Илья Малыгин
Юродивый

                              I grieve in stereo, the stereo sounds strange

                                    You know that if it hides, it doesn't go away

                                    If I get out of bed, you'll see me standing all alone

                                    Horrified on the stage, my little dark age

                              MGMT, Little Dark Age

Глаза не хотели разлепляться. В этом им помог утренний свет, бивший из окна, ставни на котором автоматически поползли вверх с первым же звонком будильника. "Ну ещё пять минуточек!" – подумал Владимир Старообрядцев, с непонятной обидой на будильник, на яркое летнее солнце, на факт, что нужно идти на работу. Такие обиды обычно возникают у школьников и студентов. Ан нет, взрослые мужики от них тоже не застрахованы.

В спине погано стрельнуло, когда он повернулся на бок. В глазах потемнело, когда слишком резко сел на кровати, свесив ноги. Чуть-чуть придя в себя, Владимир оглянулся. Жены рядом не было, уже ушла в клинику, на работу. Ну или куда (или к кому) она встаёт ни свет ни заря.

Проходя через зал в ванную, Владимир громко произнёс:

– Кофе!

На кухне зажужжала кофе-машина. В ванной загорелся свет, стоило ему только вступить на порог. Владимир упёрся руками в раковину и внимательно посмотрел на мужика, пялящегося на него из большого зеркала. Тёмные волосы подстрижены коротким ёжиком (причёска так и устаканилась со времён армии), который уже очень скоро нужно будет идти ровнять; глаза пронзительного серо-голубого оттенка с покрасневшими от хронического недосыпа белками; щёки заросли колючей щетиной, которую он пока не собирался брить. Может и выглядит неряшливо, но ему нравилось. Тело оставалось крепким, плечи неизменно широкими – опять спасибо армии и многолетним тренировкам, продолжающимся по сей день. Всё портили страшные шрамы от ожогов, растянувшиеся от левого плеча вниз по руке, по левой стороне туловища, по левой ноге, до самой левой пятки. До сих пор Владимир благодарит судьбу, что этого ужаса нет на его лице. Он мог бы исправить всё это безобразие, сходить в клинику (да хоть в ту, в которой работает его жена), где ему пересадят нормальную кожу. Ещё во времена его юности подобные операции уже проводились, а сейчас вообще никаких проблем не должно было возникнуть, особенно с оплатой. Но он не хотел. Страшные ожоги служили напоминанием. Вот только чего? Бессмысленности последней войны? Его собственного молодого безрассудства? Алчности правящих нынче людей? Он и сам не смог бы ответить на этот вопрос.

Умывшись и почистив зубы, Владимир вытер лицо и взял с раковины пузырёк, вытряхнул из него красную таблетку и, положив в рот, не запивая проглотил. Утром – красную, днём – жёлтую, вечером – зелёную. Стрельба в спине, неожиданное потемнение в глазах, "светофор" из таблеток – вот та цена, которую приходится платить, если дожил до пятидесяти семи лет и не хочешь продлевать жизнь имплантами и протезами. Цена принципов.

                        ***

Прежде чем пойти на кухню, Владимир глянул в конец коридора. Прямо по курсу комната сына, справа – дочери. Из-под двери дочери бил солнечный свет, не раздавалось ни звука. Наверное ушла в школу. Помимо живого солнечного света из-под двери сына пробивалось мёртвое электрическое свечение. Раздавалось клацанье клавиш. Играет, наверное, или занимается очередной "халтурой" в сети. Скорей всего всё-таки "халтурой", если бы он играл во что-нибудь, из комнаты приглушённо лилась бы ругань, от которой даже сапожники краснеют. А учитывая, что он не был любителем просыпаться раньше полудня, то скорей всего этой ночью не ложился совсем.

Владимир лишь покачал головой и пошёл на кухню. Не было настроения начинать день со скандала, который не приведёт ни к чему, кроме потери нервных клеток, которых у него и так осталось с Гулькин нос.

На всю кухню раздавался запах кофе. Настоящего кофе. И неважно во сколько нынче обходится пачка настоящих кофейных зёрен. Их с женой зарплата позволяла не пить синтетическое говно, которое многие теперь воспринимают как настоящий кофе. И слава богу.

Он вынул дымящуюся кружку из машины, та благодарно запищала. Кофе конечно хорошо, но без порции "хороших известий" утро не такое доброе.

– Двести пятый канал!

Система Smart house послушно включила широкий экран, встроенный в стену. В самом разгаре были утренние новости. Ведущую можно было перепутать с женщиной – обворожительные внешность, улыбка и голос (как у всех ведущих), но глаза слишком мёртвые, даже для "рупора пропаганды". Робот, зачитывающий заготовленную информацию.

– …тем временем, в администрации города, в присутствии министра внутренних дел, продолжается заседание, посвящённое обсуждению целесообразности присвоения автономного статуса Просперитас-сити. Конечно, пока не стоит делать поспешных прогнозов, но…

"Лёд не трогается уже много лет, господа присяжные заседатели."

Автономный статус. Немудрено, учитывая как мегаполис разросся за последние пару десятков лет. А если это действительно произойдёт? Прописка может в одну секунду превратится в отдельное гражданство. В теории может произойти вооружённый конфликт между городом и остальным государством. Не похоже на 2056 год. Скорей уж средние века.

Робот, косящий под человека, тем временем продолжал вещать следующую новость:

– Часть средней полосы страны вновь охвачена пожарами. Во многих субъектах уже введён режим ЧС. Несмотря на усилия пожарных и спасательных служб, огонь продолжает распространяться и уничтожать небольшие поселения…

Дальше шли съёмки с места событий и карта, на которой были показаны основные очаги возгораний. Владимиру даже смотреть было необязательно, он и так уже догадывался. Да, действительно – Нео-Сидней (когда-то Воронеж и область) был усеян страшными красными точками. Кто бы сомневался, что основная заваруха происходит именно там.

"Пьяное пляжное быдло, – думал Владимир. – Сначала свой континент спалили к чертям, что там жить стало невозможно, теперь и этот гробят!"

