Джон Берк
Лев Спарты

Перевод: Игорь Бойко

© Издательство «Aegitas», 2022

I

Похоже, что покоя нет даже в тех полях, что лежат за могилой и погребальным костром. Мы жили, мы умерли, и все-равно нам не суждено упокоиться с миром. И в этой обители теней капризные боги озадачивают нас. Что ж, быть может, это и к лучшему. Так быстрее течет белесое время, переполняющее вечность.

Я – Мегистий, провидец, вот только здесь никому нет дела до моих земных способностей. Здесь, на небесах, и боги, и люди, вернее, те, кто в ином, более красочном мире, чем этот, были людьми, могут видеть прошлое и будущее, как если бы они были настоящим. Как провидец может блеснуть своим даром, когда его окружают сплошные провидцы?

Мое настоящее задание состоит в ином – я обязан вспомнить историю. Она не должна быть записана на бумаге, хотя со временем это может случиться. Ее не придется рассказывать, хотя она всегда будет на устах свободных людей. Здесь достаточно подумать, как все окружающие настраиваются на волну твоей мысли. Если мне удастся вспомнить те события, которые привели нас к проходу в Фермопилах, то все остальные смогут пережить их вместе со мною во всех подробностях еще раз. И их ощущения при этом превзойдут по насыщенности все, что им удалось почувствовать за время бледного загробного существования. И как знать, быть может те, кто проживает сейчас на так давно покинутой нами земле свои краткие жизни, отзовутся в ответ на переполняющие нас чувства и вспомнят о доблести предков. Не поэтому ли боги и приказали мне вспомнить историю нашей битвы? Память о ней должна постоянно обновляться. То, о чем помнят на небесах, никогда полностью не забудется в городах и полях на земле.

Я помню. И теперь, когда уже все позади, я вижу то, что было недоступно никому из нас в то далекое время.

И грусть охватывает меня, грусть, смешанная с гордостью. Стоит мне только подумать о том солнечном дне на спартанском поле, когда прибыл гонец из Коринфа, как на меня накатывает ностальгия по годам моего смертного существования. Там были дикость и обжигающее счастье, там темные часы сменялись часами несказанной красоты. Все было преисполнено красок и волнения чувств, муки и славы бытия. И в самом конце было поражение, которое каким-то образом превратилось в триумф.

Я вспоминаю, как блестят на солнце движущиеся тела спартанских юношей. Рукопожатие – и борцы начинают свой танец на пыльной площадке.

Спарта, так много веков тому назад…

Мрачные Тайгетские горы резко прорисовывались на фоне неба. Словно в противовес их хмурости, поле было заполнено веселым движением. Четверо юношей бежали, запрокинув назад головы. Их ноги отталкивались от земли с радующей взгляд мощной грацией. Неподалеку метатели дротиков, в последний раз проверив баланс оружия, выпустили в воздух свои снаряды. Солнце выбило искры на остриях. Здесь же боролись и бегали девушки. Подобно юношам, они тоже были обнажены. Да и тела их носили отпечаток юношеской силы и закалки. Их сыновья станут настоящими спартанцами. Нам всегда приходилось сражаться за свое существование. Мы сжились с этим, это служит источником нашей гордости.

В тот день я наблюдал за Теусером, молодым мужчиной с мускулатурой прекрасного атлета и воина. Он метал диск, и каждое его движение было исполнено музыки. В какое-то мгновение он превращался в раскручивающуюся пружину, затем – в идущего медленной поступью бога. Взрывы энергии сменялись в нем расслабленной отточенной мужественностью, достойной резца скульптора. Когда он был мальчиком, многие мужчины питали к нему любовь, которую мы ставим выше, чем любовь к женщине. Я принадлежал к тем, кто восхищался им на расстоянии. Я уже в возрасте, но на меня произвело огромное впечатление его юношеское великолепие, хотя в то же время я прекрасно понимал, что ему суждено любить женщину.

В тот день она была здесь, ее можно было видеть на огороженной царской площадке в конце поля.

Элла была восемнадцатилетней племянницей царицы Горго. Ее одежда состояла из короткого хитона и простого пояска. Эту девушку можно было считать воплощением чистой классической красоты – не той красоты, что свойственна мраморным статуям, а теплой, пульсирующей красоты человеческого существа. Она тоже следила за Теусером, ее губы были полураскрыты. Время от времени, прерывая упражнения, он прикрывал от солнца глаза и возвращал ее взгляд. Не обращая внимания на обнаженные тела борющихся около него девушек, он видел только Эллу. Эти плечи ему хотелось охватить, но только с нежностью, с этим телом он хотел бы побороться, но только в более чувственной схватке, чем те, которые происходили сегодня на поле.

Царица Горго, простота ее платья была подчеркнута наброшенным на плечи изящным малиновым плащом и миртовым венком на голове, улыбалась, наблюдая за этим обменом взглядами. Приблизившись к племяннице, она спросила:

– Ты говорила с отцом?

Элла вздрогнула.

– О, да. Да. Но мы не можем пожениться, пока не вернется отец Теусера и не даст свое согласие.

– Ему следует поторопиться, – царица задумчиво погладила Эллу по щеке. – Неразумно оставлять созревший плод на дереве слишком долго.

Девушка вспыхнула.

– Тетя Горго…

– Пришло время, когда вы должны исполнить свой долг перед Спартой. Когда-то наш обычай требовал, чтобы мужчины женились в тридцать, а женщины выходили замуж в двадцать. Но сейчас у нас нет времени. Война и слухи о войне наполняют нашу жизнь. Наши мужчины должны успеть зачать сыновей, которые продолжат дело тех, кто падет в сражениях.

Румянец сошел с лица Эллы, и она побледнела.

– Ты говоришь о смерти еще до того, как мы поженились.

– Это Спарта.

В это мгновение в глазах царицы мелькнули огоньки, сходные по своей природе с лучистостью взгляда Эллы в те моменты, когда она следила за Теусером. Она увидела мужчину, который правил своей колесницей вдоль дальнего края поля. Пара коней встала на дыбы, увлекая за собой пытающихся их усмирить илотов. За первой колесницей на поле выехали еще четыре, но Горго продолжала видеть только одну.

Она не заметила, как к царской площадке приблизился всадник, и обратила на него внимание только после того, как он спешился перед нею. Ее брови нахмурились в ответ на это вмешательство: в этот момент все ее внимание было приковано только к одному мужчине.

Покрытый с головы до ног пылью всадник поклонился.

– Царица, я привез сообщение из Афин.

Она нетерпеливо кивнула, указывая головой на угол площадки.

– Передай его царю Леотихиду.

– Оно предназначено для царя Леонида, – произнес посланец, понизив голос.

Взгляд царицы опять разыскал высокого широкоплечего колесничего на противоположном конце поля.

– Мой муж, – вымолвила она, – принимает участие в следующем заезде. Это… плохая весть?

Посланец утвердительно кивнул.

Она делано рассмеялась.

– Тогда подождем. Сегодня он правит своими вороными; я знаю, он не захочет замедлить их бег тяжестью на сердце.

Едва она успела это сказать, как прозвучали трубы, призывающие очистить поле для гонки колесниц. Теусер взял у сопровождавшего его илота плащ, подбежал к царской площадке и поклонился царице. Элла протянула руку и сжала его ладонь.

Горго произнесла:

– Ты делаешь успехи, Теусер. Мы гордимся тобой. Подойди и стань рядом с Эллой, пока… Смотрите! Смотрите!

Вновь проревели трубы. Пять колесниц понеслись по неровной, усыпанной камнями земле.

Мы, спартанцы, имеем двух царей. Если один из них падет в бою, второй сможет беспрепятственно продолжать править государством. В то время оба царя были молоды: Леониду едва исполнилось тридцать, а Леотихид был лишь на несколько лет его старше. Оба имели прекрасное здоровье, как и подобает царям такой страны, как наша; к сожалению, отношения между ними не сложились. Леонид представлял собой галантного воина с рыцарским складом ума. Леотихид любил свою страну и свой народ, но старался по возможности избегать решительных действий. Он не доверял Афинам и Коринфу и не разделял уверенности Леонида в том, что греческие города-государства смогут выжить только в том случае, если объединятся. Среди спартанцев не было трусов, и уж тем более нельзя было обвинить в трусости их царя. Правильнее было назвать Леотихида осторожным. Вот и сегодня – вместо того, чтобы принять участие в спортивных состязаниях, Леотихид наблюдал за ними. Леонид был тем, кто со смехом несся навстречу ветру; тем, кто нахлестывая коней, наслаждался неистовством гонки.

Колесницы швыряло из стороны в сторону. Время от времени под колеса попадали камни и тогда они взлетали в воздух. Все наездники были испытанными мужами, они делали свое дело с тем жестоким восторгом, что ведом только тем, кто хоть раз почувствовал, как из-под ног и колес бешено уносится земля.

Какое-то время никому не удавалось вырваться вперед. Грохот копыт и колес заглушал подбадривающие крики зрителей. А потом, со скрежетом металла и древесным треском, столкнулись две колесницы. Наездники были выброшены в пыль, со всех сторон бросились илоты, чтобы оттащить обезумевших коней с пути оставшихся участников гонки. Трое продолжали нестись вперед, вписались в поворот и вырвались на широкую прямую перед царской площадкой и ревущей толпой. Показалась финишная черта.

