# Йомсвикинг

Бьёрн Булл-Хансен

993 год. На глазах юного Торстейна убивают его отца, а сам он попадает в рабство. Так начинается непростой путь будущего корабела и война. Волею судьбы он оказывается в гуще исторических событий, ведь власть в норвежских землях постепенно захватывает новый конунг, огнем и мечом насаждающий христианскую веру, стейну представится возможность увидеть как самого властителя, так и его противников, но в своем стремлении выжить любой ценой, найти старшего брата и отомстить за смерть отца он становится членом легендарного братства йомсвикингов, которых одни называли убийцами и разбойниками, а другие – благородными воинами со своим нерушимым кодексом чести. Но в непредсказуемом и опасном мире Севера X—XI веков ничто не вечно, и смерть может поджидать везде, ведь перед ней бессилен даже самый бесстрашный викинг.

© Ольга Ермакова, перевод, 2022

© Ирина Таратонкина, перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

> Однажды мой отец сказал: свободный человек должен встречать каждый день без страха.

> Так же надо встречать и смерть. Ведь норны уже обрезали нить твоей жизни в то мгновение, когда ты родился, и никому – ни мужчине, ни женщине – не дано прожить ни дня сверх отмеренного.

> Мира, в котором я вырос, мира, в котором родились мои сыновья, больше нет. Древние королевства объяты огнем, а имена древних богов запрещено упоминать. Нить моей жизни скоро оборвется. Но прежде, чем дух покинет это немощное старое тело, я расскажу о былом. Ибо есть у меня надежда, что пришедшие за нами поймут: мы не были просто чудовищами, мы не просто враждовали со справедливыми королями. У меня есть надежда, что нас запомнят благодаря тому, во имя чего мы жили и сражались.

## 1. В рабстве

Мало я помню о своей жизни до плена. Но мне нравится думать, что это были счастливые годы. Я все еще помню те лесные тропинки и могу часами следовать за ними внутренним взором. Я могу остановиться у тиса, вдохнуть запах травы и разогретого болота. Я могу увидеть солнце за кронами деревьев, пробивающиеся сквозь них, отсвечивающие зеленым лучи. И так жарко, что чувствую тепло обнаженной кожей, пока пробираюсь сквозь подлесок. Голые ноги задевают стебли папоротника, я чувствую гладкость лука в руке и тяжесть колчана, бьющего по бедру. Захожу в густую рощу, здесь ступни погружаются во влажный мох, и я знаю, что в весеннее половодье сюда поднимается море, оставляя после себя водоросли, и ракушки, и крабов, закапывающихся в мох. И вот я уже у берега в самом конце залива, вижу, как на песок накатывают волны, а вверху, высоко в небе, парят чайки. Птицы висят неподвижно, будто их пригвоздили к небесному своду, но вот они бьют крыльями и устремляются в море или к лесу за моей спиной.

Здесь справа от меня расстилаются песчаные отмели, а неподалеку стоит отец с Ульфхамом. Седые волосы отца треплет ветер. Он, как всегда, немного клонится вбок, но в его жилистом теле еще достаточно силы, и я думаю: нет в мире ничего, что могло бы сокрушить его. Ульфхам лает, но по своему обыкновению не отходит от отца. Отец чуть заметно кивает мне, а затем наклоняется и подбирает ракушку. Я иду дальше по тропинке. Здесь она сворачивает и уводит меня к северной части залива. Я карабкаюсь по камням. Я еще мал, совсем ребенок, но ловок, руки и ноги мои крепки. Я перекидываю лук за плечо и без страха быстро поднимаюсь к вершине сопки, ведь я знаю, что отец наблюдает за мной, стоя на отмели. Он боится, что я расшибусь, ведь я остался у него один. Но мне надо доказать ему, что я могу, я не слабее его, ведь скоро сыновья бонда позовут меня в путь, так что отец должен знать, что я не посрамлю его.

На вершине сопки я смотрю на расстилающийся передо мной фьорд. Здесь наверху сложена пирамида из камней, в первые годы после распри отец должен был разводить здесь огонь всякий раз, как увидит боевой корабль. Он сторожил здесь каждую ночь. Я забираюсь под свод старого шалаша, прислоняюсь к стене и некоторое время смотрю на море. Пытаюсь проследить за линией между морем и небом. Она тоньше волоска и прямее клинка. Вот куда лежит мой путь. Туда, где встречаются небо с землей. По другую сторону океана, далеко на востоке, раскинулось островное королевство. Бьёрн, мой единственный брат, уплыл туда прошлым летом. В этом году наступит мой черед.

В шалаше я долго не задерживаюсь, вскакиваю на ноги, но теперь я бегу, и можжевельник царапает мне ноги и живот. Не помню, что на мне было тогда. Может, просто кусок ткани на бедрах. И вот я на северной стороне мыса, распутываю снасть, которую прикрутил к луку. На конце снасти привязан крючок, его я сделал из шипа. Я раздавливаю раковину улитки и насаживаю ее на крючок.

Я долго лежу на камне. Смотрю на себя в зеркале вод. На лицо падают длинные нечесаные волосы. Лицо еще округлое, в нем еще есть что-то детское, но скоро все будет по-другому. Я уже становлюсь похож на мужчину: лоб и скулы заострились, глазницы запали. Голубые глаза ярко выделяются на загорелом лице.

Иногда у моего крючка вертятся рыбки. Некоторые поднимаются к самой поверхности воды и пускают плавником рябь по зеркальной поверхности. Затем они вновь спускаются к крючку, но они мелкие, такими не наешься. Чтобы спугнуть их, я дергаю снасть, и они уплывают.

Многие годы я не мог вспомнить ничего другого, что происходило до того, как жизнь переменилась. Путь подростка к месту рыбалки. Отец, собирающий ракушки на отмели. Многие годы я хранил эти скудные воспоминания о том времени. Лишь несколько лет спустя я вернулся на тот полуостров, царство моего детства, прошел по прежним тропинкам, которые не заросли благодаря оленям и косулям, и восстановил шалаш, сложенный когда-то моим отцом. И воспоминания стали возвращаться ко мне.

Должно быть, я тогда заснул на том бараньем лбу. Когда я внезапно проснулся, вокруг было тихо-тихо. Солнце все еще стояло высоко в небе, вряд ли я долго проспал. Помню, я повернулся и увидел, что наверху, у сторожки отца, стоит человек. На нем не было другой одежды, кроме потрепанных кожаных штанов, а тело было покрыто синими полосами. Вдруг он заметил меня. Полуобернулся, крикнул что-то на непонятном языке и побежал ко мне.

Помню, что попытался убежать. Вот я перескакиваю с камня на камень, спускаюсь к полосе прилива, падаю, разбиваю колено, задев морские желуди у воды, вскакиваю на ноги, оглядываюсь – теперь уже за мной гонятся трое, у одного в руках боевой топор. Двое других, полуголые, с рабскими ошейниками, прыгают с камня на камень; один из них воет как собака. Вот они почти настигли меня, и я бросаюсь в воду. Но они уже рядом, хватают меня за волосы и утягивают под воду.

Должно быть, меня держали под водой, пока я не потерял сознание. Затем оттащили обратно, через мыс, вниз, к отмелям, где уже валялся труп Ульфхама со стрелой в груди. Его потом выкинули в море. Они пошли на южный мыс: впереди – воин с топором, за ним – два раба, тащивших меня.

Отец построил наш дом между прибрежных скал, мне казалось тогда, что он не хуже длинного дома бонда. Кто-то другой, наверное, поставил бы дом с подветренной стороны на мысу, но отец будто бы так и не смог сложить с себя обязанности сторожа. Он все время поглядывал на воды фьорда, ведь по опыту долгой жизни он знал, что враг всегда приходит оттуда. Но не в этот раз. Они напали на него внезапно, появившись из-за деревьев. Старый, потрепанный жизнью воин, одиноко стоявший на мысу, – на такого не стали тратить и одного удара меча.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу на боку, а руки связаны сзади. Сначала я увидел тех троих: кто-то снимал вяленую рыбу, которую мы подвесили на сушильни, другой пробовал натянуть отцовский тисовый лук. Я извернулся и только тогда увидел отца. Он сидел прислонившись к стене, со стрелой в груди, и тяжело дышал. На бедре была глубокая рана, еще одна – на предплечье. Трясущиеся руки сложены на коленях. Когда я попытался встать, кто-то натянул веревку у меня на шее.

– На хуторе сказали, ты раньше сражался за ярла Хладира, – прозвучал голос позади меня. Я понял, что говорящий обращается к отцу. – Что ты делаешь здесь, в Вингульмёрке?

Отец не ответил.

– Это твой сын?

Отец поднял голову:

– Он еще молод. Оставьте ему жизнь.

Человек за моей спиной пролаял что-то своим рабам, те подошли и схватили меня за руки. Затем он заговорил с другими своими людьми, по-прежнему на незнакомом мне языке, двое из них опустились на корточки перед моим отцом и подняли его на ноги.

– Торстейн, – сказал отец. – Не смотри.

До сих пор я не видел того, кто говорил с отцом. Но теперь мне приставили к горлу нож, а один из чужаков вышел вперед. Это был высокий мужчина, облаченный в кольчугу, запятнанную кровью. Не вымолвив ни слова, он вытащил из ножен длинный изогнутый нож и вогнал отцу в живот.

Отец не издал ни звука, пока ему вспарывали живот. Только ноги задергались. Потом его отпустили, он рухнул и замер, найдя меня взглядом. Из глаз потекли слезы. Никогда раньше я не видел его слез.

– Сжечь, – велел человек в кольчуге.

Один из рабов зашел в наш дом. Я слышал, как он ворошил в очаге рдеющие угли, мы всегда засыпали их песком, чтобы они не гасли до вечера. Рабы вздернули отца на ноги, он хотел что-то мне сказать, но тут человек в кольчуге запустил руку в рану на животе. Отец застонал от боли, задыхаясь. Воин вытащил что-то, что походило на окровавленный шнур. Мгновение он смотрел на него, а затем пригвоздил ножом к стене.

– Пошел! – рявкнул он. – Пошел!

Отец сделал шаг, остановился, перевел дыхание. Затем шагнул еще раз, отвернувшись от меня, согнулся, и его вырвало. Но воин в кольчуге вновь крикнул, чтобы отец не останавливался, и тогда отец выпрямился и пошел, будто и не чувствовал, что у него из раны вываливаются кишки. Но вот ему под ноги вывалился целый клубок внутренностей, и он упал на одно колено. Вновь перевел взгляд на меня, повалился на бок и затих.

Рабы оттащили его к стене дома. От моего горла убрали нож, и я тут же бросился к отцу, но рабы схватили меня за руки и потащили за собой.

Помню, я обернулся, когда они волокли меня по скалам, и увидел, как над торфяной крышей взметнулись языки пламени. Потом мы углубились в лес. У ручья мы остановились, мне велели напиться, но я отказался.

Меня вели через поля, к хутору. Длинный дом был объят пламенем, вокруг лежали тела мертвых хуторян, а самого бонда повесили на старом дереве во дворе усадьбы, на том, которое должно было хранить семью от бед. Двух его дочек я не видел, а третья, Хильда, сидела на земле, со связанными, как и у меня, руками. Платье у нее было разорвано до самого пояса.

Меня повели в кузню и надели на шею рабский ошейник. Раб с полосами на теле вбил в отверстие для замка раскаленный гвоздь и согнул его щипцами. Помню, как я боялся пошевелиться, чтобы не обжечься о гвоздь. И вот я стоял, привязанный веревкой за рабский ошейник, а Хильду, как меня до этого, заставили встать на колени. В тот день она тоже стала рабыней.

Вечером меня приковали к скамье на корабле. Я и раньше видел большие корабли, а отец часто посылал меня с весточкой на хутор, когда во фьорде появлялся парус. Тогда я стоял на берегу в толпе других детей, дрожа от возбуждения, пока на берег сгружали бочки и шкуры, а торговец с серебряным браслетом на руке стоял у форштевня и расхваливал нам привезенные товары: драгоценный шелк, вино, стеклянные бусы и дамасскую сталь. Иногда он выводил и рабов с запада: мужчин, женщин и детей в рабских ошейниках, а на спинах у них видны были следы кнута и каленого железа.

Теперь я сам был одним из них. Когда меня приковывали к скамье, я взглянул вверх, на мачту, и увидел, что из дерева торчат три сломанные стрелы. Тогда я подумал, что это не обычный корабль, он участвовал в военных походах. Таких я никогда не видел, но мой брат и сыновья бонда рассказывали о них. Раньше я думал, что эти корабли такие большие, что могут легко переломить пополам обычные суда, но этот оказался таким узким, что гребцам приходилось сидеть на поперечных скамьях вместо сундуков, как на кораблях побольше, и осадка у этого была глубокая. Воины с боевыми топорами за поясом принялись загружать на корабль добычу с хутора, а у мачты сидел лысый человек, облаченный в стихарь и рясу, и пристально смотрел на меня. На шее у него болтался небольшой деревянный крест, и я понял, что это монах. К бонду как-то приходил такой, и он даже согласился, чтобы тот макнул его в ручей, но отец, услышав об этом, только головой покачал.

На корабле было еще шесть рабов, все подростки. Меня приковали к цепи, которая соединяла ошейники; к каждому ошейнику было припаяно кольцо, в него продевалась общая цепь, так что никто из нас не мог свободно двигаться – цепь тянула за собой других. Вот на борт загнали Хильду. Ее посадили между мешками и сундуками, пока воины готовили корабль к отплытию.

Помню, я подумал: должно быть, этот корабль причалил к берегу под покровом темноты. Ведь иначе отец бы его увидел. В сумерках эти люди прокрались в усадьбу, мимо загона для коней и соколятни Лота, на сталь топоров и шлемы пала утренняя роса, затем они рассредоточились между строениями. А потом, словно хищники, ворвались в дома и стали убивать. Должно быть, они не встретили особого сопротивления и управились быстро, ведь на равнине вокруг усадьбы звуки разносятся далеко. Мы бы услышали звон мечей и громкие крики.

И вот на борт поднялся воин в кольчуге. В то время он был молод. Высокий, широкоплечий, он был бы ладным молодцем, если бы не удивительно маленькие свинячьи глазки. Стоя на носу корабля, он оглядел рабов, мешки с зерном и остальную добычу. С довольным видом кивнул сам себе. Вот к нему подошел монах и поднес свой крест к его лбу.

– Да благословит тебя Христос, – сказал он. – И твой меч.

В тот же вечер мы отплыли в открытое море. В ту пору мне было двенадцать лет.

