? Бог его знает, где она. Наверное там, где под ногами текут неторопливые реки из сгущеного молока, ну или что-то там подобное.

Нечто похожее на Персию я наблюдал однажды у почтеннейшего старика Елисеева, чьи драгоценные прилавки, из красного дерева и благородной бронзы, сияющие ослепительным электрическим светом, завалены до потолка горами и грудами сластей, костей, восьмируких рыб и безглазых птиц, ну да там всегда немилосердно дорого, и вот стоишь ты там и роешься в карманах, а беспардонный швейцар тебя потихонечку и гонит и тянет взашей, что конечно немного странно и непривычно для боевого и славного гвардейского офицера. И вот он тебя и понукает, словно клячу, и пинка норовит, а ты только и думаешь: «наш Алексей Петрович поделикатней, и поумнее будет, хотя и тоже скотина конечно невероятная».

Я бы конечно мог бы достать свою трехпудовую саблю, да и раскромсать подлеца, вообразившего себя бог знает кем, на тысячу мелких кусочков снизу доверху (вот была бы пожива фельшеру кукушкину!) но я давал страшную клятву почтеннейшему старику, что в его хрустальных чертогах, в этом чудесном царстве электричества и ананасов, вечно юных апельсинов и хмурой чайной колбасы, этого никогда, никогда не произойдет и ни за что уже больше не повторится.

«Персия – говорю – это где-то за Третьей рогаткой. Насколько мне известно. Там-то и надобно начинать свои кропотливые поиски и терпеливые изыскания, если, конечно, достанете у высочайшего лица необходимый пропуск на пересечение неприступных рубежей нашего славного города. Если не достанете, то лучше и не начинать».

«Нет у меня на данную минуту никакого пропуска – вздохнул таинственный незнакомец – даже вот и паспорта нет, я мыкаюсь, мыкаюсь по разным углам, мокрым и мрачным трущобам, ищу землю обетованную, и вот очутился здесь среди этих веселых и добрых людей. Они право же, словно ангелы».

«Хм, думаю. Ангелы. Еще минута, и нас тут вздернут на ближайшем фонарном столбе.

«Как вас прикажете величать?» – поинтересовался я на всякий случай.

«Меня зовут Вячеслав Самсонович – отозвался незнакомец – по своему роду занятий я – начертатель морских и небесных путей, я сопрягаю маршруты бродячих вселенских светил и больших надводных кораблей, и от этого на земле иногда получается счастье».

Услышав столь лестную рекомендацию, я пригласил Вячеслав Самсоновича в наш департамент морских и небесных коммуникаций. Я сам был туда недавно переведен для исполнения кое-каких служебных тягот после завершения невероятно успешной компании в Офицерском переулке. «Идемте же к нам, о милейший Вячеслав Самсонович, наш директор будет чрезвычайно рад вашему появлению. Он примет вас благосклонно. Счастье – это как раз то, что нам так не хватает в данную минуту. Если вы принесете нашему директору и нашей отчизне счастья, он озолотит вас. Ну, рублей на сто точно можете рассчитывать».

«Что ж, извольте – любезно согласился Вячеслав Самсонович – поиски Персии я могу продолжить в любую минуту, ну хоть бы даже и в обеденный перерыв. А лишняя мелочь меня совсем не обременит. Знаете, хорошо ведь завалиться в какую-нибудь полпивную со звонким червонцем в кармане. А как – обратился он ко мне – вас в свою очередь соблаговолите именовать, о храбрейший из храбрых?»

«Меня зовут безымянный капитан – ответил я – или капитан К. Двенадцатая буква алфавита – это все, что осталось мне от моего замечательного имени. Так распорядилась сама судьба».

«Почему бы и нет – согласился Вячеслав Самсонович – поступь судьбы слышна за многие версты. Я от природы подслеповат, но слух все еще отменный. Судьба сейчас как раз неспешно пересекает Гороховую улицу, совершенно не страшась быть раздавленной трамваем, троллейбусом или подгулявшим ломовым извозчиком».

Минуту спустя вблизи звякнул и заколыхался на рельсах случайный трамвай. «Смотрите – обратил мое внимание Вячеслав Самсонович – пневматический трамвай. № 04388. Он дышит. Сейчас это такая редкость». «Неужели» – откликнулся я с ноткой легкого сарказма, доступной лишь коренным обитателям Батискафной улицы. «Уверяю вас, они дышат городским воздухом так же, как и мы» – заключил мой информированный спутник. Я пригласил Вячеслав Самсоновича внутрь, и мы кое-как залезли, втискивая в узкие деревянные двери трехпудовую саблю и необъятную треуголку. Двери зашипели и захлопнулись. «Мы с вами поедем сейчас на Лифляндскую улицу – предупредил я своего спутника – там и находится наш замечательный таинственный департамент». Вячеслав Самсонович как будто бы не имел ничего против.

Так мы и познакомились и подружились с Вячеславом Самсоновичем, начертателем морских и небесных путей, уроженцем загадочной и непостижимой Персии, творцом несбыточного счастья, хотя, на самом деле, если хорошенько разобраться, были знакомы еще с самого раннего детства, но были разлучены.