Один отстал. Судьба гонки решится через несколько секунд: победит либо царь, либо юный Филимон.

На царской площадке царица Горго вскочила на ноги. Элла сжала руку Теусера. Под этим углом было невозможно определить, какая из приближающихся колесниц лидирует. А потом они словно ветер пронеслись мимо в облаке едкой пыли, Леонид подался всем телом вперед и кричал что-то своим лошадям. Они на несколько футов опережали лошадей Филимона.

Двое мужчин выпрыгнули из колесниц еще до того, как те успели остановиться. Илоты кинулись перехватывать покрытых пеной животных, чтобы увести их прочь. Леонид и Филимон обменялись спартанским рукопожатием и рассмеялись в лицо друг другу. После чего на царя накатила толпа мужчин и женщин, спешащих со всего поля его поздравить. Он возвышался над большинством окружающих, и поверх их голов царица Горго видела, как блестят его белые зубы, выделяющиеся на фоне загорелого, покрытого пылью лица.

В конце концов, он подошел к ней, черточки в уголках его глаз и рта слились в улыбку.

– Тебе не кажется, что мне стоит попытать счастья на гонках этого года в Олимпии? – спросил он с мальчишеской нетерпеливостью.

Гонки колесниц принадлежат к тем видам соревнований, в которых мы, спартанцы, решили принимать участие. Мы не соревнуемся в тех видах, где побежденные должны поднимать руки. Один из наших царей, Демарат, однажды победил в гонках колесниц. И очень печально то, что этот самый Демарат впоследствии был изгнан из Спарты, когда его законнорожденность была подвергнута сомнению Леотихидом, и присоединился к воевавшим против нас персам.

– Не сомневаюсь в твоей победе, – произнесла с нежностью царица Горго. Но тут ее улыбка потускнела, и она добавила, – к тебе прибыл посланец из Афин.

Он мгновенно отреагировал на перемену в ее настроении – перед нами опять был царь.

– Где он?

Она указала на посланца, стоящего в углу царской площадки. Леонид подошел к воину, и они обменялись рукопожатием. Они были друзьями, все люди в свободном обществе должны быть друзьями: царь обменивался рукопожатием с посланцем, питался черной похлебкой воинов-гоплитов. Ведь царь был таким же, как и любой другой в обществе, все члены которого были свободны и равны перед законом.

– Хремон, вижу ты не жалел ни себя, ни коня.

– Как и ты, царь Леонид. Это была прекрасная гонка.

– Какие новости ты нам принес?

Хремон быстро осмотрелся по сторонам.

– Плохие новости. Фемистокл хочет немедленно тебя видеть.

– В Афинах?

– Нет. В Коринфе. Там соберутся представители всех греческих государств. – Он перешел на шепот. – Царь Персии приближается к Геллеспонту с армией, подобной которой не видел еще ни один человек.

– У него уйдет все лето, чтобы переправиться через него со всеми этими ордами.

– Он навел мосты.

Леонид напрягся от невероятности услышанного.

– Построил мосты через пролив?

– От Абидоса до Сестоса. На этот раз он намерен покорить Грецию, а потом и всю Европу. Наши лазутчики сообщили, что он привел с собой все послушные ему дикие племена.

Леонид посмотрел вверх. День больше не был веселым, голубизна неба стала угрюмой.

Той ночью ко мне пришла Горго и попросила узнать о будущем у богов. Вместе мы отправились в храм Геры, и совместно с жрецом совершили богослужение у алтаря. При свете масляной лампы мы забили ягненка и вспороли ему живот. Жрец погрузил в разрез руки и осторожно достал внутренности, чтобы мы могли их изучить. Царица, завернувшись в темный плащ, наблюдала за нашими действиями, не понимая их сути и ожидая наших интерпретаций.

В конце концов я увидел ускользающую нить предначертанного. Я сказал:

– Открылось мне, что слава царя, твоего мужа, никогда не сотрется из человеческой памяти. И что во всех грядущих веках менестрели будут воспевать твою любовь.

Горго вздохнула. Потом ее глаза остановились на грустном лице жреца.

Это не все? – спросила она.

Жрец молчал. Мне не хотелось рассказывать ей все. Но ведь она была царицей, гордой царицей.

– Да, – произнес я, потому что она должна была об этом знать. – Это не все.

Тут поднял голову жрец и произнес:

– Я вижу опасность в ночи и смерть днем. Кровь и смятение чувств… Люди, погибающие в пламени. Плохие предсказания, моя царица…

Горго развернулась и ушла. Вслед за нею вышел из храма и я. Ночь была спокойной, но не мирной. Угроза трепетала вдали, словно дрожь приближающегося грома.

II

Из Азии приближался человек, которого мы ждали все эти годы. Ксеркс, царь персов и сын Дария, надвигался на плодородные земли и богатые города Европы.

И вела его не только алчность. Прошло десять лет с тех пор, как его отец вторгся в Грецию, полный решимости ее захватить. Персидские войска потерпели сокрушительное поражение в битве с афинянами при Марафоне, что было непростительно. Это не давало покоя Дарию, который поклялся отомстить. Разбираясь с проблемами в других подчиненных ему землях, он то и дело обращал свой взгляд на Запад. Когда он умер, так и не успев насладиться местью, Ксеркс, как послушный сын, решил улучить момент и нанести по Греции еще один удар.

Теперь он был готов. Приказы были разосланы, и войска восточных сатрапий пришли в движение. Он потребовал выставить контингенты от каждого народа под его контролем, не только от тех, кто славился своей воинственностью, но просто от каждого племени. Орды косматых дикарей потянулись к месту сбора, разбивая свои лагеря рядом с лучшими воинами Персии и нерешительными азиатскими греками, давно уже угодившими под пяту персидского владыки.

Несметное сборище вселило радость в сердце Ксеркса. Он собрал представителей всех своих земель, вассалов со всех уголков своей империи. Разве смогут армии Греции противостоять такому несметному полчищу? Весь мир шел против них с оружием в руках. Конница и пехота, боевые колесницы и лучники. Вместе с воинами пришли рабы и женщины, люди потекли нарастающим потоком, и вскоре вся Каппадокийская равнина покрылась черными точками человеческих фигурок, разбивших временный город.

Местность была прочесана в поисках еды. Домашний скот и зерно были конфискованы. Были направлены передовые отряды, которым надлежало приготовить запасы продовольствия вдоль пути, по которому вскоре двинется армия Великого царя.

Гордость Ксеркса раздалась еще больше во время марша. Его войска опустошали земли, по которым продвигались, и выпивали реки досуха. Именно тогда появилась похвальба, позже подхваченная и нашими историками, что в этой грозной армии было пять миллионов человек. Но теперь-то, когда я могу все трезво оценить, я знаю – на Грецию надвигалось только восемьсот тысяч. Только восемьсот тысяч, сказал я самому себе и улыбнулся. По стандартам того времени представить такую армию было просто невозможно. У Ксеркса действительно были все основания считать себя непобедимым.

В Греции были богатства. Но больше богатств городов и деревень его привлекало роскошное предвкушение мести. После удовлетворения этой потребности будут и другие удовольствия: у него в руках будет ключ от Европы, ключ от всего западного мира.

– Когда греческие государства падут передо мной, – сказал Ксеркс, – весь мир приготовится встать на колени… а потом рухнет на них.

Ничто не сможет его удержать. Он пройдет по стране из конца в конец и сделает ее своей. Ни армия, ни океан, ни горные гряды не смогли его остановить. И Геллеспонт, на который он смотрел с высокого берега, эта водная лента в полмили шириной, не была для него препятствием. Полмили – ничто для человека, в распоряжении которого ресурсы Великого царя.

– Мы не будем терять время, переправляя наши войска на кораблях, – приказал он. – Постройте мост через пролив, а потом мы переправимся над водой.

Финикийские и египетские инженеры принялись за работу и навели два моста от Абидоса. Один был сделан из льняных канатов, второй – из связок папируса.

Но тут проснулись и задышали греческие боги. Разыгрался шторм, который сорвал мосты и унес их вниз по Геллеспонту. Придумавшие мосты инженеры были обезглавлены. Ксеркс также обратил свою ярость и против священных вод, он приказал выпороть их многохвостой плетью. Палач взмахивал и бил по воде яростной кожаной кошкой, а рядом стоял офицер и приговаривал:

– Ты, соленый и горький поток, твой повелитель подвергает тебя этому наказанию. Великий царь Ксеркс пройдет над твоими едкими водами с твоего согласия или без него.

Начались работы по возведению нового моста. На этот раз галеры и триремы были поставлены бортом друг к другу в два ряда и связаны между собой. Канаты притянули их друг к другу, а по ним с одного континента на другой перебросили дощатый настил. По обе стороны настила поставили забор, чтобы лошади и вьючные мулы не пугались при виде моря. Шум тысяч голосов отражался эхом в горах. Ритмичное пение и пыхтение иногда прорезал резкий щелчок плети. Деревянные корабли терлись друг об друга, издавая непрерывный скрип. Шаги гулко отдавались в дощатом настиле. Все эти звуки звучали музыкой в ушах Ксеркса: накладываясь, они сливались в гармонию, формировавшую мелодию победы.

