# За границей цветочного поля

Ева А. Гара

После смерти мамы Люций возвращается в город, в котором родился. Но вокруг всё стало чужим: и улицы, и друзья, и отец. Да и глупо было цепляться за прошлое, но Люций не думал, что обычный поход в ночной клуб закончится проблемами, а старый приятель окажется предателем. Не думал, что попадёт под контроль криминальной группировки. Теперь ему придётся приложить максимум усилий, чтобы не увязнуть.

Обложка создана с использованием элемента, сгенерированного нейросетью Шедеврум.

> Главное – живой жизнью жить, а не по закоулкам памяти шарить.

> Фаина Раневская

## ㅤ

В год, когда А́ккера с размахом отмечала пятьсот тридцатую годовщину Переселения, жизнь больно пнула меня под жопу. Вроде большой такой праздник, а мне насрать было и на цветные флажки, и на салюты. Просто в башке не укладывалось, как наша маленькая грёбаная планета может дружно радоваться, когда у кого-то горе. Да и было бы чему радоваться. Ну типа, да, наши предки вовремя с Земли свалили, но смерть-то, от которой бежали, всё равно притащили с собой. И вся эта игра в Ноев ковчег иногда казалась бессмысленной хернёй, потому что от смерти сбежать невозможно.


## 1. Вафля

Мне едва исполнилось семнадцать, когда жизнь полетела ко всем чертям: две недели в психиатричке, проваленные выпускные экзамены, почти месяц бесконечных прошений и отказов. Дело в итоге я просрал – пришлось переехать к дорогому папаше в Кланпас. Он и на расстоянии-то не питал глубоких чувств, а теперь попеременно, в зависимости от настроения и состояния, то разорялся, что я на башку ему свалился, то радовался, что до совершеннолетия я у него в собственности.

Вообще-то это было не так, но ему нравилось в это верить. Нравилось командовать. А под градусом – лезть с объятиями, хотя с родительскими нежностями он охренеть как опоздал, и слезливо вещать про то, как дико он любил маму, и про мои фиолетовые глаза, которые в точности как у неё, и про то, что я знатно его раздражаю за то, что напоминаю о ней.

Вещать он мог бесконечно долго, иногда по часу. Ныл, как скучает и как жалеет, что позволил нам уехать. Поначалу я, конечно, силился очертить границы, но ни хрена из этого не вышло. Пришлось смириться, чтоб лишний раз не психовать. Чтоб папаша не узнал о моих бедах с башкой.

Вообще, совсем уж невыносимым он не был. Только напившись, ластился, сюсюкал и постоянно заговаривал о маме. Наверно, реально скучал по ней. Может, даже любил, иначе почему не женился повторно? Мне как бы по хрену было на его одиночество, но будь у него жена, он бы по-любому не топил меня в своём горе и не топтался на моих ранах. А так получалось, что каждые выходные мы садились на одну и ту же клятую карусель и катались на ней до тошноты: папаша вещал о своих чувствах, а я, не имея выбора, слушал.

А вот в обычные дни мы почти не говорили. Ну типа о чём? За десять лет, после того как родители развелись, папаша ни разу нас не навестил. А когда мы укатили за сотни километров, об этом и речи не шло. Он не присылал подарков на мой день рождения и редко звонил. Я привык жить без него и вдруг оказался с ним под одной крышей. Потеха, конечно! Ну типа чужие люди – и должны ужиться. И давалось это нелегко. Прошло недели две, прежде чем папаша свыкся с моим присутствием и выдал ключ-карту от входной двери. А потом вдруг притащил цифровое пианино – типа, ты же играешь, – хотя я уже года четыре как забросил. Но от подарка я не отказался, даже сыграл пару композиций. Ему вроде понравилось – похвалил. На том его родительская забота успокоилась.

Да как бы и насрать на него было, я лишь надеялся, что нам удастся прожить в этом нейтральном соседстве все три клятых года до моего совершеннолетия.

Топ-топ, чёрт возьми. Вдох-выдох.


***

В понедельник пришлось тащиться в школу. До начала учебного года оставалось ровно три недели, и нужно было успеть подать документы для зачисления. Вообще в Лавкассе я уже закончил академию, но завалил выпускные экзамены. Из-за переезда не смог дождаться пересдачи и, чтоб получить путёвку в институт, должен был пройти дополнительный год обучения в местной школе.

Так-то можно было документы подать в институт и сдать вступительные экзамены. Или тупо попробовать поступить на учёбу через корпорацию, в которой потом буду работать. Вот только я так и не определился, куда поступать, кем работать и всё такое. Да и папаша решил, что после всей этой херни мне лучше взять передышку.

Короче, на том, что я попрусь в школу, настоял именно он. А мне туда возвращаться не хотелось. Ну это ж типа начинать всё заново, все эти знакомства, контрольные и сплошное дежавю. А ещё было стрёмно не вспомнить тех, с кем я учился. Мой класс, конечно, выпустился уже, но меня как бы не только они знали.

Хотя я и третий класс не закончил, когда маму чёрт дёрнул свалить подальше. Она сказала, что там, в Лавкассе, где проживало всего-то пять тысяч человек, и трава зеленее, и небо насыщенно-фиолетовое; и что там нам будет лучше. И так возбужденно рисовала картинки безоблачного завтра – я и возразить не смел. Да и как возразить в девять-то лет? Ну мы и переехали. Трава там, конечно, была самой обычной, но устроились мы реально замечательно. Замечательно всё и шло до недавних пор.

А теперь вот вернулись клятый Кланпас, папаша и чёртова школа, в которой когда-то я стоял на контроле.

Было уже за полдень, солнце люто припекало затылок. Как-то я словил солнечный удар и целый день провалялся в кровати, свернувшись в клубок от головной боли и тошноты. Мама знатно беспокоилась, всё ходила вокруг на цыпочках, прикладывала к моему лбу холодную ладонь и, видать думая, что я сплю, невесомо гладила по волосам. И благоухала ягодным компотом и цитрусовыми духами…

И вдруг – дзынь! – внезапно и оглушительно, я аж подскочил.

У нас в академии вместо звонков играл отрывок из Ольховской сонаты, тот, где ксилофоны. Типа чтоб с этих «дзынь» не вздрагивать всякий раз. Вот я и забыл уже, как это громко. Да и вообще ни черта не помнил: ни куратора, ни одноклассников, ни преподов. Когда уехал, забил на всех, перестал с ними общаться. Просто повторил за мамой: перечеркнул прошлое и открылся новому. И даже как выглядела Любка Викулова, в которую влюблён был, не помнил. Только на периферии сознания мелькали, будто флаги, её голубые ленты в светлых волосах – и больше ничегошеньки.

Интересно, она сильно изменилась?

Тут ко мне подвалил пухлый пацан лет двенадцати и давай вещать:

– Привет. Нам сегодня на природоведении фильм о Земле показывали. Там так красиво было! Ты видел когда-нибудь? – Он замолчал, провожая взглядом троицу пацанов.

Ну ясно: прицепились.

– Фильмы, конечно, видел, – подыграл я. – Даже выпускную работу по океанам писал. А мой друг – по птицам. Там, кстати, тоже вороны были, знал? – И наугад показал на верхушку дерева.

Эти трое стояли у забора и караулили. По-любому не верили, что мы с пухлым знакомы. А он своей унылой рожей только подкреплял их догадку.

– Далеко живёшь?

Он взглянул жалобно и назвал Линовскую улицу. Частный сектор. Как-то в детстве я бежал там от здоровенной псины аж до самого выезда на Павловский проспект. Надо мной тогда долго ржали и всё шустрым величали.

– Ну потопали, – позвал я.

Мы прошли мимо пацанов, а те двинули за нами. Сначала тащились совсем близко, совершенно молча, потом стали отдаляться. Наконец выбрали дистанцию и продолжили преследование. Это было забавно и тупо, но пухлый явно беспокоился. Наверно, над ним каждый день издевались. А может, он сам какую-нибудь херню сотворил, а теперь легко ускользал от ответственности под моей опекой.

– Чё они к тебе прицепились?

Пухлый напрягся, хотел оглянуться, но не решился. Трухнул, видать, что пацаны сообразят, о чём он тут блеет, а потом отвесят вдвое больше. Не зря боялся: в покое его вряд ли оставят.

– Они всегда пристают. Требуют батончики карамельные. А мне мама их не покупает. Они говорят: я им теперь за две недели должен, по батончику за каждый день.

Был у нас случай в академии, там в параллели одну девчонку три стервы донимали. Вечно до истерик доводили. Причём даже не таились. В столовой могли ей поднос перевернуть или подножку поставить. А на осеннем балу платье краской облили. Мы тогда в восьмом классе учились, не очень-то чужие проблемы воспринимали. Но когда ей руку ножницами порезали, типа случайно, я заступился. Только авторитета у меня ни хрена не было, я, кажись, даже хуже сделал.