Он немного отвлёкся от новостей (теперь там речь шла о том, как Новая Китайская Империя и Япония никак не могут решить чей именно протекторат действует на Дальнем Востоке – вопрос мусолится уже не один десяток лет и успел поднадоесть Владимиру) и взглянул на картину которая висела на стене за обеденным столом. Портрет маслом, на котором художник достаточно умело изобразил его семью. Он был против всей затеи с позированием и запечатлением себя и родных на холсте, но жена настояла. Во все времена (а тем более сейчас) иметь собственный портрет – значит иметь достаток, а значит и статус. Не очень дешёвые понты, короче говоря.

Портрет висел на этой стене уже год и Владимир всё думал о том, чтобы его перевесить куда-нибудь ещё – на кухне он был совсем не к месту. Он, в коричневатом строгом костюме, который всегда надевал только по особенным случаям, слева жена Оксана в кричаще красном платье (с относительно недавних пор блондинка с длинными волосами и искуственно удлинёнными ногами, которые, наверное, нужны были, чтобы носить большую искуственную грудь). Они держали руки на плечах их сына и дочери, которые сидели на стульях. Восемнадцатилетний Петя в расстёгнутом пиджаке и с тридцатью килограммами лишнего веса и шестнадцатилетняя Клара – довольно субтильная девушка с выбритыми висками и длинной выкрашенной в бирюзовый цвет чёлкой, падающей направо, которая даже на портрет не согласилась надеть к костюму ничего кроме белых высоких кед.

На первый взгляд типичная семья для нынешнего времени. Но как раз в этом-то и была проблема. Не в семье. Во времени.

– Выруби! – крикнул Владимир и экран погас, не дав ведущей-жестянке закончить расхваливать продолжающееся много лет развитие "зелёной" энергетики в Демократической Республике Россия.

Только сейчас он заметил, что в дальнем углу стола расставлен примерно десяток пузырьков с таблетками. Понятно с какими. Несмотря на то, что Оксане, словно Буратино, отточили внешность по её хотению и велению, несмотря на жизнь в комфортных апартаментах, высокооплачиваемую работу, наличие семьи и проживание в крупнейшем из оставшихся в мире мегаполисе, ей всё равно жилось крайне несчастно. Разумеется, вместо того, чтобы выяснить причину своей тоски и разобраться с ней раз и навсегда, она села на антидепрессанты. Сразу на несколько видов "колёс". Владимир её не винил – в условиях нынешнего общества и политического строя последних соплежуев, почти каждый при появлении маломальских проблем садился на легализованную химию – просто у него сердце разрывалось от лицезрения того, как его дорогая Оксана, которую, пусть уже и не так сильно после произошедших с ней "метаморфоз", он любил, гробит здоровье и душу.

Он отошёл к панорамным окнам. С тридцать пятого этажа жилого комплекса открывался обширный вид на всю округу, повезло что солнце встаёт с другой стороны, иначе слепило бы так, что ничего нельзя было бы разглядеть. Просперитас-сити. Во всём своём величии и отвратности. Прежняя Москва, которая подобно опухоли разрослась так, что широкой окружностью поглотила Тулу, Калугу, Тверь, Владимир, Рязань и всё что было на пути. Население примерно пятьдесят миллионов и с каждым месяцем эта цифра только растёт, несмотря на невероятную смертность и низкий показатель средней продолжительности жизни. Немудрено, учитывая сколько людей со всего мира сюда стекается и сколько среди них полнейших маргиналов.

Владимир потягивал кофе, разглядывая высоченные жилые комплексы и небоскрёбы делового центра вдали, верхушки которых было тяжело разглядеть даже в ясную погоду, как сейчас, а уж когда город накрывало тучами, начинало казаться, что они просто растворяются на определённом этапе своего возвышения, и думал, что не очень расстроится если всю эту "красоту" накроет дымом лесных пожаров, когда огромный воздушный погрузчик проревел в нескольких метрах от его окон. Владимир был не из пугливых, но эхо войны возродило в его голове зрелище вражеского танка, с рыком неумолимо надвигающегося прямо на него. Он отпрыгнул от окна, часть горячего кофе из кружки ошпарило здоровую правую руку. Челюсть свело судорогой, так Владимир сжал зубы от неожиданной боли, но всё равно не издал ни звука. Много чести для такой ерунды. Этим олухам вроде бы строго запрещено летать в близи жилых зданий, но куда там. В условиях левого либерализма любой запрет для рядового обывателя всё равно что вызов, брошенный его личной свободе.

Первым же побуждением было распахнуть окно и швырнуть кружку с остатками кофе вдогонку этому драндулету, покрывая пилота последними словами, но Владимир сдержался. Погрузчик всё равно уже далеко, да и кухонную утварь жалко.

Он посмотрел на правую кисть, слегка покрасневшую. Ещё и вторую руку хотят ему изуродовать что ли? Те самые люди, за которых он кровь проливал? На пути от кухни до спальни Владимир сдавленно хихикал.

Была середина лета, днём должно было возникнуть жуткое пекло, но Владимиру было как-то всё равно. Он достал из гардероба болотного цвета штаны "карго" со множеством карманов, простую серую футболку и песочного цвета плащ. Не совсем то с чем ассоциируется офисный работник, но так как дресс-код отменили все мало-мальски крупные фирмы и компании ещё много лет назад, как способ угнетения личной свободы (в первую очередь женщин, конечно), какая теперь разница?

Свой образ Владимир дополнил в коридоре, натянув на ноги тёмно-коричневые "найки". Они значили для него кое-что. В завещании, которое отец оставил ему перед самой смертью, отдельным пунктом значилась пара кроссовок "Найк". "Новые, почти не доставали из коробки, тебе должны быть впору." И действительно, сели как влитые, когда он впервые их натянул. Трудно поверить, но отец купил их ещё в те времена, когда кроссовки "Найк" производились в Америке и смог сохранить их до самого своего дня смерти, в 2046 году. Вопрос – зачем? Хотел оставить сыну что-то из доглобализационной эпохи, потому что знал что тот это оценит? Передать частичку своего времени, а значит и себя? Владимиру нужно было самому придти к собственному ответу.