Армия стала скапливаться на берегу. Люди, животные и повозки стекали с гор вниз, вливаясь в густую массу, от которой почернел песок, трава и скалы. Там были возы, груженные пищей, и женщины, которые пели и болтали около них. Стада животных присоединяли свой рев к непрерывно растущему галдежу. Там были лошади и верблюды для езды, козы для молока, волы и овцы для обеспечения мясом.

И люди, с помощью которых Ксеркс рассчитывал быстро реализовать свои планы. Прежде всего там были его собственные персы, одетые в богато украшенные туники, кольчужные куртки, сделанные наподобие рыбной чешуи, и свободные широкие шаровары. Они были вооружены плетенными щитами, короткими копьями и свисающими с пояса кинжалами с богатой чеканкой. Мидийцы были одеты таким же образом, почти то же самое относилось и к киссийцам, если не принимать во внимание их тюрбаны. Гистасп, еще один сын Дария, командовал бактрийскими войсками и скифами, которые выделялись среди других солдат высокими остроконечными головными уборами. За ними следовали париканцы и пактианцы в кожаных куртках, вооруженные луками и кинжалами; арабы, в их длинных развевающихся одеяниях, под командованием Арсамеса, еще одного брата Ксеркса.

Многие нации склонились перед Великим царем и прислали ему своих воинов. Их поток продолжал растекаться по равнине – лигийцы, матиенцы, пафлагонцы, лидийцы, мизийцы, фракийцы в лисьих шапках, каспийцы, эфиопы… всего свыше сорока рас. Облаченные в доспехи из железных колец, хлопка, овечьих и леопардовых шкур…

И все это были его люди. Над всем этим огромным стечением народов Ксеркс разбил свой шатер, а сам уселся снаружи на мраморном троне. Его окружала стража из доверенных бессмертных – лучших среди лучших персидских воинов, безмолвно стоящих с копьями, направленными остриями к земле. Генералы его армии образовали почтительный полукруг позади трона. Все они смотрели с возвышения на разливающийся по прибрежной равнине людской поток. Отдельные фигурки мужчин, женщин и животных виделись отсюда маленькими, вся же армия в целом казалась еще больше, чем если бы смотрящий находился внутри ее.

Ксеркс теребил свою маленькую темную бородку. Его губы чувственно изогнулись, как если бы вид этих орд подействовал на него подобно близости женщины. И в самом деле, осознание своей власти над таким огромным количеством людей ощущалось почти как чувственное удовольствие.

Ему было недостаточно смотреть в тишине. Он хотел говорить, утверждать себя, чувствовать мгновенную реакцию.

Он поднял руку. Сатрап Гидарн поспешил к нему в сопровождении двух генералов – Мардония, командующего персидской армией на марше, и Артабана – дяди Ксеркса.

Царь перевел взгляд с одного лица на другое. Они застыли в ожидании его слов.

Наконец, он заговорил.

– Мы начнем переправу этой ночью, когда луна высоко поднимется над горизонтом… если предзнаменования будут хорошими. Наконец-то греки будут наказаны.

Мардоний поклонился.

– Мой господин, с такой армией ты с легкостью завоюешь всю Европу.

– Хорошо сказано, Мардоний! Об этом мечтал мой отец: объединенный мир, в котором персы – господа, а остальные – рабы. Но он был опрометчив. Для поглощения Греции он послал всего лишь волну. Я посылаю океан.

Он наклонился вперед, всматриваясь в пульсирующую нить. Мимо него двигались люди, словно река текла по равнине, вливаясь в озеро ниже по течению. Они шли и шли, и будут продолжать идти еще несколько часов. Ксеркс резко рявкнул:

– Гидарн!

– Господин?

– Позаботься, чтобы персидские войска всегда равномерно распределялись между этими дикарями. Я им не доверяю.

Гидарн согласно кивнул головой. Его глаза были словно кремень. Когда он что-нибудь говорил, его рука инстинктивно начинала тянуться к мечу.

– Не будет ли разумнее, мой господин, – предложил он, – избавиться от некоторых из них? Они тормозят наше продвижение на марше и могут помешать нам в сражении.

– В сражении? – рассмеялся Ксеркс. – О каком сражении ты говоришь? Только взгляни на это, – он показал на текущую мимо колону, – греки будут умолять о пощаде.

Артабан подошел ближе. Это был достойного вида старик с меланхоличным выражением лица, в котором можно было рассмотреть более пожилую версию физиономии его племянника. Впрочем, в нем ощущалась проницательность, которой царь еще не успел научиться.

Артабан произнес:

– Мой господин…

– Опять, Артабан? – строго сказал Ксеркс. – Если бы ты не был братом моего отца, я бы давно приказал казнить тебя за твои мрачные пророчества.

– Я нарушил бы верность тебе, – спокойно ответил Артабан, – если бы не попытался поговорить с тобой в этот раз.

– Что ж, говори, только коротко. Почему ты выступаешь против этого похода?

– Я уже излагал мои соображения, мой господин. Греки – отважные воины…

– Они разобщены! – прорычал Ксеркс. – Двадцать мелких государств, вцепившихся в глотки друг другу!

Артабан печально покачал головой.

– Греки подобны дерущимся детям: ударь их мать, и они бросятся на ее защиту.

– Мы не собираемся бить их мать – мы покончим с нею одним ударом! Что еще?

– Реки Греции скоро пересохнут.

– Не так уж скоро. К тому времени наша кампания будет закончена.

– А мост, – настаивал Артабан. – Он уже был один раз разрушен штормом. Что будет, если шторм разыграется опять в тот момент, когда часть нашей армии будет находиться в Европе, а вторая часть все еще в Азии?

Ксеркс подавил желание отослать дядю прочь. На мгновение он задумался. Старик, конечно, унылый кретин, но иногда его замечания попадают в точку.

– Гидарн!

– Господин?

– Прикажи, чтобы воды Геллеспонта были сегодня выпороты еще раз.

– Будет выполнено, мой господин.

– И прикажи сковать их цепями. Я покажу этой грязной канаве, кто здесь хозяин.

Он уселся поудобнее на троне. Постороннее движение привлекло его внимание. Несколько обнаженных до пояса палачей волокли по грязи создание, которое прежде было человеком. Теперь он превратился в окровавленную массу со следами безжалостных пыток. Ксеркс с удовлетворением всмотрелся в брошенное к его ногам истерзанное тело.

– Это и есть тот самый греческий шпион, который пытался сосчитать моих воинов?

Главный палач утвердительно кивнул головой.

– Да, мой господин. Мне кажется – он нечувствителен к пыткам.

Пленник начал вставать на ноги. Его руки царапали пыльную землю, из пересохшей глотки вырывалось резкое дыхание. Когда он распрямился и поднял голову, кожа на его лице напомнила Ксерксу кусок грязного протухшего мяса. Два палача выждали еще мгновение, после чего обрушили на покачивающуюся фигуру жестокие удары кожаных плетей.

Но Агафон был спартанцем. Сквозь вспухшие губы он выдавил слова:

– Напрасный труд. Еще ни один спартанец не стоял ни перед кем на коленях.

Палачи изготовились продолжать удары, но тут Ксеркс поднял руку.

Те в замешательстве отступили.

– Подойди ближе, – произнес царь. Он с интересом рассматривал стоящий перед ним гордый обломок человека. – Это правда, что спартанцы – самые храбрые воины Греции?

– Тебе предоставится возможность убедиться в этом самому, – произнес Агафон.

Ксеркс рассмеялся.

– Человек, ты забавляешь меня. Неужели ты и в самом деле считаешь, что Греция сможет противостоять моей армии? Знаешь ли ты, что она выпивает досуха все реки, которые попадаются ей на пути?

– Измученную жаждой овцу легко прирезать.

Благодушие Ксеркса мгновенно сменилось яростью.

– Глупец! Как может горстка недисциплинированных недоумков сопротивляться миллионам, покорным воле своего господина?

Агафон стоял на своем.

– Тебе не дано этого понять, господин. Ты знаешь все о рабстве и ничего о свободе.

– Достаточно! – проревел Ксеркс. – Поглядим, как дерзость встретится со смертью.

Он хлопнул в ладоши. Натасканная свита легко угадала желание повелителя – во мгновение ока был принесен и установлен огромный перемазанный засохшей кровью чурбан. Поигрывая громадным топором на длинной рукояти, вперед выступил полуголый гигант-палач. Агафона подтащили к чурбану. Спустя секунду он был распростерт на нем лицом к ярко-синему небу. Ухмыляющиеся палачи держали его за руки и за ноги.

Ксеркс нагнулся к Гидарну и что-то прошептал ему на ухо. Сатрап передал приказание гиганту с топором. Секира взлетела в воздух, жестокий силуэт на фоне обжигающего неба. Наслаждаясь собственной работой, палач на секунду замер. Потом лезвие свистнуло вниз и впилось в дерево не более, чем в четверти дюйма от шеи Агафона.

Ксеркс улыбнулся. Заулыбалось и его окружение, ожидавшее со сжатыми губами и окоченевшими от ужаса пальцами расправы. Два палача грубо поставили грека на ноги и подтолкнули к трону.