Короче, надо мной тупо поржали, а заступничество моё проигнорили. Но оставлять всё так было никак нельзя, и я пожаловался паладину, инспектору Поланскому. Мама как раз с ним только-только зазнакомилась, на ужин пригласила, ну я и ляпнул типа невзначай, что у нас такая вот ситуация в академии. А потом тех сучек – раз! – перевели в закрытую школу исправительного типа.

От девчонки тогда все отстали.

Я оглянулся – троица остановилась. Несколько мгновений мы пялились друг на друга, и тот, который в центре, двинул навстречу. Смелым себя возомнил. Или правым. Только это было неважно, ведь я в душе не чаял, что делать. Не бить же этих идиотов, а болтать с ними бессмысленно. За доброту и нравоучения они на смех поднимут. А за дерзость и угрозы пухлого потом за двоих отпинают.

А пацан всё приближался и ничуть не сомневался.

– Здравствуйте, – вежливо выдал он. – А вы откуда Лёньку знаете?

– А тебе ли не похрен?

– Вдруг вы его похитили. Мы хотим удостовериться, что Лёнька в безопасности.

Это было до хрена забавно. Он ещё скалился так нагло, будто я должен был тут же зассать и быстренько свалить. А потом он вкрадчиво добавил:

– Или мы позвоним паладинам.

Пухлый молчал.

Я схватил пацана за воротник рубашки и притянул ближе.

– Давай звони, интеллигент ты хитрожопый. Заодно про вымогательство расскажем. И дружков твоих не забудем. Вместе поедете в исправительную школу, где грёбаных батончиков лет пять не увидите.

Пацан осторожно убрал мою руку, оскалился, оправил воротник и попятился – а на морде всё та же важность. Он вернулся к приятелям, они пошушукались и свалили.

Мы с пухлым двинули дальше. Он слёзно просил проводить его до дома, типа сейчас «эти гады срежут через двор и будут караулить у перекрёстка». Или пролезут через пустырь и поймают в частном секторе. Пришлось сжалиться и проводить.

– Я тут живу. – Пухлый показал на белый дом с зелёной крышей и двинул к калитке.

– Слышь, Лёнь. Разберись с этим. Никто не будет провожать тебя каждый день.

Он закивал, хотел сказать что-то ещё, но тут выскочила девчонка в рваных джинсах, схватила его за шиворот и толкнула себе за спину. Глянула на меня злобно и вдруг просияла.

– Люций Стокер, – торжественно воскликнула она в точности как ведущий на церемонии вручения.

– Мы типа знакомы?

– Типа да.

Я честно силился её вспомнить, но не смог и виновато пожал плечами. Она, кажись, обиделась. Подошла ближе и уставилась так тоскливо, будто спустя десятилетие нашла пропавшего сына, которому больше не нужна.

– А я тебя по глазам узнала. – Она дурно улыбнулась. – Нина Венская.

Вафля? Чёрт возьми, реально?

В детстве мы с пацанами постоянно придуривались, обзывали её собакой лупоглазой. Она дико обижалась, гоняла нас по двору, а кого ловила – хреначила палкой. Мы же только больше распалялись, за косы дёргали и всё такое. Грёбаные идиоты. А она, вон, по глазам меня узнала.

– Вафля?

В последний раз я видел её на аэродроме: она приезжала с матерью, стояла в толпе в красном платье. А может, не она это была. Мы ж накануне попрощались, она мне брошь в виде фиалки подарила. Наплела ещё, что это типа талисман. А я нежно хранил чёртову безделицу, но хрен знает куда дел её в итоге.

– Смотри-ка, вспомнил. – Она обрадовалась, даже на прозвище не обиделась. – А ты чего здесь?

Вот не хотелось ничегошеньки рассказывать, но она так удачно подвернулась – не папаше же душу изливать. Конечно, я мог набрать Макару или Ларе, но мы почти три месяца не общались – я тупо вычеркнул их из жизни, потому что не хотел клятой жалости. Даже номер сменил. Они поначалу писали в соцсети, а потом я обоих заблокировал. Зря, наверно, потому что внезапно остался наедине с этим дерьмом в чужом городе и без понятия, что на хрен делать.

А Нинка… Нинка появилась будто спасение. Мы и жили раньше рядом, играли вместе и всё такое. Вроде девчонка была неплохая, вряд ли сильно изменилась. Да и не такая она – злобными только породистые сучки становятся. А Нинка… Это просто Нинка. Вафля. Такая родная и такая чужая, чёрт возьми.

– Нин, а давай пройдёмся?

Она будто того и ждала, даже подпрыгнула и нетерпеливо взвизгнула от радости. Сказала, что предупредит родителей, шутливыми подзатыльниками загнала брата домой и, скинув тапки, скрылась за дверью.

Ждать пришлось минут двадцать. Я уж думал, её не отпускают, а она там воет, локти кусает и всё такое. Долго уж очень отпрашивалась. Но тут дверь наконец распахнулась и на крыльцо выпорхнула Нинка – переодетая, причёсанная, накрашенная. И куда вырядилась? Забыла, видать, как штаны порвала и топала через три двора, прикрывая руками голую жопу.

Кажись, тогда чей-то день рождения был. Или просто праздник какой-то. В общем, денег на подарок мы не наскребли, и Нинка предложила нарвать цветов в чужом палисаднике. Пацаны сразу оживились, хотя затея была явно дерьмовой.

Короче, мы потащились на соседнюю улицу с богатенькими частными домами. Нинка сходу заприметила красивые цветы и полезла за ними. Сама. А забор был почти с неё ростом, остроконечный. В общем, она торопилась, трухнула видать, а когда вылезала, штанами зацепилась и разорвала их вместе с трусами. Повезло, что не жопу, но тогда мы об этом не думали и ржали дико. Все, кроме Нинки, разумеется, – она плакала.

И вот после таких-то воспоминаний она для меня была… ну просто Нинкой!

Но мама учила быть обходительным.

– Красивое платье.

– Спасибо.

Нинка смущённо погладила себя по бокам – фигура у неё была ладная! – расправила юбку и улыбнулась. На комплимент, видать, напрашивалась, но платье я уже похвалил.

– Идём на стадион: все там собираются, – позвала она.

И мы двинули к стадиону.

Город казался смутно знакомым, будто из сна. Хрен знает что изменилось, а что осталось прежним. Но я точно ходил по этим улицам, за углом раньше была пекарня, а напротив неё – ресторан с морепродуктами. Ещё где-то тут стояла тележка со сладостями, а перед Новым годом все фонарные столбы на Павловском украшали искусственной хвойной гирляндой. Но проектор в башке, кажись, заржавел, выцветшие картинки крутились со скрипом. И память ложно твердила, что небо было выше и солнце ярче.

– Ты к нам надолго? – спросила Нинка.

– До двадцати.

– Часов?

– Лет. Сбегу прямо в день рождения, пока папаша не опомнился.

Нинка не стала ничегошеньки выспрашивать, а мне расхотелось пузырить перед ней сопли. Решил приберечь историю для более подходящего случая.

Мы болтали о всякой ерунде, вспоминали детство – Нинка зла не держала и сама хохотала над нашими идиотскими забавами. Увлечённо вещала, что закончила школу со средним баллом восемьдесят пять, поступила на факультет психологии – будет работать на линии доверия. А я промолчал, что завалил выпускные экзамены. Она радостно делилась успехами отца: он пару лет назад начал свой бизнес по продаже керамической херни, которую ваяла его жена. А я умолчал, что папаша обмазывает мне колени соплями, когда, напившись, вспоминает о маме. Потом она делилась впечатлениями от поездки на Седьмой архипелаг, вскользь упомянула, что всерьёз занимается фотографией. И вообще ни о чём не расспрашивала, будто боялась спросить не то. А может, и знать ничегошеньки не хотела.

Мы быстро дотопали до старого стадиона, на котором не было ни тренажёров, ни забора, ни части трибун. В одном конце поля стоял импровизированный трамплин из досок и всякой херни. Недалеко от него под уцелевшим навесом собралась компания примерно из двадцати человек.

– Ты не стесняйся: они все нормальные, – заверила Нинка и свалила к девчонкам.

Пришлось следовать правилам приличия. Я нехотя скалился, изображая радость, и пожимал руки, кивал и назывался, совершенно не запоминая чужие имена. Чувствовал себя жутко некомфортно, никого не знал и понятия не имел, зачем мы сюда притащились. Но ребята вроде реально нормальные были, вовлекали в разговор, предлагали сыграть с ними – они в камушки играли, – а я нагло гнал, типа ещё не со всеми познакомился и вернусь позже, точно зная, что им совершенно насрать, вернусь я в итоге или нет.

Около четырёх папаша спросил в сообщении, подал ли я документы. А когда узнал, что нет, велел топать домой. Но Нинка ни адреса моего не знала, ни номера, и спросить ей было не у кого. И хоть ей по-любому было насрать на меня, я не мог тупо свалить. Вот и пришлось изображать клятую радость и вместе со всеми слушать дерьмовый рок.

