Ева А. Гара
За границей цветочного поля

Главное – живой жизнью жить, а не по закоулкам памяти шарить.

Фаина Раневская

ㅤ

В год, когда А́ккера с размахом отмечала пятьсот тридцатую годовщину Переселения, жизнь больно пнула меня под жопу. Вроде большой такой праздник, а мне насрать было и на цветные флажки, и на салюты. Просто в башке не укладывалось, как наша маленькая грёбаная планета может дружно радоваться, когда у кого-то горе. Да и было бы чему радоваться. Ну типа, да, наши предки вовремя с Земли свалили, но смерть-то, от которой бежали, всё равно притащили с собой. И вся эта игра в Ноев ковчег иногда казалась бессмысленной хернёй, потому что от смерти сбежать невозможно.

1. Вафля

Мне едва исполнилось семнадцать, когда жизнь полетела ко всем чертям: две недели в психиатричке, проваленные выпускные экзамены, почти месяц бесконечных прошений и отказов. Дело в итоге я просрал – пришлось переехать к дорогому папаше в Кланпас. Он и на расстоянии-то не питал глубоких чувств, а теперь попеременно, в зависимости от настроения и состояния, то разорялся, что я на башку ему свалился, то радовался, что до совершеннолетия я у него в собственности.

Вообще-то это было не так, но ему нравилось в это верить. Нравилось командовать. А под градусом – лезть с объятиями, хотя с родительскими нежностями он охренеть как опоздал, и слезливо вещать про то, как дико он любил маму, и про мои фиолетовые глаза, которые в точности как у неё, и про то, что я знатно его раздражаю за то, что напоминаю о ней.

Вещать он мог бесконечно долго, иногда по часу. Ныл, как скучает и как жалеет, что позволил нам уехать. Поначалу я, конечно, силился очертить границы, но ни хрена из этого не вышло. Пришлось смириться, чтоб лишний раз не психовать. Чтоб папаша не узнал о моих бедах с башкой.

Вообще, совсем уж невыносимым он не был. Только напившись, ластился, сюсюкал и постоянно заговаривал о маме. Наверно, реально скучал по ней. Может, даже любил, иначе почему не женился повторно? Мне как бы по хрену было на его одиночество, но будь у него жена, он бы по-любому не топил меня в своём горе и не топтался на моих ранах. А так получалось, что каждые выходные мы садились на одну и ту же клятую карусель и катались на ней до тошноты: папаша вещал о своих чувствах, а я, не имея выбора, слушал.

А вот в обычные дни мы почти не говорили. Ну типа о чём? За десять лет, после того как родители развелись, папаша ни разу нас не навестил. А когда мы укатили за сотни километров, об этом и речи не шло. Он не присылал подарков на мой день рождения и редко звонил. Я привык жить без него и вдруг оказался с ним под одной крышей. Потеха, конечно! Ну типа чужие люди – и должны ужиться. И давалось это нелегко. Прошло недели две, прежде чем папаша свыкся с моим присутствием и выдал ключ-карту от входной двери. А потом вдруг притащил цифровое пианино – типа, ты же играешь, – хотя я уже года четыре как забросил. Но от подарка я не отказался, даже сыграл пару композиций. Ему вроде понравилось – похвалил. На том его родительская забота успокоилась.

Да как бы и насрать на него было, я лишь надеялся, что нам удастся прожить в этом нейтральном соседстве все три клятых года до моего совершеннолетия.

Топ-топ, чёрт возьми. Вдох-выдох.

***

В понедельник пришлось тащиться в школу. До начала учебного года оставалось ровно три недели, и нужно было успеть подать документы для зачисления. Вообще в Лавкассе я уже закончил академию, но завалил выпускные экзамены. Из-за переезда не смог дождаться пересдачи и, чтоб получить путёвку в институт, должен был пройти дополнительный год обучения в местной школе.

Так-то можно было документы подать в институт и сдать вступительные экзамены. Или тупо попробовать поступить на учёбу через корпорацию, в которой потом буду работать. Вот только я так и не определился, куда поступать, кем работать и всё такое. Да и папаша решил, что после всей этой херни мне лучше взять передышку.

Короче, на том, что я попрусь в школу, настоял именно он. А мне туда возвращаться не хотелось. Ну это ж типа начинать всё заново, все эти знакомства, контрольные и сплошное дежавю. А ещё было стрёмно не вспомнить тех, с кем я учился. Мой класс, конечно, выпустился уже, но меня как бы не только они знали.

Хотя я и третий класс не закончил, когда маму чёрт дёрнул свалить подальше. Она сказала, что там, в Лавкассе, где проживало всего-то пять тысяч человек, и трава зеленее, и небо насыщенно-фиолетовое; и что там нам будет лучше. И так возбужденно рисовала картинки безоблачного завтра – я и возразить не смел. Да и как возразить в девять-то лет? Ну мы и переехали. Трава там, конечно, была самой обычной, но устроились мы реально замечательно. Замечательно всё и шло до недавних пор.

А теперь вот вернулись клятый Кланпас, папаша и чёртова школа, в которой когда-то я стоял на контроле.

Было уже за полдень, солнце люто припекало затылок. Как-то я словил солнечный удар и целый день провалялся в кровати, свернувшись в клубок от головной боли и тошноты. Мама знатно беспокоилась, всё ходила вокруг на цыпочках, прикладывала к моему лбу холодную ладонь и, видать думая, что я сплю, невесомо гладила по волосам. И благоухала ягодным компотом и цитрусовыми духами…

И вдруг – дзынь! – внезапно и оглушительно, я аж подскочил.

У нас в академии вместо звонков играл отрывок из Ольховской сонаты, тот, где ксилофоны. Типа чтоб с этих «дзынь» не вздрагивать всякий раз. Вот я и забыл уже, как это громко. Да и вообще ни черта не помнил: ни куратора, ни одноклассников, ни преподов. Когда уехал, забил на всех, перестал с ними общаться. Просто повторил за мамой: перечеркнул прошлое и открылся новому. И даже как выглядела Любка Викулова, в которую влюблён был, не помнил. Только на периферии сознания мелькали, будто флаги, её голубые ленты в светлых волосах – и больше ничегошеньки.

Интересно, она сильно изменилась?

Тут ко мне подвалил пухлый пацан лет двенадцати и давай вещать:

– Привет. Нам сегодня на природоведении фильм о Земле показывали. Там так красиво было! Ты видел когда-нибудь? – Он замолчал, провожая взглядом троицу пацанов.

Ну ясно: прицепились.

– Фильмы, конечно, видел, – подыграл я. – Даже выпускную работу по океанам писал. А мой друг – по птицам. Там, кстати, тоже вороны были, знал? – И наугад показал на верхушку дерева.

Эти трое стояли у забора и караулили. По-любому не верили, что мы с пухлым знакомы. А он своей унылой рожей только подкреплял их догадку.

– Далеко живёшь?

Он взглянул жалобно и назвал Линовскую улицу. Частный сектор. Как-то в детстве я бежал там от здоровенной псины аж до самого выезда на Павловский проспект. Надо мной тогда долго ржали и всё шустрым величали.

– Ну потопали, – позвал я.

Мы прошли мимо пацанов, а те двинули за нами. Сначала тащились совсем близко, совершенно молча, потом стали отдаляться. Наконец выбрали дистанцию и продолжили преследование. Это было забавно и тупо, но пухлый явно беспокоился. Наверно, над ним каждый день издевались. А может, он сам какую-нибудь херню сотворил, а теперь легко ускользал от ответственности под моей опекой.

– Чё они к тебе прицепились?

Пухлый напрягся, хотел оглянуться, но не решился. Трухнул, видать, что пацаны сообразят, о чём он тут блеет, а потом отвесят вдвое больше. Не зря боялся: в покое его вряд ли оставят.

– Они всегда пристают. Требуют батончики карамельные. А мне мама их не покупает. Они говорят: я им теперь за две недели должен, по батончику за каждый день.

Был у нас случай в академии, там в параллели одну девчонку три стервы донимали. Вечно до истерик доводили. Причём даже не таились. В столовой могли ей поднос перевернуть или подножку поставить. А на осеннем балу платье краской облили. Мы тогда в восьмом классе учились, не очень-то чужие проблемы воспринимали. Но когда ей руку ножницами порезали, типа случайно, я заступился. Только авторитета у меня ни хрена не было, я, кажись, даже хуже сделал.

Короче, надо мной тупо поржали, а заступничество моё проигнорили. Но оставлять всё так было никак нельзя, и я пожаловался паладину, инспектору Поланскому. Мама как раз с ним только-только зазнакомилась, на ужин пригласила, ну я и ляпнул типа невзначай, что у нас такая вот ситуация в академии. А потом тех сучек – раз! – перевели в закрытую школу исправительного типа.

От девчонки тогда все отстали.

