Дмитрий Силлов
Закон «Бритвы»

© Силлов Д.О., 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Автор искренне благодарит:

Марию Сергееву, заведующую редакционно-издательской группой «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алекса де Клемешье, писателя и редактора направления «Фантастика» редакционно-издательской группы «Жанровая литература» издательства АСТ;

Алексея Ионова, ведущего бренд-менеджера издательства АСТ;

Олега «Фыф» Капитана, опытного сталкера-проводника по Чернобыльской зоне отчуждения, за ценные советы;

Павла Мороза, администратора сайтовwww.sillov.ru и www.real-street-fighting.ru;

Алексея «Мастера» Липатова, администратора тематических групп социальной сети «ВКонтакте»;

Елену Диденко, Татьяну Федорищеву, Нику Мельн, Виталия «Дальнобойщика» Павловского, Семена «Мрачного» Степанова, Сергея «Ион» Калинцева, Виталия «Винт» Лепестова, Андрея Гучкова, Владимира Николаева, Вадима Панкова, Сергея Настобурко, Ростислава Кукина, Алексея Егорова, Глеба Хапусова, Александра Елизарова, Алексея Загребельного, Татьяну «Джинни» Соколову, писательницу Ольгу Крамер, а также всех друзей социальной сети «ВКонтакте», состоящих в группеhttps://vk.com/worldsillov, за помощь в развитии проектов «СТАЛКЕР», «СНАЙПЕР», «ГАДЖЕТ», «РОЗА МИРОВ» и «КРЕМЛЬ 2222».

* * *

Эхо одиночного выстрела хлестнуло по стенам огромного зала, многократно отразилось от них – и затухло, запутавшись в переплетениях ржавых лестниц и кусков арматуры, тут и там торчащих из куч бетонного мусора. Пуля ударила в плечо, развернула на месте, но Лесник все же успел нажать на спуск.

И пуля ударила куда надо!

На Монумент брызнули капли крови – и тут же исчезли, словно аномалия поглотила их, приняв как подношение за исполнение последнего желания сталкера по прозвищу Снайпер.

* * *

С некоторых пор Лесник перестал понимать, кто он такой на самом деле.

Или что он такое…

Когда постоянно находишься возле самой загадочной аномалии Зоны, вряд ли получится остаться тем, кем был раньше. Монумент полностью изменил структуру тела пожилого сталкера, взамен дав нереальную силу. Больше не было потребности в еде или сне, ушли все стариковские болячки, обострились зрение и слух. А еще мощь в теле появилась фантастическая. Арматурину в узел завязать? Вообще не вопрос! Кулаком бетонную стену пробить, словно она картонная? Да запросто!

Правда, непривычно было, что тело словно полупрозрачным стало. Сквозь руку собственный сапог видно, куда это годится? Причем это в одежде, которая тоже стала похожа на мягкое стекло. И Лютый, котейка-мутант с кисточками на ушах, таким же стал, будто живая статуя, искусно слепленная из обычной воды. Лишь глаза горят огнем цвета Монумента.

Но это все мелочи.

Главное, что цель в жизни обозначилась.

Конкретная.

Настоящая!

Беречь Монумент от всяких уродов, что приходят клянчить у него исполнение желаний. На каждую такую просьбу аномалия энергию тратит – того в статую превратит, на этого кусок бетонного потолка уронит, третьего расплавит, превратив в вонючую аномальную лужу.

Совершенно ни к чему это, когда рядом есть Лесник со своей полупрозрачной винтовкой, в которой теперь никогда не кончались патроны. Один выстрел – и Монумент больше не выслушивает очередную бредовую просьбу жадного и жалкого человечишки. Пусть безмятежно мерцает себе, а Лесник уж позаботится, чтоб никто не беспокоил самую известную аномалию Зоны.

Однако, когда в зал ввалился Снайпер, весь в крови, с безумным взглядом, Лесник оплошал. Замешкался, не зная, что делать.

Раздражал Снайпер старика с той самой минуты, как его в Зоне увидел. Сначала офигел Лесник изрядно. Подумал, что обознался – столько лет прошло. Но потом навел справки об этом сталкере – и понял: нет, не подвели глаза. Было дело, пересекались пути-дорожки. Да только в далеком сорок первом он, Лесник, был пацаном восемнадцатилетним – в поле ветер, в башке дым. А Снайпер этот каким был в то время, таким и остался – сильным, немногословным, решительным[1].

И молодым…

Перехожий он, типа, шляется не только меж мирами, но и сквозь время проходит туда-сюда, как обычные люди в сортир и обратно. Наделает грязных дел своих, наведет шороху – и уйдет, а людям потом разгребай то, что он натворил…

Но никогда б себе не признался Лесник, что под мыслями его, желчью пропитанными, как дно под рекой, лежит зависть. К тому, что у этого парня есть Предназначение, смысл жизни есть, а значит, и цель присутствует, к которой он стремится. Не каждому дано такое, чтоб настоящее было внутри, невыдуманное, истинное. Раньше Лесник, типа, Зону берег от кого-то, место гиблое и страшное, а на хрена берег – на тот вопрос он и сам бы себе вряд ли ответил. Сейчас вот Монумент бережет, хотя никто его не просил об этом. Призрачное предназначение, зыбкое, как рябь по воде, из головы взятое, не из сердца. Но кто ж себе в таком признается?

А когда у кого-то есть то, чего тебе никогда не видать, как своих ушей, тогда она и приходит.

Зависть.

И вместе с ней – злоба.