Потом откуда-то взялся велик-недомерок, и пацаны по очереди силились выполнить всякие трюки. Получалось у них паршиво. А красноволосый в зелёных кедах был так самоуверен, что решил на скорости въехать на трамплин, но врезался колесом в его основание, перелетел через руль и мордой вспахал асфальт. И, будто фанфары, раздался дружный досадный возглас, а следом – ржач. Пацан же корчился на земле и выл, срываясь на мат.

Наверно, это было дико больно.

– Дай ему салфетки, – сказал кто-то.

Грик!

Вообще-то его звали Ройланд, но в детстве у него в спальне висел плакат молоденькой полуобнажённой Родриги Спитч, которой на тот момент перевалило за пятьдесят. Он доказывал нам, что она красотка, и мы с пацанами, помирая со смеху, прозвали его в честь карикатурного персонажа Грика Спитча.

– Грик? – неуверенно окликнул я.

Он обернулся, долго пялился и подошёл. Уже вблизи лучезарно оскалился, обнял и сдавил, как подушку.

– Лю-ю-ютек, – протянул он. – Когда ты приехал?

– Недавно. Мама умерла, пришлось к папаше переехать.

Грик резко помрачнел, ободряюще хлопнул меня по плечу и покивал. Ладно хоть не стал ронять клятые соболезнования.

– Вечером идём со мной в клуб? – позвал он.

– Нет, папаша не отпустит. Он… – Я беспомощно покрутил пальцем у виска, но сказал совсем не то: – Беспокоится очень. Давай в пятницу?

– А по пятницам он не беспокоится?

– По пятницам не особо.

Еженедельно с пятницы по воскресенье папаша напивался в баре «У Эла», приходил далеко за полночь, ныл и дико раздражал. Ещё по-любому радовался, что появились лишние уши, в которые можно залить всю эту херню. Он ведь сразу с порога вещать начинал, подолгу раздевался не в силах стянуть с себя носки, бухтел невнятно, стонал и матерился, а потом орал во сне, будто его черти под зад пинали. А я злился и жалел, что всё вышло именно так. Да лучше б о́н сдох где-нибудь в вонючей подворотне по пути из бара. Мы с мамой даже на кремацию бы не приехали.

– Ну лады, давай в пятницу, – согласился Грик. – Записывай номер.

Мы болтали недолго – Грик быстренько свалил, типа дела у него. А Нинка так и щебетала с подругами, забыв обо мне окончательно. Я лезть к ней не стал, сел на трибуну и тупо наблюдал, кто чем мается. Одни учились делать сальто, другие – трюки на велике. У кого-то даже получалось. Блондинка в сетчатых чулках никак не могла осилить жонглирование: беспорядочно запускала в небо крышки от бутылок и не ловила ни одной. Кажись, это всерьёз веселило её – она звонко хохотала.

Потом ко мне подвалил пьяненький пацан, от которого за триста световых разило дерьмовым парфюмом и дешёвым алкоголем, протянул руку, назвался Владом. Участливо спросил, как мои дела и настроение, позвал пиво пить. А я нагнал, типа уже сваливаю. Он понятливо покивал – и мы оба знали, что ему насрать и ляпнул он, видать, первое, что в башку взбрело.

Помолчав, он начал нести псевдофилософию о жизни, резко распрощался и свалил. Его место тут же занял Ростик – он так назвался, – долго комментировал происходящее перед трибунами, сокрушался, что вино кончилось, и тоже свалил. А спустя пару новых знакомств очередной болтун снова назвался Ростиком…

Тут-то я сообразил, что они подсаживаются по кругу, пользуясь тем, что я ни хрена не слушаю. Развлекаются типа. А на мой ошарашенный взгляд хором заржали.

Я пересел подальше, но в покое меня и тут не оставили. Три девицы, явно под дурманом, разодетые как малолетние шлюшки, плюхнулись со мной рядом и озарились пьяными улыбками.

– А что у нас тут за котик, мур-мур, – пропела одна.

Была она симпатичной, даже очень. Я почему-то решил, что это Любка Викулова. Хотя Любка в детстве была вся такая недотрога, а эта казалась доступной. Ей ведь и раздеваться бы при случае не пришлось, всего-то задрать коротенькую юбку.

– Любава, ты?

Она нахмурилась и оскорблённо выдала:

– Я Дэя!

– А я Люций.

Она тут же смягчилась и пропела:

– А нам сказали: Лютик. «Лютик» красивей звучит, правда, девочки?

– Да он и сам красивый. И глазки какие необычные. Прямо совершенство! – запела вторая, навалившись на подругу, и тут же спохватилась: – Я Белль, а это моя сестра Мария.

Они были близняшки, настолько похожие, что хрен отличишь.

– Ну что, котик, пойдёшь с нами гулять, м? – замурлыкала Дэя. – Мы не обидим, правда, девочки?

Она сюсюкала как с наивным ребёнком и, кажись, реально думала, что всякие уси-пуси подействуют безотказно. Но от её приторных заигрываний было тошно.

– Конечно правда, – отозвалась Нинка.

Она стояла на ступеньках, явно недовольная. Потом по-хозяйски потянула меня за руку и выдала:

– Нам уже пора.

Я резво вскочил, вежливо распрощался и наконец двинул со стадиона. И только оказавшись в тишине, понял, как же гудит башка.

– Ну что, Лу, познакомился с кем-нибудь? – спросила Нинка осторожно. – Или тебе там вообще не понравилось?

– Ладно всё.

– Вижу, что не ладно.

Она улыбнулась чуть виновато и взяла меня за руку. От холода её тонких пальцев аж дыхание перехватило. И было в её жесте что-то… необъяснимое, от чего тело прошибло будто током.

– Слышь, Нин, ты с братом поговори, его там в школе пацаны донимают.

Она обеспокоилась. Я кивнул для убедительности и добавил:

– Батончики карамельные с него требуют. Я потому и проводил его. Он чё, кстати, в школе делал?

– Математику завалил, вот теперь ходит и сдаёт. А что за пацаны?

– Да понятия не имею.

Нинка долго молчала, потом спросила:

– А ты чего в школе делал?

– Заявление о приёме хотел подать.

– Ты разве не окончил?

Конечно, я мог нагнать с три короба, типа мы всей академией на второй круг пойдём. Или типа у нас программа была рассчитана на двенадцать лет, поэтому придётся идти в выпускной. Или же признаться, что провалил экзамены. Но она могла начать выспрашивать о причинах. Хотя днём её, кажись, ни хрена не интересовало. Чего сейчас-то прицепилась?

– Ну, в общем… Мне рекомендован дополнительный год.

– Экзамены завалил, да? – посочувствовала она.

– Завалил.

– А там разве нельзя было доучиться? Или стыдно? Ты, кстати, откуда приехал?

– Из Лавкасса.

– О! У меня тётя там живёт. Я к ней в позапрошлом году ездила. А могли увидеться! – Она неловко улыбнулась и осторожно переспросила: – Так чего ты в Лавкассе не доучился?

Я остановился. Долго пялился на её уродливые туфли, всё думая, как бы ответить помягче. Мог, конечно, осадить, типа не хрен лезть в чужую душу, но обижать её вовсе не хотелось.

– Не надо, – передумала она, – не говори.

Это было простое человеческое понимание, которое напрочь перекрывало и злость, и досаду. Внутри всё сжалось до жуткой боли – хоть вой! Я силился сдержаться и не смог: ткнулся мордой в Нинкино плечо, обнял её и разрыдался. Она обняла в ответ. И так мы стояли хрен знает сколько времени, пока меня не отпустило.

– Прости, я тебя немножечко измазал.

Нинка глянула на плечо и тихо заверила:

– Всё в порядке.

Больше она ничегошеньки не сказала. А на прощание ткнулась носом мне в щёку совсем как в детстве, когда поцелуи для нас были табу.


## 2. Вечеринка

День явно был испорчен! Сначала папаша прицепился с этой школой – разбудил с самого утра! – потом его любимая кружка разбилась. Я силился засунуть её в шкафчик, там и сошлись звёзды: и рост подвёл, и разлитая на столешнице вода, – чуть не убился на хрен! И документы не подал – какого чёрта в школу-то не зашёл? Будто не насрать мне было на пухлого! Но тогда бы мы с Нинкой не встретились. И с Гриком. Хотя с Гриком мы друзьями были постольку-поскольку. Да и прошло восемь лет. На хрена он меня в клуб-то позвал – на отказ надеялся? Или из жалости?