Трамвай вздохнул, тронулся и покатился, набирая ход, в сторону Старо-К-на моста. Толпа вылезла было из своих гнусных укрытий и бросилась отовсюду следом, спотыкаясь и падая на рельсы, посылая вдогонку тухлые овощи и проклятья, но, не догнав, вернулась наконец к своим спокойным и мирным хлопотам, делам и повседневным занятиям.

Около

Потом я шел один одинешенек вдоль малознакомой улицы. Вячеслав Самсонович куда-то исчез. Кажется, он отстал, пристально изучая какую-то сумрачную и невнятную подворотню. У дверей департамента мы снова обрели друг друга. Директор напрасно спрашивал меня что и почему, и требовал с меня отчетов, кого это я приволок средь бела дня в сверхсекретнейший и сверхтаинственный департамент, на котором даже и вывески-то никакой вразумительной нет. «Понятия – говорю – не имею. Наверное, просто хороший человек. Вот, подобрал на Сенной да и подбросил на трамвае за казенные деньги». Я и не знаю, кто это такой. Я брожу около тайны.

Директор

Директор только рот раскрыл от такого оборота событий. «Что ж – говорит – пусть берет бумагу и карандаш, садится и чертит. Чтоб аккурат к четвергу у нас тут было счастье – а иначе три шкуры спущу».

Окошки

Мы идем с Вячеслав Самсоновичем по незнакомой улице и на нас изо всех окошек глазеют привидения. «Какая удивительная улица» – замечает и смеется Вячеслав Самсонович и мы удаляемся, молча, потихоньку, малозаметно, шаг за шагом набирая скорость, не оглядываясь, забыв посмотреть ее название, глотая воздух, зная и осязая, что каждый взгляд, направленный нам в спину, способен, при случае, развалить нас пополам, обратить нас в камень, булыжник, кусок или кубик серого мармелада, усеянный сахарными веснушками, или, того еще хуже, банановую кожуру, судьба которой – тлен и мусор, разложение, попирание, гниль, мрак, пустота.

Никто

«Но мы-то с вами будем жить вечно» – говорит Вячеслав Самсонович.

Да, наверное, почему бы и нет. Я, честное слово, горжусь им. Кто проверял? Кто запретит? Кто видел? Никто. Никто. Никто.

Не лев

«Я конечно не Лев Толстой – сокрушается Вячеслав Самсонович – но мне немного стыдно и не по себе оттого, что мы с вами вот так вот, впопыхах, оставляем незнакомую улицу, не изучив ее, не узнав даже ее названия. Испугались бог знает чего. Мы не вступили в словесный контакт с ее обитателями. Что я сообщу департаменту? Какой отчет предоставлю? Что это был Невский проспект? Садовая? Меня сразу убьют или растопчут на месте. Да и вам, гвардейскому офицеру, надо бы стыдиться и краснеть за наше поспешное и позорные бегство. Я бы вот на вашем месте бы сейчас застрелился бы или подал в отставку, как наш предыдущий директор. Тот сразу как вышел из дверей – немедленно шнырь под трамвай, вся Лифляндская улица сбежалась тогда посмотреть. А он говорит «я умираю за государя. (Все вокруг кричат, хлопают в ладоши – вот молодец!) Я отдаю ему свою душу, а тело пусть забирает… трамвай». Ну а с моей точки зрения, нечего так торопиться, нечего сгущать краски, вон и бумага туалетная вновь появилась, старик Елисеев говорит «еще на пару неделек хватит», и вполне приличная, и жизнь слава богу кое-как налаживается. Ну а призраки в окошках? А безымянная улица, полная ужаса и подвижного мрака? Что ж, прихотливая игра света и тени. Ветер, ветер, ветер, Вячеслав Самсонович. И еще раз ветер.

Вячеслав Самсонович хмыкает. «Туалетная бумага – говорит – еще не повод для душевного и нравственного триумфа». А с загадочной безымянной улицей еще предстоит разобраться.

Но нет, я не буду стыдиться. В отставку никогда. Никогда. Никогда. Никогда я не пойду по смертельному пути. Никогда не прыг под трамвай. Не шмыг. Не бряк. Мы потом сойдемся во мнении, что это, допустим, была Улица Второго Поползновения. Так и запиши. Запомни. Второго. Именно. Почему бы нет?

Вячеслав Самсонович смотрит в какие-то малоразборчивые скомканные бумажки и говорит что нет и не было такой дурацкой улицы. Ни второго, ни первого, ни поползновения. А я говорю что отчего ж нет, вот она, есть, она существует. Ее обитатели таращатся на нас изо всех мыслимых и немыслимых отверстий. Ты запиши, они поверят. Вячеслав Самсонович говорит что его повесят. Не повесят. Может быть. Да и где подобрать такую веревку? Мы ускоряем шаги и скрывается за поворотом.

Мармелад

Вячеслав Самсоноаич протягивает мне ломтик желтого будто прорезиненного мармеладу, усыпанного мелкой сахарной пылью. «Вот, мол, не желаете ли вы подкрепиться?»

Пожевать, похрумкать, насладиться фруктовой мякотью. Вкус детства.

Нет, не желаю. Кубик такой соблазнительный. Аппетитный. Упругий. Путь нам предстоит долгий. И 1–2 лишних калорий нам совсем не помешают. А вдруг это бывший офицер, превращенный злыми потусторонними силами в мармелад? Такое бывало. Я спрашиваю Вячеслав Самсоновича, где он взял его. Вячеслав Самсонович только пожимает плечами, и говорит что купил.