Царь посмотрел на него с выражением, в котором сквозило нечто отдаленно напоминающее уважение. Впрочем, он был по-прежнему тверд и непреклонен в своем гневе.

– Я сохранил тебе жизнь, но не из жалости. Отправляйся в Коринф и расскажи собравшимся там грекам о том, что ты здесь увидел, о мощи, перед которой не смогли бы устоять и сами боги. Взгляни.

Мимо проходило подразделение бактрийских пехотинцев. На их головах красовались войлочные шапки, вооружены они были луками и короткими копьями. За ними шли эфиопы в причудливых головных уборах, выполненных из лошадиных черепов с сохранившимися ушами и гривами. Через несколько минут эти воины вольются в варварское великолепие скопления войск на берегу.

Агафон смотрел, ничем не выдавая своих чувств. Его увели прочь и вымыли. Взамен окровавленных лохмотьев ему дали новую одежду. В соответствии с распоряжением Ксеркса его провели по лагерю и разрешили осмотреть вновь прибывшие подразделения. Столь велика была уверенность Ксеркса в своих силах. Он был готов продемонстрировать войска любому количеству спартанцев. Грекам не нужны шпионы! Пусть приходят у увидят все сами!

К поясу Агафона пристегнули меч. В его руку вложили копье. Шрамы багровели на его лице и теле, но он опять превратился в человека.

Персидский воин подвел серого коня и что-то сказал. Агафон покачал головой, не понимая. Человек из свиты царя щелкнул языком и произнес:

– Ксеркс дарит тебе его, чтобы ты смог быстрее добраться до своих и рассказать об увиденном. Просто расскажи о том, что узнал – мы не просим от тебя ничего большего!

Агафон смотрел на окружающие его улыбающиеся самоуверенные лица. Потом он сжал древко копья и с его помощью прыгнул в седло. Солдаты расступились, освобождая проход, по которому он мог пустить коня – вниз, к мосту из кораблей, в Грецию, к длинной пыльной дороге, что ведет в Спарту.

Он уже приготовился послать скакуна коленями вскачь, как вдруг сквозь расположенную справа от него группу людей протиснулся человек в греческой одежде. Агафон взглянул на него и напрягся. Его сильная рука прошлась по шее скакуна успокаивающим движением.

– Кирилл, что ты здесь делаешь?

– Я сопровождаю Демарата, несправедливо изгнанного царя Спарты. Царь Персии вернет ему трон…

– Он предатель, – презрительно прервал Агафон.

– Он осторожный человек, – возразил Кирилл. Это был седовласый мужчина со светло-голубыми глазами, которые еще больше бледнели, если на лицо падала тень. – Никому не дано остановить начинающийся прилив. Передай им в Спарте – пусть сдаются немедленно…

Больше он ничего не успел сказать. Агафон наклонился в седле и хлестнул его по лицу плетью. И сразу же, не торопя коня, поехал вперед.

Среди персов раздались приглушенные смешки. Кирилл издал яростный вопль, схватившись за окровавленную щеку.

– Убейте его, убейте его сейчас же!

Персидский офицер бросил на него полный презрения взгляд.

– Убить посланника Великого царя?

Жестокий смех персов стал громче. Трясущийся от злобы Кирилл начал неуверенно пробираться сквозь насмешливую толпу.

Так к нам вернулся наш лазутчик Агафон. В ту ночь, в богато украшенном шатре Ксеркс отдал должное храбрости этого человека.

На что Демарат заметил:

– Он спартанец, мой господин.

Они возлежали на шелковых подушках в окружении высших генералов армии. Вычурные масляные лампы бросали мягкий свет на льющееся в чаши вино; его подливали молодые рабыни, которые следили, чтобы ни одна из них не пустовала. Из задней части шатра доносились успокаивающие звуки лиры и флейты. Ксеркс и его генералы насыщались. Они поглощали целиком зажаренных на вертелах ягнят, экзотических птиц, которых после приготовления украсили их собственными перьями, огромных рыб, подаваемых на золотых блюдах, всевозможные, наваленные цветастыми горками фрукты. Ближайшие деревни опустошались одна за одной, чтобы царь и его приближенные могли пиршествовать с одинаковым размахом каждую ночь. куда бы Ксеркс ни отправлялся, его повсюду сопровождала привычная дворцовая роскошь. Он привык ни в чем себе не отказывать.

Он заговорил.

– Демарат, ты был раньше царем этих людей. Скажи, они осмелятся поднять на меня руку?

Демарат заколебался. На фоне смуглых персов его лицо выглядело бледным в сравнении с великолепными одеяниями окружающих его одежда казалась скромной. Наконец, он решился:

– Мой господин, ты хочешь услышать от меня правдивый ответ или приятный?

– Правдивый, – буркнул Ксеркс, – я давно уже оставил надежду услышать что-либо приятное из уст грека.

– Спартанцы, – произнес Демарат, – никогда не будут рабами, они будут сражаться даже в том случае, если будет покорена вся остальная Греция.

– Они так же хороши, как мои воины?

– Сражаясь в одиночку, они не уступят никому; когда же они сражаются вместе – это лучшие воины в мире.

Ксеркс осушил чашу до дна и хмуро наблюдал, как рабыня наклоняется к нему, наливая новую порцию вина.

– Сколько человек они могут выставить против меня?

– Дело не в количестве, мой господин, – ответил Демарат. – Если у них наберется только сотня воинов, значит, против тебя выступит сотня, то же самое будет и с другим числом, большим или меньшим.

– И, что бы ты сделал на моем месте?

– Я постарался бы любой ценой избежать сражения с ними. Они рождены и вскормлены для войны – им не известны другие занятия. И, если они выйдут на бой, их примеру последуют и остальные греки.

– Но я поклялся уничтожить Спарту и Афины! – вскричал Ксеркс.

– С ними нужно разобраться по отдельности, мой господин, – убежденно произнес Демарат. – Прежде всего, нельзя допустить, чтобы они объединились. Афинянин Фемистокл – хитрая лиса, от которой всегда можно ожидать какого-нибудь подвоха.

– А от спартанцев? – оскалился Ксеркс.

– Если они дадут клятву, – заверил его Демарат, – то никогда ее не нарушат. Пообещай им, что в случае соблюдения нейтралитета, они получат власть над Грецией, – Демарат в пылу подался к царю, – и Греция будет завоевана без проблем.

Царь оттолкнул от себя золотое блюдо.

– В очередной раз ты испортил мне аппетит, Демарат.

В огромном шатре воцарилось уныние. Персидские генералы бросали на Демарата осуждающие взгляды. Изгнанника терпели из-за его знаний о Спарте. Кроме того, была надежда, что в будущем он поможет привлечь греков к делу Великого царя. Но Демарат не был человеком, способным вызвать у персов расположение или чувство уверенности в собственных силах.

Ксеркс с унылым видом возобновил ковыряние в пище. Мрачное настроение не покидало его до тех пор, пока на входе в шатер не зашуршала ткань и не вошла женщина. Его лицо осветилось.

– Наконец-то, – выдохнул он.

Она прошла к нему мимо рабынь и генералов. В строгом морском плаще она смотрелась более сурово, чем многие из присутствующих мужчин; впрочем, тяжелая полнота ее нижней губы сводила это впечатление на нет.

– Мне будет позволено присутствовать на этом собрании воинов? – ее голос прозвучал сипло и высокомерно. Присутствующая в вопросе легкая издевка сразу же поставила ее неким, не терпящим возражений образом, почти на одну доску с царем. – Я привела с собой пять полностью готовых к сражениям кораблей.

Не дожидаясь ответа, она подошла мимо присутствующих к царю. Ксеркс протянул для приветствия руки, а Гидарн тактично сместился в сторону, освобождая место подле царя.

– Что задержало тебя, Артемизия? – требовательно спросил Ксеркс. – Неужели ни одна женщина не способна все делать вовремя?

Она опустилась рядом с ним на подушки.

– Как женщина, я иду туда, куда меня влечет мое сердце. Но как адмирал, я нахожусь в зависимости от ветров, несущих меня к месту встречи.

Его рука накрыла ее руку. Она улыбнулась и какое-то мгновение не поднимала глаза; потом их взгляды встретились, и он увидел обещание, которое искал. Она развернула руку так, что его поглаживающие пальцы оказались на мягкой плоти. Ее тело дышало мускусной сладостью.

– Если ветра подведут тебя еще раз, – произнес Ксеркс, – скажи мне, и я безжалостно накажу их, как наказал сегодня море. Ничто не должно становиться на пути исполнения моей воли, Артемизия.

– Ничто? – промурлыкала она.

– Даже женщина.

Царица Галикарнаса улыбнулась, и эта улыбка в одинаковой степени предназначалась им обоим.

Именно она приведет в ярость наших союзников – афинян, не знакомых с подобными женщинами. Опозоренные противостоянием женщине, они зашли так далеко, что назначили за ее голову награду в десять тысяч драхм. Но она была искусным адмиралом… да и во многих прочих искусствах она тоже преуспела.

Этой ночью, возлежа на ней, Ксеркс кричал в неистовстве. Ее извивающееся под ним тело превратилось для него в тело Греции, и она была завоевана, как будет завоевана Греция… и он, Ксеркс, Великий царь, был этим завоевателем.