И плевать, что в далеком сорок первом этот сталкер пусть и случайно, но спас тебе жизнь как минимум дважды. Тот, кто делает добро походя, ненароком, бесит сильнее других – словно копейку нищему кинул, хотя у самого денег полные карманы.

Вот потому Лесник и тормознул слегка. С одной стороны, убить Снайпера очень хотелось, причем давно. И причина была серьезная: чтоб больше миры не баламутил. Но, с другой стороны, старик помнил – того, кто про Долг Жизни забывает, не оплатив его сполна, Зона наказывает. Страшно. Так что хотелки хотелками, однако здравый смысл никто не отменял.

– Ну, здравствуй, Монумент, – прохрипел Снайпер, сплюнув кровь изо рта. Видно было – из последних сил держится, чисто на одной лишь силе воли. Ну и на адреналине, куда ж без него. Судя по дырам в окровавленной одежде, раны у сталкера нешуточные, еще немного – и стрелять не понадобится. Сам кровищей изойдет, что стекает на его пальцы тонкой струйкой из разодранного рукава.

Прохрипел приветствие – и на колени рухнул. Легкая мишень. Поднимай винтовку да стреляй, как в тире.

Но Леснику стало интересно. Те, кто приходил к Монументу, шкурные желания с собой приносили. Скучные, однообразные. Власть, богатство, вечная жизнь. Банально. И глупо. Ибо власть – это постоянная головная боль на тему, как бы ее другие не отняли. Как и богатство. И вечно жить с этим сомнительным хабаром – как с ножом в брюхе. И больно, и вытащить страшно. Но еще страшнее, что кто-то другой заточенную сталь из тебя выдернет вместе с кишками.

– Я дошел до тебя, Монумент, я имею право, – еле слышно прошептал Снайпер – и, что интересно, аномалия отреагировала. Засияла сильнее, ярче стала. Ишь ты, услышала, похоже, слова того, кому, по слухам, благоволит сама Зона и кто самой Смерти названый брат.

А сталкер говорил все тише и тише…

– Спаси миры, что я обрек на смерть ради того, чтобы вернуть к жизни своих друзей… Я виноват, Монумент, я очень виноват. Из-за меня они умерли, друзья мои, только из-за меня, но я спас их несмотря ни на что. А теперь ты не дай погибнуть мирам, в которых они живут. Прошу тебя, Монумент. Ведь я дошел! Я имею право на желание…

В душе Лесника всколыхнулась буря. Разом, будто в тихое море грозовое небо обрушилось, пронзив его лезвиями молний. Право он имеет! На что ты имеешь право, издыхающий мясной мешок с костями? Да кто тебе дал такое право – жизни походя давить, словно муравьев, не замечая чужой гибели, а если и замечая, то тут же забывая об этом незначительном происшествии? Кто уполномочил тебя миры баламутить, историю перекраивать, время вспять поворачивать? Богом себя возомнил?! Так на каждого бога своя управа всегда находится.

Лесник вскинул винтовку.

– Не имеешь!

Снайпер медленно повернул голову – видно было, что нелегко ему это далось. Ибо глаза мутные, уже неживые. Лесник знал: такие глаза бывают у тех, кто стоит на пороге Края вечной войны. Но кто его знает, этого перехожего, который уже не раз умирал, а после воскресал и продолжал дела свои пакостные как ни в чем не бывало?

Но просто нажать на спуск Лесник не мог. Ибо слова жгли душу, выворачивали ее наизнанку. И если не высказать, похоронить их в себе, потом всю жизнь жалеть будешь, что не выплюнул их в эти затухающие глаза.

– Нет у тебя никаких прав, Снайпер, – проговорил Лесник. – Ты точно болезнь на теле Зоны. Где появляешься ты, там нарушается равновесие, рвутся границы между мирами, гибнут десятки живых существ, которых ты убиваешь, оправдывая их смерть своим Предназначением. Настала пора вылечить Зону от тебя, сталкер, – и, думаю, Зона будет мне благодарна за это лечение.

Лесник медленно, с наслаждением потянул спусковой крючок, ощущая пальцем, как выбирается слабина. Что может быть лучше, когда сказано все, что хотелось сказать, и осталось лишь поставить последнюю свинцовую точку в этой затянувшейся повести? Конечно, неприятно, что нет у этого умирающего сталкера ужаса в глазах перед неминуемой смертью и что пока он, Лесник, говорил, губы Снайпера слегка растянулись в усмешке. Ничего. Когда пуля пробивает лоб и выходит из затылка, все усмешки и презрительные взгляды исчезают разом, и на растрескавшийся пол падает всего-навсего еще один труп, которых до него немало попадало в этом зале.

Но что-то пошло не так…

За долю мгновения до того, как раскаленная пуля вылетела из ствола, Лесник ощутил толчок в шею. Сильный, будто мешок с цементом кто-то на загривок кинул. Старик еле на ногах устоял, а палец, само собой, за спуск дернул.

Грохнул выстрел – и на Монумент брызнула кровь. Да, прицел, конечно, сбился от непонятного толчка, но тоже неплохо вышло: пуля ударила в шею сталкера, швырнув его на пол. С кровопотерей от подобного ранения не выжить никому, даже пресловутой Легенде Зоны.

Все это промелькнуло в голове Лесника нисколько не медленнее пули, только что вылетевшей из ствола его винтовки. И реакции старику было не занимать – развернулся быстро, одновременно досылая в патронник новый патрон…

Но недостаточно быстро.

* * *

Перехожий уже встречался с подобным, когда сильные аномалии превращали живого человека в часть себя. Какие-то просто принимали форму тел, поглощенных ими. Некоторые плодили мороков – управляемых кукол, посредством которых аномалии охотились или защищались…

Но здесь случай был уникальный.