В детстве мы вроде неплохо ладили, пусть и виделись нечасто – он вечно где-то шарился, старше ведь был. Вещал потом, как они с пацанами на пустыре мохноногих зубаток ловили или на стройке лазили. Чёртов недострой тогда прям притягивал, про него страшилки рассказывали, типа там призраки и маньяки. Ни хрена там никого не было. А мы верили и боялись, но ржали наперебой. А Грик ржал над нами – считал нас мелкими ссыкливыми говнюками. И как мы вообще могли сдружиться?

Нас и тогда-то ни черта не связывало, а сейчас он по-любому сильно изменился. Да все мы изменились. Ведь и Нинка уже не та. Но в ней всё равно чувствовалось что-то родное. Да и встретила она меня по-дружески тепло. Уж явно теплее, чем папаша.

Папаша вообще не обрадовался. Стоял на аэродроме отдельно от всех и мрачно таращился на наш маленький летательный аппарат стрёмного экономкласса, который только приземлился. Но я его чувства прекрасно понимал – и даже разделял! – потому что летел в Кланпас по принуждению и под конвоем. Сначала-то тупо хотел свалить, но инспектор Поланский уговорил быть благоразумным, типа будет только хуже, поставят на контроль, влепят ограничения и всё такое. Уж ограничений мне точно не хотелось – я на всё согласился, но суд для перестраховки навязал конвой. Наверно, это была одна из причин, почему папаша не обрадовался моему прилёту. Он даже не силился этого скрыть. И документы подписывать отказывался, пока я не снял очки и не продемонстрировал ему глаза, как он требовал. Мне и без того было тошно, а он будто нарочно раздражал.

Да и кто, чёрт возьми, привёз бы ему чужого ребёнка?

И почему он не отказался? Он ведь мог отказаться!

Кажись, он просто меня ненавидел и хотел окончательно заговнять мне жизнь. Иначе чего постоянно цеплялся ко всякой мелочи? Вечно был чем-то недоволен. А я ведь ещё не послушался его сегодня и домой не попёрся, до сумерек по городу шарился – папаша за это по-любому звездюлей отвесит. И будто недостаточно было этого дерьма, так и тащиться пришлось по темноте: какого хрена в Кланпасе, который лишь слегка не миллионник, так мало фонарей?

В общем, в тёмные дворы я не совался, топал по безлюдной, зато ярко освещённой улочке. На вывеске закрытого салона мерцали светодиоды типа звёзд. В окнах квартир горел свет. И стояла жуткая тишина. Так и подмывало обернуться, от напряжения уже челюсть болела, и пульс шарашил у верхней границы. А в башке хороводила мысль, что надо бы взять камень, так, на всякий случай. Но я не взял.

Потом позвонил папаша. Я вздрогнул и ответил чуток резче, чем стоило:

– Алло!

– Повежливей, – осадил он. – Я тебе денег перевёл, зайди купи овощной соус. В стеклянной бутылке такой, с оранжевой этикеткой – понял?

– Понял.

– Ты вообще домой собираешься?

– Буду через двадцать минут.

– Чтоб без опозданий.

Он закончил своей любимой фразой и сразу дал отбой.

Протопав лишних три квартала, я обошёл четыре магазина и купил наконец клятый соус. Опоздал, конечно, какие там на хрен двадцать минут – папаша весь вечер будет бухтеть про мою безответственность, бесполезность и всё такое.

Чтоб хоть как-то сократить опоздание, пришлось тащиться через тёмные дворы. Стрёмно было, а главное, непонятно, что хуже: отхватить звездюлей или сорваться и звездюлей навешать? Наверно, второе, потому что потеря контроля всегда вела к проблемам.

– Эй, пацан! – рявкнули басом.

Я так и замер, уставившись в темноту. И чего попёрся через двор? Да ещё застыл, как идиот, под клятым фонарём. И камень не подобрал – теперь-то ни хрена не разглядишь.

– Ты глухой? – позвал тот же бас. – Сюда иди.

Я замахнулся и запустил бутылкой соуса наугад. Промазал, видать, – она обо что-то разбилась. Следом раздался девчачий визг и ошарашенный бас:

– Фига ты агрессивный!

– Котик, ты чего, мы же пошутили, – плаксиво заныла девка. – Это ж мы, Дэя, Машка и Белка. Со стадиона – помнишь?

Вот потеха, пьяных девок испугался! И соус разбил. Чёрт!

Из темноты, чуть пошатываясь, вышли три девчонки, вслед за ними – амбал с детской рожей, кажись трезвый. Габариты его были внушительные – попади в него бутылка, не оглушила бы. Он бы только разозлился и переломил меня, как тростиночку. Одной рукой. Но бояться не получалось: лицо младенца напрочь перечёркивало образ громилы.

– Здравствуй, ко-отик, – пропела Дэя.

– Привет. – Я нехотя оскалился.

Она наклонилась и начала подтягивать чулки, задрав и без того короткую юбку. Я быстро отвёл взгляд, делая вид, что ничуть не озабочен, хотя перед глазами так и стояли стройные ножки в сетчатых чулках. Меня окатило кипятком.

– Мне надо домой, – опомнился я.

– Да брось ты, котик, погуляй с нами. Мы не обидим, правда, девочки? – запела Дэя. – Мы красивых мальчиков не обижаем.

В башке шумело от желания и билась единственная мысль, что хоть одна из девчонок не откажет. По крайней мере, я на это надеялся.

– Выпьешь? – предложила одна из близняшек, протягивая бутылку.

– Нет.

– Да ты чё, пацан, не обламывай девчонок, – как бы дружелюбно, но с явной претензией выдал амбал.

– Сказал же – не буду!

– Вы только посмотрите, какой правильный мальчик! – насмехался амбал. – Да пусть он идёт, вон как торопится. Его, наверно, мамка заждалась.

В башке на мгновение прояснилось, а потом меня затопил гнев. Я силился успокоиться, а амбал продолжал вещать и ржать. Слова превратились в бессвязный шум, они терялись в грохоте пульса. И где-то там на задворках уже пошёл клятый отсчёт.

– Ты чего, котик? – ласково спросила Дэя, погладив меня по руке.

Её голос показался оглушительным, он испугал – и я, наверно, только потому опомнился, что не ожидал ласки в момент, когда корёжит от гнева. Но сейчас мне точно надо было валить, пока ещё ничегошеньки не случилось.

– Всё со мной ладно.

– Уверен? – лениво уточнила она, закуривая, и продолжила как ни в чём не бывало: – Мы сейчас к Аиру поедем, у него вечеринка. С нами поедешь.

– Там весело будет, – поддержала её подруга. – Мы с Машкой до одиннадцати, потом домой. Можем и тебя забрать. Что скажешь?

Значит, в шортах была Белка, Белль кажись, а в платье, если эту тряпочку можно так назвать, – Машка. И вроде как девчонки уже за меня всё решили, но ехать никуда не хотелось. Грёбаный амбал настроение окончательно испортил, а я ещё в двадцать минут не уложился и чёртов соус разбил. И если сейчас папаша обругает меня за криворукость и нерасторопность, то за поездку на вечеринку точно башку оторвёт. Короче, ехать куда-то было дерьмовой затеей.

– Да я и так опоздал, меня папаша прибьёт.

– Ну раз ты и так проштрафился, хуже не будет, – шепнула Дэя, выдохнула дым мне в губы и невесомо поцеловала.

Убеждать она явно умела.

– Ладно, к чёрту. А далеко?

– Не, – ответил амбал, – тут рядышком.

– А на чём поедем?

– За нами сейчас За́ря приедет, – радостно выдала Белка. – Стасик, он ещё не звонил?

Амбал мотнул башкой и отошёл в сторону, закуривая.

– Назар подъехал, – сказала Дэя, глянув на мобильник. – Стасик, у тебя номер вне доступа.

Она схватила меня под руку и потащила обратно к магазину. Остальные двинули следом, да ещё молча, будто мы не на вечеринку покатили, а на ритуальное убийство.

– А ты Венскую откуда знаешь? – невпопад спросила Машка.

– Да мы с детства с ней знакомы.

– Так ты ж неместный, – с явной претензией выдала Дэя и ткнула мне локтем под рёбра.

– Да с хренов ли? Я в третьем классе отсюда переехал.

– А чего вернулся? Поступать куда-то? – Белка вклинилась между мной и Дэей и взяла нас под руки.

К счастью, отвечать не пришлось: мы дотащились до белой, сверкающей чистотой машины, в которой грохотала музыка с хриплым невнятным ором вместо вокала. Рыжий щуплый парень, явно старше нас всех, сначала поприветствовал Стасика и по очереди поцеловал девчонок в щёку. Потом протянул руку мне и глухо назвался:

– Назар.

– Люций. – Я пожал его руку и даже выдавил подобие улыбки.

– Поехали, – сказал он и двинул к водительской двери.

Стасик запрыгнул на переднее, девчонки – назад. Больше мест не было, только в багажнике, куда лезть совсем не хотелось.

– Садись, – позвала Дэя, задницей подталкивая подружек к противоположной дверце.