## 2. Торжище

Все то лето я провел за веслами. Позднее узнал, что молодых рабов часто сажают грести, чтобы понять, насколько они сильны. Странно, пожалуй, что Рос и его люди не зарубили меня, ведь я был младше других мальчишек на борту. К тому же в то время я был тощий, долговязый и неуклюжий, да и в воинских забавах никогда не был силен. Сыновья бонда забавлялись, бегая со мной наперегонки, ведь я всегда приходил последним. Они просили, чтобы я прыгнул через ручей, просто чтобы повеселиться, когда я плюхался в воду. В таких случаях Бьёрн всегда ярился и срывался с места, чтобы задать им жару. Но они убегали, и он тоже не мог их догнать. Отец, бывало, говаривал: у нас в роду мужчины никогда не были быстры. Наша сила в руках.

И именно сила рук спасла меня тогда. Когда я напрягал спину при рывке, я греб почти наравне со взрослыми мужчинами. Я уже знал, что раб может получить свободу, ведь слыхивал, что двое из людей бонда были вольноотпущенниками. Один из них уплыл с купцами из Ирландии на поиски родичей. Другой, Тау, однажды летом навестил отца, и они весь вечер сидели у воды и разговаривали, а мы с Бьёрном остались у дома и следили за ними издали. На шее у Тау были шрамы – следы рабского ошейника.

Вскоре и у меня появились такие отметины. Ошейник содрал мне кожу в первый же день на веслах, поскольку я еще не вошел в ритм, и железо натирало шею. Передо мной сидел рыжеволосый парень с отрезанным ухом. Он говорил лишь сам с собой, бормотал по-датски. За мной сидел парень чуть старше меня. Если я ломал ритм, он плевал мне в спину.

В то лето я еще мало думал о мести. Помню, что всегда опускал взгляд, когда убийца моего отца проходил мимо. Другие называли его просто Рос, говорили, он юнцом пришел с восточных рек. Когда я изредка осмеливался взглянуть на него, я подмечал что-то восточное в его роже. Скулы были шире, чем у нас, норвежцев, под выпуклым лбом близко сидели маленькие глазки. Я ненавидел его за то, что он сделал. Но еще больше боялся его.

В третью ночь на корабле Рос изнасиловал Хильду. Он повалил ее ударом в живот, так, что она не смогла подняться. Потом он навалился на нее, его меховой плащ закрыл их обоих, торчали только их босые ноги. Все произошло недалеко от моей скамьи. Когда Рос кончил, он встал, держа в кулаке свой голый член, и рассмеялся, глядя на других мужчин. Помню, что меня всего трясло, я тяжело дышал. Хильда замертво лежала среди мешков, но для нее все только начиналось. Все последующие дни и ночи свободные люди пользовались ею, как только у них возникало желание.

Сперва мы поплыли на юг, к Ранрики. Там мы пристали к берегу, и Рос со своими людьми отправился в лес поохотиться. Через несколько дней пути мы приплыли к какой-то усадьбе. Когда мы подплывали к берегу, на шхерах стояли десятки лучников, готовые к битве. Здесь Рос приветствовал хозяина открытой ладонью, а его воины вытащили большой сундук, стоявший между шпангоутами, и спустили с корабля. Торговля шла на берегу, и мы, рабы, глазели на сокровища, которые Рос показывал бонду. В сундуке были золотые цепи, браслеты, жемчуга и винные чарки из цветного стекла. За все это бонд отдал широкий меч, два тисовых лука и кольчугу. Потом он указал на нас, рабов. Хильду вывели на берег. Бонд протянул Росу несколько кусков серебра, и Рос передал Хильду ему.

Позже я узнал, что Хильду ждала ужасная судьба, поскольку ее продали всего лишь в нескольких днях плавания от того места, где жил ее род: ей отрезали язык, чтобы она никому не могла рассказать, где появилась на свет. То же случилось бы и со мной, если бы меня продали тому бонду.

В пятое полнолуние с тех пор, как я оказался на корабле, рыжий датчанин передо мной заболел. Сначала он начал кашлять, потом всю ночь и все утро его трясла лихорадка. Один из воинов Роса пнул его ногой. Сам Рос в то утро был на берегу, у него была женщина в одной усадьбе неподалеку от того мыса, где мы стояли. Я слышал, как мужчины пробормотали, что, если датчанин не оправится, пока не вернулся Рос, его вышвырнут в море. Обессилевший раб на веслах никому не нужен.

Как ни странно, Рос не обратил внимания на датчанина, возвратясь на корабль. Он уселся у мачты и начал вполголоса переговариваться с монахом, но поскольку я сидел не дальше одной сажени от них, то уловил кое-что из сказанного. На хуторе Рос услышал новости о своем брате. Он давно уже пытался разузнать, где тот находится, и боялся, что он уже мертв, но бонд на хуторе сказал, что тот вступил в дружину «претендента на престол». Про престол я ничего не понял, ведь еще до того, как я родился, в Норвегии умер последний конунг. Об этом мне рассказывал отец. Его отец сражался на стороне ярлов Хладира в большой битве на севере и сам рассказывал, как конунг Хакон пал на колени и простер руки к небу в тот миг, когда его насквозь пронзило копье. И с тех пор ни один конунг не осмеливался бросить вызов ярлам трёндов, сказал отец. Так кто был этот человек, о котором говорил Рос? Его рука потянулась к рукояти меча, взгляд был устремлен в открытое море, а монах вытащил свой деревянный крест и приложил к его лбу. Но Рос грубо отпихнул его и отошел к носу корабля.

В то время такие быстрые корабли, на одном из которых плавал Рос со своими людьми, назывались «карве». Они были легче торговых судов, с плоским дном и без трюма. Вдоль бортов шли железные крюки, на которые воины крепили свои щиты в преддверии битвы или приказа идти на абордаж, ведь надводный борт был слишком низок и не мог служить защитой. Мачта тоже была низковата, зато рея была широкая, ее крепили у верхушки мачты, и на нее надевали парус из плотной шерстяной ткани. Этот парус Рос и его воины хранили как зеницу ока. Они его убирали, когда ветер усиливался, а сходя на берег, всегда ставили кого-то сторожить его. Вскоре я узнал, что такой парус нередко стоил не меньше, чем сам корабль со всеми гребцами. При небрежном обращении он мог порваться, и тогда банду Роса легко могли захватить такие же разбойники, как и они сами, или их недруги. Рос долго и успешно разбойничал в Ранрики, Гёталанде, Сконе, Зеландии и на севере моего родного Вингульмёрка. По другую сторону фьорда он, напротив, остерегался грабить. На западном побережье он лишь вел торговлю, и, хотя люди, скорее всего, понимали, каким образом он добывает свои товары, никто не задавал ему лишних вопросов, ведь в то время подобное случалось нередко. Корабли ярла охраняли путь, по которому суда огибали южную оконечность Норвегии и дальше, на север, к Трёнделагу, но в Вик заходили нечасто. На западном побережье фьорда тянулись Вестфольд и Гренланд, а мой родной фюльки, Вингульмёрк, был на востоке. Эти края ни один конунг не мог долго удержать в своей власти, так что законов здесь не было, а мелкие конунги и вожди набирали в дружину столько воинов, сколько могли прокормить.

Мальчишка-датчанин греб, как мог, но мы все понимали, что долго он не выдержит. Мы взяли курс прямо на Скагеррак и успели отплыть от берега так далеко, что суши уже не было видно, когда датчанин совсем обессилел и отпустил весло. Я дернулся, натягивая цепь, надеясь так расшевелить его, но он не двинулся. Всей своей тяжестью он повис на цепи, так что мой ошейник тянул меня вперед и я сбился с такта.

Рос бо́льшую часть дня проводил на носу корабля, где, хмурясь, сидел в обнимку с похудевшим мехом для вина. Теперь все взгляды обратились к датчанину, и Рос встал. Сначала он отвесил парнишке оплеуху. Тот застонал и расплакался. Рос подергал его ошейник, возможно, он хотел снять запор. Но тот был вбит в кольцо и согнут, без кузнечных орудий ошейник было не отомкнуть. Рос выругался на своем восточном языке, ухватил парнишку за волосы и запрокинул его голову за планшир. Затем вытащил из-за пояса нож и вонзил его глубоко в горло. Датчанин забился, ноги у него задергались, а Рос отпиливал ему голову. Кровь хлынула за борт, обрызгала скамью и руки Роса и ручейком потекла по швам днища, подбираясь к моим босым ногам. Я обмочился, и запах моей мочи смешался с горячим, соленым запахом свежей крови. Рос подождал, пока парень не затих, и продолжал кромсать плоть. Теперь осталось только перерубить позвоночник. Это было труднее, так что монах протянул Росу меч, но тот покрепче ухватился за нож, и вот голова датчанина упала в воду и поплыла лицом вниз. Затем Рос спихнул за борт тело, смыл с рук кровь и вернулся на нос корабля.

Не прошло много времени, как усилился ветер, так что воины спустили парус, накрыли его кожаным покрывалом и сели на весла. На корабле гребли не только мы, рабы. У карве было десять пар весел, так что большинство людей Роса тоже должны были грести. Но теперь мы, рабы, гребли еще усерднее, боясь, что можем разделить участь датчанина, если не покажем, что нас не зря поят и кормят. Помню, я греб так, что на руках потрескались мозоли. Нас все время захлестывало волнами, я натер волдыри, но греб так, будто той ночью за мной гнались все мертвецы из царства Хель. К рассвету руки онемели и распухли, будто приклеившись к веслам. Но вот на востоке над горизонтом взошло солнце, и люди стали указывать вперед и кричать: по носу показалась земля.

Рос стоял у борта и озирал берега и вскоре указал на группу островов. Нам вновь пришлось налечь на весла, и вот уже карве заскользил меж голых скал и шхер.

Отец раньше рассказывал о торжище в Скирингссале, но я не знал еще, что мы направляемся именно туда. Я смотрел на верхушки больших камней, выглядывающие из воды, и пирамидки из камней, в которые были воткнуты длинные палки с плещущимися на ветру потрепанными флажками. Они отмечали безопасный проход к гавани, которая когда-то являлась самым северным городом во владениях Годфреда, короля данов, но теперь была под рукой херсира Скирингссаля, установившего свои законы.

Мы шли, держась берега по левому борту, а по правому у нас были острова. Вскоре мы оказались на подветренной стороне, и ветер стих. Места вокруг напоминали мою родину: каменистые холмы, кусты, согнувшиеся под ветром, и заросли можжевельника. По левому борту тянулся кряж, поросший сосняком, но, вглядываясь вглубь берега, я мог различить пышные лиственные деревья. Мы пока шли на хорошей скорости, Росу нравилось лихо заходить в гавань, и он всегда тянул до последнего момента, а потом рявкал, чтобы гребцы начинали табанить. Вот появились первые дома. Они были построены с подветренной стороны от лесистого кряжа и тянулись вдоль северо-западного берега залива. Эти постройки были меньше, чем те, к которым я привык дома, а стены и крыша были сколочены из досок, каких я раньше не видывал.

Должно быть, в ту пору на берегу залива было около сотни домов, но некоторые из них уже стояли заброшенные. Кое-где крыши рухнули под тяжестью снега, и я видел, как люди разбирали стены каких-то построек, ведь доски всегда можно пустить в дело. Как я позже узнал, в то время дни расцвета Скирингссаля уже остались позади. Случается, думы вождей обрекают такие поселения на смерть, и тут именно это и происходило. Первыми здесь отстроились даны, в годы правления конунга Годфреда поставив несколько домов, ведь с самого начала предполагалось, что тут будет каупанг, торжище. Предприимчивый купец мог приплыть сюда из Северной Ютландии, расторговаться и на следующий день с береговым ветром уплыть домой. Появились плавильные печи и кузни с огромными мехами, мастерская, где обрабатывали янтарь, и избенки, где с утра до вечера жужжали прялки. Но по мере того, как власть вождей Западного побережья и Трёнделага росла, даны стали терять интерес к своему форпосту в Вике. Конечно, корабли ярлов не так уж часто показывались в этих водах, в основном плавая на западе, но все же некогда оживленная торговля в Скирингссале начала замирать. Из девяти кузнецов, которые когда-то жили здесь, теперь огонь в горне раздувал только один, и из двенадцати мастеров-корабелов остался один-единственный. Впрочем, в корабелах нужда уменьшилась не только из-за упадка торговли. С годами залив все мельчал, и при низкой воде корабль мог легко сесть на мель. Говорили, что в этом виноваты подземные жители. Это они поднимали землю, так что вода вытекала из залива.

До того как родился Бьёрн, отец нередко плавал сюда вместе с бондом, и он рассказывал мне о тех удивительных вещах, которые там видел. Он описывал красивые стеклянные бусины, янтарь из Ютландии, украшения из золота и серебра и шелк, который привозили из самого Миклагарда, а еще он однажды увидел здесь раба, у которого была почти черная кожа. Волосы его на ощупь походили на овчину, – рассказывал отец, – а тело и щеки покрывал узор из мелких шрамов.

Рос и его люди причалили к одной из длинных пристаней на сваях, выходивших в залив, и повели нас на берег. Седобородый старик в богатой синей куртке до колен стоял на набережной и приветствовал Роса и команду его корабля. Он ничего не сказал, только протянул руку, показав на набережную, и кашлянул, а затем спрятал ладони за широким кожаным ремнем. Показались несколько мальчишек, они стояли у края пристани. У их ног крутилась маленькая лохматая собачонка, ковыляющая на трех лапах, четвертая безжизненно висела, и собачка поджимала ее к брюху.

Седобородый повел нас по широкой улице, вымощенной досками. Она шла от пристаней к опушке леса. Ветра здесь совсем не было, и в нос нам ударил запах навоза и мочи. Мальчишек разогнали их матери, зато появились несколько мужчин. Был там детина с длинной косматой бородой в потрепанном кожаном фартуке, позже я узнал, что он был бочаром. Еще старый худой янтарщик и кряжистый мужик с раздвоенной бородой и огромными кулаками, и вдобавок несколько исландцев, чей корабль однажды ночью сел на мель во время шторма, и теперь они строили себе новый. Эти и другие следовали за нами в молчании, пока мы не дошли до дощатого помоста, поставленного примерно в центре торжища. Здесь нас, рабов, оставили, закрепив цепи на болтах, а Рос и его люди скрылись в каком-то доме в компании седобородого и прочих.

Улица, по которой мы шли с пристани, была совсем прямой, а поскольку мы сидели выше уровня большинства домов, поселение было видно как на ладони. Дома теснились друг к дружке, вокруг валялись кости животных, кучки собачьего дерьма, щепки и прочий мусор. Я слышал визг свиньи, вскоре он оборвался, и видел, как в загоне бегают лошади. Старый янтарщик теперь сидел на скамье недалеко от нашего помоста, он вынес свою работу на улицу. В его руках поблескивало что-то золотистое, и я заметил, что он поглядывает на нас. Вдруг он поднял в руке кусок янтаря и показал нам, рабам, и мне показалось, что солнечный луч на мгновение запутался в этом золотистом комочке. Он улыбнулся нам, сжал руку в кулак, закрепил камень на скамье перед собой и принялся его шлифовать.