Главная аномалия этой Зоны наделила живого человека частью своей силы, образовав с ним своеобразный симбиоз. Она ему – силу и бессмертие, он же в обмен – свою жизнь, посвященную только ей. И сейчас этот человек-симбионт, похоже, уничтожил то, ради чего Перехожий пришел сюда, не без труда пробив портал сквозь пространство.

Правда, оставалась надежда, что его ментальный удар сбил прицел – Перехожий видел, что пуля угодила не туда, куда метил симбионт. Посему имело смысл ударить еще раз, не экономя силы, а после отбросить в сторону кота-мутанта, бросившегося на него с оскаленными клыками.

Мутант мявкнул, получив невидимый удар между глаз, и рухнул на бетонный пол, рядом со своим полупрозрачным хозяином, валяющимся без сознания. Жить котейка будет, зато потом сто раз подумает, на кого можно бросаться, а на кого лучше не надо. А тот, кто умел проходить сквозь пространство, быстро подошел к сталкеру, из пробитой шеи которого уже тонкой струйкой лилась кровь, наполняя и без того большую темную лужу, над которой курился слабый пар – в зале Монумента было довольно холодно. Правда, темная струйка вытекала из шеи толчками, а значит, сердце умирающего еще билось.

Мало что можно сделать, если перебита сонная артерия и жизнь стремительно покидает тело. При отсутствии рядом госпиталя с отделением реанимации наготове разве что пережать шею пониже раны, чтобы на несколько минут отсрочить неминуемое. Да только зачем? Дабы сказать что-то совершенно ненужное человеку, который уже одной ногой стоит там, где любые слова не имеют никакого значения?

Но, видимо, тот, кто был способен ходить сквозь «кротовые норы» в пространстве, умел нечто большее, недоступное обычным людям. Он встал на одно колено, положил руку на рану, и мощно выдохнул, чувствуя, как от его сердца вниз по руке прокатилась обжигающая волна энергии.

Это было очень больно. Перехожему показалось, что он опустил руку в чан с расплавленной сталью, и это понятно. Когда делишься с кем-то частью собственной жизни – это всегда больно. Организм сопротивляется, не хочет отдавать самое ценное, что у него есть, но в данном случае результат был важнее собственной жизни…

Умирающий вздрогнул и открыл глаза.

– Зачем? – прохрипел он.

– Ты нужен, – прозвучал ответ.

– Кому? – слабо усмехнулся сталкер.

– Родине. В нашу прошлую встречу я предложил тебе сотрудничество, и ты обещал подумать. Сейчас я предлагаю то же самое.

– Просто убери руку, Андрей, – проговорил умирающий. – Не трать силы. Тебе не вытащить меня отсюда…

– Я попробую, – возразил Андрей Макаренко. – Но ты мне должен пообещать помочь.

– Просто раздавать обещания на пороге смерти, – хмыкнул сталкер, чувствуя одновременно и прилив сил, и как снизу вверх стремительно холодеют конечности – верные признаки надвигающейся агонии. – Конечно, помогу, не вопрос. Только учти: органы у меня изрядно подпорчены радиацией. Если собрался кому-то мои почки пересаживать или печень, десять раз подумай…

Он замолчал, так как его внезапно начало трясти. Свело язык, горло, сдавило сердце…

«Ну наконец-то, – пришла вялая мысль. – По ходу, теперь кто-то другой будет тащить на себе мое Предназначение как непомерный груз, намертво приросший к спине».

И это была последняя мысль перед тем, как темнота разверзлась перед ним – и он упал в ее холодные объятия с облегчением, словно путник, достигший цели и в конце сбросивший с плеч тяжелый рюкзак, давивший на них долгие годы…

* * *

Запах больницы ни с чем не спутаешь. Смесь ароматов хлорки, лекарств, свежего и не очень свежего казенного белья сразу доносит до мозга информацию о том, где ты находишься, даже если глаза закрыты. Потом к запахам прибавляется осознание, что ты лежишь на спине как бревно, не в силах пошевелиться, руки в области локтевых сгибов болят от игл капельниц, а кожа на лице неприятно зудит – это наверняка на тебя кто-то пялится, словно на неподвижную древнеегипетскую мумию.

Я поднапрягся, поднял веки – тяжелые, словно налитые свинцом…

– Опять ты…

Язык слушался плохо, но я все же это выговорил.

– Ага, – сказал Макаренко. – Опять я.

Ясно, чего ж тут неясного. Значит, он каким-то немыслимым образом все-таки вытащил меня из зала Монумента, определил в больницу и ждет, что я прям с больничной койки ринусь отрабатывать ему Долг Жизни.

– Если ты за обещанным… то хреновый из меня сейчас помощник.

– Не поспоришь, – кивнул Андрей. – Остановка сердца на пять с половиной минут и две недели в коме еще никому здоровья не прибавляли.

Ишь ты, как интересно. Значит, я и правда едва копыта не отбросил – если Макаренко не врет, конечно. Хотя смысла в этом нет: я и так по Закону Зоны ему жизнь должен, и потому дополнительно нагружать меня чувством благодарности совершенно ни к чему. Да и не за что мне его благодарить, в общем-то. После всего, что со мной произошло, жизнь для меня точно пресловутый чемодан без ручки: и нести тяжело, и бросить вроде как жалко, но если кто отнимет – и хрен бы с тем чемоданом, невелика потеря.

Андрей чуть запнулся, слегка нахмурил брови. Что бы это значило?

– Есть и еще кое-что, – сказал Макаренко. – Пуля, что тебя чуть на тот свет не отправила, задела позвоночник. В общем, все, что ниже шеи…

– Нет, – проговорил я.