Я оглянулся – троица остановилась. Несколько мгновений мы пялились друг на друга, и тот, который в центре, двинул навстречу. Смелым себя возомнил. Или правым. Только это было неважно, ведь я в душе не чаял, что делать. Не бить же этих идиотов, а болтать с ними бессмысленно. За доброту и нравоучения они на смех поднимут. А за дерзость и угрозы пухлого потом за двоих отпинают.

А пацан всё приближался и ничуть не сомневался.

– Здравствуйте, – вежливо выдал он. – А вы откуда Лёньку знаете?

– А тебе ли не похрен?

– Вдруг вы его похитили. Мы хотим удостовериться, что Лёнька в безопасности.

Это было до хрена забавно. Он ещё скалился так нагло, будто я должен был тут же зассать и быстренько свалить. А потом он вкрадчиво добавил:

– Или мы позвоним паладинам.

Пухлый молчал.

Я схватил пацана за воротник рубашки и притянул ближе.

– Давай звони, интеллигент ты хитрожопый. Заодно про вымогательство расскажем. И дружков твоих не забудем. Вместе поедете в исправительную школу, где грёбаных батончиков лет пять не увидите.

Пацан осторожно убрал мою руку, оскалился, оправил воротник и попятился – а на морде всё та же важность. Он вернулся к приятелям, они пошушукались и свалили.

Мы с пухлым двинули дальше. Он слёзно просил проводить его до дома, типа сейчас «эти гады срежут через двор и будут караулить у перекрёстка». Или пролезут через пустырь и поймают в частном секторе. Пришлось сжалиться и проводить.

– Я тут живу. – Пухлый показал на белый дом с зелёной крышей и двинул к калитке.

– Слышь, Лёнь. Разберись с этим. Никто не будет провожать тебя каждый день.

Он закивал, хотел сказать что-то ещё, но тут выскочила девчонка в рваных джинсах, схватила его за шиворот и толкнула себе за спину. Глянула на меня злобно и вдруг просияла.

– Люций Стокер, – торжественно воскликнула она в точности как ведущий на церемонии вручения.

– Мы типа знакомы?

– Типа да.

Я честно силился её вспомнить, но не смог и виновато пожал плечами. Она, кажись, обиделась. Подошла ближе и уставилась так тоскливо, будто спустя десятилетие нашла пропавшего сына, которому больше не нужна.

– А я тебя по глазам узнала. – Она дурно улыбнулась. – Нина Венская.

Вафля? Чёрт возьми, реально?

В детстве мы с пацанами постоянно придуривались, обзывали её собакой лупоглазой. Она дико обижалась, гоняла нас по двору, а кого ловила – хреначила палкой. Мы же только больше распалялись, за косы дёргали и всё такое. Грёбаные идиоты. А она, вон, по глазам меня узнала.

– Вафля?

В последний раз я видел её на аэродроме: она приезжала с матерью, стояла в толпе в красном платье. А может, не она это была. Мы ж накануне попрощались, она мне брошь в виде фиалки подарила. Наплела ещё, что это типа талисман. А я нежно хранил чёртову безделицу, но хрен знает куда дел её в итоге.

– Смотри-ка, вспомнил. – Она обрадовалась, даже на прозвище не обиделась. – А ты чего здесь?

Вот не хотелось ничегошеньки рассказывать, но она так удачно подвернулась – не папаше же душу изливать. Конечно, я мог набрать Макару или Ларе, но мы почти три месяца не общались – я тупо вычеркнул их из жизни, потому что не хотел клятой жалости. Даже номер сменил. Они поначалу писали в соцсети, а потом я обоих заблокировал. Зря, наверно, потому что внезапно остался наедине с этим дерьмом в чужом городе и без понятия, что на хрен делать.

А Нинка… Нинка появилась будто спасение. Мы и жили раньше рядом, играли вместе и всё такое. Вроде девчонка была неплохая, вряд ли сильно изменилась. Да и не такая она – злобными только породистые сучки становятся. А Нинка… Это просто Нинка. Вафля. Такая родная и такая чужая, чёрт возьми.

– Нин, а давай пройдёмся?

Она будто того и ждала, даже подпрыгнула и нетерпеливо взвизгнула от радости. Сказала, что предупредит родителей, шутливыми подзатыльниками загнала брата домой и, скинув тапки, скрылась за дверью.

Ждать пришлось минут двадцать. Я уж думал, её не отпускают, а она там воет, локти кусает и всё такое. Долго уж очень отпрашивалась. Но тут дверь наконец распахнулась и на крыльцо выпорхнула Нинка – переодетая, причёсанная, накрашенная. И куда вырядилась? Забыла, видать, как штаны порвала и топала через три двора, прикрывая руками голую жопу.

Кажись, тогда чей-то день рождения был. Или просто праздник какой-то. В общем, денег на подарок мы не наскребли, и Нинка предложила нарвать цветов в чужом палисаднике. Пацаны сразу оживились, хотя затея была явно дерьмовой.

Короче, мы потащились на соседнюю улицу с богатенькими частными домами. Нинка сходу заприметила красивые цветы и полезла за ними. Сама. А забор был почти с неё ростом, остроконечный. В общем, она торопилась, трухнула видать, а когда вылезала, штанами зацепилась и разорвала их вместе с трусами. Повезло, что не жопу, но тогда мы об этом не думали и ржали дико. Все, кроме Нинки, разумеется, – она плакала.

И вот после таких-то воспоминаний она для меня была… ну просто Нинкой!

Но мама учила быть обходительным.

– Красивое платье.

– Спасибо.

Нинка смущённо погладила себя по бокам – фигура у неё была ладная! – расправила юбку и улыбнулась. На комплимент, видать, напрашивалась, но платье я уже похвалил.

– Идём на стадион: все там собираются, – позвала она.

И мы двинули к стадиону.

Город казался смутно знакомым, будто из сна. Хрен знает что изменилось, а что осталось прежним. Но я точно ходил по этим улицам, за углом раньше была пекарня, а напротив неё – ресторан с морепродуктами. Ещё где-то тут стояла тележка со сладостями, а перед Новым годом все фонарные столбы на Павловском украшали искусственной хвойной гирляндой. Но проектор в башке, кажись, заржавел, выцветшие картинки крутились со скрипом. И память ложно твердила, что небо было выше и солнце ярче.

– Ты к нам надолго? – спросила Нинка.

– До двадцати.

– Часов?

– Лет. Сбегу прямо в день рождения, пока папаша не опомнился.

Нинка не стала ничегошеньки выспрашивать, а мне расхотелось пузырить перед ней сопли. Решил приберечь историю для более подходящего случая.

Мы болтали о всякой ерунде, вспоминали детство – Нинка зла не держала и сама хохотала над нашими идиотскими забавами. Увлечённо вещала, что закончила школу со средним баллом восемьдесят пять, поступила на факультет психологии – будет работать на линии доверия. А я промолчал, что завалил выпускные экзамены. Она радостно делилась успехами отца: он пару лет назад начал свой бизнес по продаже керамической херни, которую ваяла его жена. А я умолчал, что папаша обмазывает мне колени соплями, когда, напившись, вспоминает о маме. Потом она делилась впечатлениями от поездки на Седьмой архипелаг, вскользь упомянула, что всерьёз занимается фотографией. И вообще ни о чём не расспрашивала, будто боялась спросить не то. А может, и знать ничегошеньки не хотела.

Мы быстро дотопали до старого стадиона, на котором не было ни тренажёров, ни забора, ни части трибун. В одном конце поля стоял импровизированный трамплин из досок и всякой херни. Недалеко от него под уцелевшим навесом собралась компания примерно из двадцати человек.

– Ты не стесняйся: они все нормальные, – заверила Нинка и свалила к девчонкам.

Пришлось следовать правилам приличия. Я нехотя скалился, изображая радость, и пожимал руки, кивал и назывался, совершенно не запоминая чужие имена. Чувствовал себя жутко некомфортно, никого не знал и понятия не имел, зачем мы сюда притащились. Но ребята вроде реально нормальные были, вовлекали в разговор, предлагали сыграть с ними – они в камушки играли, – а я нагло гнал, типа ещё не со всеми познакомился и вернусь позже, точно зная, что им совершенно насрать, вернусь я в итоге или нет.

Около четырёх папаша спросил в сообщении, подал ли я документы. А когда узнал, что нет, велел топать домой. Но Нинка ни адреса моего не знала, ни номера, и спросить ей было не у кого. И хоть ей по-любому было насрать на меня, я не мог тупо свалить. Вот и пришлось изображать клятую радость и вместе со всеми слушать дерьмовый рок.