За все то время, что мы провели на помосте, ни один из нас не произнес ни звука. Мы не ведали, что нас ожидает, и это пугало, но страх был нашим спутником уже давно. Мы в какой-то мере уже привыкли к нему, как воины, покалеченные в битве, привыкают к своей боли и не упоминают о ней.

Вскоре выяснилось, что исландцы свой корабль уже достроили, оставалось только ссучить несколько снастей и вырезать пару весел, и можно будет отплывать. Но их было слишком мало, чтобы пускаться в плавание по океану. Половина команды утонула, когда они натолкнулись на мель, и теперь они уже пировали в золотых чертогах Ран, так что оставшиеся решили купить рабов вместо утонувших гребцов. Исландцы пришли к помосту большим числом, все девять, и парень с топором за поясом выложил шесть кусков серебра, браслет из грубо кованного золота и несколько стеклянных бусин. Рос рявкнул в ответ, что этого мало, но исландец возразил, что больше у них нет и за эту цену они хотят получить всех рабов. Он, должно быть, чувствовал, что Рос и его люди торопятся.

Рос отказался от сделки и поставил двух своих воинов сторожить нас ночью. В то время год уже клонился к осени, с ночной темнотой задул прохладный ветер с залива. Кое-где в длинных домах сиял свет очагов, но бо́льшая часть была погружена во тьму. За последние годы львиная доля жителей покинула поселение, и еще несколько семей снялись с места той весной. На ущербном диске луны на мгновение вырисовался силуэт ворона, и птица прокаркала два раза.

В утренних сумерках вернулись исландцы, ведя пьяного Роса. Тот что-то невразумительно пробормотал нашим сторожам: как я понял, он столковался о продаже рабов, но жаловался, что исландцы – скряги, и с ними трудно торговаться. Последнее он подчеркнул смачным плевком, а потом заявил, что покупатели могут взять всех, кроме одного. Пусть сами выбирают, кто это будет, ему плевать, пусть отправляются в Хель со всеми рабами. Тут исландцы его отпустили, Рос осел на землю и остался лежать. Исландцы быстро подняли нас на ноги, осмотрели, перемолвились парой слов, а потом один из них подошел ко мне с молотом и зубилом. Мне пришлось опуститься на колени, и они отбили кусок цепи. Потом всех, кроме меня, увели к исландскому кораблю, который стоял у берега между дощатыми причалами.

Я просидел на помосте все утро. Теперь уже никто не приглядывал за мной. Цепь по-прежнему была прикреплена к кольцу на помосте, но вряд ли я смог бы бежать, даже если бы не был прикован. Меня охватило какое-то оцепенение, я словно был между жизнью и смертью. Я очнулся, только когда ко мне приблизилась трехногая собачонка. Совсем небольшая, если бы я стоял, она вряд ли бы достигала мне до колена. Я обратил внимание на ее скрюченную лапу. Похоже, ей подрезали жилу на пясти, там виднелся шрам. Она тщательно облизывала рабский ошейник убитого датчанина, который по-прежнему висел на общей цепи. Никогда раньше не видел такой жалкой собачонки. Под шкурой торчали все ребра, на теле много ран. Отец всегда говорил, что мужчина обязан заботиться о своих животных. А собака – это самое славное и преданное животное. Те, которых я видел раньше – собаки на некоторых торговых кораблях и охотничьи псы бонда, – никогда не голодали и мех у них блестел.

Сидя на помосте, я вдруг увидел, что Рос и его люди уже вернулись на свой корабль. Воины сели за весла, Рос встал на носу, и они уплыли с отливом. Рос, должно быть, решил, что я ему больше не нужен, и меня оставили здесь, вышвырнули как ненужный товар, мешающийся под ногами.

Вскоре за мной пришли двое. Это был двухбородый, встречавший корабль на причале, и еще один, походивший на него лицом, наверное, они были братьями. Я трусил за ними меж домов, мы дошли до самого конца вымощенной досками улицы. У дверей одного дома стоял старик, мрачно разглядывавший сосновую палку, очищенную от коры. Двор вокруг него был покрыт щепками. Во дворе было устроено кострище, там пылал огонь, а над ним поставили большую железную миску с кипящей водой.

– Хальвдан, – сказал двухбородый.

Старик повернулся к нам. Он взглянул на меня, тяжело вздохнул и подошел, будто подкатился на своих кривых ногах.

– Поверни-ка его, Рагнар.

Меня поставили спиной к нему. Я почувствовал, как он мнет мне ладони жесткими пальцами.

– Хм, – хмыкнул он. – Молодой парнишка. Придется обойтись этим. Сколько ты заплатил тому мерзавцу?

– Шесть серебряных, – сказал двухбородый.

Старик харкнул и сплюнул, а затем вразвалку направился к дому.

– Давай, заводи его в дом!

Меня повели к дому.

– А что делать с цепью?

– А ты как думаешь? Снимай ее! – донеслось изнутри.

Меня опять заставили опуститься на колени у колоды и срубили цепь с ошейника. Я сразу же почувствовал себя свободным. Мужчины на пару шагов отошли от меня, будто боялись, что я пойду вразнос и начну крушить все вокруг себя, но, когда они увидели, что я стою смирно, они подошли, ухватили меня с двух сторон и повели в дом. Внутри было тесно, почти как у меня дома. Но отец всегда следил за порядком, и каждый предмет у него лежал на своем месте. А здесь же, куда ни глянь, валялись сломанные заготовки луков, чашки, треснувшие дубовые корыта и связки жил. Земляной пол был покрыт шкурами, на которых давным-давно стерся мех. Стол испачкан сажей, по углам разбросаны начисто обглоданные кости. Старик стоял у бочки в дальнем углу хижины и набирал в рог питье. Братья меня отпустили, а один из них сильно толкнул меня в спину, так что я полетел на пол. Я сел у очага и посмотрел на старика, тот уже отвернулся от бочки и стоял с рогом в руке. Он сделал глоток, почесал в бороде и начал мрачно меня разглядывать. Солнце заглянуло сквозь дверной проем, прочертило полосу на полу и будто разрезало старика на две половины: одна – в полумраке, вторая – на свету. Он выглядел уставшим. Как будто сила его молодости в плечах и предплечьях стекла вниз и скопилась в животе-бочонке и огромных кистях рук.

– Я – Хальвдан Корабел, – сказал он. – Сколько тебе зим?

– Двенадцать, – ответил я.

Хальвдан Корабел почесал бороду и подумал немного:

– Как тебя зовут?

– Торстейн.

– А твоего отца?

– Тормуд.

– Но его здесь нет. – Старик произнес эти слова чуть ли не скорбно и покачал головой.

– Отец погиб, – сказал я. – Тот человек на корабле, Рос, убил его.

От меня потребовалось все мое мужество, чтобы произнести это, глядя в глаза старику.

Он кивнул и взял с полки на стене толстый прут. Я сразу же увидел, что это тис, так как дерево было двухцветным: с внешней стороны светлым, ближе к сердцевине – темным.

Он протянул мне прут:

– Ты когда-нибудь делал лук?

– Да. Много раз.

– Так пойдем на улицу, Торстейн Тормудсон. Я покажу тебе, как вы́резать такой тугой лук, чтобы можно было стрелой пробить кольчугу.

Я не лгал Хальвдану, я уже смастерил много луков, несколько из них из тиса, древа богов, на нашем полуострове он рос на каждом шагу. Этому научил нас с Бьёрном отец. Именно поэтому мне не понравилось, что другой человек будет мне показывать, как это делается. Мне казалось, что отец стоит за моим плечом и с неодобрением качает седой головой. Хальвдан Корабел сел на скамеечку и зажал меж колен тисовый прут. Он не строгал его, как я, но легко водил ножом по древесине, отделяя стружки тонкие как волосок. За работой он рассказал мне, что к нему все реже приходили за корабельными досками и поэтому он занялся луками. На хорошие луки по-прежнему находились покупатели.

Показав мне, как скоблить дерево, он позволил мне попробовать самому. К тому времени я вспомнил, что отец однажды показывал мне такой способ, и сидел он тогда точно так же. Но я совсем позабыл о нем, потому что это занимало много времени, а я всегда был нетерпелив и хотел смастерить лук за один день.

Совсем не так работал старый корабел. Тот прут, над которым я трудился тем утром, лежал на просушке с прошлого лета, и мне пришлось возиться с ним три дня, пока Хальвдан не был доволен работой. Затем нужно было ссучить струну из конского волоса и натереть ее пчелиным воском, и мне пришлось отправиться в лес на поиски рощи, где росли прямые ветви, ибо Хальвдан Корабел брал заготовки для стрел только оттуда. Затем надо было прилаживать перья и наконечники, и только тогда наконец мне позволили испробовать лук на полное натяжение. Только тогда старик кивнул с довольным видом.

К вечеру на двор явились двое мужчин, приведших меня с торжища. Они несли в корзине свежевыловленную треску и запекли рыбу над очагом во дворе. К тому времени я не ел уже почти два дня, так что от вкусного запаха у меня забурчало в животе. Мужчины разделили рыбу на куски и насадили их на прутья, а старик Хальвдан пододвинул скамью ближе к очагу и сидел, глядя на пламя.

– Не позволяй мальчишке слишком долго сидеть с этим луком, – сказал Рагнар.

Старик пробормотал, что у него и ясень есть, нет числа всем сортам древесины, что он напилил и высушил. Тут он сплюнул на землю, усыпанную щепками, и прокашлялся.

Мне разрешили сесть за один стол с ними и разделить их трапезу. Стол стоял прямо во дворе. Солнце медленно садилось за верхушки деревьев, двое мужчин уплетали куски рыбы, а в фигуре старика появилось что-то скорбное. Он бросил взгляд на море, повел сутулыми плечами и вытер нос. Затем его взгляд вновь упал на деревья, прибрежный ветер сорвал с них несколько листьев, и они закружились над крышами.

– Парень, – сказал он. – Не злись. У всех своя судьба.

– Норны, – вставил Рагнар.

– Да, – кивнул старик. – Твой отец рассказывал тебе о норнах, парень?

– Да, – ответил я.

– Тогда ты знаешь, что норны прядут нить для каждого человека. – Хальвдан соединил большой и указательный пальцы, словно держал нить. – У некоторых на нити узелки, некоторые ровные, будто спрядены из тончайшего шелка. А потом… – он показал пальцами движение, будто режет ножницами, – … они ее обрезают.

Хотя мне тогда было всего двенадцать, я понимал, что он хочет мне сказать. Я опустил взгляд на свой кусок рыбы, в надежде, что он замолчит. Это была угроза. Если я попытаюсь бежать, меня убьют.

– В мире три рода людей, Торстейн. Ярлы, свободные люди и рабы. Все мы потомки Хеймдалля, родоначальника всех родов, племен и народов на земле. Как ты думаешь, Торстейн, что ты за человек?

– Он вовсе не человек, – хмыкнул второй мужчина. Его звали Стейнаром, но тогда я этого еще не знал. – Он всего лишь мальчишка.

– Нет, он уже человек. Мужчина, – возразил Хальвдан.

Тут я вновь заметил трехногую собачонку. Пока мужчины разговаривали, она приковыляла с улицы ко двору Хальвдана, но не осмеливалась подойти к столу.

– Снова она, – сказал Рагнар. – Не надо ей ничего давать. Сама уйдет.

И тут на меня что-то накатило. В первый раз с тех пор, как я стал рабом, я почувствовал, что страх, поселившийся во мне, отступил. В руке я держал исходящий паром кусок рыбы и чувствовал на себе взгляды мужчин. У Рагнара в глазах появилось раздражение, он сжал кулаки. Но я ответил ему прямым взглядом, и кусок из моей руки шлепнулся на щепки, прямо перед мордой маленькой трехногой собачонки. Та немедленно ухватила рыбу и улепетнула.

Рагнар перегнулся через стол и ухватил меня за предплечье, но старик положил ладонь на его кулак и покачал головой. Тогда Рагнар разжал руку, поднялся и ушел прочь.

После трапезы двое мужчин ушли, а Хальвдан забрался в свою хижину. Сквозь открытую дверь я видел, как он сидит за столом с кружкой в руке. В первый раз с тех пор, как мою шею обхватил рабский ошейник, мне представилась возможность бежать. Никто не сторожил меня, и я мог бы убежать в лес на расстояние нескольких полетов стрелы, прежде чем старик бы успел выбраться из хижины и поднять тревогу. Я сделал несколько шагов к опушке леса, зная, что там, в тенях, меня ждет свобода. Но бежать я так и не осмелился.

– Мудрое решение, – сказал Хальвдан, когда я зашел в хижину. – Тебя бы нашли еще до зари.

Он сделал большой глоток из своей кружки. Так он просидел до позднего вечера, пока кружка не выпала у него из руки, а голова не свесилась на грудь.

Я провел ночь на шкуре у очага. Похоже, старик устроил там место для ночлега, но сам он спал на лежанке у стены, она была застелена одеялами, резко пахнущими потом. Наверное, он бы лег там, подумал я, если бы не захрапел прямо за столом.

В ту ночь мне снился брат. Он стоял на носу корабля. Его темные длинные волосы падали ему на спину. Взгляд был устремлен вперед, и тут я будто бы вселился в его тело и смотрел его глазами. Над горизонтом расползалась полоса тьмы, она все ширилась и превратилась в тысячи боевых кораблей.

Я проснулся на рассвете. Поднялся и вышел во двор. Оттуда был виден залив и корабль, идущий прочь от гавани. Это были исландцы. У них на борту оказались мальчишки, гнувшие спину на веслах вместе со мной. Мне не суждено было больше увидеться с ними, и я так и не узнал об их судьбе.

## 3. Предсказание

Отец никогда не рассказывал много о своем прошлом. Но мы с братом понимали, что на его долю выпало много горя. Сыновья бонда говорили, что он был воином, разъезжал и убивал людей по приказу ярла Хладира из Трёнделага, об этом рассказывал им их отец, но и он был немногословен, когда речь заходила о таком. Мне всегда думалось, что они оба участвовали в походах викингов, так как отец иногда отправлялся в усадьбу, и они с бондом сидели за длинным столом, мрачно поглядывая в свои пивные кружки, и толковали о прошлых временах, а сыновьям, женщинам и слугам в это время было велено держаться подальше. Я чуял, что эти двое заключили своего рода соглашение; меня и Бьёрна нередко отправляли в усадьбу за мешком зерна, репы или даже за кринкой меда – бонд о нас не забывал, мы не голодали. Но должен ли отец взамен вести наблюдение за фьордом или это была своего рода плата за то, чтобы отец держался подальше от усадьбы, я так и не выяснил. Говаривали и то и другое. Об отце вообще ходило много слухов, но сам он хранил молчание. Мы узнали, что мать умерла, рожая меня, она была красивой женщиной, и скорбь по ней чуть не убила отца. В последние дни ее терзала лихорадка, и я сам чуть было не заразился и не последовал за ней. Когда отец говорил об этом, он всегда держал меня за руку, смотрел в глаза и добавлял: не смей только думать, что ты в чем-то виноват. Норны прядут нити жизни и мужчинам, и женщинам – мы не можем ничего изменить.