Кроссовки он носил уже шесть лет и они продолжали выглядеть, как только что из коробки. Во-первых, когда-то корпорации делали свою продукцию надёжной и износостойкой, пока не поняли, что можно делать больше денег, производя быстро приходящий в негодность ширпотреб, который потребителям нужно будет заменять чаще, за деньги. Во-вторых, с самого детства его учили бережно относиться к собственным вещам, и это был тот урок жизни, реальную ценность которого он осознал только в зрелом возрасте – чем позже сломаешь или порвёшь (если вообще это произойдёт), тем позже (если вообще когда-нибудь) корпорации поимеют с тебя ещё барышей.

Он выпрямился перед шкафом с верхней одеждой. Одна из створок замерцала и вот она уже зеркало в человеческий рост. Мда. Выглядел Владимир так, словно схватил первое что попалось в магазине. Ещё в пятнадцать лет он высказал желание одеться подобным образом, на что мама (земля ей пухом) воскликнула: "Ты что, Дункан Макклауд?". Были времена. Но раз теперь всем насрать как кто одевается, почему бы не реализовать свои юношеские мечты?

Владимир провёл рукой у стены рядом с косяком входной двери, на замаскированной дверце потайного ящика согласным зелёным цветом засветился логотип частной охранной системы и дверца отошла в сторону. Он достал из выемки свой бумажник. Пластиковыми картами уже почти никто не пользовался (а наличными и подавно), но Владимир всё равно продолжал таскать при себе бумажник. Вдруг когда-нибудь пригодится. Помимо старых кредиток и парочки мятых замусоленных купюр, в бумажнике хранился ещё один важный артефакт прошлого. Их с Оксаной фотография. Любительский снимок, запечатлевший их ещё молодыми. Владимир уже даже не помнил кто их тогда снимал, но отчётливо помнил место, которого теперь нет и в помине, и год. Рязанский крепостной вал, у местного кремля, 2029 год, ещё до войны. Там теперь самый большой в Рязанской префектуре (да, обозначение субъектов правительство решило без зазрения совести содрать у япошек) торговый центр. Они на самом верху вала, садящееся солнце оранжево освещает их счастливые лица. Молодой Владимир (уже с по армейским стандартам короткой стрижкой), широко улыбаясь, обнимает хохочущую Оксану, которая прижимается головой к его груди. Выше не может – до вмешательства хирургов ещё долго и она всё ещё "метр с кепкой". Губы не налиты силиконом, волосы каштановые, стрижка "под мальчика", груди почти нет. Ещё не села на "колёса".

Владимир подавил всхлип. Зачем он это делает почти каждое утро? Зачем разглядывает старую фотокарточку? Зачем держит её в бумажнике? Почему давным-давно не выкинул её? А зачем ему эти старые кроссовки, которые до сих пор так удобно сидят на ногах? Чтоб помнить кем они все были. Людьми. Настоящими.

Он бережно ткнул фото в бумажник, бумажник – в карман плаща, и вышел за дверь. По отпечатку пальца заблокировал замки. Владимир мог бы зайти в лифт и спуститься на -3 этаж, на парковку. Там стояла его машина, "форд" с электродвигателем новой модели, хотя машиной этот "вибратор" было тяжело назвать. Да и настоящим "фордом" тоже. По мнению Владимира автомобили перестали существовать с полным запретом сжигаемого топлива.

Ездил он на машине лишь при крайней необходимости и, раз уж времени ещё полно, то почему бы не поехать на метро? Весь центр стоит в пробках, это он по новостям услышал. К лифту он не пошёл, решил спуститься по лестнице. С тридцать пятого этажа долго и муторно, конечно, но неплохая разминка для его старых костей. Да и потом – кофе по утрам неплохо бодрит, но до конца его приведёт в чувства только длительный спуск.

                        ***

Жилой комплекс считался приличным, поэтому с избытком граффити, разной степени упоротости, было только на стенах внутреннего двора, походящего на глубокий колодец, в который мог зайти любой желающий. Сквозь зубы поздоровавшись с парочкой знакомых соседей, Владимир прошёл на большую лестницу, ведущую из внутреннего двора на оживленную улицу. Там-то они его и поджидали. "Гончие" режима. "Штази" середины двадцать первого века.

Их было четверо. Три соплячки и один сопляк, немногим старше его сына, форма на них сидела комично – слишком большие и плотные бронежилеты, а на головах кургузые шлемы с прозрачными забралами. Они дерзким шагом направились к нему. Сейчас опять начнётся…

– Старый кусок расистского дерьма вышел проветрить кости? – пробубнила самая крупная из полицейских, которая была почти на голову выше Владимира. Офицер Кох явно сидела на каких-то гормонах из-за чего с каждым днём всё меньше походила на девушку. Но и на парня не становилась похожа. Так, что-то среднее.

– И вам доброе утро, офицер Кох. Знаете, оно было бы ещё добрее, если бы вы хоть один день меня здесь не поджидали.

– Рот закрой, мразь. И обращайся к Кох и всем остальным "офицерша", понял? – невысокая смуглая служительница закона по фамилии Альварес угрожающе шагнула на Владимира и положила руку на дубинку, висевшую на поясе.

Феминитивы, подумал Владимир, точно. Никак не привыкнет. Или не хочет привыкать?

– А к вашему коллеге обращаться так же? – Владимир ткнул пальцем в хлюпика, который каждый раз приходил с Кох и Альварес.

– Да, так же. Я рассматриваю себя, как женщину. Это мой выбор.

Владимир лишь хотел подшутить, а оказалось, что задал вежливый вопрос.

– Понятно. – Владимир глянул на четвёртого служителя закона, которую раньше не видел. Со смазливой мордашки из-за круглых очков и забрала смотрели глаза полные ненависти, на бронежилете приклеен многополосный малиново-красно-белый флаг. Лесба. – Господи боже.

– Тебя что-то не устраивает? – ещё более грозно спросила Альварес.

– А я всё ждал когда кто-нибудь из вас спросит. Да, меня не устраивает, что вместо того чтобы заниматься делом и ловить преступников вы почти каждое утро ловите меня здесь непонятно зачем и поливаете грязью. В Рязанской префектуре полно притонов, больше чем ты, – тут Владимир ткнул в Альварес – получаешь в месяц. Среди их посетителей и держателей полно твоих земляков. Вот кого реально надо пресовать.