«Если вы не будете есть – говорит он – я принесу его домой, если доберусь, воткну в него серую суровую нитку и повешу его на елку и буду вот так целый день сидеть как безмозглый разомлевший лентяй, смотреть и беседовать. Вспоминать безвозвратно ушедшие дни».

Беседовать и беседовать с мармеладом. Кубик будет качаться на елке. Словно маятник, едва я трону и пошевелю его пальцем.

Я ему не верю. Времена сейчас трудные, лихие, военные, и мармелад сейчас днем с огнем не сыщешь. Лизавет Петровна весь город оббегала и окоченела как собака. Приходит в департамент и говорит «я вся одеревенела». А пришла с пустыми руками и они у нее дрожат. Алексей Петрович втащил ее быстренько в свою будку. Иди сюда. Щелк-щелк и запер. Ну, может быть, Вячеслав Самсоновичу необычайно повезло. Или директор, улыбаясь как дурак, втюхал ему в пятерню чуть помятую со всех краев коробчонку, как будто бы где-то своровал: «это тебе за выслугу». Господи, ну вот спасибо.

Покуда

Если вдруг злые призраки нападут на нас, справа, сбоку, спереди, сзади, я не сдамся, я буду отбиваться и махать саблей, саблей, кружить воздух, рвать в клочья холодный и липкий туман, покуда силы меня не оставят, покуда они нас не одолеют и не сожрут.

«Вот какой вы молодец – хвалит меня Вячеслав Самсонович – так и надобно поступать, так и надо, до конца, до конца, а иначе жить-то зачем».

Как это зачем? Полковая лошадь Марфа Ивановна предлагала мне настрогать пяток детишек, пока не поздно, и Лизавет Ивановна предлагала настрогать пяток-другой детишек, по сути то же самое, можно развести их и заполонить ими половину Лифляндскрй улицы, и они будут бегать и орать до глубокой темноты, а потом придут чудовища с Улицы Второго Поползновения, и все, если успеют, разбегутся по домам, захлопнув за собой входную дверь.

Двусторонний соловей

Мы идем по улице, и шепот и звуки малознакомых и безымянных вечерних птах сопровождают нас всю дорогу. Кто-то чирикает, кто-то щелкает, кто-то клевещет. Кругом возня и копошение маленьких пернатых тел. Взаимные взмахи крохотных крыл. «Я не знаю, что это именно за птица – говорит Вячеслав Самсонович – в нашем департаменте никто пока не отважился подобрать им правильного названия. Быть может, это двусторонний соловей». Я только пожимаю плечами, мол, мне-то какие дело. Двусторонний… Ну, пусть будет так. Разве это сейчас важно, в такую минуту?

Шаги

Мы идем и молчим. Дождь заглушает наши шаги.

Жизнь и слезы департамента морских и небесных коммуникаций

Персицкий слон

Раньше в Петербурге было миллион персицких слонов, они шлялись себе по улицам и весело трубили, возвещая весну, красоту и любовь, пока не вымерли от какого-то никчемного и неизвестного недуга. Фельшер кукушкин, осмотрев предпоследнего, который валялся в конвульсиях где-то на Зимней канавке, только развел руками: «Наш климат, природный и нравственный, для них физически и телесно невыносим… Да и государь, не для публики будет сказано, дает им порою слишком тяжелые и невыносимые поручения». Слоновий двор, куда любили заходить лучшие умы нашего города на чашечку-другую чаю или чего покрепче, опустел – и там обитают нынче ветер да крысы. Ветер воет, крысы пищат. Остался только один, последний – Вячеслав Самсонович, друг моей юности и сердца моего. Однажды, по большому секрету, он сказал мне за дружеской беседой: «Я здесь для того только и остался, друг мой сердечный, чтобы однажды восстать, возвестить и вострубить Страшный суд. Ты же знаешь, мою громогласную дудку услышат и на Сенной, и в Семенцах, и даже там, где простираются седые александрийские луга». Ну думаю, шутник же вы, Вячеслав Самсонович. Дай бог вам здоровья. Причем тут александрийские луга? С чего это вы взяли, что наступает конец времен? Вячеслав Самсонович с некоторых пор ходит в Департамент морских и небесных коммуникаций и проводит там некоторое время. «Чай, не пальцем в носу ковыряю». Ну да кто его знает. Пальцы у него неловкие, и не очень-то проворные и работящие, но зато мозги, да и вообще вся остальная необъятная голова – на вес золота.

На нем изящнейший мундир с шелковыми шнурками и завитками, которые завязаны на брюхе. А другие свисают до самой земли. Впрочем, не было на нем никакого особого мундира. Вячеслав Самсонович, как правило, шатался по городу в чем мать родила. Ну иногда вокруг своих чресел обернет дырявую тряпочку – иначе его в морской департамент дальше порога не пустят. А впрочем, и тряпочки никакой не было, зачем она ему.

Ему дверь охотно открывали и без тряпки, и он входил внутрь, сотрясая монументальную мраморную лестницу. А в департаменте он бывал довольно редко. Придет, скажет: «Ну, как дела?» И тяжело вздохнет. Вот за этот печальный вздох и любили Вячеслав Самсоныча.

«Потонула наша эскадра» – скажут.

«Эх, – отзовется Вячеслав Самсоныч, – нет на свете никакой особой жизни».