О своей жизни до нашего рождения он, как уже сказано, почти ничего не поведал. Но мы ведь видели шрам на его спине, полосу шириной в ладонь прямо под лопаткой. Брат считал, что этот шрам похож на отметину от датской секиры. Ничем другим это быть не могло, он же сам видел человека с похожим шрамом, воина на борту одного из длинных кораблей, приставших однажды к усадьбе. «Именно так и случается, – уверял Бьёрн, – когда человек, облаченный в кольчугу, получает сильный удар секирой. Лезвие не всегда прорубает броню насквозь, вместо этого кольца сгибаются под ударом и впечатываются в тело».

Отцу не нравились подобные разговоры, и ему не нравились наши настойчивые просьбы научить нас управляться с топором и щитом. «Сейчас время мира», – отвечал он. Но сам не мог избавиться от привычки бросать настороженные взгляды на фьорд. Иногда мне начинало казаться, что он выглядывает вовсе не врагов, а родичей. В глубине души я лелеял надежду, что мать на самом деле не умерла при родах, что она, по каким-то непонятным нам причинам, отправилась в путь на запад, и именно поэтому отец всегда смотрит на море.

Теперь пришла моя очередь выглядывать кого-то во фьорде. Уже в первый день после того, как Хальвдан Корабел купил меня, он обмолвился: большая редкость, когда рабов захватывают прямо в Вике, и еще более необычно, что меня продали недалеко от того места, где я вырос. Но если у отца и были родичи, я о них не слыхал, я был последним в роду, не считая брата. И раз уж здесь, на материке, у меня родичей не было, никому и дела нет до того, что я живу рабом на другом берегу фьорда. Никому, кроме Бьёрна. Он был старше меня на пять лет: я сосчитал, что, раз день моего рождения приходится на девятый месяц, мне уже исполнилось тринадцать. Значит, Бьёрну восемнадцать. Должно быть, он возмужал, стал сильным, и, если он только вернется домой, он вскоре узнает, что наш дом сожгли, а усадьбу бонда разорили. Он будет копать золу и наткнется на отцовские кости, но не найдет моих следов. Так что он примется разыскивать меня. Он будет расспрашивать повсюду, не знает ли кто-нибудь, куда девался тот, кто напал на нас. И, может быть, он наконец приплывет сюда, к торжищу, на боевом корабле, он сойдет на берег, будет ходить по улицам, смотреть меж домов. И вот он находит меня. Голубые глаза блестят, в них читается и радость, и гнев. Радость из-за того, что нашел меня. Гнев – при виде рабского ошейника у меня на шее. Вот он быстрыми шагами подходит ко мне, выхватывает из ножен сверкающий на солнце широкий меч. Он рычит на старика, как волк Одина, и обнимает меня так, как может обнять только старший брат. И тут я понимаю, что я наконец-то в безопасности. И вот мы уходим прочь по дощатой улице. Он обнимает меня за плечи, мы проходим мимо мастера янтарщика, тот склонился над своей скамьей и боится поднять глаза. А потом мы восходим на его корабль и уплываем.

Я часто представлял себе это. Когда я стоял и снимал стружку с заготовок для лука, я уплывал в мечты. Я добавлял слова, которые он бы мне шептал по дороге, представлял ряд разноцветных щитов по борту корабля – у него будет двадцать пар весел! Там, на борту, нет рабов, все, как и мой брат, свободные люди, они улыбаются в бороды, и все похожи на отца, каким он мог выглядеть, когда был молодым.

При виде меня, погруженного в мечты, Хальвдан Корабел качал головой.

– Мир – это жестокое место, – говаривал он. – Все не так, как в сагах, парень. Вовсе нет.

В то время я начал понимать, что жители Скирингссаля вовсе не считали ярла Хладира мудрым и справедливым правителем. Мне это казалось удивительным, ведь отец всегда вспоминал о нем с теплотой. Он называл его просто Хакон, будто близко знал его, и говорил, что именно благодаря ему в нашей стране воцарился мир. Конечно, Хакона-ярла мало заботило то, что происходило в Вике, но он с уважением относился к решениям, принятым на тинге, и не слишком притеснял людей податями. В то время я мало чего понимал во всем этом, но был уверен, что и бонд, и отец считали Хакона-ярла хорошим человеком.

Поэтому я удивился, когда Рагнар Двухбородый однажды пришел к нам на двор: взгляд его был мрачен, руки сжаты в кулаки. Хальвдан сидел на стволе сосны, которую мы накануне срубили, и наливался пивом. Рагнар тяжело опустился рядом с ним и начал вполголоса рассказывать, что утром в гавань зашел кнорр, люди на нем пришли с запада и слышали вести из Халоголанда. Один могущественный бонд, звали его Харек, отказался платить налоги, и говорили, что Хакон-ярл велел в отместку разорить его усадьбу. Ни одного мужчину не оставили в живых. Женщин изнасиловали прямо в крови их мужей, а затем продали в рабство за море, на запад.

Хальвдан, услышав это, только головой покачал. Мне он потом сказал, что о ярле всегда распускают много слухов: историй о его жадности к женщинам и золоту немало, и, пожалуй, какая-то истина в них есть, но, переходя из уст в уста, эти истории множатся и обрастают новыми подробностями. Правда, теперь таких историй становится подозрительно много. Если ярл действительно начал брать чужих женщин, он вскоре обратит против себя могущественных людей.

В тот день я был занят, обтесывал доску, но теперь опустил топор, чтобы лучше слышать, о чем они говорят. Тут к нам на двор приковылял давнишний трехногий пес, и я, сев на корточки, стал подзывать его. Я каждый день понемногу подкармливал его из своей доли, и это, наверное, поддерживало в нем жизнь. Янтарщик дал мне кое-какие травы, их я засунул в кусок сала и скормил псу, эти травы должны были помочь тощему песьему животу избавиться от червей. Я и сам пожевал эти травы, но, к счастью, не увидел ни червей, ни яиц в своих испражнениях. У Хальвдана-то они водились, я видел, как они шевелятся в отхожей яме после того, как он там побывал.

Той осенью мы услышали и другие истории о Хаконе-ярле. Вряд ли кто-то на торжище точно знал, правдивы они или нет, но в любом случае ярл и его сыновья стали пользоваться дурной славой по обе стороны Вика. Это обеспокоило Харальда Рыжего, херсира и хёвдинга Скирингссаля. Он мало что мог противопоставить могущественному ярлу из рода Хладирских правителей и его сыновьям, а если он покажет, что не может защищать свой город, люди начнут говорить, что он и херсиром быть недостоин. Он ведь тоже собирал подати, правда, не столь уж большие, но ведь люди платили ему именно за то, чтобы его дружина держала наготове свои мечи и копья на случай, если в гавань войдут грабители.

Я был рабом Хальвдана вот уже три месяца, год клонился к зиме. Утром, пока старик лежал на шкурах и заходился кашлем, я обычно шел к деревьям. Там я отливал, а затем стоял и смотрел на просветы за стволами. Больше всего в те мгновения мне хотелось забрать несколько стрел, лук моей работы и убежать. Но я знал, что за мной отрядят верховую погоню, и тогда мне либо придется сдаться и принять клеймо, либо сражаться за свою свободу. Я уже неплохо стрелял, но смогу ли я убить человека? Отец говорил, что это не так легко, как думают некоторые. Так что я просто стоял и смотрел в лес, в просвет между могучими стволами дубов и ясеней, пока запах моей мочи выветривался, а утренний туман ковром лежал на мху, зарослях папоротника и пнях срубленных деревьев.

Хальвдан начал делать маленькую шнеку – легкое узкое судно с двумя парами весел, на борту было место для двух-трех человек, нескольких бочек с водой и кое-какого припаса. Он строил судно на дворе у своей хижины и пока подогнал только доски днища. Но у этого кораблика уже был форштевень, соединенный с килевой доской, а под самим килем были подложены деревянные катки из дуба. Хальвдан обмолвился, что строит судно для своих сыновей, и, когда они вернутся с западного пути, все уже будет готово. Если в бухте их будет ждать этот кораблик, им не нужно даже скидывать вещевые мешки. Они спустят шнеку на воду и тут же уплывут, а Хальвдан отправится вместе с ними.

Мне пока не разрешали работать над шнекой Хальвдана. Ему помогали Рагнар Двухбородый и его брат, Стейнар. Вместо этого мне велели валить деревья, обтесывать доски и искать дерево, пригодное для луков. В полудне пути от дома была тисовая роща, и Хальвдан часто отправлял меня к ней. Он будто бы совсем не боялся, что я решу сбежать. Но лошади мне не давали, мне приходилось носить вырубленные шесты на плече. На следующий день я всегда расщеплял их при помощи клиньев, а затем складывал на полки в хижине, чтобы они сохли до будущей весны.

Хальвдан ввел такой обычай, что из тиса делался только один лук из четырех. Он считал, что щепки этой древесины могут испортить легкие, именно так он заполучил свой надрывный кашель. Так что я в основном работал с ясенем, сосной и горным вязом. Тогда я и не подозревал, что учусь ремеслу, которое потом пригодится мне в жизни, но в ту осень я понял, что мне нравится работать с деревом. Хоть я и был рабом и по-прежнему чувствовал тяжесть рабского ошейника у себя на шее, я нередко забывал о времени, забывал, где я нахожусь, работая с деревом. Когда делаешь лук, надо следовать вдоль жилок дерева. Надо видеть, как линии изгибаются вокруг сучков, понимать, с какой стороны на дерево дул ветер и где напряжение древесины сильнее всего. В суровые годы дерево становится сильным, на таком прожилки идут ближе друг к другу, а в изгибе кроется больше силы. А если дерево к тому же выросло на скудной почве или пробилось из расщелины скалы, то в твоих руках может родиться лук, которым не погнушается и великий воин. С помощью такого лука можно пробить кольчугу и щит, а если у владельца меткий глаз и твердая рука, он и конунга убьет, одним выстрелом одержав победу в битве. Но в луке не будет нужной крепости, если у мастера, его сделавшего, нет любви к своему ремеслу и к куску дерева, что он держит в своих руках. Хальвдан говорил мне об этом в один из первых вечеров, заплетающимся языком, допивая третью кружку пива. Тем вечером я не понял, о чем он говорит. Прошло несколько недель, прежде чем я поймал себя на том, что стою и разглядываю свой первый боевой лук, и только тогда я испытал то чувство, о котором он говорил. Этот лук – не чета тем, что я торопливо выстругивал дома, на полуострове, тем, которыми забавлялись мы с братом. Этот лук был оружием, и, когда я взял его и попробовал натянуть тетиву, мне почудилось, что я держу в руке живое существо. Скоро его продадут внизу, у пристаней, и он уйдет в море. Возможно, он станет верным спутником своему хозяину, может, доплывет прямо до Ютландии; я представлял, как воин стоит на страже на гребне Даневирки, могучего укрепления, пересекающего всю страну, и пускает стрелы в диких франков. А может, он уплывет по западному пути, к лесам в Англии. Так и я, раб корабела в Скирингссале, тоже некоторым образом побываю там.

Хотя я той осенью вырезал много луков, Хальвдан и впрямь был корабелом. Старик будто потерял интерес ко всему, кроме своей шнеки, так что товар на продажу пришлось делать мне. Кроме луков и стрел, я мастерил щиты, их Хальвдан обивал по кромке оленьей кожей. Также я вырубал шпангоуты и тесал корабельные доски. Сперва я начал мастерить маленькие лодки, которые даже конопатить не надо было. Эти делались не для плавания, а для похорон. Ведь я сам видел, что в числе ремесленников на торжище много стариков, и Хальвдан говаривал, что в эти дни, когда люди покидают торжище, их лодки чаще опускают под землю, а не на воду. Затем он начинал жаловаться, что сыновья его покинули и он остался одиноким в старости. Однажды он, напившись так, что потерял остатки ума, спросил меня, могу ли я представить себе, как ужасно жить вот так, не имея рядом никого из родни. Я ему не ответил.

Когда старик не был занят своим судном, он часто пропадал в лесу. Там он сложил себе хижину. То были просто стены из палок с крышей из коры, но внутри он поставил несколько бочек, в которых бродило пиво. Он нередко говорил, что продаст напиток хёвдингу и другим богачам, но я никогда не видел, чтобы он продал хотя бы одну бочку. Думаю, он сам выпивал всё до последней капли.

Я возился со своей четвертой погребальной лодкой, когда Хальвдану стало хуже. Первый снег лег на землю, помню, Хальвдан выдал мне кожаную куртку, пропитанную пчелиным воском, вязаные шерстяные носки и пару старых башмаков. Тем утром я встал рано, ведь дни стали короткими, а я хотел успеть сшить борта до темноты. Но Хальвдан не вышел во двор. Он остался на своей лежанке, и я слышал, как он заходился кашлем.

Вскоре пришли Рагнар Двухбородый и Стейнар. Они услышали, как старик харкает, и обменялись тревожными взглядами, а затем вошли в хижину. Они недолго там пробыли, а затем с мрачным видом направились к шнеке. Рагнар провел рукой по форштевню. Оставалось еще много работы, борта еще не были обшиты. Мне казалось, что судно походило на огромного зверя, который околел лежа на спине, а потом вся плоть его истлела, так что на земле остался только позвоночник.

В тот день они не обмолвились со мной ни словом. Они потихоньку обтесывали топором доски, повозились с коловоротом, а потом Рагнар вновь зашел к старику. Выйдя из дома, он прищурившись посмотрел на залив, на заходящее солнце, а затем махнул брату, и они ушли.

Тем вечером я долго стоял во дворе. Залив уже подернулся льдом. Теперь торговля прекратится до весны, ведь когда станет лед, кораблям в гавань уже не войти. Большинство торговцев уже уехали, на зиму остались только старики ремесленники. Их судьба была схожа с судьбой Хальвдана: сыновья отправились по западному пути, а старикам было некуда податься.

Меня охватило беспокойство, и я стоял во дворе до тех пор, пока последние лучи солнца не потонули в воде, а на торжище не спустилась мгла. Когда я зашел в дом, Хальвдан сидел за столом, надрывно кашляя. В промежутках между приступами его трясло. Мне было велено взять кочергу и сунуть ее в его кружку с пивом, он был уверен, что такое средство помогает от всяких болезней.