Потом откуда-то взялся велик-недомерок, и пацаны по очереди силились выполнить всякие трюки. Получалось у них паршиво. А красноволосый в зелёных кедах был так самоуверен, что решил на скорости въехать на трамплин, но врезался колесом в его основание, перелетел через руль и мордой вспахал асфальт. И, будто фанфары, раздался дружный досадный возглас, а следом – ржач. Пацан же корчился на земле и выл, срываясь на мат.

Наверно, это было дико больно.

– Дай ему салфетки, – сказал кто-то.

Грик!

Вообще-то его звали Ройланд, но в детстве у него в спальне висел плакат молоденькой полуобнажённой Родриги Спитч, которой на тот момент перевалило за пятьдесят. Он доказывал нам, что она красотка, и мы с пацанами, помирая со смеху, прозвали его в честь карикатурного персонажа Грика Спитча.

– Грик? – неуверенно окликнул я.

Он обернулся, долго пялился и подошёл. Уже вблизи лучезарно оскалился, обнял и сдавил, как подушку.

– Лю-ю-ютек, – протянул он. – Когда ты приехал?

– Недавно. Мама умерла, пришлось к папаше переехать.

Грик резко помрачнел, ободряюще хлопнул меня по плечу и покивал. Ладно хоть не стал ронять клятые соболезнования.

– Вечером идём со мной в клуб? – позвал он.

– Нет, папаша не отпустит. Он… – Я беспомощно покрутил пальцем у виска, но сказал совсем не то: – Беспокоится очень. Давай в пятницу?

– А по пятницам он не беспокоится?

– По пятницам не особо.

Еженедельно с пятницы по воскресенье папаша напивался в баре «У Эла», приходил далеко за полночь, ныл и дико раздражал. Ещё по-любому радовался, что появились лишние уши, в которые можно залить всю эту херню. Он ведь сразу с порога вещать начинал, подолгу раздевался не в силах стянуть с себя носки, бухтел невнятно, стонал и матерился, а потом орал во сне, будто его черти под зад пинали. А я злился и жалел, что всё вышло именно так. Да лучше б о́н сдох где-нибудь в вонючей подворотне по пути из бара. Мы с мамой даже на кремацию бы не приехали.

– Ну лады, давай в пятницу, – согласился Грик. – Записывай номер.

Мы болтали недолго – Грик быстренько свалил, типа дела у него. А Нинка так и щебетала с подругами, забыв обо мне окончательно. Я лезть к ней не стал, сел на трибуну и тупо наблюдал, кто чем мается. Одни учились делать сальто, другие – трюки на велике. У кого-то даже получалось. Блондинка в сетчатых чулках никак не могла осилить жонглирование: беспорядочно запускала в небо крышки от бутылок и не ловила ни одной. Кажись, это всерьёз веселило её – она звонко хохотала.

Потом ко мне подвалил пьяненький пацан, от которого за триста световых разило дерьмовым парфюмом и дешёвым алкоголем, протянул руку, назвался Владом. Участливо спросил, как мои дела и настроение, позвал пиво пить. А я нагнал, типа уже сваливаю. Он понятливо покивал – и мы оба знали, что ему насрать и ляпнул он, видать, первое, что в башку взбрело.

Помолчав, он начал нести псевдофилософию о жизни, резко распрощался и свалил. Его место тут же занял Ростик – он так назвался, – долго комментировал происходящее перед трибунами, сокрушался, что вино кончилось, и тоже свалил. А спустя пару новых знакомств очередной болтун снова назвался Ростиком…

Тут-то я сообразил, что они подсаживаются по кругу, пользуясь тем, что я ни хрена не слушаю. Развлекаются типа. А на мой ошарашенный взгляд хором заржали.

Я пересел подальше, но в покое меня и тут не оставили. Три девицы, явно под дурманом, разодетые как малолетние шлюшки, плюхнулись со мной рядом и озарились пьяными улыбками.

– А что у нас тут за котик, мур-мур, – пропела одна.

Была она симпатичной, даже очень. Я почему-то решил, что это Любка Викулова. Хотя Любка в детстве была вся такая недотрога, а эта казалась доступной. Ей ведь и раздеваться бы при случае не пришлось, всего-то задрать коротенькую юбку.

– Любава, ты?

Она нахмурилась и оскорблённо выдала:

– Я Дэя!

– А я Люций.

Она тут же смягчилась и пропела:

– А нам сказали: Лютик. «Лютик» красивей звучит, правда, девочки?

– Да он и сам красивый. И глазки какие необычные. Прямо совершенство! – запела вторая, навалившись на подругу, и тут же спохватилась: – Я Белль, а это моя сестра Мария.

Они были близняшки, настолько похожие, что хрен отличишь.

– Ну что, котик, пойдёшь с нами гулять, м? – замурлыкала Дэя. – Мы не обидим, правда, девочки?

Она сюсюкала как с наивным ребёнком и, кажись, реально думала, что всякие уси-пуси подействуют безотказно. Но от её приторных заигрываний было тошно.

– Конечно правда, – отозвалась Нинка.

Она стояла на ступеньках, явно недовольная. Потом по-хозяйски потянула меня за руку и выдала:

– Нам уже пора.

Я резво вскочил, вежливо распрощался и наконец двинул со стадиона. И только оказавшись в тишине, понял, как же гудит башка.

– Ну что, Лу, познакомился с кем-нибудь? – спросила Нинка осторожно. – Или тебе там вообще не понравилось?

– Ладно всё.

– Вижу, что не ладно.

Она улыбнулась чуть виновато и взяла меня за руку. От холода её тонких пальцев аж дыхание перехватило. И было в её жесте что-то… необъяснимое, от чего тело прошибло будто током.

– Слышь, Нин, ты с братом поговори, его там в школе пацаны донимают.

Она обеспокоилась. Я кивнул для убедительности и добавил:

– Батончики карамельные с него требуют. Я потому и проводил его. Он чё, кстати, в школе делал?

– Математику завалил, вот теперь ходит и сдаёт. А что за пацаны?

– Да понятия не имею.

Нинка долго молчала, потом спросила:

– А ты чего в школе делал?

– Заявление о приёме хотел подать.

– Ты разве не окончил?

Конечно, я мог нагнать с три короба, типа мы всей академией на второй круг пойдём. Или типа у нас программа была рассчитана на двенадцать лет, поэтому придётся идти в выпускной. Или же признаться, что провалил экзамены. Но она могла начать выспрашивать о причинах. Хотя днём её, кажись, ни хрена не интересовало. Чего сейчас-то прицепилась?

– Ну, в общем… Мне рекомендован дополнительный год.

– Экзамены завалил, да? – посочувствовала она.

– Завалил.

– А там разве нельзя было доучиться? Или стыдно? Ты, кстати, откуда приехал?

– Из Лавкасса.

– О! У меня тётя там живёт. Я к ней в позапрошлом году ездила. А могли увидеться! – Она неловко улыбнулась и осторожно переспросила: – Так чего ты в Лавкассе не доучился?

Я остановился. Долго пялился на её уродливые туфли, всё думая, как бы ответить помягче. Мог, конечно, осадить, типа не хрен лезть в чужую душу, но обижать её вовсе не хотелось.

– Не надо, – передумала она, – не говори.

Это было простое человеческое понимание, которое напрочь перекрывало и злость, и досаду. Внутри всё сжалось до жуткой боли – хоть вой! Я силился сдержаться и не смог: ткнулся мордой в Нинкино плечо, обнял её и разрыдался. Она обняла в ответ. И так мы стояли хрен знает сколько времени, пока меня не отпустило.

– Прости, я тебя немножечко измазал.

Нинка глянула на плечо и тихо заверила:

– Всё в порядке.

Больше она ничегошеньки не сказала. А на прощание ткнулась носом мне в щёку совсем как в детстве, когда поцелуи для нас были табу.

2. Вечеринка

День явно был испорчен! Сначала папаша прицепился с этой школой – разбудил с самого утра! – потом его любимая кружка разбилась. Я силился засунуть её в шкафчик, там и сошлись звёзды: и рост подвёл, и разлитая на столешнице вода, – чуть не убился на хрен! И документы не подал – какого чёрта в школу-то не зашёл? Будто не насрать мне было на пухлого! Но тогда бы мы с Нинкой не встретились. И с Гриком. Хотя с Гриком мы друзьями были постольку-поскольку. Да и прошло восемь лет. На хрена он меня в клуб-то позвал – на отказ надеялся? Или из жалости?

В детстве мы вроде неплохо ладили, пусть и виделись нечасто – он вечно где-то шарился, старше ведь был. Вещал потом, как они с пацанами на пустыре мохноногих зубаток ловили или на стройке лазили. Чёртов недострой тогда прям притягивал, про него страшилки рассказывали, типа там призраки и маньяки. Ни хрена там никого не было. А мы верили и боялись, но ржали наперебой. А Грик ржал над нами – считал нас мелкими ссыкливыми говнюками. И как мы вообще могли сдружиться?