«Хорошо вот только, что нам с государем повезло. А то вот прям хоть в петлю».

Когда я звал Вячеслав Самсоновича, и мы закатывали после департамента в какую-нибудь полпивную – то проводили долгие часы за дружескими разговорами. Мы были с ним словно одно целое, этакий биологический и смысловой симбиоз лейб-гвардейского офицера и довольно внушительного персицкого слона. Уж и не понимаю, как такое возможно. Как будто бы все его злоключения происходили со мной – и наоборот. Вячеслав Самсонович тоже втихомолку вел и царапал свой дневник, поэтому наши голоса и страницы перемешались и переплелись, и перепутались, и нет иногда сил разобрать, где кто есть.

«И государыня вот еще наша – говорил Вячеслав Самсонович – она как сиротливый болотный огонек в бескрайних александрийских лугах. Там вечером темно и она вот тихонечко светит. А ты стоишь оцепенев. Смотришь, как бандит, в ее одинокое окошко. Случайный гренадер грозно окликнет тебя: «Вячеслав Самсоныч, ты чего тут?» Да так.. ничего… прогуливаюсь… «Уходи, скажет гренадер, а то штыком пузо пощекочу». А я щекотки куда как боюсь. Я добивался ее сердца, стоял перед ней на коленях, понимаешь, да она мне отказала. «Ступай говорит прочь, Вячеслав Самсонович, что ты от меня хочешь».

Ну мало ли.

Я говорю ей «ты жестокосердная красавица ты алмазная канареечка» и сердечко у тебя такое маленькое но довольно жестокое, жесткое. Каменное у тебя сердце. Я здесь страдаю и не знаю куда деваться. Тьма и меланхолия овладевают мною. «Капитан, дружище – говорит Вячеслав Самсонович – мне не подобраться к ней, я слишком заметен, я огромен, как переспелая тыква. Ты же молод, проворен и прыток, как хорек. Бери же алмазную канарейку, в свои заботливые цепкие руки, я ее уступаю, оберегай ее и заботься о ней в любое время дня и ночи где бы ты ни был».

Обещаю, дражайший друг.

И так я возлюбил алмазную канарейку, и даже будучи у себя, в своей заброшенной хижине на Батискафной улице, я слышу ее щебечущий голос и крохотное сердце. Оно пробивается ко мне сквозь крики пьяных ломовых извозчиков, сквозь скрежет и шепот трамваев, сквозь незримую стену пароходных гудков.

«Ну а моей любви с лихвой хватит на все остальное – говорит Вячеслав Самсонович – забирай себе свою канарейку, а я беру себе весь остальной мир – и Вселенную».

«И еще хороши водоемы наши, например, Нева, Охта, Прачка и Гренадерка – продолжает Вячеслав Самсонович – населены они молчаливой рыбой и юными речными девами. Рыб мы едим. Речных дев мы ловим и отправляем на Шпалерную, чтоб любовь значит дарили. А без любви нам всем тут крышка. И вот эскадра потонула совершенно напрасно».

Без флота мы как без левой руки, это еще великий Суворов нам сколько раз говорил, а без левой руки нет и правой, да и ног тоже нет, а может ничего такого он и не говорил.

Скучно мне стало тут, и мне надобно опять домой, в Персию, откуда я, собственно говоря, и притопал. А дорогу я позабыл. Господи, да где ж она. Наверное, где-то за Третьей рогаткой. А? А где ж еще? Надобно идти вдоль великой реки, все время вниз, вот только какой.

Тряпочка

Тошно мне тут, говорит Вячеслав Самсонович. И Департамент морских коммуникаций меня уж более не веселит. «Вы бы, Вячеслав Самсоныч, хоть бы тряпочкой прикрылись, завесились, а то ведь сюда и барышни ходят» – говорит мне бородатый швейцар, обитающий в деревянной будке под лестницей. Мне, говорит, за них краснеть приходится. «Молчи говорю собака, молчи, пока ногами не растоптал».

Швейцар боится меня и прячется в свою деревянную будочку, словно встревоженная улитка. Она справа от входа. Через маленькое окошко виднеется его торжествующая беспокойная борода. «Я, говорит, тут пока посижу». А вы, мол, Вячеслав Самсонович, остыньте.

«Вылезай говорю стервец вылезай все равно достану».

Вячеслав Самсоныч, тишайшее существо, вспыхивает вдруг как вулкан. Швейцар смотрит на него в крошечные дырочки, проверченные для вентиляции, а Вячеслав Самсоныч мечет туда гневные электрические разряды. «Как это, говорит, я чресла свои какой-то тряпочкой занавешу – не бывать этому». Для чего, спрашивается, я на свет божий рожден.

Никогда. Никогда. Никогда. Не будь я Вячеслав Самсонович.

А швейцар ему из будочки: «Не извольте гневаться».

А Вячеслав Самсонович сопит.

«Единственная говорит наша отрада – это государь. Ну и вот еще реки наши конечно, большие и малые, вытекающие неведомо откуда и впадающие неведомо куда. Ну, в подземное царство, наверное. Как знать. Если бы не он, если бы не они – растоптал бы мерзопакостную фанерную конуру вместе со стервецом-швейцаром. В лепешку. И поделом ведь». А как же, говорю, а как же говорю Вячеслав Самсоныч, любовь. Как же она? Тоже ведь полезная штука. Вы же еще недавно признавали ее могущество и полезность.