Колченогий пес уже улегся на мою шкуру у очага. Я назвал его Фенриром, в честь огромного волка, отгрызшего руку отважному Тюру. Эту историю отец нередко рассказывал нам с Бьёрном, когда мы были детьми. Услышав это имя, Хальвдан расхохотался, ему казалось, что с моей стороны было глупо делиться едой с псом, которого следовало бы убить из жалости. Но я видел, как он гладил Фенрира, когда ему казалось, что я не вижу, а теперь, когда на улице стало холодно, он позволил псу спать у нас в доме.

Тем вечером Фенрир заснул, прижавшись теплым боком к моему животу. Иногда во сне он дрыгал лапами, и его покалеченная лапа тоже дергалась. Когда-то отец поведал мне о том, что значит «сердце воина». Быть бесстрашным недостаточно, в сердце воина должно быть место и доброте. Без нее он – не воин, а чудовище, наподобие тех, с которыми сражались сыновья Одина. Отец тогда указал на небо, был вечер, южный ветер шелестел листьями деревьев, а над прибрежными камнями поднимались брызги прибоя. Над фьордом собирались темные тучи, и вдруг мы увидели молнию, ломаное копье, ударившее во фьорд. «Это Тор, – сказал отец. – Тор опять вышел на бой. Он охотится на чудовищ, мужей без доброты в сердце. Вождь, свободный человек или раб – ему все равно. Мужи, не ведающие доброты, – кем бы они ни были – к ним Тор не знает пощады. Он разит их своим могучим молотом Мьёлльниром».

Той ночью я заснул у очага, и сон перенес меня в Асгард. Я бродил с отцом по березовой роще в облаке весенней листвы. У опушки рощи перед нами раскрылся широкий вид, мы оказались на гребне холма. Отсюда мы видели Гладсхейм, чертоги самого Одина. Между нами и кольцом крепостных стен расстилалась долина, но нам были видны золотые шпили и блики солнца, отражавшиеся от шлемов и щитов стражей крепости. «Теперь это мой дом», – сказал отец. Тут я повернулся, услышав прямо за собой громкий стук, и подумал, что это, должно быть, враги Одина и его сыновей, они пришли разрушить стены Гладсхейма.

Я вздрогнул и проснулся. Казалось, что сон продолжался. Хальвдан застонал на своей лежанке:

– Раб, пойди посмотри, кто там явился. Я болен.

В двери у нас была щель, и я сначала глянул в нее. У дома стоял человек, держа узду лошади. Я видел его раньше, это был Свейн, один из сыновей хёвдинга, так что я отворил перед ним дверь. Свейн был высоким, широкоплечим парнем с кудрявой золотисто-рыжей бородой. За поясом у него был меч, я заметил, что из-под синего шерстяного плаща выглядывают ножны.

– Торстейн, – сказал он. – Так тебя называют?

Я кивнул.

– Что Хальвдан, он дома?

Я вновь кивнул.

– Подойди-ка, раб. Подержи мою лошадь.

Я повиновался. Свейн откинул капюшон и зашел.

Я остался стоять во дворе. Двое в хижине тихо переговаривались, но кое-что я все же услышал. Они говорили о хёвдинге, похоже, с ним что-то случилось. Я побоялся подобраться поближе, это касалось взрослых свободных мужей. Иногда Хальвдан заходился кашлем. Кашель усилился, казалось, он свил гнездо в его груди.

Через некоторое время Свейн вышел. Он прикрыл дверь, покосившуюся от непогоды, и тяжело вздохнул. Затем подошел к своему коню, вытащил из седельной сумки небольшую палку, конец которой был обернут берестой и пропитан смолой.

– Пойди сунь его в угли, – сказал он, протягивая мне ее.

Я повиновался, раздул угли в очаге и ткнул в них факелом. Тот мгновенно загорелся.

Когда я вышел, Свейн уже сидел в седле.

– Беги вперед, раб. Посвети мне.

Снег еще был неглубоким, не выше ладони, так что я легко побежал по скованной морозом земле. Я боялся остановиться, чувствуя, что дело спешное. Свейн держался прямо за мной и время от времени окликал меня, чтобы я был внимательнее – то ветка торчала слишком низко, то под ногами оказывалась кочка или рытвина, будто я сам этого не видел. Теперь уже я хорошо знал этот лес, а тропинкой ко двору хёвдинга ходил много раз. Но мне по-прежнему было невдомёк, что это за спешка посреди ночи.

Когда мы добрались до пашен у усадьбы, нас встретили братья Свейна. Они стояли с горящими факелами и быстро провели нас мимо конюшни и свинарника во двор, к палатам, где, как я знал, проживал Харальд Рыжий. По дороге Свейн сообщил братьям, что Корабел заболел и послал вместо себя раба.

Дом хёвдинга возвышался прямо посредине двора. У двери сторожили двое с факелами. Дом терялся в темноте, но я уже бывал здесь и помнил, какое впечатление произвели на меня просторные палаты – таких огромных я никогда не видывал. Крыша была похожа на корпус огромного корабля, перевернутого и водруженного на стены из досок. Опорой для стен служили несколько толстых столбов, они чем-то напоминали весла, поднятые из воды и вкопанные в землю.

Я узнал сторожей у входа. Один из них был Кальв, тоже сын хёвдинга. Второй – человек с очень странным говором. Когда-то он был рабом хёвдинга, но тот освободил его много лет назад. Поэтому я всегда считал Харальда Рыжего хорошим человеком.

Внутри было тепло и пахло дымом костра. Земляной пол был хорошо утоптан и сух, к балкам, подпиравшим крышу, крепились факелы. Вдоль стен шли скамьи, такие широкие, что на них можно было спать головой к стене и ногами к очагу, представлявшему собой продолговатую яму, заполненную горящими углями, вокруг которой лежали горшки и вертела. Харальд Рыжий сидел на почетном месте по другую сторону от очага, облаченный в синий плащ и верхнюю тунику, вышитую золотом, он смотрел на горящие угли и едва обратил на нас внимание.

Людей здесь было немного. Несколько мужчин сидели на скамьях, мрачно уставившись перед собой. В глубине зала, в сумраке, стояли три женщины, тихонько переговариваясь. Сыновья хёвдинга провели меня вдоль очага и оставили стоять перед вождем. Харальд Рыжий поднял глаза, посмотрел на меня, а затем перевел взгляд на сыновей.

– Где Хальвдан? – спросил он.

Свейн подошел к нему и положил ладонь на руку отца.

– Он болен, отец. Он прислал вместо себя раба.

Харальд вновь взглянул на меня. Он был уже немолод: косматая седая борода, мешки под глазами, но плечи и руки по-прежнему налиты силой. Он ткнул в меня рукой, испещренной шрамами.

– Тебя зовут Торстейн, так?

– Да, – ответил я, – Торстейн.

– Хальвдан хорошо отзывался о тебе.

Я не ответил. Слышать такое было странно. Хальвдан не был щедр на добрые слова, но я и не ожидал их, ведь я носил рабский ошейник.

– Ты видишь этого человека? – Харальд указал в глубину зала, и со скамьи у стены поднялся мужчина, выступил из сумрака и встал под свет факела. Он был худ, с длинными руками и ногами, с раскрашенным лицом, облаченный в плащ из волчьей шкуры. Я тут же его узнал. Он приплыл на торговом корабле несколько недель назад и привлек всеобщее внимание на торжище. Но люди сбегались со всех концов поселения не только для того, чтобы глянуть на его раскрашенное лицо. Он нес посох с вырезанными на нем рунами и утверждал, что он – знающий руны, ведун. Услышав это, Хальвдан закрыл глаза и заявил, что не выйдет за порог, пока чужак не исчезнет из торжища. Но долго ждать ему не пришлось. Ведун не собирался прорицать простым людям. Его занимали короли и вожди. В крайнем случае он мог снизойти до херсира Скирингссаля. Так что он отправился к хёвдингу, и с тех пор мы его не видели.

Харальд Рыжий взмахом руки подозвал к себе разрисованного чужака. Тот взял со скамьи свой посох и подошел ближе. Сыновья отступили, будто опасаясь ведуна.

– Знающий руны, – сказал Харальд. – Расскажи этому мальчишке о моем сне.

Ведун обратил ко мне свое раскрашенное лицо. Когда он сходил на берег, я не смог подобраться достаточно близко, чтобы как следует разглядеть рисунки на его коже, но теперь его худое лицо освещали факелы и огонь очага. Он сделал шаг ко мне и уставился своими большими глазами; во взгляде читалось безумие, губа отвисла, так что стали видны передние зубы внизу. Так он замер, не издавая ни звука, и я увидел, что Хальвдан говорил правду: люди ошибаются, называя ведуна раскрашенным. Ведь краску можно стереть. Эти же знаки будто вырезаны на его лице. И то были вовсе не бессмысленные линии, а руны. Отец обучал меня им, но я позабыл почти все, кроме тех, что составляли мое имя. Теперь же я видел весь футарк, вырезанный на лице прорицателя.

– Харальд Рыжий, херсир Скирингссаля, заснул этим вечером и увидел… – ведун полуобернулся к старому вождю, а затем опять уставился на меня, – дракона…

Он протянул руку к входу в зал, обращенному к заливу:

– Он плывет из океана. Из глотки вырывается пламя. Когти крушат дома и палаты. Харальд Рыжий берется за меч. Он сражается. И погибает.

– Я попросил, чтобы ведун раскинул руны. – Харальд положил ладонь на рукоять меча. – Я хотел узнать, был ли сон вещим.

Ведун засунул руку в мешочек на поясе, вытащил горсть камешков и показал их мне. На каждом из них была высечена руна.

– Руны – это дар Одина нам, людям, – сказал Харальд. – Он обрел их, повешенный на Иггдрасиле. Спустившись с Мирового ясеня, он сразу же высек их и передал знание о них трем родам Хеймдалля.

– Руны поведали мне, что сон вещий. – Ведун высыпал руны обратно в мешочек и отвел взгляд. – Дракон грядет. Харальд Рыжий будет сражаться и падет в битве.

Одна из женщин, прячущихся в сумраке, залилась слезами. Свейн подошел к ней и обнял.

– Я не понимаю, – сказал я. – Почему вы рассказываете это мне? Я ведь всего лишь…

Я хотел сказать «мальчик», но Харальд опередил меня:

– Раб? Это верно. Поэтому я призвал Хальвдана Корабела. Я хотел поведать свое дело ему, но раз уж он сам не смог явиться… Время не ждет. Надо начинать немедленно. Ведун сказал, что дракон уже приближается.

– Но… Я-то что могу с этим поделать? Я ведь не воин.

Когда я произнес это, ведун поднял глаза. Он так пристально на меня уставился, что мне показалось, будто глаза у него вот-вот выскочат из глазниц, но он лишь отступил в тень.

– Мне не нужно оружие в твоих руках, парень. – Губы Харальда искривились в усмешке, а сыновья его стали пересмеиваться. – Я хочу, чтобы ты вернулся домой и сказал Хальвдану: я велю ему доделать шнеку, которую он сейчас мастерит. Я надеялся, что корабль для моего последнего пути будет побольше. Но вряд ли у нас есть время строить новый.

– Куда же лежит твой путь? – спросил я.

– В Асгард. Шнека будет моим погребальным судном.

Я склонил голову. Хальвдану не понравится такая весть. У него были свои планы на эту лодку.

– Иди же, мальчик. И попроси хозяина не прикладываться к пиву так часто. Я не хочу, чтобы у моего корабля были кривые борта.

Я повернулся и пошел к выходу. За моей спиной сыновья хёвдинга подсаживались к очагу. Наверное, они сейчас будут обсуждать свои серьезные взрослые дела. Но дракон? Что бы это значило?

Я притворил за собой дверь и оказался в одиночестве, объятый зимней ночью. Над двором хёвдинга сияли звезды. Это костры, которые зажигают наши мертвые родичи, чтобы мы их не забывали. Так рассказывал мне отец. Теперь и он ушел туда, наверх. Может, и он каждую ночь разводил там костер, чтобы мы с Бьёрном его не забывали? Я никогда не забуду его. Каждый день я чувствую, что он рядом со мной. Работая топором или снимая щепу с очередного лука, я представлял, будто он стоит за моей спиной. Он молчал, но, благодаря его присутствию рядом, моя рука становилась уверенней, удары топором сильнее. «Ты набираешься сил, – сказал бы он. – Скоро ты возмужаешь, как твой брат».

Стоя на пороге, я вдруг заметил какую-то фигуру во дворе. Месяц осветил плащ из волчьей шкуры.

– Подойди-ка, парень. – Он протянул ко мне руку.

Я заколебался. Этот человек пугал меня.

– Подойди поближе. Мне нужно сказать тебе кое-что.

Я с опаской подошел. Сейчас он больше всего походил на зверя или на оборотня из легенд. На плаще его был капюшон, выделанный из волчьей головы. Сейчас капюшон был накинут ему на голову, и, когда он стоял вот так, ссутулившись, мне казалось, что он вот-вот опустится на четыре лапы и убежит по снегу.

Я уже подошел на расстояние вытянутой руки, и вдруг он схватил меня за руку. Он упал на колени, крепко ухватил меня за кисти рук и уставился на ладони. Вдруг по его телу прошла волна дрожи, глаза закатились.

– Кровь двух королей… На твоих руках.

Ведун отпустил мои ладони, повалился на бок и остался неподвижно лежать на снегу.

Вдруг от дверей послышался возглас. То был Свейн, он вытащил меч и подбежал к нам.

– Раб! Что ты натворил?

Мне хотелось убежать, но я понимал, что, если убегу, они сочтут меня виновным. Вместо этого я попытался поднять ведуна, ухватив за плечи. Свейн уже был рядом. Он повалил меня в снег и приставил к горлу меч. Но ведун уже пришел в себя:

– Раб невиновен. Оставь его.

Свейн с неохотой отпустил меня. Он вернул меч в ножны и, поддерживая ведуна, повел его в палаты.

## 4. Жертвоприношение

Много лет прошло, прежде чем я осмелился поведать кому-то о прорицании ведуна. Но сон о драконе я рассказал Хальвдану на следующее утро. Хальвдан баюкал в руках седую голову и бормотал, что херсир, должно быть, сошел с ума. Этот ведун – просто мерзавец, ему надо, чтобы ему дали приют и кормили всю зиму. А сейчас он просто подпевает Харальду Рыжему, вся эта чепуха о драконе – просто байки, которые любят слушать старые хёвдинги. Харальду Рыжему все равно суждено умереть от старости с пивной кружкой в руке, как и большинству хёвдингов.

Требование продать корабль также не воодушевило Хальвдана.

– Я строю корабль для своих сыновей, – бормотал он, плетясь к столу и наливая себе в кружку еще пива. – Когда они вернутся с западного пути, они возьмут с собой своего старого отца. Этот город… – Старик сделал большой глоток и опять рухнул на лежанку. – До следующей осени он, может, еще протянет… Но не больше.

Я спросил его, что мне передать хёвдингу.