Нас и тогда-то ни черта не связывало, а сейчас он по-любому сильно изменился. Да все мы изменились. Ведь и Нинка уже не та. Но в ней всё равно чувствовалось что-то родное. Да и встретила она меня по-дружески тепло. Уж явно теплее, чем папаша.

Папаша вообще не обрадовался. Стоял на аэродроме отдельно от всех и мрачно таращился на наш маленький летательный аппарат стрёмного экономкласса, который только приземлился. Но я его чувства прекрасно понимал – и даже разделял! – потому что летел в Кланпас по принуждению и под конвоем. Сначала-то тупо хотел свалить, но инспектор Поланский уговорил быть благоразумным, типа будет только хуже, поставят на контроль, влепят ограничения и всё такое. Уж ограничений мне точно не хотелось – я на всё согласился, но суд для перестраховки навязал конвой. Наверно, это была одна из причин, почему папаша не обрадовался моему прилёту. Он даже не силился этого скрыть. И документы подписывать отказывался, пока я не снял очки и не продемонстрировал ему глаза, как он требовал. Мне и без того было тошно, а он будто нарочно раздражал.

Да и кто, чёрт возьми, привёз бы ему чужого ребёнка?

И почему он не отказался? Он ведь мог отказаться!

Кажись, он просто меня ненавидел и хотел окончательно заговнять мне жизнь. Иначе чего постоянно цеплялся ко всякой мелочи? Вечно был чем-то недоволен. А я ведь ещё не послушался его сегодня и домой не попёрся, до сумерек по городу шарился – папаша за это по-любому звездюлей отвесит. И будто недостаточно было этого дерьма, так и тащиться пришлось по темноте: какого хрена в Кланпасе, который лишь слегка не миллионник, так мало фонарей?

В общем, в тёмные дворы я не совался, топал по безлюдной, зато ярко освещённой улочке. На вывеске закрытого салона мерцали светодиоды типа звёзд. В окнах квартир горел свет. И стояла жуткая тишина. Так и подмывало обернуться, от напряжения уже челюсть болела, и пульс шарашил у верхней границы. А в башке хороводила мысль, что надо бы взять камень, так, на всякий случай. Но я не взял.

Потом позвонил папаша. Я вздрогнул и ответил чуток резче, чем стоило:

– Алло!

– Повежливей, – осадил он. – Я тебе денег перевёл, зайди купи овощной соус. В стеклянной бутылке такой, с оранжевой этикеткой – понял?

– Понял.

– Ты вообще домой собираешься?

– Буду через двадцать минут.

– Чтоб без опозданий.

Он закончил своей любимой фразой и сразу дал отбой.

Протопав лишних три квартала, я обошёл четыре магазина и купил наконец клятый соус. Опоздал, конечно, какие там на хрен двадцать минут – папаша весь вечер будет бухтеть про мою безответственность, бесполезность и всё такое.

Чтоб хоть как-то сократить опоздание, пришлось тащиться через тёмные дворы. Стрёмно было, а главное, непонятно, что хуже: отхватить звездюлей или сорваться и звездюлей навешать? Наверно, второе, потому что потеря контроля всегда вела к проблемам.

– Эй, пацан! – рявкнули басом.

Я так и замер, уставившись в темноту. И чего попёрся через двор? Да ещё застыл, как идиот, под клятым фонарём. И камень не подобрал – теперь-то ни хрена не разглядишь.

– Ты глухой? – позвал тот же бас. – Сюда иди.

Я замахнулся и запустил бутылкой соуса наугад. Промазал, видать, – она обо что-то разбилась. Следом раздался девчачий визг и ошарашенный бас:

– Фига ты агрессивный!

– Котик, ты чего, мы же пошутили, – плаксиво заныла девка. – Это ж мы, Дэя, Машка и Белка. Со стадиона – помнишь?

Вот потеха, пьяных девок испугался! И соус разбил. Чёрт!

Из темноты, чуть пошатываясь, вышли три девчонки, вслед за ними – амбал с детской рожей, кажись трезвый. Габариты его были внушительные – попади в него бутылка, не оглушила бы. Он бы только разозлился и переломил меня, как тростиночку. Одной рукой. Но бояться не получалось: лицо младенца напрочь перечёркивало образ громилы.

– Здравствуй, ко-отик, – пропела Дэя.

– Привет. – Я нехотя оскалился.

Она наклонилась и начала подтягивать чулки, задрав и без того короткую юбку. Я быстро отвёл взгляд, делая вид, что ничуть не озабочен, хотя перед глазами так и стояли стройные ножки в сетчатых чулках. Меня окатило кипятком.

– Мне надо домой, – опомнился я.

– Да брось ты, котик, погуляй с нами. Мы не обидим, правда, девочки? – запела Дэя. – Мы красивых мальчиков не обижаем.

В башке шумело от желания и билась единственная мысль, что хоть одна из девчонок не откажет. По крайней мере, я на это надеялся.

– Выпьешь? – предложила одна из близняшек, протягивая бутылку.

– Нет.

– Да ты чё, пацан, не обламывай девчонок, – как бы дружелюбно, но с явной претензией выдал амбал.

– Сказал же – не буду!

– Вы только посмотрите, какой правильный мальчик! – насмехался амбал. – Да пусть он идёт, вон как торопится. Его, наверно, мамка заждалась.

В башке на мгновение прояснилось, а потом меня затопил гнев. Я силился успокоиться, а амбал продолжал вещать и ржать. Слова превратились в бессвязный шум, они терялись в грохоте пульса. И где-то там на задворках уже пошёл клятый отсчёт.

– Ты чего, котик? – ласково спросила Дэя, погладив меня по руке.

Её голос показался оглушительным, он испугал – и я, наверно, только потому опомнился, что не ожидал ласки в момент, когда корёжит от гнева. Но сейчас мне точно надо было валить, пока ещё ничегошеньки не случилось.

– Всё со мной ладно.

– Уверен? – лениво уточнила она, закуривая, и продолжила как ни в чём не бывало: – Мы сейчас к Аиру поедем, у него вечеринка. С нами поедешь.

– Там весело будет, – поддержала её подруга. – Мы с Машкой до одиннадцати, потом домой. Можем и тебя забрать. Что скажешь?

Значит, в шортах была Белка, Белль кажись, а в платье, если эту тряпочку можно так назвать, – Машка. И вроде как девчонки уже за меня всё решили, но ехать никуда не хотелось. Грёбаный амбал настроение окончательно испортил, а я ещё в двадцать минут не уложился и чёртов соус разбил. И если сейчас папаша обругает меня за криворукость и нерасторопность, то за поездку на вечеринку точно башку оторвёт. Короче, ехать куда-то было дерьмовой затеей.

– Да я и так опоздал, меня папаша прибьёт.

– Ну раз ты и так проштрафился, хуже не будет, – шепнула Дэя, выдохнула дым мне в губы и невесомо поцеловала.

Убеждать она явно умела.

– Ладно, к чёрту. А далеко?

– Не, – ответил амбал, – тут рядышком.

– А на чём поедем?

– За нами сейчас За́ря приедет, – радостно выдала Белка. – Стасик, он ещё не звонил?

Амбал мотнул башкой и отошёл в сторону, закуривая.

– Назар подъехал, – сказала Дэя, глянув на мобильник. – Стасик, у тебя номер вне доступа.

Она схватила меня под руку и потащила обратно к магазину. Остальные двинули следом, да ещё молча, будто мы не на вечеринку покатили, а на ритуальное убийство.

– А ты Венскую откуда знаешь? – невпопад спросила Машка.

– Да мы с детства с ней знакомы.

– Так ты ж неместный, – с явной претензией выдала Дэя и ткнула мне локтем под рёбра.

– Да с хренов ли? Я в третьем классе отсюда переехал.

– А чего вернулся? Поступать куда-то? – Белка вклинилась между мной и Дэей и взяла нас под руки.

К счастью, отвечать не пришлось: мы дотащились до белой, сверкающей чистотой машины, в которой грохотала музыка с хриплым невнятным ором вместо вокала. Рыжий щуплый парень, явно старше нас всех, сначала поприветствовал Стасика и по очереди поцеловал девчонок в щёку. Потом протянул руку мне и глухо назвался:

– Назар.

– Люций. – Я пожал его руку и даже выдавил подобие улыбки.

– Поехали, – сказал он и двинул к водительской двери.

Стасик запрыгнул на переднее, девчонки – назад. Больше мест не было, только в багажнике, куда лезть совсем не хотелось.

– Садись, – позвала Дэя, задницей подталкивая подружек к противоположной дверце.

Места явно не хватало, туда бы и кошка не втиснулась. Как бы девчонки толстыми не были, просто у Назара машинка была маленькая, дико компактная, ну типа на четверых – куда уж там вшестером впихиваться? И потолок был совсем низенький – амбал Стасик едва башкой его не задевал. И колени девчонки поджимали чуть ли не к груди – короче, машина была дико неудобная, а стоила немало.