Места явно не хватало, туда бы и кошка не втиснулась. Как бы девчонки толстыми не были, просто у Назара машинка была маленькая, дико компактная, ну типа на четверых – куда уж там вшестером впихиваться? И потолок был совсем низенький – амбал Стасик едва башкой его не задевал. И колени девчонки поджимали чуть ли не к груди – короче, машина была дико неудобная, а стоила немало.

– Давай я к тебе на коленки сяду, – сообразила Дэя.

Она кокетливо подмигнула и вышла, освободив место. Это, в общем-то, была последняя возможность отказаться и свалить домой. Поехать-то, конечно, хотелось, но я прекрасно понимал, что затея дерьмовая, ну типа это ненормально вот так внезапно взять и укатить неизвестно с кем, неизвестно куда, да ещё не предупредив папашу. Но я снова не смог сказать «нет».

Дэя забралась ко мне на колени, еле захлопнула дверцу. Удобно нам не было ни хрена: она башкой упиралась в потолок и сидела сгорбившись, пока не додумалась тупо на меня улечься. Близняшки долго не могли уместить ноги: там в полу, прям посередине, какая-то хрень торчала – и тому, кто сидел в центре и без того было неудобно, а тут ещё двигаться пришлось. Короче, вся эта возня была чистым абсурдом, но Дэя своей сообразительностью осталась довольна: всю дорогу пьяно скалилась, перебирала мои волосы на затылке и горячо дышала мне в шею.

Под конец поездки стало совсем невмоготу: меня затопило кипятком, пульс шарашил на максималках, и руки было некуда деть – от каждого касания к телу Дэи пронзало будто током. А в башке уже вовсю шёл киносеанс жёсткой эротики.

– Фух, как душно, – промурлыкала Дэя, выбираясь на свежий воздух. – Ты, котик, маленько перегрелся, выходи скорее.

На вечерней прохладе стало чуточку легче. Но чрезмерный интерес к такой близости никуда не делся, идти было неудобно, и мысли в башке хороводили самые шальные. Грёбаный стыд! Но этого, кажись, никто не замечал – по крайней мере, я на это надеялся.

В доме стоял кумар. Воняло сигаретным дымом, перегаром и жжёными орехами. Грохотала музыка. Лазеры стробоскопа бешено скакали по комнате. Было душно и многолюдно, и протискиваться между потными телами вовсе не хотелось. Но Дэя упрямо увлекала меня в толпу.

Сначала мы танцевали – мне отбили рёбра, лопатки и отдавили ноги, трижды захреначили по башке и столько же раз огладили задницу. На животе, бёдрах и груди Дэи беззастенчиво появлялись чужие руки, но она филигранно притворялась, будто не замечает. Видать, тут было дозволено практически всё и приходящие как бы давали на это согласие.

– Стой здесь, – прокричала Дэя. – Я принесу выпить.

Не успела она уйти, как на меня сзади кто-то наскочил, сгрёб в охапку и смачно поцеловал в загривок. Я резко обернулся – в щёку ткнулись слюнявые губы, а в нос ударил душный запах перегара.

– Какого хера? – проорал я, оттолкнул пацана и лишь чудом не кинулся в драку.

Внутри кипела ярость, медленно переходящая в ступор, потому что пацан был совершенно пьян и едва ли отражал реальность. Он тупо таращился куда-то в пятое измерение, потом прижался к полуголой девке и, кажись, вообще про меня забыл.

К чёрту эту вечеринку!

Пока я пробирался к выходу, мне наотмашь отвесили подзатыльник и снова отдавили ноги. Ещё напоследок в спину толкнули, так что в прихожую я буквально влетел. Взглянул на время и ужаснулся: было пятнадцать минут двенадцатого – Машка с Белкой, наверно, уже укатили.

– Ты чего тут стоишь? – окликнула Дэя. – Устал? Пошли со мной.

По узкому коридору мы притащились в просторную кухню. Дэя закрыла дверь, села за стол, заваленный бутылками и переполненными пепельницами. Щёлкнула брендовой зажигалкой и прикурила. Вид у неё был уставший.

– Слышь, Дэя, а девчонки уже укатили, не знаешь?

– Не знаю.

– А ты когда домой?

– Я тут останусь.

Вот дерьмо!

– А Назар? Он когда поедет?

– Он вроде тоже хотел остаться, чего туда-сюда мотаться-то?

– Чёрт! Ладно.

Внутри нарастало раздражение пополам с беспокойством. Я сто раз пожалел, что поехал, и прекрасно сознавал, что придётся звонить папаше. А вот папаша почему-то до сих пор не позвонил. Выжидал, наверно, подольше, чтоб побольше звездюлей отвесить.

– А ты чего такой нервный, котик?

Дэя затянулась в последний раз, затушила окурок в пепельнице и встала. Подошла вплотную – я вжался в подоконник – и уставилась в глаза, будто искала в них что-то важное, типа ответ на вселенскую загадку или ещё какую херню. А потом вдруг прильнула и с усмешкой спросила:

– Ты же девственник, да, котик? Такой зажа-атый. Такой милый. Люблю, когда мальчик стесняется.

Она полезла целоваться – я отклонился. От возбуждения уже башку сносило. В глазах потемнело, в ушах колотил пульс. Мне было охренеть как дурно… и дико страшно.

– Не бойся, котик, не обижу, – шепнула она еле слышно и снова потянулась за поцелуем.

Она прижималась совсем тесно. От неё несло перегаром и сигаретами, хотя в машине она благоухала духами и вызывала сладкий трепет, теперь же – ядрёную смесь желания и отвращения.

– У тебя так сердечко колотится, – забавлялась она. – Ты не бойся, котик, со мной тебе будет хорошо.

Меня затошнило.

– Не надо. Отойди.

– Уверен? Ты же явно другого мнения.

Она провела пальцем по моей ширинке. От носика до хвостика прокатилась волна колючих мурашек.

– Я просто хочу помочь, – шепнула Дэя.

Она лишь пару раз поцеловала меня в шею – и я кончил прям в штаны. В рожу будто кипятка плеснули – грёбаный стыд!

– Какой ты впечатлительный, котик, – страстно шептала Дэя.

Её, кажись, вообще это не смутило, она продолжала вылизывать мне шею, не требуя ответной ласки. А я уже ни черта не соображал и дрожащими пальцами силился расстегнуть джинсы. Но тут в кухню с диким хохотом ввалились пьянющие девки. Дэя чуть отстранилась и с неожиданной злостью велела им сваливать.

Как оказался в ванной, я не вспомнил бы, наверно, даже под дулом пистолета. Проблевался, почистился. Ещё раз проблевался. Выходить стрёмно было. Я, кажись, целую вечность там проторчал – в дверь стучали неоднократно. Потом немножечко успокоился, умылся холодной водой и вышел. Меня тут же знатно обматерила упившаяся в хлам парочка, типа какого чёрта можно там делать столько времени. Видать, им не терпелось потрахаться, потому что трусы девка уже сняла и держала их в руке.

Я двинул на поиски Дэи, чтоб узнать, как отсюда уехать. Но из кухни она уже свалила. А пьяненькие ребятки на расспросы не реагировали, внятно не отвечали, только на хер посылали или утягивали танцевать. Они, кажись, вообще понятия не имели, чего от них хотят, да и насрать им было на чужие проблемы. Они веселились. А меня потихонечку накрывало отчаяние.

Короче, в итоге я решил подождать в кухне. Оттуда как раз вышла девка с потёкшей косметикой – больше никого не было. После неё жутко воняло палёной синтетикой. Но вроде ничего не горело – я всё тщательно проверил. А в холодильнике, забитом алкоголем, нашёл соус. Клятый овощной соус, аж три бутылки. Подумав, спёр одну и быстренько двинул на выход.

На крыльце курил тощий пацан, по виду вроде трезвый. Я подвалил к нему, поставил соус на широкие перила и с самым дружелюбным оскалом протянул руку.

– Привет, я Люций.

Он пожал мою руку, выпустил дым и, кивнув на бутылку, назвался:

– Аир.

– Вот же ж.

– Ладно, забирай. По скидке был: три бутылки по цене одной. Оказалось, дерьмо. Тебе нравится, что ли?

– Папаше нравится.

– Дерьмовый вкус у твоего папаши.

Он довольно усмехнулся, прикончил сигарету тремя короткими затяжками и выпустил кольцо дыма.

– Слышь, Аир, а как отсюда уехать?

– На такси.

– У меня нет на такси. Пешком далеко?

– До Кланпаса далеко, – задумчиво выдал он.

– Ну… А мы типа где?

– В Расколках. Тут километров десять топать. Есть кому позвонить?

– Только папаше. Он меня убьёт. Ч-чёрт!

– Ну, если не уедешь, оставайся. – Аир пожал плечами и вернулся в дом.