– Пойди к нему и проси серебра. Скажи, что работа займет все мое время и что нам нужна плата вперед. Что-нибудь такое, во всяком случае. А потом ты вернешься и продолжишь тесать доски. Их надо просмолить. Корабль будет держаться на воде. Но Харальду Рыжему об этом знать не надо.

Все утро я набирался мужества вернуться в палаты хёвдинга. Он же мог приказать меня высечь или придумать чего похуже, разозлившись на такие наглые требования. Хальвдан лежал в доме и заходился в кашле, а вскоре я увидел, как по улице поднимаются Рагнар Двухбородый и его брат. Когда они заходили в дом, вид у них был мрачный. Я слышал, как они что-то пробормотали, а затем вышли. Рагнар кивнул мне на прощание, и они ушли. Вскоре я увидел, как они направляются куда-то на лошадях. Они проехали мимо свинарника, затем по тропинке вдоль границы поселения и исчезли в лесу. Больше я никогда их не видел.

В тот же день я явился к Харальду Рыжему и попросил дать нам серебра. Я стоял перед сидящим хёвдингом, уткнувшись взглядом в земляной пол. Мне пришлось повторить просьбу два раза, ведь я боялся повысить голос. Когда Харальд наконец понял, чего я хочу, он погладил борзую собаку у своих ног и осведомился: действительно ли Хальвдан настолько болен, что вновь прислал своего раба? А может, на старости лет его одолела трусость, раз он побоялся сам явиться и просить об оплате? Ведь раньше он никогда не стеснялся такого. От этих слов сыновья конунга усмехнулись, а Харальд Рыжий потребовал, чтобы я поднял глаза. Я повиновался. Старик снял серебряное кольцо и бросил к моим ногам. Затем он добавил, что даст и больше, если во дворе у Хальвдана Корабела будут звенеть топоры.

При виде кольца Харальд оживился и сразу же отправил меня отнести его кузнецу и заказать заклепки. Затем он схватил топор и принялся вытесывать новые доски.

В эти дни вокруг самых дальних островов уже установился лед, а Харальд качал головой и бормотал, что надеялся на мягкую зиму и раннюю весну. Пора бы уже его сыновьям вернуться, он становится старым и чувствует, как Хель дышит ему в спину. Он проработал три дня, а затем опять свалился с кашлем, валялся на лежанке и стонал, так что продолжать работу пришлось мне самому. Я не был против: если бы ошейник не напоминал о себе, я бы в эти моменты чувствовал себя вольным человеком, ведь мне иногда казалось, что я строю свой собственный корабль. Когда он будет готов, я вырублю катки, положу перед носом корабля, запрягу лошадей, и они потащат его вниз по дощатой улице, стройный, с длинным килем, под его тяжестью проломится лед. А потом я уплыву.

Но это была всего лишь мечта. Уже холодало, вечером я слышал, как потрескивает лед на заливе. Все больше людей потянулись прочь из города. Это были те, кто летом подрабатывал у ремесленников, охотники, снабжавшие нас, горожан, мясом и шкурами, и горстка воинов, приплывших на торговых кораблях поздней осенью и ожидавших, чтобы кто-то взял их на корабль в Ирландию.

В один из таких вечеров, вернувшись в дом после дня работы, я увидел, что Хальвдан лежит уставившись в потолок. Он спросил, помогали ли мне Рагнар Двухбородый и его брат, так что я решил, что он бредит.

– Они ведь уехали, – сказал я, и старик пришел в себя, но только на мгновение.

– Да, – вздохнул он. – Они уехали. Но я ведь не рассказал им о серебре. Моего серебра они не получат.

Я раздул пламя в очаге и положил несколько поленьев. Когда огонь разгорелся, я отрезал пару ломтей свиного окорока и нанизал на вертел над очагом. Хальвдан никогда не отказывал мне в пище. Возможно, он был пьянчуга и ворчун, но мелочным не был. А теперь, больной, он перестал обращать внимание и на то, что я подкармливал мясом Фенрира.

Тем вечером я опять скормил Фенриру несколько кусков. Пока я работал, он крутился рядом со мной во дворе, но с темнотой всегда возвращался домой. Теперь он заполз ко мне на колени, прижав искалеченную лапу к моему животу, как будто ей требовалось немного больше тепла. Хальвдан перевалился на бок и смотрел на меня полуприкрыв глаза. Наконец он сказал:

– Думаю, Торстейн, мне осталось немного.

Я отвел взгляд. Говорить об этом не хотелось. Что случится со мной, если он умрет? Ведь с его смертью я не получу свободу – уж это-то мне было известно. Все добро старика получит кто-то другой. Если бы его сыновья вернулись, они бы заявили о своих правах на наследство. Но если они так и не вернутся, что будет со мной?

Он как будто понял, о чем я думаю.

– Вот что мы сделаем, – забормотал он. – Когда я умру, ты оттащишь меня в лес. Подожди, пока стемнеет, и проследи, чтобы никто тебя не увидел. Меня оставишь в каменной осыпи. А затем вернешься и продолжишь строить корабль. Если кто-то спросит обо мне, скажешь, что я ушел нанять помощников.

Я понял. Ничто не должно помешать строительству корабля, даже смерть самого Хальвдана.

На следующее утро старик лежал с раскрытым ртом, упершись взглядом в потолок. Я подошел к нему и взглянул в его обросшее бородой, обветренное лицо. В груди послышался хрип, он втянул воздух и заморгал.

– Валькирии не спустятся за мной, – прошептал он. – Но Хель… Я вижу ее лицо. Каждый раз, когда я закрываю глаза, оно стоит передо мной.

Я оставил его лежать и вышел. Фенрир побежал следом. Двор завалило снегом, так что мне пришлось расчистить его, чтобы приняться за работу. Я достал особое орудие плотника, Хальвдан называл его «тесло» – оно выглядело как обычный топор, но лезвие было насажено поперек топорища, как у кирки. Им было удобно грубо обтесывать доску, а уж потом можно было браться за плотницкий топор с широким, скошенным лезвием. Вот и сейчас я взялся за тесло и принялся обтесывать расколотые половинки бревна, которым предстояло стать корабельными досками.

К этому времени год уже вступил в свою самую темную пору. Последние охотники покинули торжище, я видел, как они уходили, скользя на своих длинных лыжах. Стих звон в кузне, а янтарщик уже не сидел у своего дома, склонившись над золотистыми комочками. Лед в заливе укрыло снегом, а деревья вокруг двора Хальвдана тянули к небу голые ветви; мне казалось, они походят на руки, застывшие в попытке дотянуться до последних лучей солнца.

Наверное, на меня подействовало то, что вокруг не было ни души. А может, мысль об умирающем старике в доме. Во мне поднялась волна ужасной тоски, и я застыл с теслом в руке над своим бревном. Она захлестнула меня с головой, тело обмякло, и я упал на колени. Перед глазами всплывали картины: труп Ульфхама на берегу, последние шаги отца. Я вновь видел, как горит наш дом, ощущал жесткие руки на своих плечах. Изо рта вырвался сдавленный крик, меня затрясло. Я вновь почувствовал удары молота, которым загоняли болт в затвор рабского ошейника, и ухватился за него обеими руками, пытаясь сорвать его с себя. Когда я понял, что ничего не выходит, я кинулся к кораблю и начал биться затылком о форштевень. Фенрир залаял, не понимая, что со мной. Я и сам этого не понимал. Все, что я знал, – это то, что хочу на свободу. Хочу прочь отсюда. Хочу домой.

Я бился головой о форштевень, покуда безумие не оставило меня. Тогда я свалился без сил и остался лежать на снегу. Не помню, сколько я пролежал так. Но вдруг на дворе появился Свейн, сын хёвдинга, верхом на лошади. Он взглянул на меня с высоты своего седла, направил лошадь к недостроенному кораблю и объехал его кругом, внимательно изучая. Затем он вновь исчез в лесу.

Тем вечером солнце зашло рано. Когда мы с Фенриром вернулись в дом, Хальвдан по-прежнему лежал, уставившись в потолок. Так он и лежал, пока я раздувал огонь в очаге и ставил воду. Он что-то бормотал себе под нос, иногда кашлял, его начинала бить дрожь, а потом вновь застывал в безмолвии с широко раскрытыми глазами. От еды он отказался, но, когда я спросил, не налить ли ему пива, к старику вдруг вернулись силы. Он поднялся на локте, взглянул на меня мутными глазами и серьезно кивнул. Я налил пива в одну из его кружек и поднес ему. Хальвдан знатно к ней приложился, а затем вновь застыл как мертвый. Потом он прохныкал, что я должен подойти к нему поближе.

– Слушай, – сказал он, ухватив меня за руку дрожащей рукой. – Не старей. Умри на поле брани. Обещай мне это, парень.

Я ответил, что такую клятву сдержать будет трудно, ведь я – раб. Рабы же не сражаются в битвах. Но Хальвдан, наверное, не услышал моих слов, его глаза вновь блуждали, хватка на моей руке ослабла, и он застыл, обмякнув. Мне пришлось приложить ухо к его губам, чтобы понять, дышит ли он.

Хальвдан валялся в горячке. На следующее утро он пробормотал, что мне следует отправиться к кузнецу, заказать еще заклепок на случай, если тот решит уехать с торжища на зиму. Так что я прихватил Фенрира и пошел к кузне, она располагалась прямо у причалов. Кузнеца звали Рольф, он был немногословным человеком. Когда я сказал ему, что нам нужны еще гвозди, из его густой бороды донеслось только: «Еще серебра». Он скрестил на груди могучие руки и исподлобья взглянул на меня.

Мне не удалось передать Хальвдану его слова. Старик хрипел на своей лежанке и не слышал, что я говорю. Я сел на стул рядом с ним, думая, что вот сейчас горячка его доканает. Но, похоже, Хальвдан был на удивление крепок, и поздно вечером ему стало лучше. Он ничего не говорил, только тяжело дышал. Жар наконец спал, дрожь утихла, на лбу больше не проступала испарина.

На следующий день приехал Свейн. Падал снег, сын хёвдинга закутался в синий плащ, обитый волчьим мехом. Я по-прежнему возился с той доской, которую начал накануне. Одну сторону я уже почти закончил, она стала плоской и гладкой, и вскоре мне предстояло повернуть доску и начать обтесывать ее с другой стороны. Свейн зашел к Хальвдану, но скоро вышел и взобрался в седло. У него был большой белый жеребец с заплетенной гривой, на правой лопатке виднелась выжженная руна – клеймо хёвдинга.

– Он вновь посылает тебя, – выговорил Свейн наконец.

Я опустил тесло, не понимая, что он имеет в виду.

– С заходом солнца мы наполним кружки. Помойся, прежде чем прийти. Раз уж ты будешь выполнять долг свободного человека, не следует вонять, как раб. – Свейн направил коня в мою сторону, изучая меня взглядом. – И лохмотья свои смени. Да вшей вычеши.

– У меня нет вшей, – ответил я. Свейн усмехнулся, не отводя взгляда. Затем он легко ткнул пятками в брюхо коня и исчез за деревьями.

В то время я был несведущ в обычаях властителей. Отец никогда нам не рассказывал о подобном. Наш залив был для нас целым миром, и мы не знали войны с тех самых пор, когда в стране свирепствовали сыновья Эйрика. Но Харальд Рыжий был достаточно стар, чтобы помнить другие времена, когда все мужчины держали оружие при себе, а сыновья и дочери учились сражаться, как только начинали ходить. Он сам был в лейданге при Хаконе, воспитаннике Адельстейна. В ту пору он был очень молод, но помнил, что каждая деревня должна была держать корабль с людьми и вооружением. Еще он помнил, как по осени в гавань иногда приплывали люди, заявлявшие, что принадлежат к королевскому роду, и требовали, чтобы их кормили всю зиму. Потом в распрях и заговорах погибли почти все потомки конунгов, и Хакон, ярл Хладира, захватил власть над Восточной Норвегией. С той поры Вик оставили в покое, а даны и норвежцы равно считали его своей вотчиной, вели там торговлю, но не пытались прогнать остальных. Они ведь хотели торговать, а умные купцы не гонят своих покупателей. Харальд Рыжий получил титул херсира Скирингссаля в наследство, но он больше не подчинялся ярлу или конунгу, как это было во времена его отца. Так что Харальд правил по своему разумению.

Я растопил снег и обмылся перед очагом мочалкой из ягеля. Когда я собирался надеть прежнюю одежду, Хальвдан кашлянул и указал на шкуру под столом:

– Под ней. Увидишь там крышку.

Я встал на колени и поднял старую засаленную овчину. Под ней, как он и сказал, я увидел крышку вровень с земляным полом. То был дубовый сундук, похоже, нездешней работы, ведь на крышке был вырезан большой крест. Такой знак мне как-то показывал отец: знак Белого Христа.

– Открой.

Я повиновался. В ноздри ударил резкий запах прогорклого жира. В сундуке лежала одежда. Из тонкой ткани, не такой, которую носишь каждый день. Поверх лежал кожаный ремень шириной в три пальца с круглой бронзовой пряжкой. Я достал его и показал Хальвдану.

– Это мой старый пояс, – сказал Хальвдан. – Когда идешь на жертвоприношение, надо надевать добротный пояс и красивую одежду. Надень коричневые штаны и длинную рубаху. И плащ.

Я искоса взглянул на него.

– Парень, я не могу идти на праздник. Но мне надо отправить кого-то вместо себя, иначе я нанесу оскорбление Харальду Рыжему. Одевайся.

Я вновь повернулся к сундуку и достал аккуратно сложенный плащ, коричневые штаны и серую рубаху из толстой ткани. Такие вещи носили знатные люди. Ворот рубахи был украшен тканой каймой. Под этой одеждой лежал еще один плащ, а под ним еще что-то. Я осторожно приподнял плащ, чтобы взглянуть, что там, и увидел шлем, кольчугу и топор без топорища. И он не походил на тот топор, которым мы тесали доски во дворе. Он был легче и тоньше, изогнутое лезвие длиной в две мои ладони. Угол кромки заострен, как будто для колющих ударов.

Но это еще не все. На самом дне лежала тщательно свернутая ткань. Я ее пощупал. Она была толстой, жесткой и походила на парус.

– Остальное не трогай.

Я положил топор на место и закрыл сундук. Накрыл крышку овчиной и начал одеваться.

– Ты хороший парень, – пробормотал Хальвдан. – Были бы другие времена, я бы, пожалуй, снял с тебя ошейник.

Я не отозвался. Подумал, что это просто пустые слова. Извинения. Ему выгодно держать меня в рабстве, особенно сейчас, зимой, когда почти все свободные люди давно ушли отсюда. Но разозлиться на него не получалось. Он не был злым человеком. А теперь, лежа на кровати и кашляя, он смотрелся просто жалко.