– Давай я к тебе на коленки сяду, – сообразила Дэя.

Она кокетливо подмигнула и вышла, освободив место. Это, в общем-то, была последняя возможность отказаться и свалить домой. Поехать-то, конечно, хотелось, но я прекрасно понимал, что затея дерьмовая, ну типа это ненормально вот так внезапно взять и укатить неизвестно с кем, неизвестно куда, да ещё не предупредив папашу. Но я снова не смог сказать «нет».

Дэя забралась ко мне на колени, еле захлопнула дверцу. Удобно нам не было ни хрена: она башкой упиралась в потолок и сидела сгорбившись, пока не додумалась тупо на меня улечься. Близняшки долго не могли уместить ноги: там в полу, прям посередине, какая-то хрень торчала – и тому, кто сидел в центре и без того было неудобно, а тут ещё двигаться пришлось. Короче, вся эта возня была чистым абсурдом, но Дэя своей сообразительностью осталась довольна: всю дорогу пьяно скалилась, перебирала мои волосы на затылке и горячо дышала мне в шею.

Под конец поездки стало совсем невмоготу: меня затопило кипятком, пульс шарашил на максималках, и руки было некуда деть – от каждого касания к телу Дэи пронзало будто током. А в башке уже вовсю шёл киносеанс жёсткой эротики.

– Фух, как душно, – промурлыкала Дэя, выбираясь на свежий воздух. – Ты, котик, маленько перегрелся, выходи скорее.

На вечерней прохладе стало чуточку легче. Но чрезмерный интерес к такой близости никуда не делся, идти было неудобно, и мысли в башке хороводили самые шальные. Грёбаный стыд! Но этого, кажись, никто не замечал – по крайней мере, я на это надеялся.

В доме стоял кумар. Воняло сигаретным дымом, перегаром и жжёными орехами. Грохотала музыка. Лазеры стробоскопа бешено скакали по комнате. Было душно и многолюдно, и протискиваться между потными телами вовсе не хотелось. Но Дэя упрямо увлекала меня в толпу.

Сначала мы танцевали – мне отбили рёбра, лопатки и отдавили ноги, трижды захреначили по башке и столько же раз огладили задницу. На животе, бёдрах и груди Дэи беззастенчиво появлялись чужие руки, но она филигранно притворялась, будто не замечает. Видать, тут было дозволено практически всё и приходящие как бы давали на это согласие.

– Стой здесь, – прокричала Дэя. – Я принесу выпить.

Не успела она уйти, как на меня сзади кто-то наскочил, сгрёб в охапку и смачно поцеловал в загривок. Я резко обернулся – в щёку ткнулись слюнявые губы, а в нос ударил душный запах перегара.

– Какого хера? – проорал я, оттолкнул пацана и лишь чудом не кинулся в драку.

Внутри кипела ярость, медленно переходящая в ступор, потому что пацан был совершенно пьян и едва ли отражал реальность. Он тупо таращился куда-то в пятое измерение, потом прижался к полуголой девке и, кажись, вообще про меня забыл.

К чёрту эту вечеринку!

Пока я пробирался к выходу, мне наотмашь отвесили подзатыльник и снова отдавили ноги. Ещё напоследок в спину толкнули, так что в прихожую я буквально влетел. Взглянул на время и ужаснулся: было пятнадцать минут двенадцатого – Машка с Белкой, наверно, уже укатили.

– Ты чего тут стоишь? – окликнула Дэя. – Устал? Пошли со мной.

По узкому коридору мы притащились в просторную кухню. Дэя закрыла дверь, села за стол, заваленный бутылками и переполненными пепельницами. Щёлкнула брендовой зажигалкой и прикурила. Вид у неё был уставший.

– Слышь, Дэя, а девчонки уже укатили, не знаешь?

– Не знаю.

– А ты когда домой?

– Я тут останусь.

Вот дерьмо!

– А Назар? Он когда поедет?

– Он вроде тоже хотел остаться, чего туда-сюда мотаться-то?

– Чёрт! Ладно.

Внутри нарастало раздражение пополам с беспокойством. Я сто раз пожалел, что поехал, и прекрасно сознавал, что придётся звонить папаше. А вот папаша почему-то до сих пор не позвонил. Выжидал, наверно, подольше, чтоб побольше звездюлей отвесить.

– А ты чего такой нервный, котик?

Дэя затянулась в последний раз, затушила окурок в пепельнице и встала. Подошла вплотную – я вжался в подоконник – и уставилась в глаза, будто искала в них что-то важное, типа ответ на вселенскую загадку или ещё какую херню. А потом вдруг прильнула и с усмешкой спросила:

– Ты же девственник, да, котик? Такой зажа-атый. Такой милый. Люблю, когда мальчик стесняется.

Она полезла целоваться – я отклонился. От возбуждения уже башку сносило. В глазах потемнело, в ушах колотил пульс. Мне было охренеть как дурно… и дико страшно.

– Не бойся, котик, не обижу, – шепнула она еле слышно и снова потянулась за поцелуем.

Она прижималась совсем тесно. От неё несло перегаром и сигаретами, хотя в машине она благоухала духами и вызывала сладкий трепет, теперь же – ядрёную смесь желания и отвращения.

– У тебя так сердечко колотится, – забавлялась она. – Ты не бойся, котик, со мной тебе будет хорошо.

Меня затошнило.

– Не надо. Отойди.

– Уверен? Ты же явно другого мнения.

Она провела пальцем по моей ширинке. От носика до хвостика прокатилась волна колючих мурашек.

– Я просто хочу помочь, – шепнула Дэя.

Она лишь пару раз поцеловала меня в шею – и я кончил прям в штаны. В рожу будто кипятка плеснули – грёбаный стыд!

– Какой ты впечатлительный, котик, – страстно шептала Дэя.

Её, кажись, вообще это не смутило, она продолжала вылизывать мне шею, не требуя ответной ласки. А я уже ни черта не соображал и дрожащими пальцами силился расстегнуть джинсы. Но тут в кухню с диким хохотом ввалились пьянющие девки. Дэя чуть отстранилась и с неожиданной злостью велела им сваливать.

Как оказался в ванной, я не вспомнил бы, наверно, даже под дулом пистолета. Проблевался, почистился. Ещё раз проблевался. Выходить стрёмно было. Я, кажись, целую вечность там проторчал – в дверь стучали неоднократно. Потом немножечко успокоился, умылся холодной водой и вышел. Меня тут же знатно обматерила упившаяся в хлам парочка, типа какого чёрта можно там делать столько времени. Видать, им не терпелось потрахаться, потому что трусы девка уже сняла и держала их в руке.

Я двинул на поиски Дэи, чтоб узнать, как отсюда уехать. Но из кухни она уже свалила. А пьяненькие ребятки на расспросы не реагировали, внятно не отвечали, только на хер посылали или утягивали танцевать. Они, кажись, вообще понятия не имели, чего от них хотят, да и насрать им было на чужие проблемы. Они веселились. А меня потихонечку накрывало отчаяние.

Короче, в итоге я решил подождать в кухне. Оттуда как раз вышла девка с потёкшей косметикой – больше никого не было. После неё жутко воняло палёной синтетикой. Но вроде ничего не горело – я всё тщательно проверил. А в холодильнике, забитом алкоголем, нашёл соус. Клятый овощной соус, аж три бутылки. Подумав, спёр одну и быстренько двинул на выход.

На крыльце курил тощий пацан, по виду вроде трезвый. Я подвалил к нему, поставил соус на широкие перила и с самым дружелюбным оскалом протянул руку.

– Привет, я Люций.

Он пожал мою руку, выпустил дым и, кивнув на бутылку, назвался:

– Аир.

– Вот же ж.

– Ладно, забирай. По скидке был: три бутылки по цене одной. Оказалось, дерьмо. Тебе нравится, что ли?

– Папаше нравится.

– Дерьмовый вкус у твоего папаши.

Он довольно усмехнулся, прикончил сигарету тремя короткими затяжками и выпустил кольцо дыма.

– Слышь, Аир, а как отсюда уехать?

– На такси.

– У меня нет на такси. Пешком далеко?

– До Кланпаса далеко, – задумчиво выдал он.

– Ну… А мы типа где?

– В Расколках. Тут километров десять топать. Есть кому позвонить?

– Только папаше. Он меня убьёт. Ч-чёрт!

– Ну, если не уедешь, оставайся. – Аир пожал плечами и вернулся в дом.

Что на хрен делать, я понятия не имел. Тащиться десять километров по темени было тупо. Дожидаться утра – ещё хуже. А затея уехать с кем-то с вечеринки была самой дерьмовой – там же все упились к чертям! Пришлось звонить папаше. Он был в бешенстве – обматерил знатно, – и дал отбой. Ничегошеньки внятного не сказал, даже адрес не спросил. В итоге нашёл нужный дом, как грёбаный демон, хотя геопозиция у меня была отключена.