– Увы, – вздохнул Андрей. – Таков Путь воина. Иногда на нем встречаются непреодолимые пропасти.

Я напрягся изо всех сил, пытаясь сдвинуть руку хотя бы на миллиметр…

Бесполезно.

Я больше не контролировал собственное тело, и боль в локтевых сгибах от игл мозг просто себе придумал, когда осознал запах больницы.

Я негромко застонал… Что может быть страшнее? Лучше самая мучительная смерть: там хоть, когда страдаешь, осознаёшь, что рано или поздно все закончится. Здесь же финал уже наступил, тело фактически умерло, лишь живая голова продолжает зачем-то существовать, пристегнутая к безвольному и бесполезному мешку из плоти.

– Слушай, Андрей, – сказал я, ощущая, как стремительно возвращается ко мне способность трезво мыслить и связно изъясняться: после такого стресса это и неудивительно. – Сделай одолжение…

– Нет, – перебил меня Макаренко. – Не сегодня. Пулю в лоб я тебе всегда организую по знакомству, но только в реально критической ситуации. Сейчас она, прямо скажем, неважная, и, боюсь, радикально ее поправить не получится, но есть у меня одно нерадикальное средство.

Он сунул руку за пазуху форменного кителя и вытащил оттуда самый обыкновенный пластиковый шприц, внутри которого переливалась жидкость необыкновенного цвета. Была она похожа на слабый раствор марганцовки, внутри которого, словно зеленые глисты, сновали юркие сполохи. Появлялись, исчезали, растворяясь в «марганцовке», зарождались вновь… Завораживающее зрелище и при этом неприятное до тошноты.

– Как я понимаю, эту гадость предполагается ввести в меня, – поморщился я. – Может, все-таки лучше на пулю расщедришься?

Андрей усмехнулся.

– А если я скажу, что эта гадость поднимет тебя на ноги? К слову, ты находишься в Институте аномальных зон, где эту субстанцию и разработали на основе артефакта, который называется «Глаз Выброса».

– Интересно, – хмыкнул я. – С учетом, что этот артефакт – выдумки подвыпивших сталкеров…

Но, наткнувшись глазами на внимательный взгляд Макаренко, я заткнулся. Ибо как-то сразу понял: не фантазия этот уник, которого вживую никто никогда в Зоне не видел. Вроде бы не видел…

– Этот арт – порождение выброса аномальной энергии из недр разрушенного Четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС, – сказал Андрей. – Он зарождается в эпицентре и обладает нереальной силой. О редкости арта можно даже не говорить, но его все же достал один сталкер и продал Институту за немалые деньги…

– Короче, – попросил я, чувствуя, что эффект от выброса адреналина стремительно падает и я вот-вот снова вырублюсь от слабости.

– Можно и короче, – отозвался Макаренко. – Пока что ученые Института выяснили следующий эффект: раствор на основе этого артефакта, размельченного в пыль, возвращает поврежденные ткани по линии времени до точки оптимального состояния. То есть, например, если обколоть этой субстанцией лицо, то оно станет как у двадцатилетнего – лучшее время для организма. Или ввести в искалеченную руку, которая после инъекции практически сразу станет нормальной, – правда, пациенту во время восстановления придется жрать как не в себя, иначе «марганцовка» поглотит остальные ткани организма ради восстановления той руки.

– Ясно, – сказал я. – И в чем подвох? Арты никогда не имеют только положительную сторону.

– Эффект «марганцовки» нестабилен, – пожал плечами Макаренко. – Примерно через двадцать четыре часа отреставрированные ткани начинают возвращаться к исходному состоянию. Специалисты Института работают над этим, но пока безуспешно.

– Понятно, – невесело усмехнулся я. Надежда вспыхнула было – и угасла, что, впрочем, для нее практически всегда вполне нормальное поведение. – И зачем в таком случае мне нужна эта информация?

Макаренко задумчиво крутил шприц в пальцах, словно прикидывая – продолжить беседу или ну ее на фиг. Но все же, видимо, решив, что коли уж пришел, надо довести дело до конца, выдал следующее:

– Артефакт «Глаз Выброса» принес в Институт один сталкер. Получил деньги, сказал, что принесет еще – и пропал. Потенциал у этого арта колоссальный, наш Комитет, сотрудничающий с Институтом, крайне заинтересован в нем, но для полномасштабного исследования одного артефакта мало – нужно несколько. Однако руководство никогда не разрешит послать в Зону группу специалистов на поиски какого-то сталкера, просто не захотят рисковать ценными сотрудниками. А без дополнительного исследовательского материала этот единственный шприц с получившимся работающим продуктом можно выбросить в помойку, так как…

– …результат нестабилен, – продолжил я, поскольку Макаренко запнулся – видимо, сообразил, что насчет помойки получилось не особо тактично. Но мне сейчас было наплевать на церемонии, потому как я понял, зачем он пришел сюда. – Короче, вам нужен одиночка, на которого всем плевать: сдохнет – не жалко, – сказал я. – Причем он должен очень хорошо знать Зону и иметь личную заинтересованность в положительном результате операции. Посему вы, вместо того чтобы выбросить в помойку получившийся продукт, готовы вколоть его тому одиночке, после чего закинуть его в Зону на сутки. Принесет требуемое – зашибись, на нем же потом и поэкспериментируем с новым препаратом. Нет – ну что ж, свернем исследование, не впервой. А сталкер – да и хрен с ним, пусть валяется где-то в Зоне и наблюдает своей говорящей головой, как мутанты жрут его бесчувственное тело.