«Нет никакой любви» – отвечает Вячеслав Самсонович и топает ножищами. Все гремит и ходит ходуном. Я вот давно посвятил свое сердце государю. А государыня мое сердце отвергла «мы говорит с тобой слишком разные».

Что значит разные. Хотя есть, конечно, небольшие отличия. Ну, чисто внешние.

Я смотрю на барышень, которые приходят к нам в департамент они щекочут и щиплют меня. А у меня в сердце тоска и печаль. Я думаю «уйду я вот от вас обратно в Персию». Знать бы дорогу, проложить маршрут через пески и пустыни, запастись мандаринами или чем-нибудь сладким. А барышни, пришедшие посмотреть, меня щекочут. Что проку?

«Пошли прочь, говорю, прохиндейки», а они хохотать. «Мешаете говорю работать. Вон вся эскадра вчерась потонула».

Ну а они для того и пришли.

Тряпица

В Департаменте морских и небесных коммуникаций, сняв и сдав свою небольшую начресельную тряпочку огромному бородатому швейцару, большому и доброму, как собака, я приступаю к исполнению службы. Она невероятно трудная. Вечером, после работы, я падаю замертво прямо на улице, и равнодушные прохожие обходят меня справа и слева.

Но для начала я сдаю свою начресельную тряпку. Тряпочку. На часах десять утра с хвостиком и все еще впереди.

«Бери, говорю, милейший Алексей Петрович, сберегай эту скромную и худую тряпицу как зеницу ока и сохрани ее аккуратно прямо до вечера. Вечером я ее у тебя, бог даст, и обратно возьму». Швейцар хмыкает в густую бороду. Тряпочка куплена в английском магазине и ей цены нет. «Ты представляешь, Алексей Петрович, я за эту тряпку две деревни всяким негодяям продал по 299 душ каждая». Швейцар опять хмыкает. В нем зарождается протест. Ему не очень хочется брать в руки начресельную повязку, потому что где только она не побывала, ну да а что поделаешь. Он сворачивает ее, словно лепешку, и убирает ее в особый шкафчик. Свернутая в рулон, она смотрится даже аппетитно. У швейцара бегут по длинной бороде белые веселые слюньки. Достигая кончика бороды, они замирают, а потом срываются вниз и капают на пол. Вокруг сапог Алексей Петровича натекла уже довольно приличная лужа. Говорю ему: «Алексей Петрович, вот что, достань-ка ты ее из шкафчика и тщательно прогладь ее». Швейцар говорит «Даже не сомневайтесь, Вячеслав Самсонович». Он вытирает бороду. Смотрит на шкафчик. Я в департаменте на слишком хорошем счету, чтобы со мною понапрасну спорить. Швейцар прекрасно знает это. Он читает мою речь по губам, потому что немного глуховат, ну а я его и так понимаю.

Я невероятно талантлив.

«Знали б вы, Вячеслав Самсонович, как безгранично широка и обильна держава наша».

«Знаю, Алексей Петрович, знаю».

«Печалей разнообразных тут тоже, Вячеслав Самсонович, хватает на нашей территории».

«И это, говорю, знаю. Я вообще все знаю».

Швейцар плачет. Слезы бегут по его длинной бороде.

Словно крохотные мыши.

Хочу сказать ему: «Бросай тут все, Алексей Петрович, и бежим со мною в Персию».

Завтра же утром.

В задницу департамент.

Но я молчу.

Я стою стоймя перед деревянной конторкой и думаю с чего бы тут начать. Тусклый уличный свет так и лезет в окошко. При помощи пера и чернил я прочерчиваю и прокладываю морские и небесные линии для больших кораблей и внеземных светил. Они не должны пересекаться. «Вот тут, думаю, пройдет броненосец «Турухтан». Тут встанет на якорь канонерская лодка «Апраксин двор». А вот тут в три часа ночи, цепляя и надламывая корабельные мачты, промчится Большая медведица. Тут Малая… Вот так… Ну и пусть себе летит… Если их линии пересекутся… Ну лучше и не думать об этом. Все будет хорошо.

Барышни, пришедшие в департамент испросить милостей, не могут оторвать от моего трудолюбивого тела шаловливых и молодых глаз. Они говорят: «вот дурак-то». Это почему это я дурак. Они хихикают и тычут в меня острыми карандашами. Мои руки вследствие этого дрожат и небесные линии вопреки моему желанию некстати пересекаются.

Это не к добру.

Я говорю «пошли прочь прохиндейки» они еще больше хихикают и хохочут и еще больнее тыркают в мое тело цветными карандашами. Они говорят «расскажи нам про любовь, Вячеслав Самсонович!» Ишь чего захотели.

Мои руки и ноги сплошь все в разноцветных точках, как будто бы я заболел оспой ну или еще какой-нибудь малоприличной и малоприятной болезнью, о которой и барышням лишний раз не расскажешь.

Фельшер кукушкин будет мне делать прививки и я околею. Смейтесь, смейтесь.

Я говорю «я, барышни, например люблю свою набедренную повязку. Мы с ней как муж и жена. Она сейчас внизу в шкафчике у швейцара. Висит. Она там. Я купил ее три года тому назад в английском магазине на Большой Морской за весьма приличную и кругленькую сумму».