Что на хрен делать, я понятия не имел. Тащиться десять километров по темени было тупо. Дожидаться утра – ещё хуже. А затея уехать с кем-то с вечеринки была самой дерьмовой – там же все упились к чертям! Пришлось звонить папаше. Он был в бешенстве – обматерил знатно, – и дал отбой. Ничегошеньки внятного не сказал, даже адрес не спросил. В итоге нашёл нужный дом, как грёбаный демон, хотя геопозиция у меня была отключена.

Такси остановилось на подъездной дорожке. Я сел рядом с папашей на заднем сидении и нервно оскалился.

– Вот соус, как ты и просил.

Папаша не ответил. И молчал всю дорогу.

В квартиру он зашёл первым, снял обувь, повесил кофту на вешалку и обернулся. Вроде спокойным казался, но явно хотел придушить. Я не провоцировал, вжимался в дверь, широко скалился и показывал ему бутылку соуса, как грёбаный актёр с рекламного плаката. Но его это ни хрена не задобрило. Он схватил меня за шиворот и встряхнул, как котёнка, хотя с воспитанием явно опоздал.

– Ты как, твою мать, там оказался? – прошипел он.

– Я купил соус, как ты и просил, но выронил и разбил. А там у магазина парень стоял, он сказал, типа у него дома есть такой. Предложил поехать. Я и поехал. Вот. – Я снова протянул ему чёртову бутылку.

Папаша опешил, тряхнул башкой и уточнил:

– То есть ты поехал с первым встречным, потому что он обещал тебе соус?

– Ну типа.

– А ты не подумал, что если он такой добрый, то мог просто купить его?

– Может, у него денег не было.

Папаша растерялся окончательно и, пожав плечами, выдал:

– Ты что, идиот? Нельзя быть таким наивным, Люций! О безопасности надо думать, а ты ни хера не думаешь. А вдруг бы тебя убили?

– Но ведь не убили.

Он тяжело вздохнул и сжал переносицу, – кажись, разозлился. Я тут же выпалил:

– Ладно, прости. Я думал: ты меня убьёшь. Чё мне было делать?

– Чёрт, Люций, хлебну же я с тобой дерьма! Иди в душ – и спать, – велел он.

Ну хоть про школу не вспомнил – и на том спасибо.


## 3. Подстава

Клятый понедельник по итогу стал кошмарным разочарованием. Разговор с Нинкой расстроил до задницы, а про вечеринку вообще хотелось забыть. Но перестать думать обо всём этом ни хрена не получалось. Я раз сто пожалел, что потащился провожать пухлого, потому что именно с него началась эта чехарда. А утром папаша опять разбудил рано, спросил про зачисление в школу и, убедившись, что вчера я не нагнал, отвесил знатный подзатыльник.

Он любил командовать. Видать, думал, что лучше разберётся в моей жизни. И насрать ему было на мои желания, иначе позволил бы поехать на пересдачу экзаменов. Но нет, он решил, что дополнительный год в школе пойдёт мне на пользу. Типа я бедная травмированная деточка быстрее оправлюсь в знакомой обстановке, хотя новая школа ни хрена не была таковой.

Но спорить было бесполезно, и в среду я снова потащился в школу. Директрису, на удивление, вспомнил: всё та же надменная сука, которая так и брызгала слюной на нас с мамой, когда ставила меня на внутришкольный контроль. А теперь даже внимания не обратила, изображала дикую занятость. Ещё рожу такую важную скроила, будто на хрен с президентом переписывалась. Потом взглянула на меня лениво и жестом потребовала документы. Вбила номер моей ID-карты в компьютер, удивлённо вскинула брови и уставилась на меня с неожиданным интересом.

– А ты ведь у нас уже учился.

– Учился.

Она хмыкнула и моё досье вдоль и поперёк, кажись, прочитала. А там было и про постановку на внутришкольный контроль, и про арест трёхлетней давности, и про грёбаный привод к психиатру. И я ничуть не сомневался, что она даст мне знатного пинка за такую биографию. Но заинтересовало её другое.

– Как ты с такой хорошей успеваемостью провалил экзамены? – спросила она.

– Мама умерла. Если можно пересдать, будет замечательно.

Директриса едва не задохнулась от возмущения: конечно, ей хотелось закрепить мои итоговые успехи за своей школой, а для этого я должен был закончить выпускной класс. Да и полномочий на организацию пересдачи у неё по-любому не было. И крайнюю дату я уже просрал: в письме ясно было сказано, что для пересдачи нужно лично явиться в академию не позднее пятого мая. Но спасибо и на том, что в школу меня приняли.

По крайней мере, папаша остался доволен.

А я так и ходил с мрачной рожей до самой пятницы, пока не позвонил Грик. Мы ж договаривались встретиться, а я вообще забыл. И не то чтоб прям обрадовался его звонку, но хоть повод отвлечься появился. Только Грик зачем-то позвал к себе – на всё тот же Солнечный проспект, – сказал, типа клуб вечером откроется, а мы давно не виделись, надо бы поболтать. Вспоминать детство мне вовсе не хотелось – других-то общих воспоминаний у нас не было, – но спорить я не стал, оделся и потащился в гости.

Раньше Солнечный упирался в лесопарк, а теперь вместо деревьев высились дома́ со стеклянными балконами. Под ногами блестел новенький асфальт – брусчатку, видать, решили больше не класть. Ну и правильно – она вечно на хрен откалывалась. А вот карликовые вишни немножечко подросли. И всё вокруг было знакомо-незнакомым, как сюжет давнишнего сна.

Солнце жарило спину и затылок. А к вечеру обещали дождь. Вообще, погода уже попортилась, дни катили к осени. Хотя зима в Кланпасе никогда не была холодной. Даже снега ни разу не было. Ни одной грёбаной снежинки. А вот в Лавкассе наоборот. Каких-то пять сотен километров, и такая разница. Наверно, из-за гор.

А на горы мы так и не поднялись. Как-то собрались с мамиными коллегами на горнолыжный курорт аккурат перед Новым годом, но планы в последний момент пошли в задницу – и всё отменилось. Мне двенадцать было, реветь хотелось дико. Но пришлось нагнать, типа всё ладно, чтоб мама не расстроилась.

Я и так её слишком часто расстраивал.

Нужный дом я нашёл сразу и набрал Грику. Он сказал подниматься, назвал квартиру – сам бы я уже не вспомнил. Помнил только этаж – шестой. Я всегда поднимался пешком – к чёрту клятые лифты! – солнце светило сквозь панорамные окна, пахло чем-нибудь сладким – мать Грика вечно пекла всякие булки с джемом. Мы с пацанами, наверно, потому и таскались к нему в гости – вкусненько пожрать, а потом в душе не чаяли, как бы свалить побыстрее, потому что Грик был дико скучным!

На шестом этаже воняло сигаретным дымом. Но точно не из приоткрытой двери – оттуда пахло чем-то типа варёной карамели. А в дальней комнате играла унылая кантата Тоскали́ни Пье́тро. Бабка Грика любила всякую нудятину слушать, ну так она уж померла, наверно. Сколько ей тогда было – лет сто?

Вообще, музыку Пье́тро делал хорошую, даром что работал инженером в первое строительство. Но в музыкальной школе мы чаще всего разучивали его произведения, и они так въелись в мозги, что блевать тянуло на первых же аккордах.

– Сюда, – позвал Грик и выглянул в коридор. – Ты чё застыл? Проходи.

Его спальня теперь казалась раза в два меньше, хотя раньше мы легко умещались вчетвером и даже впятером. С пола исчез дурацкий жёсткий ковёр, на котором мы иногда ссаживали колени, катая машинки и клятый паровозик из «Страны Чудес». Ещё мечтали вырасти, построить железную дорогу и запустить поезда, как было на Земле. С какой-то радости думали, что это будет классно. Но это было давно. А на подоконнике медленно подыхало то же растение с ярко-фиолетовыми листьями. И на стене всё так же висел плакат Родриги Спитч.

– Чёрт, друг, она умерла в прошлом месяце, – посочувствовал я с примесью явной вины, будто сам её и грохнул.

Грик только кивнул.

– Расскажешь, чё с мамой случилось?

Наверно, он хотел поддержать, типа станет легче, если выговориться, и всё такое, но какого хрена в лоб-то было спрашивать? Да и наплакался я уже у психолога – легче и вполовину не стало. А изливать душу пацану, который дрочит на плакат почившей старой тётки, вообще дерьмовая затея.

– Ты в клуб звал – когда идём?

– Рано ещё, часам к девяти пойдём. Чай будешь? Или, может, чё покрепче? У меня и «пыль» есть.

Пыли реально было до хрена.

– Да не эта. – Он усмехнулся, наблюдая за мной. – Звёздная.

Удивительного в этом не было: я с детства знал, что однажды он вляпается в говно. Но думал, он типа прибьётся к какой-нибудь шайке – или пусть даже возглавит её, – но чтоб вот так… Это, конечно, немножечко ошарашило.