Макаренко пожал плечами.

– Что ж, ты все понимаешь правильно. И сейчас мне нужен ответ – согласен ли ты дать себе шанс встать на ноги?

– Не согласен, – сказал я. – Нет у меня желания валяться посреди Зоны в виде безвольного куска мяса, ибо прочесать ее за сутки нереально. Напомню: ситуация у меня реально критическая, выхода из нее я не вижу, в связи с чем ты обещал мне пулю.

– А если я скажу, что у сталкера, который принес артефакт, прозвище Меченый? – произнес Макаренко.

– Черт… – выдохнул я.

Меченый не был мне другом, хотя в свое время мы с ним провернули несколько совместных дел. Таких людей принято называть боевыми товарищами, и когда такой человек попадает в беду, ты просто обязан его выручить. Ключевое в рассказе Макаренко «обещал – и пропал», а значит, с Меченым случилось что-то нехорошее, ибо он не из тех, кто обещает и не делает. А значит, решение в данной ситуации может быть только одно.

– Согласен, – прохрипел я. – Только напомни, на кого ты работаешь, а то я запамятовал как-то. Хоть буду знать, подыхая, чье задание провалил.

Макаренко слегка скривился, будто лимон откусил, но все же проговорил занудным голосом текст, который ему уже, по ходу, осточертело повторять тем, кого он вербует:

– Я представляю Комитет по предотвращению критических ситуаций. Или проще – группу «К». Комитет – а тогда он назывался комиссариатом – был образован практически вместе с НКВД сразу после Октябрьской революции. Основной задачей этой структуры была внешняя стратегическая разведка, а также предупреждение действий других стран, направленных на подрыв советской власти в России. Позднее к функциям группы «К» прибавился негласный контроль над всеми структурами НКВД, а также антидиверсионная деятельность стратегического масштаба. С тех времен и до сегодняшнего дня группа «К» стоит на страже интересов Родины…

– Вспомнил, – перебил его я. – Иногда случается, что ваши специалисты не в состоянии своими силами справиться с проблемой. И тогда вам приходится привлекать к сотрудничеству профессионалов со стороны.

– И тут ты не ошибся, – кивнул Андрей. – Так поступают спецслужбы во всем мире, и мы не исключение.

Я хотел съязвить в ответ, но не вышло – из горла вырвался лишь хрип. И картинка перед глазами начала мутнеть. Макаренко кинул взгляд на приборы, которые были наставлены возле моей койки, и сказал:

– Ну что ж, сталкер, ты теряешь сознание. Перенапрягся после ранения и выхода из комы, бывает. Но коль ты согласился поработать на благо государства, то мы это сейчас исправим.

Он встал со стула, довольно бесцеремонно перевернул на правый бок мое безвольное тело, и я услышал хруст плоти, разрываемой толстой иглой шприца – видимо, чтоб вязкая субстанция прошла сквозь отверстие в металле, игла требовалась нестандартная.

А потом мой мозг буквально взорвался! Ощущения были, будто мне в череп, словно в костяную кастрюлю, плеснули крутого кипятка. Я открыл было рот, чтобы заорать, но звука не было – перехватило легкие. Болью. Будто тот кипяток из башки пролился в грудь, и мои внутренние органы начали вариться заживо.

Буквально за несколько секунд адская, ни с чем не сравнимая боль мгновенно распространилась по всему телу. Думаю, еретикам, сжигаемым на костре, было комфортнее, чем мне: их жгли снаружи, и они могли орать сколько душе угодно, хоть как-то отвлекаясь от неописуемых страданий. Меня же проклятая выжимка из уникального артефакта варила заживо изнутри, и мне ничего не оставалось, кроме как пытаться протолкнуть в себя хоть немного воздуха и наблюдать, как мои сведенные судорогой пальцы с треском рвут белую больничную простыню.

Это было невыносимо больно… но в то же время прекрасно! С такой травмой, как у меня, человек физически не может корчиться и извиваться, словно угорь на раскаленной сковородке. А мое тело исполняло это с азартом, и я чувствовал боль каждой клеткой своего тела!

Чувствовал!

Боль!

Что может быть прекраснее на свете после того, как тебе озвучили приговор, который в миллион раз страшнее смертного?

Наконец я с хрипом, слезами и соплями втянул в себя нехилую порцию воздуха, тут же выдохнул ее вместе со сгустком мокроты, скопившейся в легких, – и душевно так блеванул в сторону Макаренко. Однако Андрей очень точно и профессионально ушел от моего извержения, обильно залепившего экран какой-то медицинской машины, датчики которой были подключены ко мне в изобилии.

Впрочем, в них уже не было надобности. Мое тело, приговоренное к неподвижности, ожило, и сейчас его трясло, словно в лихорадке. Но я ощущал его так же, как и прежде, – и наплевать, что меня колотит озноб, будто я только что вылез из холодильника. Бывало и намного хуже – например, несколько минут назад, когда хотелось только одного: чтоб Андрей вытащил свой пистолет из кобуры и выполнил свое обещание.

А теперь по мере того, как озноб потихоньку сходил на нет, в брюхе у меня зарождалось знакомое каждому сталкеру тянущее ощущение, которое возникает, когда не пожрешь пару суток. Нет, примерно трое. Хотя, пожалуй, где-то с неделю.

– Эффект замечательный, – сказал Макаренко, бросив взгляд на часы. – От инъекции до полного восстановления три с половиной минуты вместо прогнозируемых двенадцати, что подтверждает выводы ученых Института, хорошенько тебя исследовавших, пока ты был в отключке.

– И… что за выводы? – проговорил я, постукивая зубами: дрожь еще не до конца покинула мое тело.