Реакция не заставила себя ждать.

– Pendejo! – Альварес придвинулась к Владимиру почти вплотную, выхватив дубинку.

Телескопическая дубинка с мини-электрошокером на конце теперь находилась в паре сантиметрах от его лица. Если эта психованная (но насколько же всё-таки сексуальная) латиноамериканка вздумает пустить искру, придётся плохо. Владимир не отступил назад, как сделали бы многие рефлекторно. Даже не моргнул. На войне он перестал трястись от вещей пострашнее, чем низкорослая злобная сучка, которая возомнила себя кем-то, просто нацепив форму.

– За то что ты сделал неделю назад, тебя убить мало! Именно от таких как ты мы уже столько лет пытаемся отчистить общество.

Альварес метала глазами молнии, Кох взглядом говорила – "Ну же, врежь ему!", смазливая лесбиянка продолжала смотреть с холодной ненавистью, а "хлюпик" пытался прогнать нескольких зевак, которым стало интересно что вообще здесь происходит.

Лицо Владимира было как застывшая маска. Он не выказывал ни единой эмоции. Пусть они знают, что он их не боится. Что не принадлежит им. С этими мыслями он скосил глаза на кончик дубинки и поинтересовался:

– Отличная дубинка, Альварес (он до последнего не хотел произносить слово "офицерша"), но разве не убедительнее угрожать человеку пистолетом? Ах да, никак не уложится в голове – у вас же отобрали оружие. Негуманно ведь. А твоим землякам с улиц это только на руку. Как думаешь, сколько конфискованных у вас стволов попало к ним в руки?

Альварес уже широко замахнулась дубинкой, чтобы прописать Владимиру в челюсть (для начала без искры), и проорать, что обращаться к ней нужно исключительно офицерша, но здоровенная Кох остановила её руку и кивнула на "хлюпика". Он с кем-то напряжённо переговаривался по встроенной рации. На прозрачном забрале всплыла голографическая карта и какие-то цифры (координаты и коды преступлений, наверное). Он строго произнёс слово "Принято!" и повернулся к напарницам.

– В промзоне, в районе "Маленького Мехико", крупная перестрелка. Ребятам нужно подкрепление.

"Что они там будут делать? Швыряться дубинками в вооружённых обдолбаных головорезов?"

Альварес сложила дубинку и взглянула на Владимира испепеляющим взглядом бессильной ярости. Они все на него так смотрели, злились и только потому, что знали – он был прав.

– Тебе повезло. Только попробуй хотя бы один день не явиться в участок и не отметиться! – прошипела Альварес. – Тюрьма тебе не светит, но ты всё ещё под подпиской о невыезде. Из префектуры ни шагу.

Владимир ничего не ответил и лишь когда копы развернулись и пошли вниз по лестнице на улицу, крикнул вдогонку:

– Удачи не словить пулю, офицерЫ.

На последнюю букву он сделал особенное ударение. Лишь "смазливая" обернулась всё с тем же выражением на лице. Судорогой что ли свело?

Владимир облокотился о перила. Такие вот ситуации, в которых он изо всех сил старался держаться холодно и достойно, очень выматывали.

Он глянул на цифровой циферблат часов над входом в комплекс, под которым светились дата и день недели. Да, сегодня вторник, значит то из-за чего приходили свиньи случилось ровно неделю назад. А что тогда случилось? Он хорошо помнил тот вечер, но не понимал за что против него завели дело.

Он возвращался с работы и, проходя мимо очередной подворотни, услышал приглушённые крики о помощи. По голосу Владимир определил, что зовущий – человек преклонного возраста. В подворотне было трое молодчиков, которые швыряли друг другу какого-то старика, словно тот был мячиком. Время от времени один из них бил старика по лицу, которое и так уже было похоже на кровавую отбивную. Неясно, было ли это ограбление или случайный приступ агрессии молодняка по отношению к старшим. Владимир не раздумывал. Он подбежал, схватил ближайшего за волосы и приложил лицом о ближайший мусорный бак (этот моментально вышел из строя). Двое других отвлеклись от жертвы и бросились на непонятно откуда взявшегося "защитника прав старпёров", как потом Владимира с сарказмом называли в суде. Первый замахнулся ручищей, целя Владимиру в челюсть, но тут же получил по ней сам и отскочил в сторону. Второй схватил Владимира за плечи и хотел прописать коленом между ног, но он легко парировал атаку, лбом врезал второму в нос (перелом) и, ухватив того за загривок, приложил физиономией о собственное колено, отправив в нокаут. Первый не терял времени в сторонке и уже выхватил воронёный пистолет, который в результате недолгой схватки, перешёл Владимиру. Он ухватил его за дуло поудобнее и несколько раз обрушил рукоятку на владельца. Результат – проломленный череп. Владимир бросил пистолет на землю и помог подняться старику, который даже подальше от места драки самостоятельно отползти не смог. Только Владимир хотел предложить дедушке проводить того до больницы, как выход из подворотни, со скрипом шин, перегородила полицейская машина. Забавно, они очень оперативно приехали в тот момент когда их присутствие было уже не нужно. Двое сотрудников вышли из машины, но не успели сделать пару шагов по направлению к Владимиру и старику и задать хотя бы один вопрос, остановились как вкопанные и пооткрывали рты. Вместо того, чтобы предложить двоим пострадавшим помощь и расспросить о произошедшем, один из молодых полицейских без прелюдий заявил, ухватившись за дубинку: "Вы арестованы!". Владимир лишь ещё раз оглянулся на поверженных бандитов. Он хорошо их разглядел ещё когда только заметил потасовку, несмотря на полумрак, который присущ подворотням, и прекрасно осознавал, что по итогу получится из его добродетели. Нападавшие были чёрными.

С точки зрения прибывших полицейских (и позднее общественности) он был конченой сволочью, расистом, не имеющим терпимости к расе, прошедшей через рабство, сегрегацию, много лет унижения и притеснения. Таких как он нужно изолировать от общества, по возможности навсегда, чтобы не портить дивный новый мир.