Такси остановилось на подъездной дорожке. Я сел рядом с папашей на заднем сидении и нервно оскалился.

– Вот соус, как ты и просил.

Папаша не ответил. И молчал всю дорогу.

В квартиру он зашёл первым, снял обувь, повесил кофту на вешалку и обернулся. Вроде спокойным казался, но явно хотел придушить. Я не провоцировал, вжимался в дверь, широко скалился и показывал ему бутылку соуса, как грёбаный актёр с рекламного плаката. Но его это ни хрена не задобрило. Он схватил меня за шиворот и встряхнул, как котёнка, хотя с воспитанием явно опоздал.

– Ты как, твою мать, там оказался? – прошипел он.

– Я купил соус, как ты и просил, но выронил и разбил. А там у магазина парень стоял, он сказал, типа у него дома есть такой. Предложил поехать. Я и поехал. Вот. – Я снова протянул ему чёртову бутылку.

Папаша опешил, тряхнул башкой и уточнил:

– То есть ты поехал с первым встречным, потому что он обещал тебе соус?

– Ну типа.

– А ты не подумал, что если он такой добрый, то мог просто купить его?

– Может, у него денег не было.

Папаша растерялся окончательно и, пожав плечами, выдал:

– Ты что, идиот? Нельзя быть таким наивным, Люций! О безопасности надо думать, а ты ни хера не думаешь. А вдруг бы тебя убили?

– Но ведь не убили.

Он тяжело вздохнул и сжал переносицу, – кажись, разозлился. Я тут же выпалил:

– Ладно, прости. Я думал: ты меня убьёшь. Чё мне было делать?

– Чёрт, Люций, хлебну же я с тобой дерьма! Иди в душ – и спать, – велел он.

Ну хоть про школу не вспомнил – и на том спасибо.

3. Подстава

Клятый понедельник по итогу стал кошмарным разочарованием. Разговор с Нинкой расстроил до задницы, а про вечеринку вообще хотелось забыть. Но перестать думать обо всём этом ни хрена не получалось. Я раз сто пожалел, что потащился провожать пухлого, потому что именно с него началась эта чехарда. А утром папаша опять разбудил рано, спросил про зачисление в школу и, убедившись, что вчера я не нагнал, отвесил знатный подзатыльник.

Он любил командовать. Видать, думал, что лучше разберётся в моей жизни. И насрать ему было на мои желания, иначе позволил бы поехать на пересдачу экзаменов. Но нет, он решил, что дополнительный год в школе пойдёт мне на пользу. Типа я бедная травмированная деточка быстрее оправлюсь в знакомой обстановке, хотя новая школа ни хрена не была таковой.

Но спорить было бесполезно, и в среду я снова потащился в школу. Директрису, на удивление, вспомнил: всё та же надменная сука, которая так и брызгала слюной на нас с мамой, когда ставила меня на внутришкольный контроль. А теперь даже внимания не обратила, изображала дикую занятость. Ещё рожу такую важную скроила, будто на хрен с президентом переписывалась. Потом взглянула на меня лениво и жестом потребовала документы. Вбила номер моей ID-карты в компьютер, удивлённо вскинула брови и уставилась на меня с неожиданным интересом.

– А ты ведь у нас уже учился.

– Учился.

Она хмыкнула и моё досье вдоль и поперёк, кажись, прочитала. А там было и про постановку на внутришкольный контроль, и про арест трёхлетней давности, и про грёбаный привод к психиатру. И я ничуть не сомневался, что она даст мне знатного пинка за такую биографию. Но заинтересовало её другое.

– Как ты с такой хорошей успеваемостью провалил экзамены? – спросила она.

– Мама умерла. Если можно пересдать, будет замечательно.

Директриса едва не задохнулась от возмущения: конечно, ей хотелось закрепить мои итоговые успехи за своей школой, а для этого я должен был закончить выпускной класс. Да и полномочий на организацию пересдачи у неё по-любому не было. И крайнюю дату я уже просрал: в письме ясно было сказано, что для пересдачи нужно лично явиться в академию не позднее пятого мая. Но спасибо и на том, что в школу меня приняли.

По крайней мере, папаша остался доволен.

А я так и ходил с мрачной рожей до самой пятницы, пока не позвонил Грик. Мы ж договаривались встретиться, а я вообще забыл. И не то чтоб прям обрадовался его звонку, но хоть повод отвлечься появился. Только Грик зачем-то позвал к себе – на всё тот же Солнечный проспект, – сказал, типа клуб вечером откроется, а мы давно не виделись, надо бы поболтать. Вспоминать детство мне вовсе не хотелось – других-то общих воспоминаний у нас не было, – но спорить я не стал, оделся и потащился в гости.

Раньше Солнечный упирался в лесопарк, а теперь вместо деревьев высились дома́ со стеклянными балконами. Под ногами блестел новенький асфальт – брусчатку, видать, решили больше не класть. Ну и правильно – она вечно на хрен откалывалась. А вот карликовые вишни немножечко подросли. И всё вокруг было знакомо-незнакомым, как сюжет давнишнего сна.

Солнце жарило спину и затылок. А к вечеру обещали дождь. Вообще, погода уже попортилась, дни катили к осени. Хотя зима в Кланпасе никогда не была холодной. Даже снега ни разу не было. Ни одной грёбаной снежинки. А вот в Лавкассе наоборот. Каких-то пять сотен километров, и такая разница. Наверно, из-за гор.

А на горы мы так и не поднялись. Как-то собрались с мамиными коллегами на горнолыжный курорт аккурат перед Новым годом, но планы в последний момент пошли в задницу – и всё отменилось. Мне двенадцать было, реветь хотелось дико. Но пришлось нагнать, типа всё ладно, чтоб мама не расстроилась.

Я и так её слишком часто расстраивал.

Нужный дом я нашёл сразу и набрал Грику. Он сказал подниматься, назвал квартиру – сам бы я уже не вспомнил. Помнил только этаж – шестой. Я всегда поднимался пешком – к чёрту клятые лифты! – солнце светило сквозь панорамные окна, пахло чем-нибудь сладким – мать Грика вечно пекла всякие булки с джемом. Мы с пацанами, наверно, потому и таскались к нему в гости – вкусненько пожрать, а потом в душе не чаяли, как бы свалить побыстрее, потому что Грик был дико скучным!

На шестом этаже воняло сигаретным дымом. Но точно не из приоткрытой двери – оттуда пахло чем-то типа варёной карамели. А в дальней комнате играла унылая кантата Тоскали́ни Пье́тро. Бабка Грика любила всякую нудятину слушать, ну так она уж померла, наверно. Сколько ей тогда было – лет сто?

Вообще, музыку Пье́тро делал хорошую, даром что работал инженером в первое строительство. Но в музыкальной школе мы чаще всего разучивали его произведения, и они так въелись в мозги, что блевать тянуло на первых же аккордах.

– Сюда, – позвал Грик и выглянул в коридор. – Ты чё застыл? Проходи.

Его спальня теперь казалась раза в два меньше, хотя раньше мы легко умещались вчетвером и даже впятером. С пола исчез дурацкий жёсткий ковёр, на котором мы иногда ссаживали колени, катая машинки и клятый паровозик из «Страны Чудес». Ещё мечтали вырасти, построить железную дорогу и запустить поезда, как было на Земле. С какой-то радости думали, что это будет классно. Но это было давно. А на подоконнике медленно подыхало то же растение с ярко-фиолетовыми листьями. И на стене всё так же висел плакат Родриги Спитч.

– Чёрт, друг, она умерла в прошлом месяце, – посочувствовал я с примесью явной вины, будто сам её и грохнул.

Грик только кивнул.

– Расскажешь, чё с мамой случилось?

Наверно, он хотел поддержать, типа станет легче, если выговориться, и всё такое, но какого хрена в лоб-то было спрашивать? Да и наплакался я уже у психолога – легче и вполовину не стало. А изливать душу пацану, который дрочит на плакат почившей старой тётки, вообще дерьмовая затея.

– Ты в клуб звал – когда идём?

– Рано ещё, часам к девяти пойдём. Чай будешь? Или, может, чё покрепче? У меня и «пыль» есть.

Пыли реально было до хрена.

– Да не эта. – Он усмехнулся, наблюдая за мной. – Звёздная.

Удивительного в этом не было: я с детства знал, что однажды он вляпается в говно. Но думал, он типа прибьётся к какой-нибудь шайке – или пусть даже возглавит её, – но чтоб вот так… Это, конечно, немножечко ошарашило.

– И давно ты… потребляешь?

– Ты чё, я не потребляю. Я жаждущих одариваю, – выдал он.