– Ты скорее мутант, чем человек, – отозвался Макаренко. – Впрочем, для этого вывода достаточно обычного рентгеновского исследования – у обычного человека вряд ли приживутся металлическая пластина на груди, нож в правой руке, похожая на червя неведомая тварь в левой и совершенно непонятная светящаяся субстанция в области сердца, похожая на осколок артефакта. Впрочем, время бесед прошло, сталкер. Пора приступать к заданию, так как времени на его выполнение у тебя осталось меньше суток. Стимуляторы тебе не потребуются, «марганцовка» даст энергии покруче любого из них. Про то, что следует поторопиться, повторять не буду. Экипировку получишь на первом этаже, поешь в машине – судя по твоим голодным глазам, ты сейчас не прочь откусить мне руку и сожрать ее вместе с костями.

* * *

Со времени моего последнего посещения Институт аномальных зон изрядно изменился. Теперь он еще больше напоминал неприступную крепость: две автоматические пушки 2А42 на крыше, пулеметы на вышках, бетонный трехметровый забор со спиралью Бруно, натянутой поверху, четыре БТР-80, которые, словно огромные сторожевые собаки, замерли в разных углах периметра. Ну и, само собой, вооруженные парные патрули, обходящие территорию Института, которых я с ходу насчитал минимум пять.

Выйдя наружу, мы с Макаренко загрузились в УАЗ, подогнанный водителем в форме без знаков различия и с лицом, словно вырубленным из камня. Я закинул на переднее сиденье объемный рюкзак и автомат, которыми меня снабдили на местном складе вместе с полным комплектом униформы, после чего мы с Андреем расположились на заднем сиденье.

При этом, помимо всего прочего, я прихватил с собой килограммовую банку тушенки, армейский сухпай и найденный на складе советский «ложковил» – складной нож, снабженный ложкой и вилкой и при этом разделяемый на три части. Удобная штука, когда жрать хочешь, точно стадо оголодавших пираний, и готов точить все что угодно, даже обивку сидений УАЗа. Правда, сейчас у меня была лучшая альтернатива, и я, разложив еду прямо на картонной упаковке сухпая, как на столе, молотил в три горла, чавкая и захлебываясь обильными слюнями.

Признаюсь, было неудобно, но я ничего не мог с собой поделать.

– Не стесняйся, – подбодрил меня Макаренко, когда автомобиль тронулся с места. – Это нормальная реакция организма на зашкаливающую регенерацию.

Стеснение сейчас было последним, о чем я мог думать. Очень быстро пустая банка из-под тушенки улетела за борт УАЗа, следом отправились остатки сухого пайка, которые невозможно было сожрать всухомятку. Животный голод немного отступил, и ко мне помаленьку вернулась способность соображать и оценивать ситуацию.

Между тем машина выехала за мощные стальные ворота Института, и я практически сразу разглядел тонущие в утренней дымке знакомые пулеметные вышки Кордона, по периметру огораживающего Чернобыльскую Зону, – Международный Институт исследования аномальных зон находился неподалеку от объекта изучения.

Я бросил взгляд на американские тактические часы, которыми меня тоже снабдили. Итак, на всё про всё у меня чуть больше двадцати трех часов. Что ж, придется поднапрячься. Сейчас задача уже не казалась мне невыполнимой – в теле бурлила дурная энергия, словно в ядерном реакторе…

– Не обольщайся, – сказал Макаренко, заметив мое состояние. – Эффект временный. Думаю, часов через десять начнется спад действия «марганцовки», так что чем быстрее ты вернешься в Институт, тем для тебя лучше.

Я посмотрел на агента таинственной группы «К».

– Что мне еще надо знать?

Андрей криво усмехнулся.

– Не уверен, что это тебя подбодрит, но все же лучше тебе и правда знать, чем оставаться в неведении. Твои эксперименты со временем привлекли внимание не только нашей группы, аналоги которой есть во всех серьезных государствах мира. И, по нашим сведениям, их неслабо тряхнуло, когда ты принялся менять прошлое[2]. Конечно, согласно твоему желанию, Монумент откатил назад последствия той встряски, но даже самая могущественная аномалия Зоны не может на сто процентов вернуть все назад, как было. Потому первое: не удивляйся тому, что с существующей реальностью может быть что-то не так. И второе. Никакому правительству не понравится, что судьбой вверенного ему государства может вертеть, как захочет, какой-то сталкер-одиночка. Думаю, ты понял.

– Ага, – отозвался я. – Знаешь, мне не впервой отправлять на тот свет тех, кто пытается меня убить.

– Прозвучало самонадеянно, – сказал Макаренко. – Даже Легенды Зоны порой получают пулю в лоб и умирают, как самые обычные люди.

– Вряд ли кто-то сильно загрустит, если это произойдет со мной, – возразил я. – Скорее те, кто меня знал, вздохнут свободно. Да и мне не придется метаться по Зоне, как наскипидаренному коту, разыскивая Меченого. Так что в случае реализации твоего сценария всем будет только лучше.

– Мое дело предупредить, – пожал плечами Андрей Макаренко.

* * *

Счастье подобно солнцу. О нем не думаешь, его не замечаешь, пока оно светит тебе и греет тебя. Когда хорошо – вроде так и должно быть. И кажется, что теперь так и будет всегда…

Виктор шел по улице, стараясь дышать экономно – все-таки воздух в Токио совсем не такой, как в горах. Но кумитё[3] виднее, в какую из школ клана назначить инструктором мастера стихии Пустоты. И если раньше Виктор тренировал бойцов далеко отсюда, в традиционном додзё[4], то с недавних пор к его услугам был роскошный современный тренировочный зал, снабженный всем необходимым и занимавший целый этаж элитного небоскреба.