Их отвезли в полицейский участок и забросили в изолятор. Владимир не волновался за себя (не в первый раз уже), больше он волновался за старика, которого звали Константин Фёдорович. Ему нужно было в больницу, причём чем скорее, тем лучше – на нём живого места не было после близкого общения с "угнетёнными меньшинствами". Владимира и слушать не хотели, а ведь он через прутья решётки пытался донести простейшую мысль – если не отдать Константина врачам, он скорее всего умрёт. Непонятно, взыграла ли в свиньях жалость или они просто хотели, чтобы Владимир наконец отстал от них, но они вызвали неотложку и старика увезли. Он остался в камере один. Так он и просидел до самого утра, если не считать "ночного визита". Когда он спал к нему в камеру ввалились трое полицейских и, скинув со шхонки, принялись избивать. Владимир почти не пытался сопротивляться – осознавал, что только ухудшит своё положение. Один из них всё не переставал приговаривать: "Нравится быть на их месте, паскуда?". Били очень умело – следов почти не осталось. Несмотря на то, что в государстве давно наступила эпоха либерализма в самой его, казалось бы, человеколюбивой формации, в которой было непозволительным нарушение прав и свобод человека, нравы и навыки у полиции остались те же, что и во времена Союза или во времена Федерации. Некоторые вещи никогда не меняются.

Наутро пришёл выделенный государством адвокат, который всем своим видом говорил – ты мне отвратителен, но свою работу я постараюсь выполнить. Не очень обнадёживающе.

Однако, произошло неожиданное. Судебный процесс закончился за несколько дней (ничего необычного; подобные дела закрывались быстро), но Владимир не получил длительный тюремный срок. Он в шутку предположил, что это из-за переполненности тюрем, только стоячие места и остались, но, как ни странно, сработали оправдывающие факторы – "пострадавших" представителей меньшинств было больше, один из них был вооружён, а сам Владимир был примерным семьянином, исправно работающим и платящим налоги гражданином, а также ветераном пусть и ныне непопулярной, но важной в становлении государства войны. Константин Фёдорович на процессе не присутствовал и почти не упоминался не то что как пострадавший, но даже как участник. Даже если бы в тот момент он не лежал в больнице под капельницей, его бы всё равно не допустили. К поколению Владимира относились довольно холодно, с формулировкой "принимавших участие и пассивно поощрявших мизогинию и расизм", но всё же не лишали базовых прав (ведь именно они привели нынешних правителей к власти и позволили им привести страну ко "всеобщему процветанию"). Существование же поколения Константина Фёдоровича как будто старались не замечать. То поколение, по официальной формулировке, подавляло феминизм, насаждая патриархат, и продвигало расистские взгляды на мир. О каких правах могла идти речь?

По итогу на Владимира повесили условку в два года продолжительностью и подписку о невыезде из префектуры продолжительностью в пол года (вдруг дело за это время успеют пересмотреть?).

Напоминанием об этом служил маленький датчик, вживлённый в правое запястье. Его желтоватое мигание можно было разглядеть через кожу; только Владимир выйдет за границу Рязанской префектуры, электрический разряд, способный свалить с ног даже быка, отправит его на землю дёргаться и пускать слюни в ожидании прибытия правоохранительных органов, которые, не церемонясь, отправят его прямиком в "казённый дом", уже без всяких разбирательств и прочей правовой показухи.

Владимир всё смотрел на датчик и никак не мог понять за что ему всё это. За то, что он спас пожилого человека от ограбления субъектами, которых он всегда будет рассматривать как гостей на этой земле, несмотря на то, в каком поколении они официальные граждане? Или за то, что он сделает в будущем? Это имело смысл, так как "исправляться" он не собирался и жёстко ставить на место особо зарвавшихся "гостей" продолжит и дальше. Даже под угрозой тюрьмы.

Он оторвался от датчика и вновь глянул на часы над входом. Поразмышляет в обеденный перерыв, сейчас нужно было бежать к метро и отправляться на работу.

                        ***

На улицах Просперитас-сити всегда можно увидеть что-то, что вызовет у таких людей как Владимир неприязнь или самый настоящий шок, и это даже без учёта гетто, которых за последние годы возникло даже слишком много. Этот день не стал исключением.

Первым он преподнёс следующее – оживлённая улица, каких-то двадцать минут езды на метро до центра префектуры, а у стены прямо рядом со входом в продуктовый магазин один парень орально ублажает другого. Издалека могло показаться, что один из них упал на колени и содрогается от рыданий, а его товарищ старается его утешить, поглаживая по рыжим патлам. Казалось, что если бы не гомон людского потока, Владимир мог бы услышать причмокивания. Кстати о потоке. У Владимира, даже спустя столько лет, не могло уложиться в голове, как все эти люди, которые вместе с ним идут по своим делам, входят и выходят из продуктового, умудряются никак не обращать внимание на подобную картину. Эти двое ведь не просто дружески беседуют, в конце концов. Нет, Владимир не ненавидел секс-меньшинства и не был из тех, кто считал, что подобных людей нужно предавать огню. Он просто продолжал задаваться двумя вопросами – почему сексуальных девиантов хлебом не корми, дай только оповестить о своих "особенностях" окружающих в разной по степени адекватности форме и куда бы делось безразличие всех этих людей, если бы он вёл себя как эти двое? Что было, если бы они с женой решили "разрядиться" здесь же, а Владимир кричал бы каждому проходящему, что любит, когда его жена не снимает чулки при подобных занятиях?

Ноги Владимира сами собой затормозили, он практически остановился, когда поравнялся с двумя "страстными любовниками". Тот, что опирался о стену, похоже заметил нарушение в непрерывности потока людей, даже через полуприкрытые от блаженства веки. Его большие кричаще зелёные глаза полностью раскрылись, огромное кольцо в носу слегка покачнулось. Он расслабленно улыбнулся.

– Топай дальше, дедуля. Нам третий не нужен.

Владимир совсем остановился. Он сначала не поверил – этот молодчик ему подобное говорит? Скорей всего мысли отразились на его лице, так как блаженство на лице "удовлетворяемого" заметно померкло.

– Тебе что ли не нравится, то что ты видишь? Нам насрать. Не нравится – не смотри.