– Типа офе́ня?

– Ну и чё?

– Ну как бы… сложно такое одобрить.

– И не надо. Года через два рассчитаюсь.

Говорил он с такой лёгкостью, будто продавал изысканный сорт грёбаного чая и ничуть не рисковал. Может, реально не видел в этом ничегошеньки дурного. Мне как бы насрать было на его моральные принципы. И на то, как его угораздило, – тоже. Ну типа мало, что ли, люди в дерьмо вляпываются? Захочет – сам расскажет. А нет – так и хрен с ним. Главное, чтоб опять про маму не начал выспрашивать, а он мог. Тем более сказал, что в клуб мы пойдём к девяти, а было только пять. И я понятия не имел, что делать, ведь уже через полтора часа, проболтав о всякой ерунде, мы вдруг осознали: нет у нас ни черта общего.

– А помнишь того усатого из ремонта обуви? – оживился Грик. – Ты на него газировку пролил, а он тебе такую затрещину отвесил, помнишь? Ты ему тогда все окна камнями порасшибал.

Чёрт возьми, мне было девять и из-за этого случая меня поставили на контроль, в том числе и в школе. И отправили на курсы по управлению гневом, которые я даже не прошёл, потому что мама вдруг решила переехать. Ещё заверяла, типа причина не во мне. А я плакал и блеял, что целился в окна и в башку мужику попал случайно. Слезливо гнал с три короба и сам почти поверил. А вот мама только притворилась – она всегда знала, когда я вру.

– Такой ты, Лютек, псих был. А помнишь ту сраную машинку? У меня шрам остался.

Он показал шрам над левой бровью, усмехнулся и продолжил перечислять мои проступки, которые почему-то считал забавными.

– А ещё помню, как мы собрались в футбол поиграть…

– Слышь, Грик, а как ты офе́ней стал?

Не то чтоб мне было прям интересно, но вспоминать всё то дерьмо, что я натворил, вовсе не хотелось. Ну типа какая на хрен разница – было и было! А перевод темы на не менее дерьмовую мог вполне сработать. И вроде сработал: Грик помрачнел, заткнулся, а потом неожиданно признался:

– Ко мне как-то девка в клубе прицепилась, намекала активно, сечёшь? Ну и трахнул я её в туалете. Выхожу: а там здоровенный мужик поджидает. Зачем, говорит, девочку трогаешь? Чуть руку мне не сломал, сложил пополам и повёл куда-то. Ну всё, думаю, звездец тебе, Рой. Короче, привёл он меня в кабинет, а там сидят мужики, важные такие, чисто мафия. Этот амбал и говорит им, типа я сестру чью-то трахнул. Короче, оценили девственность той сучки в три миллиона. Только девственницей она не была ни разу, уж поверь! Хер в неё влетел как промасленный. Но я тогда и проблеять чё боялся, со всем соглашался. Только дома уже просёк, что меня подставили! По схеме прокатили – сечёшь, о чём я?

Он замолчал и задумался: по сотому кругу, наверно, гонял мысль, типа надо было ответить по-другому и всё такое. Или, может, винил себя за ссыкливость. Но я бы тоже на его месте знатно трухнул. Да и с моей-то мордой не «пыль» бы сыпать отправился, а в какой-нибудь бордель – старых тёток ублажать.

– Только вот никак в толк не возьму, – продолжал Грик. – Долг-то они навесили, но особо не стряхивают. Нарочно, что ли, тянут. Просто если б я каждый вечер работал, то уже бы, наверно, расплатился. Думаю, вдруг завалить кого заставят? Типа одна услуга – и свободен. А нет – так самого пристрелят. Чё думаешь?

Я вообще об этом думать не хотел.

В начале седьмого хлопнула входная дверь – из коридора понеслась брань:

– Рой, дрянь ты такая, я тебя просила тумбу выбросить!

Угрожающий топот надвигался, и в комнату влетела мать Грика, всё такая же миниатюрная, но поседевшая и озлобленная. Я даже трухнул малость. Но, увидев меня, она мгновенно оттаяла, ласково улыбнулась и пропела:

– Ой, Лу, как же ты вырос.

А вы постарели, чуть не ляпнул я, но вовремя прикусил язык.

Нет, ну реально, раньше она напоминала фею из сказок, типа хрупкая, добрая и всё такое. Ей только крылышек прозрачных не хватало. А ещё она всегда благоухала карамелью, будто сама была из неё сделана, и пекла вкусные булки с джемом. А теперь вот постарела и покрылась морщинами.

– Здрасьте, Мишель, а вы как меня узнали?

– Да по глазам твоим изумительным. Минут через пятнадцать приходите на кухню, чай с фруктовым рулетом попьём. Расскажешь, как у тебя дела.

Мишель отчего-то дико обрадовалась, даже забыла о клятой тумбе.

– Я тоже тебя по глазам узнал, – сознался Грик.

– И Вафля. Да и папаша тоже – столько лет не видел. Да если б не глаза, он из трёх человек ни хрена бы правильно не выбрал.

– Особая примета, – ляпнул Грик.

Он глянул на плакат Родриги Спитч. Её запечатлённое молодое тело знатно отличалось от того изрядно постаревшего, которое совсем недавно сожгли и развеяли на Троицком мосту в её родном городе Рие. В реальности она умерла, а на плакатах пожалуйста – была всё такой же молодой.

А вот мой снимок вряд ли кто-то сбережёт. Никто его не распечатает и не повесит на стену. Это ж надо уметь рисовать, петь или прыгать выше остальных. Типа известным быть, чтоб, там, в фильмах играть, автографы раздавать и всё такое.

– Слышь, Грик, а вот мы помрём, и о нас забудут. Хреново это.

– Рано ещё помирать. Успеем прославиться.

Он подмигнул, хотя прославляться нам было нечем.

Вкусный ужин, чай, бестолковая болтовня с Мишель отвлекали от всяких мыслей. Я довольно скоро назвал причину переезда, но сказал, типа не хочу это обсуждать, и темы мы больше не касались. Потом, до отказа напившись чая, пересели в гостиную, где Мишель начала хвастать своей коллекцией фарфоровых мышей. Грик же, полистав радиостанции, зарядил всё того же клятого Тоскали́ни Пье́тро: увертюру к опере «Бродячий менестрель».

Она досталась мне на первом экзаменационном концерте. Нам тогда только за полчаса до выступления рандомно раздали произведения, типа к этому моменту мы должны были изучить всё досконально. Ну хоть разрешили пользоваться нотами, даже планшет с файлами оставили. А один мелкий говнюк, видать от большого ума, захотел знатно кому-нибудь поднасрать – и удалил из папки файл. Мой файл! Это были мои ноты!

В общем, я чуть не вылетел с экзамена за драку, ноты не нашёл и на сцену выперся в разодранных штанах. Играл по памяти – всё перепутал. Разрыдался под конец. И хоть мне дико аплодировали, но с тех пор с этой грёбаной увертюры меня триггерило по-страшному.

– О, нам пора, – сказал Грик. – Мам, вернусь поздно.

Было десять минут девятого, – видать, самое время добраться до клуба и поторговать «звёздной пылью». Вот только участвовать в этом дерьме совершенно не хотелось. Как не хотелось признаваться, что трухнул.

Распрощавшись с Мишель, мы взяли тяжеленную тумбу – она, кажись, весила полтонны! – и еле выволокли её в подъезд. Ещё на лифте пришлось ехать! А на улице – тащить её метров триста. Мы чуть не сдохли!

– Ты это нарочно! – обвинил я.

– Чё? Ты о чём?

– О тумбе твоей клятой!

– Да тумба-то при чём? Мы ж давно договорились встретиться.

– Да не гони ты, Грик! Могли и в клубе встретиться, а ты к себе позвал!

Он довольно заржал и с размаху хлопнул меня по спине.

– Лютек, Лютек, ты всё такой же неженка. – Он снова хлопнул меня по спине. – Ничё, друзьям помогать надо, сечёшь?

Он всё детство вещал, что друзья должны помогать друг другу, хотя сам никогда не помогал. Да и дружили мы, кажись, в одностороннем порядке. А он только скалился и называл неженкой. Говнюк!

До клуба мы топали пешком, всё какими-то дворами и проулками. Пару раз Грик буквально на несколько секунд отходил к подозрительным типам. Наверно, это были сраные наркоши, те самые счастливцы, которых славный офе́ня одаривает чудесной пылью, потому что ни одному из них он не пожал руку.

В конце концов мы оказались в настоящей заднице, где, наверно, даже днём никто не чувствовал себя в безопасности. В темени узких проулков шарились тощие наркоши с жуткими рожами. Вдоль стен, как на витрине, стояли размалёванные старые тётки и силились сойти за молоденьких девок. И ведь не постеснялись надеть коротенькие юбки и блузки с таким декольте, из которого буквально вываливались обвисшие сиськи. А в одной из подворотен кто-то громко стонал.