А они еще громче хохотать.

«Дурак ты Вячеслав Самсонович!»

Я говорю «с меня хватит». Они еще больнее тычут. «Висит, висит!» Мне пора в Персию. Где там моя подруга нательная повязка.

Вдруг на улице холодно?

Как я без нее пойду.

Девки кричат «возьми нас с собою в Персию, Вячеслав Самсонович!»

Да пошли вы нафиг.

Швейцар говорит мне: «Вы как хотите, Вячеслав Самсонович, но ваша набедренная повязка только что пропала-с». Насовсем-с. Это как это понимать? Свет очей моих… Услада-с моих чресел… Что значит «пропала-с»? Кто посмел? Не иначе девки… Ну ладно думаю, хрен с вами, я пойду в город просто так, без повязки. В чем мать родила. Так даже лучше. Пусть меня обдувает и терзает ветер. Я выхожу наружу. Лифляндская улица хороша как никогда. Слава богу, не слишком холодно. Хотя и дождливо. Мелкая морось. Вдали чернеет и зловеще сверкает загадочный Екатерингоф, куда мне очень хотелось бы однажды попасть. Я смотрю под ноги – вдруг она, услада моя, тряпочка моя, там валяется. Под ногами. Мокрая такая, несчастная. Но нет. Нету ее там. Нету. Но это ничего, ничего. Я говорю: «Прощай морской департамент». Город принимает меня в свои цепкие колдовские объятия.

Верблюжий плед

Я ложусь спать без набедренной повязки. Я укладываюсь в кровать, хотя еще вполне день, но сумрак заволакивает все вокруг и мои глаза слипаются. Ну и пусть, думаю. Ну и пусть. Я сегодня и так немало потрудился. Пальцы мои дрожат, ноги мои коченеют.

Я накидываю поверх своего мокрого туловища небольшой колючий пледик. Когда-то он был неотъемлемой частью одного верблюда. Потом верблюда убили, вынули из него все внутренности, а из его шкуры соорудили пушистый колючий плед. Вот так всегда, думаю. Живешь, живешь, потом тебя пускают на одеяла и какой-нибудь голый урод укрывает тобой свои руки и ноги. Ну, я не урод конечно это я так. В департаменте любят меня за мою красоту и усидчивость. «В морском департаменте вы просто незаменимы, Вячеслав Самсонович», говорят они. Ну хорошо, думаю. А что вот потом? Стоишь перед конторкой, перед тобой бумага, линейка, чернила, чертишь небесные линии, а из тебя после всего этого какое-нибудь дегтярное мыло вонючее навертят. Нет разве?

Я ведь завещал свое благоуханное туловище Зоологическому музею, а не какому-нибудь там костеобжигательному заводу. Душа моя пусть отправляется себе на небо, а туловище да посвятит себя и подарит науке. Вот пусть академик Павлов режет меня вдоль и поперек, ему можно. У нас не так уж и много хороших людей, и академик Павлов несомненно среди них.

А они мне: «ну и мыло конечно, Вячеслав Самсонович».

Всегда так. Я знаю что именно так оно и будет. И девки тыркают в тебя острыми и твердыми как нержавеющая сталь карандашами.

В комнате зябко и темно. Я еще туже завертываюсь в шкуру убитого верблюда. Я все думаю, заменит ли мне она начресельную тряпицу из английского магазина и прихожу к выводу что нет, не заменит. У английской драгоценной тряпочки были специальные такие длинные пристяжные тесемки, из шелковой материи, которые можно было завязать и развязать в случае необходимости, а у верблюжьего пледа нет таких тесемок. Ну нету и все. При ходьбе по улице его придется поддерживать руками, что невозможно. Да и директор наш скажет: «что это вы, Вячеслав Самсонович, в верблюжий плед вырядились, у нас сегодня не карнавал и не маскарад, ходили бы лучше голый». Ну смотри директор, ведь я так и сделаю. У меня больше нет деревень на продажу и мне нечем расплатиться в английском магазине, и я буду ходить по улицам, предоставленный своему естеству. А где моя английская набедренная повязка ума не приложу.

Мне надо набраться сил, чтобы добраться до Персии. Я знаю она бесконечно далеко от морского департамента и мне надо хорошенько отдохнуть перед страшным броском. Мне надо поесть, поспать. Молчаливый слуга приносит мне золотую яичницу. Я ем, а потом снова проваливаюсь в беспросветный мрак.

Мне снится Персия, одаренная волшебными огнями. Сгущеное молоко и мед текут прямо под моими ногами. На ветвях растут белоснежные сахарные плоды. Это моя родина. Но пока я работал и трудился в морском и небесном департаменте, я чего-то забыл как туда идти. Я очень долго работал. Девки кололи меня карандашами. Директор говорит «терпи Вячеслав Самсонович это часть твоей работы мы тебя любим». Ну знаю я вас. Если я правильно понимаю, идти надо куда-то на юг, на юг, вдоль великой реки, куда-то за Третью рогатку.

Я все думаю кто все-таки спер мою набедренную повязку. Подозрения падают на майора Дарлингтона, он известный прохиндей, потом конечно бородатый швейцар Алексей Петрович, он давно желал надо мной подшутить ну или вот барышни, которые приходят чтобы нарочно посмеяться надо мной. Они приносят с собой карандаши или берут без спросу мои, особо твердые. Я не знаю почему их пускают внутрь. Хотя я вот смотрю на них, на их молодую красоту и все во мне вскипает но мне нельзя особо оторваться от работы. Я на них смотрю, и сердце мое поет, а они знай себе карандашики точат.