Рыжий на коленях оторвался от занятия, к которому проявлял всё возможное усердие и слипающимися губами произнёс:

– Это мой выбор!

Владимир тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Насколько бы отвратительной не была вся эта картина – и двое геев с сексуальным недержанием, и безразличное к происходящему окружение – она удивительно сильно затягивала. Как моменты в особенно жестоких фильмах ужасов – ты вроде бы и хочешь отвернуться от жути, происходящей на экране, но непонятно почему продолжаешь смотреть.

Владимир пошёл дальше. Позади он расслышал:

– А что ему нужно-то было?

– Ничего, дорогой. Он просто завидует нашей любви. У самого давно уже не встаёт, наверное…

Правый глаз у Владимира подёргивался, он повёл плечом, чтобы немного разогнать приливший к правой руке гнев. Левая обожённая рука заныла. Нельзя выпускать зверя, особенно с условкой, особенно по таким пустякам. Но накопившиеся эмоции всё равно требовали выхода.

– Глиномесы бесстыжие!

Тут же Владимир понял, что зря это сказал. Понял, но о сказанном всё равно не жалел. Из-за угла резко, словно чёрт из табакерки, выступила металлическая фигура, на пол головы выше Владимира.

– Внимание, замечен hate speech! Гражданин оставайтесь на месте!

Ну конечно, один из киборгов, разработанных для поддержки полиции. Именно киборг. Несмотря на угловатость железного чёрного корпуса и невозмутимый дребезжащий голос, "дубина" перед Владимиром не являлась полноценным роботом, так как мозг в человекоподобной голове стоял человеческий. Лет десять назад правительство попробовало выпустить роботов на улицы, но тут же отозвало, когда один из новоиспечённых служителей закона пустил на фарш компанию уличных художников, которые не послушали его приказа оставаться на месте. Для подобной работы были нужны человеческие извилины, а не нолики и единицы. В лишних мозгах для этих целей дефицита не было, учитывая насколько была велика смертность среди человеческих полицейских, которые, поступая на должность, подписывали контракт, по которому их тела после смерти попадали в собственность департамента. Уравнение было простое – почти полная неприкосновенность бандитов по расовому признаку + разоружение полиции = больше дохлых свиней = больше киборгов.

Киборг тем временем продолжал гудеть через динамик, расположенный в районе рта:

– Согласно Уголовному кодексу, hate speech карается арестом на сутки и штрафом десять тысяч республиканских рублей! Оказывайте содействие и не пострадаете!

Всё-таки забавная тема была с этим hate speech – матерись хоть на всю округу, никто и слова не посмеет сказать, но только попробуй выдать хоть что-то, что (в теории) может оскорбить национальные и сексуальные меньшинства или что-то, что может рассматриваться как разжигание сексизма, и кара не заставит себя долго ждать. Вроде бы даже само слово "меньшинство" относилось к злополучному hate speech. Владимир не собирался грузить своими размышлениями киборга, так как знал, что, несмотря на с виду неуклюжий вид, с этими штуками шутки плохи. Видел он однажды прямую трансляцию с бодикэма одного из них, которую крутили по ящику. Проводилась зачистка крупного притона одной из банд, которая отказалась платить "крышу" администрации города. Киборги эти и пехотинцы, и ракетные установки, и самураи в одном лице.

Владимир осторожно заговорил:

– Ладно вам, офицер. Вы выглядите как… эм… работник, который уважает собственное время…

Два круга из голубых диодов, которые были у киборга глазами, были сфокусированы на Владимире и ни на чём больше.

– Почему бы вам не принять от меня, скажем, двенадцать тысяч прямо сейчас и не тратить драгоценное время?

Киборг оставался непроницаем. Владимир уже начал ждать, что его вот-вот вырубят за попытку дать взятку (всегда есть вероятность нарваться на честного), но тут из металлической груди выехало что-то вроде небольшого терминала. Значит, повезло. Владимир положил большой палец правой руки, в который был вживлён банковский чип, в выемку. Транзакция прошла успешно, об этом свидетельствовала появившаяся галочка на экране терминала и засветившаяся надпись "-12000 Р.Р." вдоль большого пальца.

– Благодарю за щедрый взнос в фонд Полицейского Департамента Просперитас-сити. – киборг отдал честь и исчез за углом, из-за которого и появился, продолжая патрулирование.

Может быть телом этот "офицер Мёрфи" и был продвинутым киборгом, символизирующим весь современный хайтек, но мозгами он оставался всё тем же ментом. Некоторые вещи в этой стране никогда не поменяются.

В такие моменты можно было бы пофилосовствовать о том, является ли человек человеком, если всё что осталось от него прежнего, это лишь головной мозг, а всё остальное – холодный мёртвый металл, но Владимира особо не тянуло. Если ты перестаёшь чувствовать боль (а эти киборги перестали), то ты постепенно перестаёшь понимать и забываешь, что это такое, а значит можешь без всяких чувств и угрызений совести причинять боль другим. Такую вещь уже нельзя назвать человеком.

Судьба как будто бросала вызов его выдержке. Не прошёл он и пятидесяти метров, как снова Владимиру открылась картина, неприемлемая для людей его эпохи. Картина в стиле жесточайшего гротеска – мужик, может быть лет сорока, ведёт совсем мелкого пацана, может быть лет семи, по направлению к дешёвому мотелю, расположенному в проулке. Пацан идёт неуверенно, почти упирается. У мужика через штаны выпирает крепко стоящий член. Всё это в пяти метрах от полицейского, выписывающего штраф молодому парню. По долетающим обрывкам разговора становится понятно – также как и Владимира привлекают за hate speech. Над входом в мотель в тени рядом стоящих зданий частично мерцает неоновая красная вывеска – слово "vacancy" горит, стоящее перед ним "no" нет.

"Смотри как тебе везёт, сволочь!"

На самом деле ничего удивительного во всём этом не было. Так как по официальной внутренней политике государства любить мог кто угодно кого и что угодно, картина была не такой уж гротескной. А что вообще было не так в том, что Владимир увидел? Особенно в контексте того, что самого понятия "возраст согласия" больше не существовало как такового вот уже много лет.