По спине пробежал холодок.

В клубе ожидаемо грохотала музыка: что-то электронное с тяжёлыми басами. Толпа бесновалась в преддверии эйфории. От мерцания красно-зелёных лазеров рябило в глазах. Я дико боялся потерять Грика и, вцепившись в его плечо, топал следом. А топали мы, кажись, вечность, будто на хрен хоровод водили. Потом наконец зашли за бар в паршиво освещённый коридор. Там двое подпирали стены: один в чёрной кожанке и с татуировкой над левой бровью, второй в майке.

– Ты, дружок, кого привёл? – спросил тот, что в кожанке, когда мы подошли ближе.

– Это Лютек.

– Цветочек, значит? – воодушевился второй.

– У себя? – спросил Грик, кивнув на дверь.

– Заходи.

Мужик в кожанке и Грик зашли внутрь. А этот в майке подошёл ближе, хищно оскалился и спросил:

– Куришь?

– Нет.

Он обрадовался и протянул мне леденец. Отказать я не посмел – тут же развернул фантик, сунул леденец в рот и кивнул типа спасибо. Мужик протянул ещё один. Я снова взял и нервно оскалился, силясь изобразить дружелюбие.

– Глаза у тебя дивные, – выдал он.

И прям засмотрелся. Пялился так жутко, будто в пятое измерение. Потом опомнился и с прежней весёлостью спросил:

– Ты, цветочек, откуда этого пассажира знаешь?

– Грика? Так мы в детстве дружили.

– Что за прозвище у него такое?

– Да там… Да, короче, неважно.

– Ну раз неважно. А как тебя зовут, Лютик?

– Так и зовут: Лютек. Через «е». Люций.

– Дала ж тебе мамка имя. – Он хохотнул. – Девку, наверно, хотела, а вышел ты: весь такой бабочка, а в платье не нарядишь.

– Да катись ты!

– Ну-ну, притормози. Перед тем как тявкать, надо думать, согласен?

Я кивнул.

– Вот и здорово, Лютик. Вот и замечательно.

Он насыпал мне в ладонь горсть конфет, закрыл её в кулак и снова на меня уставился. Потом заторможенно обернулся на открывшуюся дверь и отошёл. А я с трудом сдержал вздох облегчения, потому что грёбаный Грик наконец решил свои дела и вышел из кабинета.

– Идём, – позвал он негромко.

– Увидимся, Лютик, – бросил вдогонку мужик.

«Да пошёл ты на хрен!» – подумал я, но вслух ничегошеньки не сказал.

Через танцпол, пробираясь сквозь потную толпу, мы вышли наружу. Уже похолодало и окончательно стемнело. Фонари горели только на Павловском в конце узкой улицы. Над входом в клуб светила неоновая вывеска.

– Слышь, Грик, зря я с тобой попёрся. Ещё этот хер угощать начал!

Я показал конфеты. Грик усмехнулся и выдал:

– Это Костолом. Он типа главный, сечёшь?

– Да мне насрать! Какого хрена ты меня в это дерьмо впутываешь?

– Не паникуй ты. Всего два пакетика: чисто на два адреса заскочим, и всё. За полчаса управимся. А потом в «Домино» – сэндвичи пожрём, лады?

Видать, тащиться в одиночку на эти два адреса ему вовсе не хотелось, он и заливал, типа ничегошеньки сложного и всё такое. Только вот нас запросто могли подкараулить наркоши, пристрелить конкуренты или повязать паладины.

– Слышь, Грик, реально стрёмно. Если паладины ещё и на этом меня поймают – мне звездец.

– Да не паникуй ты, ничё не случится.

– А если нас повяжут?

– Наркота всё равно у меня. Скажу, типа ты и не знал ничё. Ты, главное, сам не проболтайся.

Он остановился, грохнул руку мне на плечо и заверил:

– Слово чести: на дно не потащу. Два адреса, и всё.

– Чё-ёрт, – простонал я обречённо. – Грик!

– Чё?

– В задницу твоего Тоскали́ни Пье́тро!

Он заржал.

Наверно, всё-таки стоило послать его к чёрту и свалить домой – затея таскаться с офеней по тёмным проулкам явно была дерьмовой. И, может, в любой другой жизни я бы так не ссыковал, но в этой мой лист благонадёжности и без того был усыпан пометками. И я даже понятия не имел, как выкручиваться, если паладины нас реально повяжут.

Мы топали по пустым сумрачным улицам. Нормальные люди, видать, ещё засветло попрятались, а теперь исподтишка наблюдали, как в потёмках шарятся то ли бессмертные, то ли идиоты. Скорее идиоты, потому что бессмертным я себя не ощущал.

Наконец Грик остановился.

– Будь здесь, – велел он.

Ну хоть стучать в наркошину дверь не потащил – и на том спасибо. Видать, Грик осознавал риск, поэтому воровато огляделся и затолкал меня за низенький заборчик прям в кусты. Усадил и тихо повторил:

– Будь здесь.

Он то ли издевался, то ли реально перестраховался, но мне стало жутко. И ведь, говнюк, даже инструкций не оставил, типа что делать в случае облавы или другой херни. Просто засунул в кусты и свалил – пришлось ждать. Я взмок, как мышь, и сто раз пожалел, что вообще на его звонок ответил.

– Идём, – позвал Грик, а когда я вылез, весело добавил: – Последний пакетик, и в «Домино».

– Вы слышали? – с наигранным удивлением раздалось в темноте. – У нас тут офенечки торгуют. А ну сюда подошли!

Меня окатило кипятком, и пульс резко рванул к верхней границе. Грик шёпотом выматерился. Но мы стояли, как идиоты, и таращились на четвёрку рослых парней. Они шли вальяжно, будто были уверены, что никуда мы на хрен не денемся, а может, давали шанс свалить, типа пока целы. Но мы свой шанс явно просрали.

– Карманы выворачивай, – приказали нам.

Я и не понял, какого чёрта делаю, пока под ноги не посыпались клятые леденцы. Парни переглянулись, один из них подобрал леденец, развернул и осторожно лизнул.

– Конфетка, – усмехнулся он.

– Да мы не офени, – опомнился Грик. – Мы просто в клуб шли, не туда свернули. И это так-то сын городского главы. Вам чё, проблемы нужны?

Грёбаный фантазёр! Да нам таких звездюлей могли отвесить, потом бы лет сто звёздный атлас мерещился! Надо было просто молчать, а не вляпываться в неприятности! Ну какой на хрен сын главы? Бред собачий!

Топ-топ. Спокойно. Вдох-выдох.

Парни шушукались, как грёбаные сплетницы, спорили, шикали друг на друга. Потом светанули мне в рожу фонариком, и я окончательно трухнул.

– Похож, думаешь? – сомневались они.

Всё, что касалось семьи главы города, было засекречено. Кроме его жены – с ней он появлялся на разных мероприятиях. В сети снимков было много. А вот насчёт родителей, родственников и детей – крупицы. Ну типа известно было, что у него есть сын, что мать живёт на одном из островов Созвездия и что типа в прошлом году умерла его сестра. Просто журналисты поймали его во Дворце памяти в ритуальном зале, где шло прощание с какой-то немолодой тёткой. Ну и сразу окрестили их братом и сестрой. Глава ничегошеньки на это не ответил, так что информация так и гуляла по сети.

Парни долго соображали, потом дёрнули меня за рукав. В общем-то, это был последний шанс избежать проблем, но чужие пальцы на моей руке сжались намертво.

– Слотов-младший? – до хрена вежливо спросил один из них, продолжая слепить фонариком.

Было до одури страшно и дико хотелось в туалет – вот же ж грёбаный чай! Ещё Грик продолжал сочинять мне биографию, типа папка мой – городской глава который – вовсе не обрадуется, если узнает о нашей ночной прогулке, потому что как бы запрет, безопасность и всё такое. Но фантазия его быстро издохла, и он уже блеял что-то совершенно невнятное, повторяясь на каждом слове. Просто, наверно, ему было звездец страшно, ведь в кармане у него лежала чёртова «звёздная пыль».

В какой-то момент я даже подумал подыграть, ну типа тогда от Грика точно отвалят, но мысль эта быстро пошла в задницу, потому что умирать ни хрена не хотелось. В чём я убедился окончательно, оказавшись в машине между двумя телами, от которых несло ядрёным парфюмом.

В башке гремел оркестр туш.

– Сейчас доставим тебя домой, возьмём вознаграждение, и все будут счастливы.

Они радовались, а я понятия не имел, что делать, когда обман вскроется. Чёрт, в одиночку с ними было не справиться. Да они бы по-любому даже защититься не дали – набросились бы, как грёбаные псы, со всех сторон. Оставалось надеяться, что сильно запинывать не станут.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.