И все-таки, когда они в конце концов оторвались друг от друга, он ощутил внутри себя пустоту. Она выпила из него все силы. Она была удовлетворена, он же, завоеватель, испытывал непонятно откуда взявшееся чувство уныния.

III

– Никогда прежде ни одна страна не оказывалась перед лицом опасности, сопоставимой с той, что угрожает нам сейчас.

Эти слова произнес Фемистокл из Афин перед пререкающимися представителями эллинских государств в большом зале собраний Коринфа. В то время это был человек с манерами истинного аристократа, в речах которого сквозила честность и прямота. В юности он вел скандальную и беспутную жизнь, за что отец лишил его наследства. Сегодня оставленные годами разгильдяйства морщины слились с теми, что появились как результат страданий и приобретенных знаний.

– Как можем мы сомневаться в нашем долге? – вскричал он. – Царь Персии Ксеркс уже топчет нашу землю, и он останется на ней навсегда, если мы не объединимся. Мы потеряли Фессалию, но это не значит, что мы потеряли Грецию. Десять тысяч наших гоплитов были не в состоянии перекрыть все три прохода в Фессалию и были вынуждены отступить. Вот почему мы собрались здесь. Но мы не можем больше отступать. Мы должны встать плечом к плечу и принять бой. Если мы не разрешим сейчас наши разногласия, то с нами всеми будет покончено. В эту самую минуту греков уже клеймят как рабов. Пока я взываю к вам, орды варваров продвигаются дальше, готовые стереть в пыль то, что мы ставим выше жизни, – нашу гордость и нашу свободу. Мы же здесь в Коринфе проводим целые часы в бесплодных спорах. О чем тут спорить? Сражаться ли нам бок о бок свободными или сгинуть разобщенными рабами?

В группе делегатов, сидящих на скамье рядом с Фемистоклом, послышалось недовольное роптание. Он резко развернулся в их сторону.

– Или мы должны, как предлагают здесь некоторые, приползти на коленях к персидскому царю и умолять о крохах варварской милости?

Один из группы встал.

– Почему бы хотя бы не узнать, какие условия может предложить нам Ксеркс?

Сарказм в голосе Фемистокла ударил подобно бичу.

– И в самом деле – почему? Какие цепи выберете, господин, железные или бронзовые? Каким клеймом желаете пометить вашу жену и детей? Или вы предпочтете по славному персидскому обычаю закопать их живьем в землю? Говорите же, господин. Вне всякого сомнения – это последняя ваша возможность свободно высказать свое мнение.

Еще один делегат со злостью вскочил на ноги.

– Довольно, хватит болтовни. Давайте трезво оценим ситуацию. Обещает ли Фемистокл, что афиняне будут сражаться, защищая другие государства?

Ропот перешел в крик. Ожесточившиеся присутствующие вспомнили старые обиды.

Сидевший на некотором расстоянии от Фемистокла Леонид из Спарты молчал. Мы, спартанцы, не претендуем на умение красиво говорить: нам не по душе свойственная афинянам величавость и словоохотливость. Если нужно что-нибудь сделать, – мы принимаем решения и выполняем их. Но здесь… какое решение, думал утомленный бранью присутствующих Леонид, может родиться в этом противостоянии верности и вероломства? Перед его глазами постоянно возникала зловещая картина – разрастающаяся темная масса персов на марше. Скоро она заполнит этот зал, погасит свет свободы и покатится дальше, поглощая все на этой земле и на землях, что лежат за нею.

А эти люди все еще предавались болтовне.

Фемистокл вскричал:

– Афиняне? Будут ли афиняне драться? Все истинные греки будут драться в этой войне, пока будет хотя бы пядь земли, за которую можно драться. Они будут сражаться на суше и на море, в полях и у своих домов. Они никогда не покорятся. Любой грек, замысливший сдаться на милость врага, – изменник, который будет заклеймен позором до конца времен.

Возможно, кто-то скажет, что Фемистокл произнес это, поддавшись порыву чувств. Мы все прекрасно знали о проблемах, вставших перед некоторыми малыми государствами. Беззащитные Локрида, Фокида и Дорида лежали на пути захватчиков. Они не могут сражаться по одиночке, и было бы несправедливо обвинять их в предательстве.

Именно локрийцы отреагировали первыми:

– Спарта – а что Спарта?

Со всех сторон охотно подхватили:

– Спарта! Дайте слово спартанцам!

Леонид поднял голову, и в него сразу же вонзились обиженные и обвиняющие взгляды. Впрочем, стоило им скреститься с напряженным взором Леонида, как глаза сразу же отводились в сторону.

Фемистокл произнес:

– Всем известно, что Спарта всегда стояла на защите общегреческих интересов, главенствуя на суше, в то время, как Афины были лидерами на море. Поэтому, в эту трудную минуту мы должны обратиться к братьям-спартанцам с просьбой возглавить наши силы. В связи с этим я взываю к царю Спарты Леониду.

Он повернулся к Леониду с величественным жестом и уважительным поклоном.

– Господин, согласятся ли твои спартанцы руководить нами в этой битве с персидским царем?

Леонид медленно поднялся и повернулся лицом к собравшимся. Бормотание сменилось полной тишиной.

– Клянусь в этом, – произнес он, – честью Спарты.

– Как можем мы верить кому-то на слово, – вопрос был брошен в него из глубины мраморного зала подобно камню, – когда речь идет о жизни и смерти наших людей?

На какое-то время всем присутствующим показалось, что все вновь вернется к исполненным страха и неразберихи пререканиям. В этот момент в зале опять прозвучал голос Леонида.

– Мы в Лаконии привыкли к немногословию, но если мы что-нибудь скажем, то остаемся верными нашим обещаниям. Спартанцы первыми нанесут удар в этой войне, независимо от того, пойдут за нами остальные или нет.

Фемистокл быстро подхватил:

– Царь Леонид, благодарю тебя от имени Греции. И еще хочу дать встречное обещание. Если спартанцы возглавят борьбу греков, Афины уступят им право руководства полностью – не только на земле, но и на море.

В зале воцарилась гробовая тишина. Фемистокл насладился ею в полной мере, а потом закончил:

– Во имя единства греков с этого дня все афинские корабли перейдут под командование спартанцев.

И зал вновь загудел – но это уже был гул уважения, возрождающейся надежды и уверенности.

– Голосуем, давайте голосовать!

Сидящий выше остальных делегатов президент поднял руку для наведения порядка.

– Мы выслушали предложения Афин и Спарты, двух наших самых крупных государств. Теперь мы должны выслушать и остальных. Отвечайте, когда будете названы.

Один за другим он начал поднимать кандидатов. Некоторые из них горели энтузиазмом, хотя еще несколько минут назад были бледны в своей нерешимости. Если Спарта выступит – Аркадия тоже выступит. Если Спарта выступит, а Афины пошлют свой флот, эвбейцы будут сражаться. Коринф последует за Спартой. Беотия намерена воздержаться. Аргос…

Обещания и аргументы восходили к потолку, который нашептывал их эхом обратно. Казалось, что это эхо останется здесь несмолкаемым навечно, превратившись в бессмертное свидетельство выступлений греков перед лицом величайшей опасности.

Фемистокл подошел к Леониду и положил руку ему на плечо. Когда Леонид повернулся и улыбнулся, афинянин знаком показал, что им нужно на несколько минут выйти из зала собраний.

Леонид только обрадовался предоставившейся возможности сбежать. Звуки голосов, особенно тех, которые запинались в своих извинениях или просили об отсрочке для принятия решения, начали его утомлять.

Ему не терпелось действовать. Теперь важным был каждый час.

Внутренний двор зала был прохладен, слышался плеск окруженного колоннадой фонтана. Здесь ощущалось спокойствие и достоинство, здесь мужи могли прохаживаться, медитировать и обсуждать вопросы как равные с равными. Если к советам Спарты и Афин не прислушаются, этому спокойствию скоро придет конец.

– Голосовать, – резко произнес Леонид, – когда дом в огне!

Фемистокл опять положил руку на плечо союзника.

– В этом источник нашей силы, – сказал он успокаивающе. – Мы можем свободно высказывать свое мнение. Мы можем не соглашаться и спорить. И для защиты именно этой свободы мы должны объединиться.

Леонид не нуждался в этой лекции. Он нетерпеливо кивнул головой в сторону двери, из которой они только-что вышли.

– Они объединятся?

– Да, но только, если их поведет Спарта.

– Ты слышал мои слова, – сказал Леонид.

– А ты – мои.

– Вот я и думаю…У Афин больше кораблей, чем у всех остальных государств вместе взятых. Почему вы предлагаете спартанцам взять командование над ними?

Фемистокл позволил себе тонкую ироническую усмешку.

– Политика – лукавое ремесло, Леонид. Человеческие души для нее служат глиной, а слова – инструментами. Но случаются времена, когда дела говорят сами за себя. Сегодня я призвал к предводительству спартанцев во имя Греции.

– Мы исполним свой долг.

– В этом я уверен. Но у нас мало времени.

Эти двое разительно отличались. Благородный Фемистокл был эстетом, политиком и горожанином. Его благородство было четко очерченным, а речь всегда была расчетливой, даже когда он был полностью искренен. Благородство Леонида ни в чем не уступало его гордости, но в его благородстве присутствовало какое-то животное начало – это был блистательный человек в гордом теле животного. Его львиная голова казалась звериной на фоне гладкой темной головы Фемистокла. Зато думали они одинаково.