Сердце бухало в груди, было тяжело дышать. Владимир мог бы не напрягаясь отделать этого педофила (уродец был типичным для представителей своего отклонения – дряблый, с брюшком), придушить голыми руками и отвести пацана домой, где можно будет поперемывать кости его родителям по поводу воспитания и присмотра за ребёнком. Но ситуация была аналогичной предыдущей, с двумя "голубками" – Владимир будет неправ, его привлекут к ответственности.

Заходя за следующий дом он услышал слова полицейского, который тот с отвращением выплюнул молодому парню:

– Меня от тебя тошнит!

"Ага, меня тоже. От вас всех!"

                        ***

На подходе к широкой лестнице, которая вела на платформу надземной ветки метро, Владимир увидел необычное скопление людей, необычное даже для центра префектуры утром буднего дня. Зеваки толпились, чтобы разглядеть что-то, полицейский как можно более мягче пытался их разогнать. Проходя мимо, Владимир смог кое-что разглядеть в просветах людской массы – большая часть тротуара и часть проезжей части широкого проспекта были огорожены жёлтой голографической лентой, в отдалении двое мёртвых полицейских, дубинки всё ещё в руках, чуть подальше один из полицейских-киборгов, рядом с которым тёрся парень в комбинезоне (диагностику проводит), ну а совсем рядом лежит виновник сего торжества – юнец в шортах и джинсовой жилетке. О причёске говорить трудно, так как пол головы отсутствует начисто; из остатков черепа натёк целый кровавый ручей. За спиной кожаные ножны, из которых торчит рукоятка здоровенного ножа, типа мачете. Рядом со сжавшейся в кулак правой рукой монструозный пистолет-пулемёт неопределённого большого калибра. Неподалёку от левой руки лежит приоткрывшийся при падении мешок, из которого выпало парочка отрубленных кистей. Судя по длинным ногтям и цветному лаку некоторые когда-то принадлежали женщинам. О подобного рода случаях много говорили, так что Владимиру было нетрудно составить в голове примерную картину произошедшего.

Среди мелких бандитов, которые не боятся замарать руки, процветал жестокий, но работающий способ подзашибить бабла. Находишь себе жертву, дожидаешься пока рядом не будет лишних свидетелей, нападаешь, отрезаешь кисть, в пальце которой расположен банковский чип, сгребаешь конечность в мешок или рюкзак и мчишься к знакомому подпольному хакеру, который сможет извлечь из чипа всё что есть на счету. Самое главное не забыть запустить специальную глушилку, с помощью которой на время нарушается связь с банком. Если придёт сигнал, что клиент лишился руки с драгоценным чипом, главный сервер автоматически заморозит счёт так, что ни один хакер не пробьёт этот "лёд". А при работающей глушилке – ничего страшного, сервер воспримет это как минутные сбои, не достойные внимания.

Вот и сейчас перед толпой людей за лентой валялся труп одного из таких воришек. Только что-то пошло не по плану. Наверное, двум патрульным (теперь мёртвым) парень с большим мешком показался подозрительным, они хотели его проверить, но преступник пустился наутёк. Побежал прямо через оживлённую дорогу, пытаясь не попасть под машины, полицейские не отставали. Юнец понимал, что ему уже нечего терять и открыл по преследователям огонь из большой автоматической пушки. Хоть бронежилеты и были прочными (лишив сотрудников оружия, правительство решило прокачивать средства защиты), не удержали крупнокалиберных пуль (скорей всего сделанных кустарно, специально против полицейских бронежилетов). Так бы наш "бандит с большой дороги" и смылся, если бы не подоспевший киборг. Они всегда как будто вырастали из-под земли в нужные и ненужные моменты. Автоприцел. Прямая наводку в голову. Убийца полицейских ликвидирован.

Услышав подобное, Владимир поставил бы тысячу республиканских рублей на то, что преступник был "цветной". И проиграл бы. Парень был белым, как снежинка. Удивляться не приходилось – белая шпана как будто старалась не отставать от этнических банд по безбашенности и жестокости преступлений, но всё равно проигрывала.

Владимир поднялся по лестнице на платформу. Через минуту практически бесшумно прибыл поезд обтекаемой формы. Двери вагонов с пшиком открылись и, уворачиваясь от потока выходящих людей, Владимир пробрался внутрь.

                              ***

Вагон особо ничем не выделялся. Владимир ни один раз был в Москве – и в нулевых, и в десятых, и в двадцатых годах, и когда столица только объединилась с окружающими городами и стала Просперитас-сити – и мог с уверенностью сказать, что метро особо не менялось со временем. В определённый момент улучшили звукоизоляцию и в вагонах стало в разы тише, меняли внешний дизайн, который становился всё более футуристическим, поставили плазменные экранчики на которых одна реклама сменяла другую – но чувствовалось всё также, как и пятьдесят лет назад.

Кстати, о рекламе. От неё нельзя было спастись – смотреть в окно, чтобы не видеть многочисленных экранчиков, не помогало. Рекламные щиты и экраны вещали со зданий, огромные голограммы висели в воздухе, донося примитивную информацию до потребителя. Новые вкусы прохладительных напитков и различных закусок, новые коллекции одежды, новые модели автомобилей. Всё это кричало – покупай, жри, используй и как можно скорей возвращайся, чтобы купить снова.

Но вот глянцевый электронный блеск за окном прекратился. Поезд проезжал рядом с площадью Покаяния, где размещать рекламу было запрещено. Владимир в своё время оценил, что государство, спустя пяток лет, всё же решило установить мраморную мемориальную доску с именами погибших в Третьей мировой войне, почтив их память и показав оставшимся в живых в этой мясорубке ветеранам, что оно о них помнит, несмотря на то, что как будто бы стыдилось той войны. Непонятными оставались две вещи – зачем для этого потребовалось разрушать мемориал участникам Великой отечественной войны (они его заслуживали, возможно, больше всех; не могли другую площадь найти?) и какой резон был ставить огромную стелу-монумент феминизму прямо перед мемориальной доской, так, чтобы она почти полностью её перекрывала? Высокий памятник из белого камня, демонстрирующий нескольких крепких женщин в знаменитой позе "We can do it!", одна из которых держит "зеркало Венеры" со сжатым кулаком внутри высоко над головой, подобно тому, как держала меч давно демонтированная "Родина-мать". Стоит ли говорить, что мемориал погибшим в войне оставался в тени этой "красоты"? Владимир не переставал удивляться тому, как нынешнее государство расставляет приоритеты.