А еще с ним была дочь. Юки. То самое солнце, что согревало его с тех пор, как он нашел ее… Правда, Виктор никогда бы не признался в этом ни ей, ни даже себе. Юной девушке, воспитанной в древних традициях японских убийц-ниндзя, европейские слюнявые переживания так же чужды, как юбки, губная помада и залипание в сотовых телефонах с утра до вечера. У нее есть другое занятие – тренировки с утра до вечера. Так ее воспитывала покойная мать-куноити[5], так ее продолжает воспитывать отец, который за свои заслуги перед кланом Сумиёси-кай получил почетное прозвище Оми-но ками, что означает «дух провинции Оми».

Однако если целыми днями сидеть в додзё, пусть даже фантастически грамотно оборудованном, можно и рехнуться от однообразия. Потому Виктор взял себе за правило по вечерам прогуливаться по оживленным улицам Токио, где высоченные здания облеплены яркой, кричащей рекламой, потоки машин нескончаемы, словно бурные горные реки, а люди очень похожи друг на друга. Савельев неслабую часть своей жизни провел в Японии, но так и не смог избавиться от известного европейского стереотипа. Впрочем, японцы говорят, что гайдзины[6] тоже все на одно лицо, так что у европейцев и азиатов этот стереотип работает в обе стороны.

Несмотря на суету, царящую вокруг, Виктор отдыхал, перемещаясь в людских потоках. Чужие мысли и переживания, которые он ощущал на ментальном уровне, отвлекали его от постоянной напряженной работы, омывали, точно струи теплого летнего дождя, позволяли внутренне расслабиться перед тем, как снова с головой окунуться в работу. Мысли и эмоции людей, проходящих мимо, Савельев воспринимал именно так – как капли воды, что стекают с тела, смывая дорожную пыль, перед тем как упасть на асфальт. При этом ни ты не думаешь о них, ни они о тебе…

Хотя сегодня вдруг в сплошной стене таких вот равнодушных капель Виктор уловил изменение общей картины. Как если бы среди струй серого, монотонного, холодного дождя вдруг нашлась одна неестественно горячая капля, которая чувствительно обожгла висок.

Это было намерение.

Не внимание девушки, окинувшей оценивающим взглядом гайдзина с хорошей фигурой, угадывающейся под одеждой. Не хмурая, неприязненная реакция ее спутника, уловившего этот взгляд, которая не ощущается никак, ибо не несет реальной угрозы.

Это было другое.

Когда человек замыслил убийство, его намерение – это направленный сгусток энергии, максимально повышенное внимание к цели, особенно если убийца знает, что цель опасна. И за долю секунды до самого́ убийства даже нетренированный человек может почувствовать нечто, например беспричинно обернуться, сам не понимая, зачем это сделал, – и принять в лицо пулю, выпущенную в затылок.

Однако совсем иное дело, когда кто-то хочет убить человека, не просто прошедшего спецподготовку в секретной школе ниндзя, но и носящего в себе ками великого воина[7], жившего несколько веков назад…

За долю секунды Виктор все понял и все оценил. Убийца, засевший в невзрачной серой машине, припаркованной на другой стороне улицы, еще выбирал пальцем слабину спускового крючка, а Савельев уже знал, куда полетит пуля. Враг целился ему в висок, и уйти от этого выстрела было легко.

Ему.

Но не той парочке, с которой он только что поравнялся. Если он поднырнет под линию выстрела, пуля пробьет навылет недовольную физиономию высокого японца и, развернувшись в черепе и пройдя навылет, как минимум выбьет глаз его спутницы, по случаю свидания надевшую туфли на высоком каблуке.

Разумеется, Виктор не мог этого допустить.

И он начал действовать.

Молниеносный удар кулаком в живот согнул вдвое недовольного японца, которого Виктор с силой толкнул на его девушку. Громкий стон и хруст сломанного каблука заглушили шелест пули, пролетевшей в сантиметре от уха девушки. В спину Виктора полетели проклятия прохожих, которые видели эту сцену – и увидели лишь одно: белый гайдзин беспричинно избил двух влюбленных.

Но Савельеву было не до них. Он вихрем несся через улицу к серой машине, водитель которой сразу после выстрела попытался покинуть место неудачного покушения…

И ему это почти удалось.

Почти.

Двигатель взревел, автомобиль дернулся с места… но уехал недалеко.

Виктор разбежался, подпрыгнул, ногой оттолкнулся от капота проезжавшей мимо машины – и подошвами обеих кроссовок влетел в боковое стекло серого автомобиля.

Удар был страшным. Водителя вместе с выбитым стеклом швырнуло на пассажирское сиденье. Виктор же, схватившись руками за крышу машины, резко ввернул свое тело в салон, словно штопор в пробку, и успел перехватить руку убийцы с зажатым в ней пистолетом, снабженным длинным глушителем.

Незадачливый киллер, расположившийся на заднем сиденье, дернулся с недюжинной силой – и выдернул свою руку из стального захвата.

Без пистолета.

И сломанную в двух местах.

На адреналине боль приходит позже. Левой рукой убийца резко выхватил из-за пазухи слегка изогнутый нож-танто – и сделал это зря. Не появись этот нож, может, он остался бы жив. Но у хорошего бойца всегда закреплен устойчивый рефлекс: вооруженного противника нужно убивать. Потому что, если этого не сделать, он убьет тебя. Правило простое и однозначное, как патрон в патроннике. Не нажмешь на спуск – умрешь сам. Нажмешь – выживешь. Вот и вся наука.