Фемистокл подвел Леонида к фонтану. Около него на большой плите голубого мрамора с помощью разноцветных глин была выложена карта побережья Греции. Она была сделана руками человека, влюбленного в свое дело: миниатюрный мир, в который его создатель вложил душу и сердце, истинный краеугольный камень этого зала собраний и земель за его пределами.

Фемистокл печально указал на Фессалию на севере. Его палец описал дугу и спустился ниже.

– Они уже здесь, продвигаются, словно стая саранчи. Мы не можем позволить нашим воинам сразиться с ними на открытой равнине…

– Как и нашим кораблям – в открытом море, – поддержал его Леонид.

Фессалия оставлена. Если не остановим продвижение врага, то другие государства вскоре поднесут Ксерксу в знак сдачи землю и воду. Его палец замер, потом резко уткнулся в точку ниже.

– Наша первая подходящая для обороны позиция может быть здесь.

Леонид склонился над картой. Горы из обожженной глины спускались к узкому заливу.

– Фермопильский проход?

– Фермопилы на земле и Эвбейский пролив на море. Здесь мы можем остановить Ксеркса, чтобы доказать грекам, что это возможно.

Леонид медленно кивнул.

– Это хорошая позиция. Горы не дадут персам продвигаться в других направлениях. Единственный альтернативный путь для них будет… – он склонился ниже, изучая очертания, – на юге, далеко на юге. И пролив достаточно узкий, чтобы сыграет на руку твоему флоту…

– И если мы займем позицию в этом месте, то тем самым обеспечим соблюдение взятых обязательств государствами, расположенными к северу от Коринфского перешейка.

– И Афин в том числе? – улыбнулся Леонид.

– Многие хотят, чтобы линия обороны не вышла за северную границу перешейка. Но я предлагаю сразу же перегнать мои корабли к Артемисию. Смогут ли твои спартанцы занять проход до подхода персов?

– Сделаю все, что в моих силах. – Леонид с возрастающим сомнением вглядывался в карту. Спарта лежала далеко на юге. – Пока мы готовимся, быть может небольшой афинский отряд…

– Нет, – прервал его Фемистокл. – Я буду с тобой откровенен. Я знаю афинян, в решающий момент они не подведут. Но сейчас они напуганы, как и все остальные. Только когда спартанцы выступят, они возьмутся за оружие.

– Это будет продолжительный марш, – произнес Леонид.

– У свободы нет коротких путей. Не теряй времени, Леонид. Ксеркс разослал тайных посланников во все государства, за исключением Афин и Спарты. Нас он намерен уничтожить. Другим могут быть предложены любые условия, для нас выбор ограничен – борьба или смерть.

Леонид в последний раз бросил взгляд на карту. Потом повернулся и внезапно пожал Фемистоклу руку.

– Увидимся в Фермопилах, – сказал он.

– До встречи, – подтвердил афинянин.

Их улыбки были такими же твердыми и верными, как и их рукопожатие. И такими же искренними. Леонид высвободил руку и быстро зашагал прочь. Фемистокл проводил его взглядом. Улыбка по-прежнему играла у него на губах. Когда Леонид скрылся из виду, афинянин с обновленной решимостью вернулся в зал собраний.

На открытом дворе возле зала под присмотром рабов и возниц разместились лошади и колесницы делегатов. Время от времени раздавался раздражающий скрип или лязг упряжи; копыта били о землю, перекрывая бормотание сплетничающих илотов, иногда слышалось судорожное ржание застоявшегося коня.

Леонид вышел на залитую ярким солнцем площадку и дал сигнал, чтобы подали его колесницу. Его глаза задержались на ожидающих экипажах. Сколько из них вернутся в свои города с решительными и отважными седоками? А сколько отвезут малодушных и слабых духом, готовых пасть на колени, едва царь персов покажет из-за горизонта свою бороду?

Из отбрасываемой лестницей тени вышел человек. Леонид мельком взглянул на него, приняв за еще одного раба, присматривающего за колесницами.

И внезапно напрягся.

– Агафон!

Туника Агафона была покрыта пылью. Его лицо, руки и ноги были испещрены шрамами, оставшимися от пыток, и улыбка, которой он встретил царя, сменилась искривленной и болезненной гримасой.

Они обнялись, и хотя Агафон не вздрогнул, Леонид ощутил, как тот напрягся даже при таком легком контакте.

– Я был почетным гостем персидского царя, – язвительно объяснил Агафон.

– И ты сбежал?

– Он дал мне коня, чтобы я приехал сюда и напугал греков своим рассказом. Вот почему я не стал заходить в зал собраний. Я плохой лжец.

Леонид смотрел мимо Агафона на скалу Акрокоринфа, высящуюся на заднем плане и несущую гордую ношу Акрополя. Который вскоре будет разграблен и разрушен?

Он произнес:

– Дела действительно плохи?

– Я считал их в течение трех дней, – ответил Агафон, – и сбился со счета. А они продолжали идти и идти, выпивая реки досуха и оставляя позади себя пустошь. Ночью костры в их лагере были столь же неисчислимы, как звезды на небе.

– Когда я был мальчиком, мне очень хотелось достать до звезд копьем, – сказал Леонид.

Его колесницу подогнали к лестнице. Леонид взошел на нее и сжал вожжи. Потом посмотрел через плечо и властно кивнул головой.

Агафон прыгнул в колесницу позади него. Царь щелкнул плетью, и колесница унеслась прочь в облаке пыли.

Вскоре Коринф остался позади, Леонид продолжал гнать лошадей по ведущим домой каменистым дорогам. Сердцем он чувствовал, что избрал неправильное направление. Ему следовало спешить навстречу персам, а не удаляться от них.

Покоробленные сучковатые стволы оливковых деревьев рассыпались по горному склону, словно сгорбленные старики, спешащие укрыться от солнца. Вдалеке громыхала пробирающаяся по извилистой дороге запряженная парой быков повозка. Со всех сторон нахлынули краски и звуки деревенского пейзажа, который хотел мира, хотел спокойно жить своими ежедневными заботами, не желая осознавать присутствие тяжелой тучи, нависшей над Фессалией.

Леонид утер пот со лба.

– Ты видел изгнанника Демарата в лагере персов?

– Нет. Мне показали много того, о чем я должен был рассказать грекам, Демарата мне не показывали.

Колесницу сильно швырнуло в сторону, Агафон прижался к борту, сощурив глаза, защищая их от колючих пылинок. – Хотя я пообщался с Кириллом.

– С Кириллом – отцом Теусера?

– Именно так.

Леонид придержал лошадей и перевел их на неспешную рысь. Горы заканчивались, переходя в иссушенную равнину.

– Ты хочешь сказать, что он не был пленником?

– Я о другом. Неприятно говорить тебе об этом, у тебя и без этого забот невпроворот… но Кирилл – предатель. Перед тем, как уехать, я хлестнул его по лицу плетью.

Леонид со злостью уставился перед собой.

– Теусера жалко.

– Сын предателя, – произнес Агафон, – есть сын предателя.

Леонид щелкнул плетью, и колесница устремилась вперед.

IV

Теусер низко нагнулся, его обнаженные ступни отыскали надежную опору на твердой комковатой земле. В левой руке он держал щит, а в правой – короткий меч.

Его противник медленно приблизился и прыгнул. Раздался звон клинков, удар столкнувшихся щитов отозвался по всей руке Теусера. Он сделал отчаянный выпад вперед и с удовлетворением отметил брызнувшую из руки оппонента кровь. Больше он не сдерживался. Оттолкнувшись, он послал тело вперед, вложив в бросок весь свой вес. Но его соперник твердо стоял на ногах. После мощного столкновения они на какое-то время оставались прижатыми друг к другу; возобновив бой, они начали двигаться осторожно и медленно. Со стороны это могло показаться танцем, но Теусер внезапно возобновил атаку.

Его бедро обожгла острая боль, и на секунду ему показалось, что нога вот-вот подвернется. Потом он рассмеялся и нанес мощный удар по подставленному под углом щиту. Удар наполовину развернул соперника, и исход схватки был предрешен. Теусер плашмя ударил юношу по открывшейся правой руке, отшвырнул в сторону выпавший клинок и, сделав подножку, уложил противника на землю.

– Достаточно, Мирон?

– На сегодня хватит, – выдохнул тот, приподнявшись на локте.

Теусер приготовился подать ему руку и помочь поверженному оппоненту встать на ноги, когда над полем разнесся крик:

– Эй, Теусер!

Теусер не обернулся. Он застыл на месте, пока по высокому, пронзительному свисту не определил точное положение брошенного дротика. После этого он крутнулся, одновременно взметнув щит. Удар почти сшиб его с ног, но он устоял и, тяжело дыша, возвышаясь над Мироном.

Во время наших боевых тренировок мы не допускали ни малейших поблажек. Они были финальной стадией перед логичным итогом всего спартанского бытия – собственно войной – и в них не было места для слабых. Слабые просто не выживали в ходе предшествующего обучения…

Афиняне любят подтрунивать над суровостью и строгостью нашего образа жизни. Но мы издавна привыкли быть готовыми в любой момент встать на защиту нашего существования. Враги всегда стояли у самых наших дверей, во всей Спарте не сыщется места, куда нельзя добраться от ее границ за один день.