Снега уже навалило столько, что я мог надеть лыжи, которые смастерил этой осенью. Хальвдан сам велел мне это, он знал, что пробираться по глубокому снегу будет трудно. А теперь, похоже, зима наступила по-настоящему, снег так валил, что я едва различал кончики собственных лыж. В одной руке я держал факел, в другой – лыжную палку и пытался идти по тропинке, проложенной в лесу, но факел скоро погас, так что я уже не знал толком, куда иду.

Некоторое время я пытался найти дорогу в кромешной темноте леса – и вдруг услышал чей-то крик. Казалось, то была лошадь, но я никогда не слышал, чтобы лошадь так кричала. Я пошел на звуки и вскоре оказался на опушке леса у двора хёвдинга. Жертвенный камень во дворе окружили мужчины, я узнал и Бьёрна Бочаря, и Отгара Янтарщика. Я снял лыжи и с опаской подошел поближе. Вскоре меня увидел Свейн. Он грубо ухватил меня за руку и потащил к остальным, они расступились, давая мне место в кругу.

Харальд Рыжий стоял склонившись над лошадью. Он уже перерезал ей горло и сейчас отрубал ей голову ударами меча. Вот он поднял ее за гриву, воздел окровавленный меч к ночному небу и крикнул во весь голос: «О́дин!»

Потом подошел к жертвенному камню и окрасил руны конской кровью. Глаза его были закрыты, и тихим голосом, почти шепотом, он произнес:

– Дай мужества моему сердцу и силы моим рукам, Один. Позволь мне умереть так, как я жил, без страха. Позволь моим сыновьям жить и видеть, как растут их сыновья.

Вокруг камня царила мертвая тишина. Харальд Рыжий уронил конскую голову в снег, ладонью стер кровь с меча и прижал его к камню, а затем обернулся к окружающим его людям:

– Пойдемте же в дом и поднимем здравицу!

Внутри пылал очаг, несколько женщин жарили на вертеле свинью. Казалось, что здесь собрались все обитатели усадьбы херсира: наверху, между потолочными балками, лазали мальчишки, в полумраке у стен перешептывались и хихикали молодые девушки и пара десятков жен и наложниц, облаченных в свои лучшие платья, с янтарными ожерельями на шеях и блестящими серебряными браслетами на руках. Мужчины, участвовавшие в жертвоприношении, подошли ближе к очагу. Харальд тяжело опустился на почетное место и прислонил меч к подлокотнику. Женщины стали обносить мужчин рогами с питьем. Харальд Рыжий поднял свой рог, но не произнес ни слова, лишь по очереди взглянул на каждого из гостей: сначала на сыновей и тех, кто занял место ближе к очагу, затем обратил взгляд в полумрак, где держались женщины, дети и рабы. По-видимому, пить с вождем могли только мужчины у огня: ни рабы, ни женщины, ни дети не держали в руках рогов.

– Эй ты! – вдруг окликнул хёвдинг. – Торстейн, так тебя зовут?

Я не осмелился ответить. Все оборотились и посмотрели на меня.

– Торстейн? – Харальд указал на меня окровавленным пальцем.

– Да, – ответил я.

– Я хочу, чтобы ты сидел здесь, – он указал пальцем на свободное место рядом со Свейном. – Ты пришел взамен Корабела и должен выпить за него.

В этот момент мне больше всего хотелось, чтобы меня поглотила тьма. Здесь сидели лучшие мужи Скирингссаля, и по их взглядам я понимал, что они вовсе не согласны с решением хёвдинга, что раб может пировать вместо своего хозяина.

– Подойди. – Харальд поманил меня загрубевшим окровавленным пальцем.

Я повиновался. Ничего другого мне не оставалось. Я сел на скамью рядом со Свейном, мне сунули рог, и кто-то за моим плечом наполнил его.

Все это время Харальд Рыжий держал рог в поднятой руке, но теперь наконец прозвучала его здравица:

– Выпьем же за то, чтобы дни становились длиннее.

Мужчины поднесли рога к губам и выпили.

– За раннюю весну, – продолжал Харальд и сделал еще один глоток. – И за урожай.

И вновь мужчины выпили.

– Да нальет Фрейр зерна в колосьях на наших полях и дарует плодородие нашим женщинам!

Все снова выпили. Хотя у нас дома бонд каждый год устраивал зимний праздник жертвоприношения, я никогда в нем не участвовал. Отец считал, что нам с Бьёрном лучше оставаться дома, а сам, возвращаясь на утренней заре домой, всегда был сонным и нетвердо держался на ногах. На следующий день он сидел у очага, стонал, жаловался на головную боль и требовал, чтобы мы с Бьёрном поклялись ему держаться подальше от пива и меда, когда вырастем. А если нам все-таки придется участвовать в пирушках, мы должны пить только с равными нам, родичами и друзьями. Иначе легко нарваться на ссору.

Мужчины опустошили свои рога. Пока женщины вновь наполняли их, Харальд Рыжий заметил, что я не притронулся к питью.

– Ты должен выпить, – сказал он. – Ты сидишь здесь взамен своего хозяина.

– Отец говорил… – выпалил я, прежде чем успел подумать.

– Да? – Харальд покосился на меня со своего места. – Что говорил твой отец?

– Он говорил, что пить можно только с равными.

Харальд пригладил бороду, взвешивая мои слова.

– Твой отец дал тебе хороший совет, – вымолвил он наконец. – Но я все же хочу, чтобы ты сейчас выпил.

И вновь все обратили взгляды на меня. Я поднял рог, приветствуя мужчин, сидящих вокруг очага, как это раньше делали другие, поднес его к губам и сделал глоток. На вкус пиво было слаще, чем я думал. Горечи совсем не чувствовалось.

В тот вечер здравицы звучали много раз. Обычай был таков, что сначала мужчины чествовали Одина и его сыновей, а поскольку молот Тора призывали и для того, чтобы на поля пролился дождь, и для того, чтобы он защитил от подземных жителей и другой нечисти, таящейся в темноте, за него пили и два, и три раза. Пили также за Фрейра, за его сестру Фрейю и за их отца Ньёрда, который приносил удачу купцам и мореходам. Когда мы подняли рога за них всех, мужчины уже опустошали свой третий рог, и нетрудно было заметить, что они начали пьянеть. Я пытался отхлебывать понемногу, но и я уже допил первый рог и приканчивал второй. Голова налилась тяжестью и начинала кружиться. Я чувствовал, что мне пора выйти помочиться, но был не в силах подняться. Когда кубки наполнили для нового круга, Харальд Рыжий перегнулся через подлокотник своего кресла и взглянул на меня.

– Пей больше, – сказал он, – пива еще вдоволь.

Помню, что я не успел ответить: Свейн с рогом в руке, пошатываясь, поднялся на ноги. Теперь настал черед обетов Браги: мужчины поднимались и клялись совершить какое-нибудь славное деяние. Свейн протянул рог в сторону хёвдинга, пролив пиво, и заорал, что встанет плечом к плечу со своим отцом, когда явится дракон. Затем он вытащил меч из ножен и принялся им размахивать, пока отец не велел ему сесть. За ним поднялся Бьёрн Бочар и поклялся найти того негодяя-шведа, который украл его жену. Его слова вызвали насмешливый шепот у окружающих. Эту историю я знал от Хальвдана. Жену бочара никто не крал, ей просто надоел ее старик и она убежала с торговцем с Готланда. Когда Бьёрн Бочар опустился на место, Отгар, старый янтарщик, решил, что и ему нельзя ударить в грязь лицом, поднялся на ноги и начал что-то бормотать, грозить кулаком, а потом плюхнулся на зад. Казалось, что это какая-то игра, в которой каждый участник пытается перещеголять другого. Мужчины поднимались один за другим и говорили о своих отважных замыслах. Месть за убитых родичей, путешествия на восток и запад, клятвы встать рядом с хёвдингом, когда объявится дракон. Я подумал, что такие клятвы давать безопасно, хоть я и мальчик, но уже не дурак. Драконов не существует – уж это мне давно известно.

Ведуна я не заметил. В полумраке между балками стояли в основном женщины и дети. Кое-кто улегся на скамьи вдоль стен, возможно, ведун был среди них? Мне хотелось найти его и расспросить о его странных словах, но тут я почувствовал руку Свейна на своем плече:

– Теперь ты, парень.

Я заколебался, и Свейн вздернул меня на ноги, так что я стоял с рогом в руке и чувствовал, что пол подо мной качается, как палуба корабля. Мужчины захохотали, кое-кто стал тыкать в меня пальцем.

– Подвиг во имя Браги, – произнес Харальд Рыжий. – И не забудь, слова, произнесенные здесь, ты должен исполнить.

Я повернулся к старому вождю.

Харальд Рыжий отхлебнул из рога:

– Твой отец был убит. Возможно, ты поклянешься отомстить за него?

Я шагнул в сторону, держаться на ногах было трудно. Кто-то ухватил меня за руку, помогая удержать равновесие.

– Я не могу, – пробормотал я, опустив глаза. – Ведь я всего лишь раб.

– Боги помогут тебе найти выход. Нить твоей жизни спряли еще до твоего рождения, парень, а я считаю, что каждый добрый муж достоин мести.

Я схватился за голову. Перед глазами встала ужасная картина кишок, вываливающихся из живота отца. Подбородок задрожал, но я изо всех сил пытался сдержаться, нельзя позволить себе расплакаться на глазах у всех.

– Поклянись отомстить за своего отца, парень! – Теперь голос Харальда Рыжего стал суровым. – Он тебя видит, он слышит твои слова!

– Я… клянусь, – услышал я собственные слова будто со стороны.

– Хорошо. – Харальд поднял рог. – Выпьем же за это!

Все выпили. Я стоял, поднеся рог к губам, но не мог глотать. Пиво текло по подбородку, и я бы упал, если бы не жесткая рука, поддерживающая меня. Желудок перевернулся. Я уронил рог и услышал собственный стон.

– Похоже, парню надо проблеваться, – услышал я голос Свейна, и он поволок меня наружу.

Свейн вывел меня во двор. Я упал на четвереньки, меня вырвало. Обессиленный, я повалился в снег.

Я валялся на земле, вдыхая холодный воздух зимней ночи. Закрывая глаза, я видел перед собой образ отца и рыдал как ребенок. В доме начали горланить, мужчины и женщины завели песню. Слов я разобрать не мог, только возгласы «Один!» между куплетами. Теперь эти люди вызывали во мне лишь злость. Значит, я должен отомстить за отца? Если хёвдинг действительно желает этого, почему он не вернет мне свободу? Ведь я, обращенный в рабство, в любом случае не смогу ничего сделать. Мне хотелось ухватиться за ошейник и сорвать его с себя, мне хотелось орать от ярости, но я едва мог двинуть рукой, а крик перешел в рыдания. У жертвенного камня лежал труп коня в луже собственной крови. Вдруг я почувствовал к нему жалость. Что он сделал, чтобы заслужить такую судьбу? Но животные, как и рабы, живут, пока их хозяин им позволяет.

Я попытался подняться на ноги, но смог только встать на четвереньки, а потом снова упал на бок. Вдруг я увидел человека, сидящего на жертвенном камне. Труп лошади исчез, на белом снегу не было и пятнышка. Я пополз туда. Человек сидел, положив одну руку на колено. Другую он опустил на меч в ножнах. Рукоять блестела в лунном свете, будто сделанная из золота. Длинные темные волосы падали на плащ на спине. Казалось, будто он спит сидя. А может быть, он устал после долгого пути, ведь он сидел склонив голову и не двигался.

Я полз дальше. Мне хотелось спросить, кто он такой, но пиво, должно быть, связало мне язык, и я не смог вымолвить ни слова. Человек вздрогнул будто спросонья. Он поднял голову и взглянул на меня. То был Бьёрн. Он улыбнулся в короткую бородку. «Торстейн. Брат».

Наконец мне удалось встать на ноги, и я, пошатываясь, побрел к нему, а Бьёрн поднялся и пошел мне навстречу. Но вдруг я споткнулся и упал в кровь рядом с мертвой лошадью. Теперь Бьёрн стоял в нескольких саженях от жертвенного камня. Он вытащил меч из ножен, бросил взгляд вверх, на звезды, и указал мечом в ночную тьму. На запад, подумал я. Он указывает на запад. Затем он повернулся, и глаза у меня закатились.

Я проснулся на земляном полу в палатах хёвдинга. Сквозь отверстие в крыше падал столб дневного света. Огонь в очаге догорел. Праздник закончился. Мужчины и женщины спали пьяным сном на скамьях у стен.

Я сел, и в голове будто застучало. Во рту стоял мерзкий привкус. Взгляд упал на кожаный мешочек, лежащий между моих ног. Величиной с два кулака, он был крепко завязан.

– Отнеси его Хальвдану, – услышал я голос от противоположной стены. Там лежал Свейн, укрывшись плащом и положив голову на зад одной из женщин.

Я поднял увесистый кошелек.

– Теперь иди домой, раб. И не думай, что можешь смыться с этим серебром. Я найду тебя. – Свейн пошарил рядом с собой и опрокинул кружку, но все-таки нащупал свой пояс с мечом. Он положил руку на ножны, будто показывая, что имеет в виду. – Не забывай, парень. Прямо домой. И чтобы каждый кусочек серебра был на месте.

Я с трудом поднялся на ноги, держа в руках кошелек. Пиво по-прежнему плескалось у меня в животе, ноги заплетались и будто тащились за мной следом, когда я ковылял прочь из длинного дома. У двери я увидел ведуна. Он лежал головой к стене, на груди расползлось пятно рвоты. На усах и костяшках рук запеклась кровь.

Во дворе, у жертвенного камня, хлопотали женщины, разделывая тушу коня. Я спросил у них, не видели ли они молодого человека накануне вечером. Они не поняли, о чем я. В усадьбе много молодых людей, сказали они.

Я отыскал свои лыжи и палку. С кошельком в одной руке и палкой в другой, я заскользил между деревьев и вскоре наткнулся на две линии в снегу – мои следы, ведущие к торжищу.

Я объехал двор хёвдинга по широкой дуге, не нашел ни одного следа, и остановился в лесу. Действительно ли я видел Бьёрна тем вечером или то был пьяный бред? Он указывал на запад. А может, меч его был обращен к небу? Ждет ли он меня там, на западе, или стал уже одним из эйнхериев Одина или Фрейи? Я чувствовал тяжесть серебра в руке, в лицо дул холодный ветер. Он пах солью, он дул с моря. С этим серебром я мог бы купить себе место на корабле. А может, я мог бы даже купить собственный корабль. Всего несколько дней пути отсюда, и я приду туда, где никто не знает меня. Если мне удастся избавиться от рабского ошейника, если я найду место, где гавань не скована льдом, я смогу уплыть прочь отсюда, и никто никогда не узнает, что со мной сталось.

Начинался снегопад. Я обернулся. Все мужчины в усадьбе хёвдинга спали или мучились от похмелья.