В вагоне было несколько свободных мест, но Владимир, как ещё несколько мужчин, предпочитал стоять. Присесть утром всегда хотелось – ему не хотелось проблем с "гражданским патрулём", которые могли возникнуть очень неожиданно. Несколько уверенно и важно выглядящих женщин медленно ходили по вагону, высматривая какого-нибудь неудачника. Под правым локтём у каждой была персиково-багровая повязка, в цвет внутренней стенке женского влагалища, что символизировало их мощь и превосходство над "мужчинками", в которых желание угнетать заложено от рождения (формулировка была официальной и Владимир не знал плакать ему или смеяться от всей абсурдности, когда он впервые её услышал). Они боролись с мэнспредингом в общественном транспорте – если представитель мужского пола слишком широко раздвигал ноги, "чрезмерно похваляясь своей маскулинностью и альфасамцовостью", его ждало наказание. Вскоре злостный нарушитель обнаружился – парень лет тридцати, который по неосторожности задремал и слишком широко раздвинул ноги. Ближайшая "патрульная" двинулась в его сторону, на ходу вынимая из наплечной сумки бутылку с прозрачной жидкостью. Владимир продолжал смотреть в окно, остальные мужчины в вагоне смотрели кто куда – и те, кто стоял, и те, кто сидел, плотно сжав ноги или закинув одну на другую, держа достоинство в капкане. Он и так знал, что сейчас будет. Почти неуловимо для слуха прошуршала пластиковая крышка, затем всплеск. Парень всхрапнул и громко хмыкнул от неожиданности. Практически сразу сдавленно завопил. Владимиру не нужно было смотреть, чтобы видеть картину происходящего – достаточно было слушать. "Патрульная" рывком подняла парня с сиденья на ноги, провела шипящего сквозь зубы (или это шипело у него между ног?) нарушителя на платформу. Двери закрылись, поезд двинулся дальше. Владимир помнил, что похожая "борьба" с мэнспредингом началась, когда он был совсем юным, ещё даже в университет не поступил. Только вот такая деятельность официально была незаконной, а у "борцуний" в бутылках был отбеливатель, а не серная кислота. Раньше можно было отделаться испорченными брюками и оскорблённым моральным достоинством, а теперь грозили химические ожоги третьей степени физического "достоинства".

Та, что выдворила нарушителя (она, судя по всему, была за старшую) окликнула свою коллегу в другом конце вагона. Похоже возникли какие-то проблемы. Владимир скосился в противоположную часть вагона, чтобы понять, что произошло. "Патрульная" помладше, уже держа бутылку с кислотой в руке, стояла над ещё одним "соней", ноги которого напоминали рогатку. Приглядевшись, Старообрядцев понял в чём "затык" – нарушитель был чернокожим. "Старшая" решительно направилась к "младшей", но на самом подходе вся её решительность испарилась. Они обе впали в ступор, как старый компьютер, который может следовать только заранее подготовленной программе и решать только простейшие задачи, строго по инструкции. Дилемма действительно была непростой – внести вклад в борьбу и искоренение токсичного явления под названием мэнспрединг и оскорбить представителя меньшинств или избежать харассмента в отношении самой угнетённой расы и спустить на тормозах акт "попытки заявить о мужском доминировании"?

Так бы они и простояли до самой конечной, если бы поезд резко не затормозил. Вагон тряхнуло и "младшая" пролила немного кислоты себе на руку. Какие вопли пошли! Она орала настолько громко, что чернокожий моментально проснулся. Осторожно посмотрел на "патрульных", но ноги не сомкнул – в душе прекрасно знал, что ему ничего не сделают. Владимир незаметно ухмыльнулся, смотря как корчится "младшая", по запястью которой пошли волдыри. Ему вдруг вспомнилось философское "не рой другому могилу – сам в ней окажешься".

Поезд тем временем дальше не шёл, по интеркому передавалось цикличное "сохраняйте спокойствие" и все ждали что будет дальше.

На всех экранчиках, которые только что транслировали рекламу, включился прямой эфир местных новостей. Вещали о теракте, совершённым одной из ячеек радикального движения за независимость Кавказа. Подорвали поезд дальше по ветке, точно оценить ущерб пока что не представляется возможным, но число погибших уже исчисляется десятками, а пострадавших – сотнями. Поезд дальше не пойдёт.

Мужичок, сидящий неподалёку, волосы которого уверенно брала седина, негромко начал:

– Почему правительство не введёт туда армию, а не только спецслужбы? Они же нас всех тут повзрывают, немытые жив…

Мужичок сразу же осёкся, когда поймал грозный взгляд "старшей", обнимающей свою младшую причитающую напарницу. Патрули могли наказывать не только за мэнспрединг, но и за hate speech.

"Немытые животные, – мысленно договорил за мужичка Владимир. – Зачем стесняться? Как ещё называть тех, кто воюет против мирного населения? А про армию вопрос хороший, да. Нет уже как таковой армии, которую можно послать куда-нибудь разруливать дела государственные. Но не вешай нос, не всё потеряно. У нас ведь есть "гражданский патруль"…".

Двери тем временем распахнулись, за ними была пропасть, выйти в которую никто бы не решился, но ситуация изменилась, когда откуда-то из-под дна вагона вырос надувной желоб, которые обычно встраивают в самолёты. Интерком призывал покинуть вагон, как можно скорее, но без паники. Первыми, расталкивая всех на пути, к желобу пробились "патрульные", "старшая" аппелировала тем, что её напарнице срочно нужно в больницу, но Владимир прекрасно понимал, что в глубине души "старшая" очень боится, что "бородачи" заминировали не один поезд (чем этот плох, например?). Конечно, спросить её – она бы начала это отрицать, а за слово "бородачи" влепила бы штраф или облила бы кислотой с ног до головы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.