Сразу же после рождения в Спарте ребенка его показывали старейшинам, которые, оценив его физические данные, решали будет он жить дальше или нет. Если ребенок был здоров, его на какое-то время возвращали в родительский дом. Если он был слаб – оставляли умирать на склонах Тайгетских гор.

Теусер родился крепким и вырос крепким мальчиком. В возрасте семи лет его, как и всех его сверстников, отняли у родителей и начали обучать в одном из государственных тренировочных домов. С самого начала дисциплина была жесточайшей, и по ночам он плакал. Но спартанцы быстро учатся сдерживать слезы. Мальчик ходил босиком, ему было позволено носить только одну и ту же легкую одежду как летом, так и зимой. Ел он за одним столом со своими товарищами, тяжести ежедневных испытаний и боль закалили его ум и укрепили жилы.

Ежегодно устраивался большой гимнастический праздник, который с раннего детства стал главным событием в жизни Теусера. С каждым годом он прилагал все больше стараний, и это сказывалось на его достижениях. К тому моменту, когда он из тренировочного дома мальчиков перешел в казарму для мужчин, он превратился в великолепного атлета с задатками прекрасного воина.

В казармах он столкнулся с новым видом товарищества. Мужчины ели за общими столами, за которые усаживалось по пятнадцать человек. Каждый из присутствующих ежемесячно вносил свою часть продуктов. Ни один из граждан Спарты не имел права есть пищу у себя дома до шестидесятилетнего возраста. Это правило нарушалось только в случае объявления войны, когда давалось специальное разрешение на прощальный обед в кругу семьи.

Результат этой подготовки можно было видеть на поле, где Теусер с друзьями устраивали сегодня тренировочные бои. Они выросли, подчиняясь одной дисциплине, им были привиты одни убеждения. В их понятии товарищества отсутствовала жалость, а во взаимном уважении не было ни капли сентиментальности.

По мере приближения окончания тренировки юноши не пытались отлынивать от упражнений. Они по-прежнему продолжали драться друг с другом, не давая себе расслабляться. Они сражались и сражались, словно пытаясь нанести под самый вечер тот завершающий удар, который покажет всем присутствующим их превосходство.

– Теусер, – хриплым голосом произнес молодой темноволосый гигант с широченными плечами, – а где твой противник?

– Я уже победил двух, – рассмеялся Теусер.

– Ну так вот тебе третий!

И опять сшиблись щиты, зашаркали в пыли ноги, заскрежетала сталь встретившихся мечей. Возня и крики продолжались до тех пор, пока прозвучавший сигнал трубы не известил всех об окончании занятий.

Наконец-то молодые мужчины смогли расслабиться, не опасаясь дикости необъявленного нападения или какого-нибудь жестокого розыгрыша. Они потянулись через поле выгоревшей травы, положив руки на плечи друг другу, смеясь и переругиваясь, растрачивая последние остатки дыхания, оставшегося в уставших телах. Одного из них унесли на носилках со сломанной ногой. Другой выплюнул в ладонь передние зубы и с презрением швырнул в того, кто их вышиб.

Оказавшись в тени казарменной стены, они устремились к каменному фонтанчику, складывая в предвкушении ладони.

Когда они утолили жажду и вымылись, солнце клонилось к самому горизонту. Пришло время проверки оружия: оно не должно было остаться на ночь зазубренным или тупым.

Опустившись на землю рядом с двумя товарищами, Теусер начал чистить меч песком. Он выполнял это методично и со знанием дела, но его мысли были заняты другим. Мирон, переместившись ближе, осторожно поднял руку и внезапно хлопнул Теусера по спине.

От неожиданности тот едва не упал.

– Ты весь в мечтах, – укоризненно сказал Мирон, – совсем, как во время тренировки, когда этот дротик почти угодил в тебя.

– Нет, – твердо ответил Теусер. – Я всегда слышу летящий дротик. В любом случае, говорят, что персы не способны хорошо их метать.

– Среди них могут найтись и такие, кто умеет это делать, – произнес Лерос с другой стороны. – Говорят, что Ксеркс в этот раз ведет с собой всю Азию.

Теусер улыбнулся.

– Хорошо. В этом случае афинянам придется оставить кого-нибудь для нас. До смерти хочется повоевать по-настоящему… «Заняться делом, – думал он, – вместо того, чтобы тратить время на этих нескончаемых уроках и тренировках». Только во время ведения боевых действий спартанцам было разрешено принимать вкусную пищу вместо аскетической черной похлебки и неаппетитного мяса. «Свобода, – мечтал Теусер, – и побольше настоящих поединков».

– Могу поспорить, твоя Элла все равно будет плакать… – заметил Мирон.

Упоминание имени вызвало перед глазами ее образ. После этого было трудно думать о войне. Было невозможно думать о чем угодно, видя перед собой ласковую и застенчивую Эллу. Он не ответил Мирону, но Лерос не собирался оставлять его в покое.

– Почему ты не женишься на ней до того, как мы выступим? – спросил он.

– Мне нужно разрешение моего отца, а его нет здесь.

– Попроси царя.

– Леотихида? – сказал Теусер и покачал головой. – Он никогда не пойдет мне навстречу.

– Конечно нет. Я имел ввиду Леонида. попроси Леонида, как только он вернется. Он симпатизирует тебе, да и Элла – племянница царицы Горго.

Теусер пожал плечами, словно не воспринимая совет всерьез. Не уместно открыто демонстрировать свои чувства. Во время обучения ему успели привить мысль о том, что слишком часто думать о женщинах – недостойное мужчины занятие. Он не решился показать, как забилось его сердце при предложении переговорить с Леонидом. Хотя, скорее всего, подобная просьба будет воспринята с неодобрением, ведь он продемонстрирует свою нетерпеливость в желании овладеть девушкой.

А нетерпеливость присутствовала. Она даже превосходила его желание утвердиться на поле боя.

Лерос попытался, засыпав его добродушными вопросами, добиться от него хоть какой-нибудь реакции, но Теусер замкнулся в себе.

Они выполнили все предписанные ежедневные задания и разошлись. На некоторых более молодых юношей были возложены обязанности, которые требовали их присутствия в казарме. Теусер же принадлежал к тем, кто мог теперь отправиться в город в поисках развлечений.

Для него не существовали сомнения или соблазны. Ноги могли направить его только по одной дороге.

Находясь под защитой высоких гор, мы, спартанцы, не пожелали, в отличие от большинства наших собратьев-греков, укрываться за городскими стенами. В то время город не был укреплен, и дома многих жителей располагались за его пределами. Часто они строились на принадлежавших им плантациях, другие ставились с видом на реку.

Домом родителей Эллы была утопающая в тени белых олеандров вилла. Здесь одно время, прежде чем стать женой Леонида, жила Горго, которая часто наведывалась в обнесенный стеной сад, в котором сейчас беспокойно ждала Элла.

Это был уединенный уголок сада, обильно поросший высокой травой и кустарниками, выгнавшими многочисленные усы вверх по стене и подавляющими фиговое дерево, которое когда-то прекрасно плодоносило. Элла любила это место. Оно нравилось ей с самого детства, когда ей удавалось на часок сбежать от строгой определенности обучения и спрятаться наедине со своими непокорными мыслями. Ибо в душе она была мятежницей: оставаясь верной своему городу, она, тем не менее, думала о вещах, находящихся вне установленного порядка, сводящегося к ежедневному бегу, занятиям борьбой, гимнастике и деторождению. В этом затерянном зеленом уголке, который и сам так отличался от ухоженного сада вокруг виллы, она предавалась уединенным размышлениям над неясными томлениями и вопросами, на которые, казалось, не существовало ответов. Теперь, когда она выросла, ее любовь к саду не уменьшилась, но сейчас она уже знала чего хочет.

В конце концов она услышала, как шуршат по стене ноги Теусера. Она нетерпеливо повернулась, в этот момент его руки ухватились за край стены, которую он тут же перемахнул.

Она встретила его так же, как всегда. Для нее не существовало стеснительности или сдержанности. Ее руки потянулись к нему, а рот раскрылся под его губами; после этого она ощущала лишь прильнувшее к ней твердое и сильное тело, такое близкое, его пальцы впились ей в плечи сквозь легкую ткань туники. Она отвела голову назад и прошептала его имя. Его губы стали искать ее вновь. Она сделала попытку рассмеяться, заговорить… отчаянно попыталась перевести дыхание.

Когда они разъединились, то посмотрели друг на друга и просто так, без всякой причины, рассмеялись.

Теусер отбросил несколько сцепившихся веток, и они уселись на гладкий камень, который когда-то, много лет назад, казался Элле массивным и страшным, а теперь превратился в привычное удобное место для сидения.

Ей хотелось так много ему сказать. А сколько еще оставалось такого, о чем пока еще нельзя было упоминать. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы говорить как обычно, задавая банальные вопросы.

– Ты хорошо поработал сегодня?

– Достаточно хорошо, – ответил он, подстраиваясь под ее настроение, хотя она сразу уловила, что на кончике его языка вертятся совсем другие вещи. – Я закрылся от дротика в самый последний момент – вот так.