Перед моим носом. Одна горизонтально держит карандаш, другая вращает ручку.

А вообще у нас довольно секретный департамент и у нас столько секретов что за них можно и расстрелять, особо и не вякая. Я тут вполне согласен.

Был у нас такой Михаил Потапыч, мой предшественник по небесному начертанию, немного сиволапый, но талантливый в глубине души человек, так его сразу на кол посадили потому что времена сейчас строгие и лихие, а он ведь и не сделал так особо ничего. Пришли к нему точно вот так же барышни «покажи нам департамент мишенька» а он им: «давайте я вам барышни уборную покажу». Потом еще столовую смотрели. А там греча, котлеты. Все то, что люди обычно едят.

И вот поймали его средь бела дня бутошники «говори мишка кому ты секреты тайные передавал». Ну в смысле немцу или шведу. А он говорит ничего никому я не передавал. Я барышень котлетами угощал, потом Вячеслав Самсоныча карандашами цветными тыкали, потом еще уборную посещали. Там ничего такого секретного. Ну кому сейчас что докажешь.

На улице поздний дождь пополам со снегом и тоска и печаль. Я уверен это все пройдет и все будет к лучшему. Так говорит наш швейцар Алексей Петрович и торжествующе ухмыляется в бороду. Впрочем, как знать.

Я верчусь с боку на бок, и пружинки подо мною пищат и скрипят. Я думаю «эдак и диван внутрь продавится где потом новый брать». Приходит молчаливый слуга и забирает тарелку из-под яичницы. Она вся в желтке. Я гляжу в окно и там, где-то далеко-далеко, я вижу Персию. Ну, думаю, мне пора. Завтра отосплюсь и сразу в путь.

Послезавтра

Ну может быть послезавтра.

Машкерад

Полковник, ряженый дельфином,

Стоит – он хочет воевать,

Солдат, одетый апельсином,

Со шведом хочет танцевать.

Покойный государь

Стоит на пристани,

Зевает

И ветер мокрый завывает,

И речка подо льдом блестит.

Счастие

Лизавета Петровна, которая давно уже работает в нашем департаменте, смотрит на меня с глубоким интересом. «Вячеслав Самсонович, я хотела бы составить ваше пожизненное счастие, исходя из чего я была бы рада быть вашей неизменной женой и невестой, ну или хотите, просто рабой». Рабой… Я задумываюсь. У меня довольно приличный особняк на Большой Морской, а у нее плюгавая клетушка в Зоологическом саду. Люди приходят и смотрят, и смеются, как она там спит, вертится, поет, ест или обедает. Я вот не знаю определенно, кого она больше любит, меня или особняк.

Говорю ей: «Лизаветпетровна, вся наша жизнь – это путешествие через ночь и холод. Так говорили мои мудрые предки, бывавшие в наших краях с армией двунадесяти языков, ну и я так говорю. Они стояли на берегу мокрой и холодной реки, и размышляли, попадут или нет на тот берег».

А она мне: «Так и есть, Вячеслав Самсонович, так и есть, через ночь и холод, я слышала это от нашего директора. Он умный человек. Давайте же путешествовать вместе. Давайте вместе переберемся на тот берег, где и счастие, и любовь, и сливочное масло. Ну тоже штука, ежели разобраться, немаловажная».

Ну я уж даже и не знаю.

Особняк у меня очень хороший, у меня триллион слуг и комфортабельный бесшумный лифт между вторым и третьим этажом. Я однажды там застрял. Сижу и думаю что ж это творится и куда страна катится. Слуги просовывают мне в щелку всякую еду и я ем. А вообще я с утра и до вечера торчу в окне. Когда люди проходят мимо, я заставляю их кланяться, ломая шапки ну или что там у них на голове, иначе я бью их палкой.

И вот я однажды брошу всю эту бренную мишуру и уйду за горизонт.

Ну, может у меня и нет никакого особого особняка, и лифта между вторым и третьим этажом тоже нет, нету ни первого, ни второго, ни третьего ни четвертого этажа, а есть довольно старый диван с кривыми пружинками и яичница, которую я размазываю каждое утро по тарелке, потому что так наверное интереснее и вкуснее.

Лизаветпетровна соглашается со мной: «Так очень и очень даже вкусно, Вячеслав Самсонович. Я сама так сколько раз пробовала».

А про особняк я нарочно насочинял, чтобы злить нашего швейцара Алексея Петровича, который живет в деревянной будке прямо под парадной мраморной лестницей. Вместо окна у него там две или три дырки для вентиляции, чтобы он дышал и не умер раньше времени.

Уж и не знаю, как он там бедняга помещается.

Я даже не уверен, существует ли в данный момент Большая Морская улица, может и нет ее, и не было, а вот Персия определенно есть, она под боком, она в моих снах и мечтах, она сразу за Кудыкиной горой, за седовласым теплым морем, в котором живут головоногие сердитые рыбы, стоит только взять и пойти. На юг, на юг, вдоль безымянной великой реки, а там уж и рукой подать. Ну а море я уж как-нибудь переплыву или перемахну с божьей помощью.