– И давно ты… потребляешь?

– Ты чё, я не потребляю. Я жаждущих одариваю, – выдал он.

– Типа офе́ня?

– Ну и чё?

– Ну как бы… сложно такое одобрить.

– И не надо. Года через два рассчитаюсь.

Говорил он с такой лёгкостью, будто продавал изысканный сорт грёбаного чая и ничуть не рисковал. Может, реально не видел в этом ничегошеньки дурного. Мне как бы насрать было на его моральные принципы. И на то, как его угораздило, – тоже. Ну типа мало, что ли, люди в дерьмо вляпываются? Захочет – сам расскажет. А нет – так и хрен с ним. Главное, чтоб опять про маму не начал выспрашивать, а он мог. Тем более сказал, что в клуб мы пойдём к девяти, а было только пять. И я понятия не имел, что делать, ведь уже через полтора часа, проболтав о всякой ерунде, мы вдруг осознали: нет у нас ни черта общего.

– А помнишь того усатого из ремонта обуви? – оживился Грик. – Ты на него газировку пролил, а он тебе такую затрещину отвесил, помнишь? Ты ему тогда все окна камнями порасшибал.

Чёрт возьми, мне было девять и из-за этого случая меня поставили на контроль, в том числе и в школе. И отправили на курсы по управлению гневом, которые я даже не прошёл, потому что мама вдруг решила переехать. Ещё заверяла, типа причина не во мне. А я плакал и блеял, что целился в окна и в башку мужику попал случайно. Слезливо гнал с три короба и сам почти поверил. А вот мама только притворилась – она всегда знала, когда я вру.

– Такой ты, Лютек, псих был. А помнишь ту сраную машинку? У меня шрам остался.

Он показал шрам над левой бровью, усмехнулся и продолжил перечислять мои проступки, которые почему-то считал забавными.

– А ещё помню, как мы собрались в футбол поиграть…

– Слышь, Грик, а как ты офе́ней стал?

Не то чтоб мне было прям интересно, но вспоминать всё то дерьмо, что я натворил, вовсе не хотелось. Ну типа какая на хрен разница – было и было! А перевод темы на не менее дерьмовую мог вполне сработать. И вроде сработал: Грик помрачнел, заткнулся, а потом неожиданно признался:

– Ко мне как-то девка в клубе прицепилась, намекала активно, сечёшь? Ну и трахнул я её в туалете. Выхожу: а там здоровенный мужик поджидает. Зачем, говорит, девочку трогаешь? Чуть руку мне не сломал, сложил пополам и повёл куда-то. Ну всё, думаю, звездец тебе, Рой. Короче, привёл он меня в кабинет, а там сидят мужики, важные такие, чисто мафия. Этот амбал и говорит им, типа я сестру чью-то трахнул. Короче, оценили девственность той сучки в три миллиона. Только девственницей она не была ни разу, уж поверь! Хер в неё влетел как промасленный. Но я тогда и проблеять чё боялся, со всем соглашался. Только дома уже просёк, что меня подставили! По схеме прокатили – сечёшь, о чём я?

Он замолчал и задумался: по сотому кругу, наверно, гонял мысль, типа надо было ответить по-другому и всё такое. Или, может, винил себя за ссыкливость. Но я бы тоже на его месте знатно трухнул. Да и с моей-то мордой не «пыль» бы сыпать отправился, а в какой-нибудь бордель – старых тёток ублажать.

– Только вот никак в толк не возьму, – продолжал Грик. – Долг-то они навесили, но особо не стряхивают. Нарочно, что ли, тянут. Просто если б я каждый вечер работал, то уже бы, наверно, расплатился. Думаю, вдруг завалить кого заставят? Типа одна услуга – и свободен. А нет – так самого пристрелят. Чё думаешь?

Я вообще об этом думать не хотел.

В начале седьмого хлопнула входная дверь – из коридора понеслась брань:

– Рой, дрянь ты такая, я тебя просила тумбу выбросить!

Угрожающий топот надвигался, и в комнату влетела мать Грика, всё такая же миниатюрная, но поседевшая и озлобленная. Я даже трухнул малость. Но, увидев меня, она мгновенно оттаяла, ласково улыбнулась и пропела:

– Ой, Лу, как же ты вырос.

А вы постарели, чуть не ляпнул я, но вовремя прикусил язык.

Нет, ну реально, раньше она напоминала фею из сказок, типа хрупкая, добрая и всё такое. Ей только крылышек прозрачных не хватало. А ещё она всегда благоухала карамелью, будто сама была из неё сделана, и пекла вкусные булки с джемом. А теперь вот постарела и покрылась морщинами.

– Здрасьте, Мишель, а вы как меня узнали?

– Да по глазам твоим изумительным. Минут через пятнадцать приходите на кухню, чай с фруктовым рулетом попьём. Расскажешь, как у тебя дела.

Мишель отчего-то дико обрадовалась, даже забыла о клятой тумбе.

– Я тоже тебя по глазам узнал, – сознался Грик.

– И Вафля. Да и папаша тоже – столько лет не видел. Да если б не глаза, он из трёх человек ни хрена бы правильно не выбрал.

– Особая примета, – ляпнул Грик.

Он глянул на плакат Родриги Спитч. Её запечатлённое молодое тело знатно отличалось от того изрядно постаревшего, которое совсем недавно сожгли и развеяли на Троицком мосту в её родном городе Рие. В реальности она умерла, а на плакатах пожалуйста – была всё такой же молодой.

А вот мой снимок вряд ли кто-то сбережёт. Никто его не распечатает и не повесит на стену. Это ж надо уметь рисовать, петь или прыгать выше остальных. Типа известным быть, чтоб, там, в фильмах играть, автографы раздавать и всё такое.

– Слышь, Грик, а вот мы помрём, и о нас забудут. Хреново это.

– Рано ещё помирать. Успеем прославиться.

Он подмигнул, хотя прославляться нам было нечем.

Вкусный ужин, чай, бестолковая болтовня с Мишель отвлекали от всяких мыслей. Я довольно скоро назвал причину переезда, но сказал, типа не хочу это обсуждать, и темы мы больше не касались. Потом, до отказа напившись чая, пересели в гостиную, где Мишель начала хвастать своей коллекцией фарфоровых мышей. Грик же, полистав радиостанции, зарядил всё того же клятого Тоскали́ни Пье́тро: увертюру к опере «Бродячий менестрель».

Она досталась мне на первом экзаменационном концерте. Нам тогда только за полчаса до выступления рандомно раздали произведения, типа к этому моменту мы должны были изучить всё досконально. Ну хоть разрешили пользоваться нотами, даже планшет с файлами оставили. А один мелкий говнюк, видать от большого ума, захотел знатно кому-нибудь поднасрать – и удалил из папки файл. Мой файл! Это были мои ноты!

В общем, я чуть не вылетел с экзамена за драку, ноты не нашёл и на сцену выперся в разодранных штанах. Играл по памяти – всё перепутал. Разрыдался под конец. И хоть мне дико аплодировали, но с тех пор с этой грёбаной увертюры меня триггерило по-страшному.

– О, нам пора, – сказал Грик. – Мам, вернусь поздно.

Было десять минут девятого, – видать, самое время добраться до клуба и поторговать «звёздной пылью». Вот только участвовать в этом дерьме совершенно не хотелось. Как не хотелось признаваться, что трухнул.

Распрощавшись с Мишель, мы взяли тяжеленную тумбу – она, кажись, весила полтонны! – и еле выволокли её в подъезд. Ещё на лифте пришлось ехать! А на улице – тащить её метров триста. Мы чуть не сдохли!

– Ты это нарочно! – обвинил я.

– Чё? Ты о чём?

– О тумбе твоей клятой!

– Да тумба-то при чём? Мы ж давно договорились встретиться.

– Да не гони ты, Грик! Могли и в клубе встретиться, а ты к себе позвал!

Он довольно заржал и с размаху хлопнул меня по спине.

– Лютек, Лютек, ты всё такой же неженка. – Он снова хлопнул меня по спине. – Ничё, друзьям помогать надо, сечёшь?

Он всё детство вещал, что друзья должны помогать друг другу, хотя сам никогда не помогал. Да и дружили мы, кажись, в одностороннем порядке. А он только скалился и называл неженкой. Говнюк!

До клуба мы топали пешком, всё какими-то дворами и проулками. Пару раз Грик буквально на несколько секунд отходил к подозрительным типам. Наверно, это были сраные наркоши, те самые счастливцы, которых славный офе́ня одаривает чудесной пылью, потому что ни одному из них он не пожал руку.

В конце концов мы оказались в настоящей заднице, где, наверно, даже днём никто не чувствовал себя в безопасности. В темени узких проулков шарились тощие наркоши с жуткими рожами. Вдоль стен, как на витрине, стояли размалёванные старые тётки и силились сойти за молоденьких девок. И ведь не постеснялись надеть коротенькие юбки и блузки с таким декольте, из которого буквально вываливались обвисшие сиськи. А в одной из подворотен кто-то громко стонал.