Он крутнулся на камне, почти упав при попытке продемонстрировать как он выставил щит в воздух и отразил дротик.

– Пожалуйста, будь осторожен!

Спартанка не должна была так говорить. Она знала это; но слова были сказаны, и она будет продолжать молиться об этом в своем сердце.

Он положил руку ей на колено.

– Я осторожен! Я не умру прежде, чем ты станешь моей женой.

От внезапной серьезности его тона у нее встал комок в горле.

Он произнес:

– Элла, когда твоя тетя ожидает возвращения царя Леонида?

– Возможно, этой ночью.

Вопрос был неожиданным.

– А почему ты спрашиваешь?

– Мой друг Лерос подсказал мне удивительную мысль. Я не дал ему понять, насколько она пришлась мне по душе. Я могу попросить царя о разрешении на женитьбу.

– Леонида? Да… конечно… если идет война, то он может заменить в этом твоего отца, не так ли?

– Я уверен – такой закон существует.

Элла в возбуждении прильнула к нему.

– И я смогу поговорить с тетей Горго – она повлияет на царя, если он будет сомневаться. Теусер, я так счастлива. Я так боялась, что ты уйдешь на войну и…

– И погибну? – рассмеялся он. – И оставлю тебя кому-нибудь другому? Не считай меня идиотом. Я вернусь и приволоку за бороду Ксеркса, чтобы было кому играть с нашими детьми.

Она опять повернулась к нему. Ее плоть тянулась к нему. Она хотела обнять его, почувствовать каждой клеточкой. Проведя рукой по его волосам, она попыталась ослабить напор его поцелуя, одновременно жаждая, чтобы он не останавливался. Она ощутила, как его рука нашла сквозь тонкую тунику податливость ее груди.

Элла попыталась заставить себя отстраниться. Но она опьянела от его ласк. Его руки полностью завладели ею.

– Я никуда не уйду, – шептал он, – прежде чем ты и я… раньше чем мы вместе. Вместе, как мужчина и женщина. Элла… каждая ночь вдали от тебя отнимает у меня частицу жизни. Я умираю.

Она боролась не с ним, а с собой.

– Теусер, – ей вновь удалось оторваться от его требовательных губ, – я знаю, знаю, но…

– Ты хочешь, чтобы я умер? – настаивал он. – Я люблю тебя. Я всегда любил тебя… с тех пор, как я себя помню, я желал только тебя. И это случится.

– Я тоже, Теусер, но… мы не можем быть уверенными. Если что-нибудь произойдет и…

– Но что может произойти?

Элла застонала.

– Это тайна, а от тебя у меня нет тайн.

Он понял, что это важно для нее, и нерешительно позволил ей высвободиться и сесть.

– О чем ты говоришь?

– Пока твой отец не вернется из путешествия, мы не сможем стать мужем и женой, если только это не будет позволено царем. Царь может дать такое разрешение, но только во время войны.

– Но ведь я уже говорил об этом.

– А если войны нет?

– Нет войны? – не веря своим ушам переспросил Теусер.

– Тетя Горго сказала мне… это нельзя повторять… ходят слухи, что некоторые из членов Совета выступают против этой войны.

Теперь он полностью отпустил ее и в ярости сжал кулаки.

– Это не может быть правдой! Леонид никогда не согласится, чтобы мы склонили головы…

– Но Совет…

– Совет! – прорычал Теусер. – Они слишком стары, чтобы сражаться, поэтому им хочется, чтобы и все остальные сидели по домам!

Элла смотрела на его четко очерченный на фоне белой стены профиль. Решительно вынесенный вперед подбородок принадлежал воину, презирающему проволочки. Точно так же, допустила она тайную мысль, он говорит о нетерпеливом возлюбленном, не терпящем отсрочек. В нем соединились они оба. А что соединилось в ней?.. Истинный спартанец жил для войны и желал войны. Она же желала войны только потому, что та позволит ей и Теусеру пожениться. Ее желание обладать им стало столь настоятельным, что она предпочла бы призвать войну на их головы, чем ждать еще неделю возвращения его отца. И когда они возлягут вместе, и он уйдет сражаться и будет убит…

Словно уловив ход ее мыслей, Теусер опять заключил ее в объятья.

– Ты моя, – произнес он. – Моя. Ничто в мире не заставит нас быть сейчас порознь. Ничто. Никто.

Быстрым поворотом гибкого юного тела она высвободилась, решительно встала и оправила свою тунику.

– Кроме нас самих, Теусер, – сказала она, переведя дыхание. – Еще один день – если ты действительно любишь меня. Завтра мы поговорим с царем. До тех пор ты должен потерпеть. Я не какая-нибудь девица из гимнасия. Неужели меня не стоит дождаться, Теусер? Вспомни поговорку: когда дождь выпал, ничто не в силах вернуть его на небеса.

Он встал и снова попытался поймать ее.

– Элла, мы должны быть честны перед нашей любовью…

Она знала, что он побежден и что это был его последний протест.

– Мы должны быть сильными, – возразила она. – Помни, – она шокировала даже себя деланой помпезностью, мы – спартанцы!

– Я почти жалею, что не родился афинянином! – взорвался Теусер.

После этого, и только после этого она позволила ему обнять себя еще раз, и они, смеясь, нежно прижались друг к другу.

V

Никто не смеялся в тот вечер в Совете эфоров. Лишь изредка подобная расслабленность случалась во время дебатов в этом спартанском собрании, в этот же тяжелый час причин для увеселения не было вовсе. Повод для смеха мог бы быть разве что у Ксеркса. Произнесенные старым Ксенафоном слова определенно порадовали бы царя персов.

– Наша святая обязанность – проследить за тем, чтобы ни капли спартанской крови не было пролито при защите Афин.

Он прочистил охрипшее горло и по очереди посмотрел на членов совета.

– Афины, – повторил он, – исконный враг Спарты.

Воцарилась тишина, которую он вполне мог расценить как согласие. Старики заерзали на жестких деревянных скамьях, а потом вопросительно посмотрели на царя Леотихида, расположившегося на одной из двух скамеек, предназначенных для царей.

Леотихид был мрачен. Он всегда казался таковым, когда был не в состоянии определиться с собственным мнением.

Каким-то образом, самой важной скамьей в комнате, к которой продолжали время от времени возвращаться глаза присутствующих, стала пустующая скамья царя Леонида.

– Что у нас общего, – продолжал Ксенафон, – с этими пустословами и их безбожной демократией? Многие из нас пострадали лично от их беспричинных нападений. Нам все время приходилось сражаться с ними. Почему мы должны теперь протянуть им руку дружбы?

Было время, когда подобное заявление эфора показалось бы немыслимым. Много лет назад совет образовался как чисто административная единица, в обязанности которой входило управление государством, когда царей не было в Спарте во время ведения боевых действий. Но отсутствие наших царей позволило эфорам присвоить себе дополнительные полномочия. Вскоре они стали арестовывать всех, кто выступал против них, а потом и бесцеремонно расправляться с арестованными. Шло время, и они посягнули на саму царскую власть, объявив себя выразителями народной воли. Афиняне смеялись над государством, в котором правили два царя и пять деспотов – деспотов, которые сейчас собирались провозгласить отказ от поддержки Афин и их политики.

Ксенафон выставил голову на тощей шее к четырем собратьям-эфорам.

– Цель Спарты, – провозгласил он, – состоит в выдерживании независимого курса в наши бурные времена…

Его сухой трескучий голос рассыпался в темноте, когда вошел царь Леонид.

Эфоры встали. Они обменялись взглядами. Их надежды обсудить свои проблемы и объявить о решении до того, как кто-нибудь успеет им помешать, остались в прошлом. Им был неприятен сам вид царя Леонида, уставшего и неопрятного, все еще вытирающего пыль из покрасневших глаз.

Леонид повернулся к Леотихиду и поклонился. Его соправитель встал и вернул поклон.

Леонид обратился к скамьям эфоров.

– Приветствую вас, друзья.

В ответ они пробормотали робкие приветствия.

– Я должен прервать речь моего друга Ксенафона, – сказал Леонид, – чтобы сообщить вам о новостях, имеющих величайшее значение. Знаю, вы простите мне мою невежливость, когда узнаете о решениях, которые были приняты нами в Коринфе.

Он быстро посмотрел на каждое из непреклонных старческих лиц, понимая, что они уже приготовились ненавидеть его и препятствовать ему всеми доступными им способами.

– Я принес клятву собранию в том, что Спарта возглавит объединенные греческие силы в этой войне за ее жизнь и честь.

Их лица подтвердили его ожидания. Ответ последовал из уст Ксенафона.

– Ты поклялся, не посоветовавшись с нами?

– У меня не было времени, решение должно было быть принято безотлагательно. Не было и возможности посоветоваться с вами. Проявить колебание в тот момент было бы предательством нашего дела.

– Ответственность за это решение в любом случае лежит на нас, – со злостью произнес Ксенафон.

Леонид встал и расправил плечи, стряхивая прочь усталость.

– Во время войны царь должен принимать решения по всем военным вопросам. Уверен, царь Леотихид поддержит меня.

Леотихид заерзал на своей скамье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.