Я говорю ей «Лизаветпетровна, послушайте, мое счастие тут – это карандаши и чернила, это морские и небесные линии, это темень и морось на улице, это холодный Екатерингоф вдалеке, это далекая и недостижимая Персия, где под усталыми ногами неторопливо течет белое сгущеное молоко и нескончаемый пчелиный мед, это яичница по утрам, которую приносит лично мне молчаливый слуга. Я вот болтунью чаще всего предпочитаю. Возишь, возишь ее по тарелке в она потом вся желтая…»

Красота, да и только.

А Лизавета Петровна, хитрая бестия, отвечает: «я ведь ничуть не хуже чем тьма и морось, Вячеслав Самсонович, я лучше, чем коровье молоко со сгущенкой, да и яичнице, вручную размазанной и развазюканной по белоснежной тарелке, я тоже почти не уступаю, ну вот разве что чуть-чуть-чуть-чуть, самую малость, вам стоит хоть разок попробовать. Ну ам. Ну взгляните, ну попробуйте же, солнцеподобный Вячеслав Самсонович, ковырните, чего вам стоит. Ну хоть одну ложечку. Вот вам мое девичье сердце – ешьте его».

Попробовать… ну… господи… где же вилка… мне не хватает отваги… я лучше яичницу… Вдруг этот плод не так уж и сладок. Да и вообще я хотел изначально посвятить всю свою жизнь государыне но у нас как-то не очень-то сложилось и заладилось. Я – инженер, она – богиня, нам нельзя долго быть вместе. Я черчу, она – чирикает. Вот почему я и передал ее одному лейб-гвардейскому капитану, большому прохиндею, в которого она с детства влюблена. А у него имущества – дырявая кастрюлька для приготовления жидкого шоколаду, да вот янтарный мундир. Да и тот – честно говоря, казенный. Может, и не янтарный он вовсе, а так, пластмасса какая-нибудь.

А Лизаветпетровна сидит и тявкает и мурлычет передо мною.

Я говорю ей: «Вы слышали что-нибудь про Персию, Лизаветпетровна?»

«Ну да, отвечает, есть кое-какая информация, хотя и довольно скудная».

Неопределенные, мол, сведения.

Вобщем, клеится ко мне Лизавета Петровна самым бесстыдным и бесшабашным образом. Я черчу прямые и кривые линии, а она прямо как кошка. Вот думаю, пойти что ли пожаловаться директору, наябедничать, так мол и так мол, отвлекает от работы, так ведь он рассмеется и скажет: «брось Вячеслав Самсонович какие пустяки, рисуй и черти свои небесные линии, служи государю и отечеству». Ну а как тут служить если Лизаветпетровна так и вертится перед глазами и девки карандашами прямо в лицо тебе тычут.

Бессердечный у нас директор и вообще словно пень.

Ну, у меня вообще хорошо получаются на бумаге небесные и морские маршруты и коммуникации. Я иду и черчу. Перо, чернила – все что мне нужно. А больше и ничего. Вот например, чтоб броненосец «Кулик» с Малой медведицей невзначай не пересекся посреди Финского залива, а то ведь всем тут крышка.

Лизавета Петровна, ну не мешай ты мне ради бога. А она и прыг и скок и я не знаю господи что делать. Вот-вот рука дрогнет и что тогда.

Говорит мне: «Расскажите мне лучше про море, Вячеслав Самсонович, какое оно?»

А мне и рассказать-то нечего.

Говорю ей: «Я сейчас немного занят, несравненная Лизаветпетровна. Но вы можете составить мгновенное любовное счастие например нашему бородатому швейцару, который живет прямо под мраморной лестницей. Он человек огромный, достойный, он как монумент, он и мухи не обидит, у него в деревянной будке найдется для вас лишнее местечко, укромный уголок, где вы можете завести разнообразных и всевозможных детишек. Они будут бегать и кувыркаться по департаменту. Мы их приспособим чинить и оправлять карандашики. Хотя мою набедренную повязку он совсем вот тогда не уберег. Пропала она, пропала и я хожу по улицам совсем в чем мать родила».

А Лизаветпетровна и в ус не дует.

«Ах, я уже говорила с ним на сей счет… Я прихожу к нему в деревянную каморку а он бороду пластиковым гребешком почесывает. «Хочу, говорит, чтоб моя борода была как у Фридриха Великого». Чем, спрашивается, могу услужить?

Говорю ему: «Алексей Петрович! Голубчик! Алексей Петрович! давайте жить вместе в вашей лубяной избушке под мраморной лестницей, я вам счастие дам и все, что к нему прилагается. Мы разведем детишек и они будут прыгать и скакать как горошек вверх и вниз по мраморной лестнице, прыгая со ступеньки на ступеньку, а потом, бог даст, и по всему морскому департаменту. Пустите меня внутрь». А он мне: «Лизаветпетровна, ангел, ты давно знаешь, мое основное любовное счастие – это борода, прикрепленная самой природой и создателем нашим к моему подбородку. Я, говорит, ее с детства взращивал и лелеял. Поливал каждое божье утро померанцевой водой. Мы с ней как одно целое, как единая плоть. Она состоит из волос, а я из мяса там кожи и всяких костей. Она и есть моя неформальная невеста. Понимаешь? И вот как я останусь без нее?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.