Я повернул лыжи и пошел туда, где, как мне казалось, был запад. Вскоре усадьба за спиной скрылась из виду, склонившиеся под снегом ветви елей заглушали все звуки. Я вновь остановился. Снег все падал. Вскоре мои следы совсем пропадут. Если я только продолжу свой путь, усадьба хёвдинга и торжище исчезнут, будто их никогда и не было, а время моего рабства останется лишь дурным воспоминанием.

Я углубился в лес еще на одну длину полета стрелы. Потом остановился и оглянулся. Я будто увидел, как ко мне между елей приближается Свейн верхом на лошади. Он вытащил меч из ножен, издал устрашающий клич, я попытался умчаться на лыжах, но за спиной раздавался стук копыт, и вот я ощутил удар в спину и увидел, как лезвие вышло из груди. Он насадил меня на свой меч как цыпленка на вертел.

Я едва успел расстегнуть пояс. Стоял и поливал снег перед собой, а в голове крепло понимание того, что я слишком труслив, чтобы стать свободным. Для таких, как я, не нужны цепи. Я вернусь в рабство, так как боюсь поступить иначе.

## 5. Дракон

Я вернулся на торжище и отдал Хальвдану кошелек. Он по-прежнему хрипел и кашлял на своей лежанке и едва взглянул на меня, когда я вошел, но оживился, получив в руки серебро. Выпутался из шкур, высыпал на стол серебро из мешочка и начал раскладывать кусочки серебра и монеты. Одновременно он тщательно рассматривал каждый кусочек и каждую монетку. Некоторые из них он узнавал, показывал мне и бормотал, что это его собственные деньги, он заработал их честным трудом, но сыновья Харальда пришли и забрали их как подать. А платим-то ни за что, – добавил он с горечью, пробурчав, что Харальд Рыжий хуже клопа высасывает кровь из людей. Может, херсир когда-то и заслуживал податей, когда вдоль побережья ходили разбойники, но уж точно не теперь. Теперь он просто сидит в своих палатах, жирный и жадный.

Я спросил у Хальвдана, приезжал ли кто-нибудь на торжище, пока я отсутствовал. Молодой человек с длинными темными волосами и мечом на поясе, не приезжал ли он, пока я был на празднике?

Хальвдан покачал головой. В поселение никто не приезжал. Сюда ведь никто не наведывается зимой. Затем он бросил на меня взгляд искоса. Почему я спрашиваю?

Когда я рассказал, как увидел своего брата во дворе хёвдинга, он посмеялся надо мной и вернулся к своему серебру. «От пива и не то привидится», – пробормотал он и поднял одну монетку против света. А зная Харальда Рыжего, можно быть уверенным: на здравицы там не скупились.

Я работал над обшивкой весь тот день до позднего вечера. Когда пришла пора крепить новую доску, Хальвдан выполз из дома и принялся показывать и объяснять, как готовить корабельный вар и заливать им стыки досок. Это была вязкая масса из шерсти, конского волоса и дегтя. В тот день меня выворачивало, и не один раз, из-за едкого запаха состава, смешивающегося с послевкусием праздничного пива.

Потом я придерживал доску, а Хальвдан вбивал первые заклепки. Затем он велел мне закрепить ее деревянными планками и положить сверху камни для веса и заковылял обратно в дом. Когда я наблюдал за братьями, эта работа казалась такой легкой, но для того, чтобы доска легла ровно, нужна была и сила, и сноровка.

На следующий день я начал вытесывать новую доску. Хальвдан не вставал, но все время требовал, чтобы я не жалел вара. Когда я спросил, для чего ему конопатить лодку, это же будет погребальный корабль для Харальда Рыжего, он пробурчал что-то неразборчивое в свои шкуры и повернулся ко мне спиной.

Может, он по-прежнему лелеял надежду, что его сыновья вернутся и увезут его. А если они отплывут на этом судне, то оно должно быть более надежным и крепким, чем погребальный корабль. Я подогнал доску, которую мы начали закреплять накануне, и вбил последние заклепки. Потом отошел на несколько шагов назад и долго, внимательно разглядывал кораблик. Мне казалось, он походил на зверя. Хвостом был ахтерштевень, головой – форштевень. Он лежал во дворе, зарывшись брюхом в снег, и с тоской смотрел на залив, скованный льдом. Но там, подумал я, ему так и не доведется побывать. Лошади оттащат его в лес, а слуги хёвдинга обложат камнями, чтобы все было готово к тому дню, когда Харальд Рыжий вступит на путь в Асгард.

К вечеру в тот день на залив обрушился шторм. Ветер повалил самые ветхие хижины торговцев, те, которые уже несколько сезонов стояли заброшенными. Хальвдан не выходил из дома, лежал, уставившись перед собой пустым взглядом, и выглядел мрачным. Я вытесал еще одну доску для обшивки и приготовил все, чтобы закрепить ее, а потом отнес серебро кузнецу: нам не хватало заклепок. В последующие дни из кузницы доносился звон, и казалось, он пробудил поселение к жизни, пусть даже на короткое время. К нам на двор явился старик Отгар, долго смотрел, как я работаю, а потом зашел к Хальвдану и опрокинул кружечку с ним на пару. Явился Бьёрн Бочар, прикатил бочонок и стал уверять, что он нам понадобится. Думаю, он прослышал, что хёвдинг дал Хальвдану серебра. Но тот отправил бочара восвояси со своей бочкой. Хальвдан не собирался покупать бочки, он трясся над своим серебром и, наверное, хотел припрятать его для своих сыновей.

Шторм бушевал больше недели. Затем вновь ударил мороз, и двор покрылся наледью. Поначалу Фенрир пытался скакать на трех ногах, но лапы его все время разъезжались, и в конце концов он начал передвигаться, усевшись на зад и отталкиваясь передними лапами. Наконец выбрался из дома и Хальвдан, в первый раз за долгое время. Некоторое время он стоял в дверях и щурился на солнце. Затем заскользил к верстаку, где я оставлял инструменты. Схватил один молот и зубило, закашлялся, сплюнул и потащился к опушке леса. Там он обернулся и взглянул на меня, будто хотел убедиться, что я не бросил работы, а затем исчез за деревьями. Вскоре я услышал удары зубила по камню.

До вечера он не возвращался, а потом вдруг появился во дворе и поманил меня за собой. Мы с Фенриром пошли за ним в лес. В одном полете стрелы от нашего двора он выбрал камень и высек на нем руны. «Сейчас он вмерз в землю», – сказал он. Но по весне мне надо будет забрать его. Ведь я молод и крепок, мне будет по силам притащить камень на его могилу. Он прочитал мне надпись рунами: «Здесь покоится Хальвдан, сын Магнуса, отец Хакона и Сигурда».

Похоже, сами норны нашептали старику, что его дни сочтены. На следующее утро он снова горел в лихорадке, беспомощно шарил руками по шкурам и просил, чтобы я подал ему пива. Потом он принялся жаловаться на холод, глубоко вздохнул и замер с широко открытыми глазами. На мгновение мне показалось, что он умер, но тут хилое тело дернулось.

– Корабль, – прошептал он. – Иди строй корабль.

На следующий день я начал работу с первым проблеском рассвета. Хальвдан уже не мог объяснить и показать мне, что надо делать, приходилось справляться самому. В тот день я решил, что лодка будет достроена моими руками, и не только из-за просьб Хальвдана. Во время жертвоприношения Харальд Рыжий обошелся со мной почти как со свободным человеком. Если он увидит, что корабль для него построил я, может быть, он снимет с меня ошейник? Когда Хальвдана не станет, я смогу стать новым корабелом на торжище.

Так что я трудился, трудился долго и усердно. Я конопатил стыки досок так, как велел Хальвдан. Хоть он и был теперь немощен, я не осмеливался перечить ему в этом. Да, я знал, что для погребальных кораблей нужды в этом нет, но на всякий случай приготовил объяснение. Однажды на двор приехал Свейн, направил коня к лодке и покосился на законопаченные стыки. Почему я трачу время на то, чтобы конопатить погребальный корабль, осведомился он.

– Кто знает, может, по дороге к Асгарду придется плыть через море, – сказал я, и сын хёвдинга перевел на меня свои голубые, глубоко сидящие глаза. Он подъехал вплотную ко мне, не сводя с меня взгляда, и пнул в плечо носком сапога. Я отошел на шаг назад. Его конь сделал шаг ко мне, и он пнул меня снова. Затем губы искривились в усмешке, и он уехал.

Весь следующий месяц на двор не наведывались ни посланники со двора хёвдинга, чтобы взглянуть, как продвигается работа, ни кто-нибудь еще. Хоть на торжище еще оставались люди, им хватало и своих хлопот с зимовкой. Они ходили в лес, рубили дрова и ставили ловушки. Я видел, как они съезжали на лыжах с горных кряжей, на поясе болтались тушки лесных птиц и зайцев. Они сидели на льду залива и рыбачили. Вскоре и мне придется добывать себе еду – запасы Хальвдана, зерно и вяленое мясо, подходили к концу. Но сейчас все мое время уходило на строительство судна. Наша лодка была не из больших – короткая и узкая. Но ведь я никогда раньше не делал ничего подобного, и, когда я прибивал доски, они через некоторое время отрывались. Хальвдан подал голос со своей лежанки и велел оторвать их и положить на несколько дней в воду. Потом их надо нагреть над огнем и соединить в клинкер.

Я последовал его советам. Пять дней вымачивал доски, а потом сложил продолговатый костер, длиной почти с корабль, и долго нагревал над ним исходящие паром доски. Теперь они стали податливыми как глина.

Дни становились длиннее, и я успевал сделать больше. Я закрепил верхние доски обшивки и вырубил банки. Пришла пора искать заготовки для поперечных ребер судна, некоторые называют их шпангоутами, их устанавливают внутри судна, чтобы закрепить доски обшивки. Еще нужно было найти подходящую древесину для мачты и весел. Это заняло у меня больше половины месяца, чему я только радовался, ведь мне приходилось подолгу пропадать в лесу. Если бы Свейн вновь приехал, он бы, конечно, осведомился, зачем я делаю шпангоуты, мачту и весла, ведь для погребального корабля они не нужны. А потом он бы опять меня пнул или еще чего хуже.

Вернувшись домой с последним веслом, я увидел, что Хальвдан сидит в дверном проеме.

– Обшивка, – простонал он, когда я помог ему встать. Он махнул рукой в сторону лодки. – Они пригнаны недостаточно ровно, парень. Я и отсюда это вижу. Корабль даст течь.

Я довел его до лежанки и укрыл шкурами. Он тяжело выдохнул и закрыл глаза.

В последующие дни я содрал все доски, кроме тех, которые закрепляли братья и сам Хальвдан. Сначала попытался счистить вязкий вар, но он уже застыл. Пришлось нагревать доски на огне, чтобы их очистить, но некоторые от этого покорежились, а некоторые загорелись, так что половину я испортил. Пришлось идти в лес и рубить новые деревья. Третий месяц зимы подходил к концу, становилось теплее. В заливе трескался лед. Я вдруг поймал себя на том, что стою неподвижно, глядя на море. Раньше я рассчитывал, что дострою корабль к приходу весны, но теперь это казалось невозможным.

И все же мне тогда было тринадцать лет, и даже рабский ошейник на загривке не смог убить мой юношеский задор. На следующее утро я проснулся воодушевленный и отправился в зимний лес. Прежде чем солнце скрылось за западным краем неба, я срубил и очистил от веток достаточно деревьев, чтобы вытесать новые доски. За это я взялся на следующий день.

Ближе к вечеру явился Свейн. Он сидел в седле и, щурясь, осматривал содранные мной доски, а я сидел в доме с Фенриром в охапке, боясь высунуть нос наружу. Наконец он уехал.

На следующий день с юга подул теплый ветер и принес с собой оттепель. Я был в лесу, тесал ствол сосны, который, как мне казалось, подходил для рулевого весла. На эту работу ушел весь день, и, только вернувшись домой, я увидел: лед в бухте тронулся. И будто сами боги решили даровать торжищу раннюю весну, я почувствовал, что ветер поменялся. Теперь он дул с берега, и льдины медленно поплыли прочь, к морю.

– Весна пришла, – прозвучал вдруг голос Хальвдана тем вечером. Он лежал под шкурами, взгляд был необычно ясен. – Скоро приплывут мои сыновья и заберут меня с собой.

Снег таял, вскоре на березах проклюнулись зеленые листочки. Я тесал доски с утра до вечера, волдыри на ладонях лопнули и кровоточили, но мне было все равно. Я осторожно, ровно обрезал доски по краям, уложил их рядом и подправлял края до тех пор, пока стыки не стали совершенно ровными. Приехал Свейн, он объехал вокруг, посмеиваясь надо мной. В гавань вошел первый кнорр, на причал выкатили бочки. В поселение пришли двое охотников, из тех, что ушли осенью, с длинными луками за плечами, а Отгар Янтарщик опять вынес свою работу на улицу. Я варил шерсть, конский волос и деготь и тщательно промазывал стыки. Те заклепки, что были забиты в испорченные доски, я вытащил и использовал заново. Теперь я знал, как это делается, и работа пошла быстрее.

В первый месяц весны на торжище вернулись большинство из тех, кто уехал из него до зимы. В гавани стояли, бросив якорь, пять кнорров и длинный корабль аж из Ютландии, и вскоре жизнь пошла по-старому. По улицам расхаживали мужи из далеких гаваней, из кузни с утра до вечера доносились удары молота. Пряхи вновь принялись сучить шерстяные нити, а охотники потянулись в лес ставить ловушки. Рагнар Двухбородый и его брат еще не вернулись, и я надеялся, что они не появятся. Теперь, когда строительство судна близилось к концу, я не хотел, чтобы все почести достались им, а не мне. Когда лодка будет готова, я пойду к Харальду Рыжему и скажу, что построил ее я. Я знал, что Свейн, да, пожалуй, и другие сыновья хёвдинга сочтут это наглостью, но на жертвоприношении хёвдинг обошелся со мной почти как с равным. Поэтому я лелеял надежду, что он даст Хальвдану немного больше серебра и выкупит меня на свободу, если я только покажу себя умелым работником.

С Хальвданом я об этом не говорил. Я и вообще почти не говорил с ним той зимой – так уж все сложилось. Он обращался ко мне, только когда требовал еды, пива или лохань, чтобы облегчиться.

И возможно, нелепо с моей стороны думать о свободе. Зачем Харальду Рыжему давать мне свободу? Ведь в любом случае решал это не он. Я принадлежал Хальвдану. Помню, как на меня накатила волна горечи, когда я размышлял об этом, в тот момент я стоял с топором в руках и тесал очередную доску. Я резко остановился, поднял топор и представил, что сейчас уйду, а если кто-то попытается меня остановить, то убью его. Но гнев тут же покинул меня, и я понял, что это бессмысленно. Я не такой, как Харальд Рыжий и его сыновья. Совсем не воин.