По спине пробежал холодок.

В клубе ожидаемо грохотала музыка: что-то электронное с тяжёлыми басами. Толпа бесновалась в преддверии эйфории. От мерцания красно-зелёных лазеров рябило в глазах. Я дико боялся потерять Грика и, вцепившись в его плечо, топал следом. А топали мы, кажись, вечность, будто на хрен хоровод водили. Потом наконец зашли за бар в паршиво освещённый коридор. Там двое подпирали стены: один в чёрной кожанке и с татуировкой над левой бровью, второй в майке.

– Ты, дружок, кого привёл? – спросил тот, что в кожанке, когда мы подошли ближе.

– Это Лютек.

– Цветочек, значит? – воодушевился второй.

– У себя? – спросил Грик, кивнув на дверь.

– Заходи.

Мужик в кожанке и Грик зашли внутрь. А этот в майке подошёл ближе, хищно оскалился и спросил:

– Куришь?

– Нет.

Он обрадовался и протянул мне леденец. Отказать я не посмел – тут же развернул фантик, сунул леденец в рот и кивнул типа спасибо. Мужик протянул ещё один. Я снова взял и нервно оскалился, силясь изобразить дружелюбие.

– Глаза у тебя дивные, – выдал он.

И прям засмотрелся. Пялился так жутко, будто в пятое измерение. Потом опомнился и с прежней весёлостью спросил:

– Ты, цветочек, откуда этого пассажира знаешь?

– Грика? Так мы в детстве дружили.

– Что за прозвище у него такое?

– Да там… Да, короче, неважно.

– Ну раз неважно. А как тебя зовут, Лютик?

– Так и зовут: Лютек. Через «е». Люций.

– Дала ж тебе мамка имя. – Он хохотнул. – Девку, наверно, хотела, а вышел ты: весь такой бабочка, а в платье не нарядишь.

– Да катись ты!

– Ну-ну, притормози. Перед тем как тявкать, надо думать, согласен?

Я кивнул.

– Вот и здорово, Лютик. Вот и замечательно.

Он насыпал мне в ладонь горсть конфет, закрыл её в кулак и снова на меня уставился. Потом заторможенно обернулся на открывшуюся дверь и отошёл. А я с трудом сдержал вздох облегчения, потому что грёбаный Грик наконец решил свои дела и вышел из кабинета.

– Идём, – позвал он негромко.

– Увидимся, Лютик, – бросил вдогонку мужик.

«Да пошёл ты на хрен!» – подумал я, но вслух ничегошеньки не сказал.

Через танцпол, пробираясь сквозь потную толпу, мы вышли наружу. Уже похолодало и окончательно стемнело. Фонари горели только на Павловском в конце узкой улицы. Над входом в клуб светила неоновая вывеска.

– Слышь, Грик, зря я с тобой попёрся. Ещё этот хер угощать начал!

Я показал конфеты. Грик усмехнулся и выдал:

– Это Костолом. Он типа главный, сечёшь?

– Да мне насрать! Какого хрена ты меня в это дерьмо впутываешь?

– Не паникуй ты. Всего два пакетика: чисто на два адреса заскочим, и всё. За полчаса управимся. А потом в «Домино» – сэндвичи пожрём, лады?

Видать, тащиться в одиночку на эти два адреса ему вовсе не хотелось, он и заливал, типа ничегошеньки сложного и всё такое. Только вот нас запросто могли подкараулить наркоши, пристрелить конкуренты или повязать паладины.

– Слышь, Грик, реально стрёмно. Если паладины ещё и на этом меня поймают – мне звездец.

– Да не паникуй ты, ничё не случится.

– А если нас повяжут?

– Наркота всё равно у меня. Скажу, типа ты и не знал ничё. Ты, главное, сам не проболтайся.

Он остановился, грохнул руку мне на плечо и заверил:

– Слово чести: на дно не потащу. Два адреса, и всё.

– Чё-ёрт, – простонал я обречённо. – Грик!

– Чё?

– В задницу твоего Тоскали́ни Пье́тро!

Он заржал.

Наверно, всё-таки стоило послать его к чёрту и свалить домой – затея таскаться с офеней по тёмным проулкам явно была дерьмовой. И, может, в любой другой жизни я бы так не ссыковал, но в этой мой лист благонадёжности и без того был усыпан пометками. И я даже понятия не имел, как выкручиваться, если паладины нас реально повяжут.

Мы топали по пустым сумрачным улицам. Нормальные люди, видать, ещё засветло попрятались, а теперь исподтишка наблюдали, как в потёмках шарятся то ли бессмертные, то ли идиоты. Скорее идиоты, потому что бессмертным я себя не ощущал.

Наконец Грик остановился.

– Будь здесь, – велел он.

Ну хоть стучать в наркошину дверь не потащил – и на том спасибо. Видать, Грик осознавал риск, поэтому воровато огляделся и затолкал меня за низенький заборчик прям в кусты. Усадил и тихо повторил:

– Будь здесь.

Он то ли издевался, то ли реально перестраховался, но мне стало жутко. И ведь, говнюк, даже инструкций не оставил, типа что делать в случае облавы или другой херни. Просто засунул в кусты и свалил – пришлось ждать. Я взмок, как мышь, и сто раз пожалел, что вообще на его звонок ответил.

– Идём, – позвал Грик, а когда я вылез, весело добавил: – Последний пакетик, и в «Домино».

– Вы слышали? – с наигранным удивлением раздалось в темноте. – У нас тут офенечки торгуют. А ну сюда подошли!

Меня окатило кипятком, и пульс резко рванул к верхней границе. Грик шёпотом выматерился. Но мы стояли, как идиоты, и таращились на четвёрку рослых парней. Они шли вальяжно, будто были уверены, что никуда мы на хрен не денемся, а может, давали шанс свалить, типа пока целы. Но мы свой шанс явно просрали.

– Карманы выворачивай, – приказали нам.

Я и не понял, какого чёрта делаю, пока под ноги не посыпались клятые леденцы. Парни переглянулись, один из них подобрал леденец, развернул и осторожно лизнул.

– Конфетка, – усмехнулся он.

– Да мы не офени, – опомнился Грик. – Мы просто в клуб шли, не туда свернули. И это так-то сын городского главы. Вам чё, проблемы нужны?

Грёбаный фантазёр! Да нам таких звездюлей могли отвесить, потом бы лет сто звёздный атлас мерещился! Надо было просто молчать, а не вляпываться в неприятности! Ну какой на хрен сын главы? Бред собачий!

Топ-топ. Спокойно. Вдох-выдох.

Парни шушукались, как грёбаные сплетницы, спорили, шикали друг на друга. Потом светанули мне в рожу фонариком, и я окончательно трухнул.

– Похож, думаешь? – сомневались они.

Всё, что касалось семьи главы города, было засекречено. Кроме его жены – с ней он появлялся на разных мероприятиях. В сети снимков было много. А вот насчёт родителей, родственников и детей – крупицы. Ну типа известно было, что у него есть сын, что мать живёт на одном из островов Созвездия и что типа в прошлом году умерла его сестра. Просто журналисты поймали его во Дворце памяти в ритуальном зале, где шло прощание с какой-то немолодой тёткой. Ну и сразу окрестили их братом и сестрой. Глава ничегошеньки на это не ответил, так что информация так и гуляла по сети.

Парни долго соображали, потом дёрнули меня за рукав. В общем-то, это был последний шанс избежать проблем, но чужие пальцы на моей руке сжались намертво.

– Слотов-младший? – до хрена вежливо спросил один из них, продолжая слепить фонариком.

Было до одури страшно и дико хотелось в туалет – вот же ж грёбаный чай! Ещё Грик продолжал сочинять мне биографию, типа папка мой – городской глава который – вовсе не обрадуется, если узнает о нашей ночной прогулке, потому что как бы запрет, безопасность и всё такое. Но фантазия его быстро издохла, и он уже блеял что-то совершенно невнятное, повторяясь на каждом слове. Просто, наверно, ему было звездец страшно, ведь в кармане у него лежала чёртова «звёздная пыль».

В какой-то момент я даже подумал подыграть, ну типа тогда от Грика точно отвалят, но мысль эта быстро пошла в задницу, потому что умирать ни хрена не хотелось. В чём я убедился окончательно, оказавшись в машине между двумя телами, от которых несло ядрёным парфюмом.

В башке гремел оркестр туш.

– Сейчас доставим тебя домой, возьмём вознаграждение, и все будут счастливы.

Они радовались, а я понятия не имел, что делать, когда обман вскроется. Чёрт, в одиночку с ними было не справиться. Да они бы по-любому даже защититься не дали – набросились бы, как грёбаные псы, со всех сторон. Оставалось надеяться, что сильно запинывать не станут.