Виктор дважды коротко ударил. Первый раз согнутым пальцем в глаз врага, и когда тот рефлекторно поднял обе руки к лицу, стремясь унять резкую вспышку боли в глазнице, – основанием ладони по рукояти танто, все еще зажатой в руке убийцы.

Длинный, остро заточенный клинок легко пробил грудную клетку, пронзил сердце и кончиком уперся в позвоночник. Однако тот, кто умеет убивать профессионально, знает – это еще не смерть. Сердце не так-то просто остановить. Даже пробитое насквозь, оно еще дергается, выполняет свою функцию. Правда, недолго, но тем не менее.

Виктор перегнулся через переднее сиденье, схватил умирающего за лацкан пиджака, притянул к себе, и, глядя в глаза, задал лишь один вопрос:

– Кто?

Савельев не ждал ответа – да он был ему и не нужен. Тем более что истинный член клана якудза скорее умрет в муках, нежели выдаст врагу необходимую информацию. Однако любой человек, услышав вопрос, заданный при подобных стрессовых обстоятельствах, обязательно представит себе ответ.

И Виктору этого было достаточно.

Он не мигая смотрел в глаза умирающего, мысленно слившись с его ками, – и в его голове немедленно возникла картинка. Чужая мысль, образ, недавнее воспоминание. Возникла – и пропала, так как убийца осознал, что сейчас происходит, и заставил себя не думать. Что не так-то просто, когда на тебя ментально давит мастер стихии Пустоты.

Но умирающий справился. Когда жуткая, нереальная боль захлестывает мозг, думать он может лишь об одном – чтобы эта боль прекратилась.

Послышался глухой хруст. Убийца улыбнулся губами, мгновенно ставшими вишнево-красными, и выплюнул в лицо Виктора свой откушенный язык.

Однако за мгновение до этого Савельев понял, что происходит, и свободной рукой ударил умирающего в край челюсти.

Окровавленный язык шлепнулся на пол салона, голова убийцы дернулась и безвольно повисла, после чего поток крови хлынул изо рта на грудь умирающего.

Вот только Виктор этого уже не видел. Распахнув дверь, он выскочил из машины и бегом ринулся по улице.

Он знал, куда бежать, и это было недалеко. В Японии очень мало свободного места для застройки, и, когда оно находится в престижном районе, нередко случается так, что резиденции заклятых врагов располагаются в шаговой доступности друг от друга…

Это был высоченный небоскреб – на первый взгляд деловой центр, один из многих, но по сути – настоящая крепость. В роскошном вестибюле за раздвижными стеновыми панелями скрывались пулеметные гнезда. Днища лифтов по нажатию специальной кнопки могли резко откидываться вниз, и пассажир падал в шахту раньше, чем успевал испугаться. В шахте же специальное механическое устройство тут же принимало в работу бездыханное тело: расчленяло, измельчало в сырую от крови пыль, после чего смывало в городскую канализацию.

Подобные устройства были не только в лифтах – их хватало по всему зданию: в полах, имеющих свойство разверзаться под ногами нежелательных посетителей, в стенах специальных комнат, которые мгновенно схлопывались, как только такой посетитель переступал порог, в потолках, столь же быстро опускающихся, дабы расплющить человека, словно муху, попавшую под мухобойку.

И, само собой, в здании была охрана. Не обычные секьюрити с пистолетами в кобурах, а безоружные с виду люди в деловых костюмах, умеющие убивать одним движением пальца, способного расколоть свежую двухдюймовую доску, выточенную из японского дуба. Впрочем, те люди знали десятки других способов отправить человека в лучший мир.

И Виктор знал об этом, однако сейчас он направлялся именно в это здание – резиденцию одного из самых могущественных в Японии кланов якудза Ямагути-гуми.

Это было равносильно самоубийству даже для такого специалиста, как Савельев, – тем более что члены этого клана по непонятной причине только что пытались убить его. Кланы Ямагути-гуми и Сумиёси-кай, к которому принадлежал Виктор, соперничали уже много веков, но сейчас между ними был мир – зыбкий, будто утренний туман, и настолько же временный. Однако Виктор не слышал о том, чтобы договор о мире перестал действовать, и потому он должен был выяснить, с какой это радости члены Ямагути-гуми ни с того ни с сего решили убить его прямо посреди улицы.

Он ожидал, что в вестибюле здания его попытаются убить или как минимум задержать, но охрана сделала вид, что его просто не существует. Странно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

О встрече Снайпера и Лесника можно прочитать в романе Дмитрия Силлова «Закон войны» литературной серии «Снайпер».

Вернуться

2

Подробно об этом рассказано в романе Дмитрия Силлова «Закон Кремля» литературной серии «Снайпер».

Вернуться

3

Кумитё (жаргон якудза) – «старший начальник». Глава клана якудза.

Вернуться

4

Додзё – «место поиска Пути». Тренировочный зал в японских единоборствах. В древности иногда комплекс тренировочных, жилых и хозяйственных зданий в солидных «рю» – школах воинского искусства.

Вернуться

5

Куноити – «гармония пустоты». Женщины-ниндзя.

Вернуться

6

Гайдзин – «иностранец». Без дополнения «коку» («страна») слово приобретает презрительный смысл «чужак», «неяпонец». Применяется в основном к европейцам, в отличие, скажем, от более близких по менталитету китайцев или корейцев.

Вернуться

7

Ками – здесь: души людей и предметов, способные к автономному существованию вне тела и обладающие собственным разумом. По представлениям японцев, не тело имеет душу, а душа управляет приданным ей телом.

Вернуться