Алекс Сомм
Бабочка

ПАМЯТИ МОЕЙ МАТЕРИ

Отзыв на ЛитРес:

– Алекс Сомм – замечательный, самобытный автор. У него особая техника письма, пользуясь которой он превращает яркие, самодостаточные мазки в насыщенные искристыми красками слайды, которые в сознании читателя складываются в красочные, экспрессивные картины. Есть в них что-то, я бы сказал, врубелевское. Я бы назвал его манеру письма слайдовой. Его лексика в высшей степени современна, но не сходством с тем виртуально-компьютерным сленгом, на котором нынче принято изъясняться, а тем, что пронизана художественной энергией, такой редкой в наше время. Тексты его причудливы и легки, как полёт бабочки, а героини его – те же бабочки, что сев на ладонь и позволив собой налюбоваться, улетают. Если бы он был музыкантом, про него следовало бы сказать, что он нашёл новый звук. А ведь музыкальные группы, которые он в своих рассказах упоминает, тем и ценны, что смогли этого достичь. Автора заслуженно следует отнести к тем немногочисленным творцам, что понимают толк в поэтической прозе и заявляют об этом в полный голос.

Вепсайдская история

Эта женщина недописана

Эта женщина недолатана

Этой женщине не до пристани

Этой женщине не до ладана*

…И вот она садится сбоку на диван и надкусывает яблоко.

Так проходит любовь и шалость: надобно тужиться, чтобы сравнить плод с левой грудью, такой же налитой, идеальной формы – сравнение, лежащее на поверхности. Опять же, нога на ногу, напоказ – бедро, заключённое выпуклостью попки. Для неё любовь – это блик от стекла дорогой машины, видимоё из окна ощутимой высоты. И то, и другое – своё. Вот так я начинаю предавать её, и продолжаю это занятие.

Она ела своё яблоко, когда тонули в пепельных снегах мои аварийные пароходы.

Когда я вытаскивал своих покалеченных товарищей из ржавых трюмов.

Когда я танцевал на этих чертовски круглых балках на высоте приличного дома от поверхности залива, слепило солнце, внизу играла рябь, балка была мокрой, я танцевал от души, на полоске от 2 PR, всё, что мне доставалось.

Барышников танцевал под стук своего сердца, а я – под хруст собственных костей.

Когда мы на литр спирта делили одну лимонную корочку, единственный съедобный артефакт из ящика стола, в память о спусках и сдачах, и ушедших товарищах, умерших от ран и травм, задохнувшихся и сгоревших в безликих отсеках, поломанных и разорванных обрушившимися секциями.

И нынче я вёл свою перманентно хмельную и в меру вменяемую команду в последний и решительный прорыв, каждый день подменяя одного выбывшего другим, двух выбитых из строя – одним, пока у меня не оголялся район за районом.

Я прыгал в машину и мчался за расквартированными. Наскрести людей ещё на день, вырвать этот отрезок графика, назавтра – замутить на другом.

Опять захлёбывался огонь поддержки, и я ставил рубщика на сварку, зажигал. Стыковали стальные рёбра у меня давно уже слесаря и плотники, все, кто мог удержать электрод. Не хватало лепестков и кружаликов, а, местами, нас особенно доставали цанги, но мы перестраивались и забаламучивали снова. К полудню я засыпал за рулём на четверть часа, далее мне уже требовалось это дважды, до двенадцати ночи мной контролировался каждый клочок стенда.

Чем провальнее дело, тем крепче становилась моя решимость, шире улыбка. Я не считал потери. Конструкция росла на глазах.

– Ну ладно, ты расскажи, когда проставляться будешь?

– Да дурное дело-то нехитрое. Тут главное, чтобы закуска была подобающая. Кошерная, стало быть.

– А, кстати, говорят, кошерная, это когда следят, чтобы приготовленное мясо было нетрахнутое. Вот на Востоке овцу, которую трахнут, нельзя уже есть.

– Вот они и голодают, а овцы стадами бродют, стало быть.

– …а я тут видел в продаже водку кошерную.

Конченый, я конченый. Ремень фонаря через плечо, как Калашников, увесисто – рулетка в кармане как РГД, блокнот, ручка, маркер, мел в капсуле от киндер-сюрприза, как армейский медальон. Комбез чуть жмёт в плечах, подтягивает плечи. На лацкане – значок, на поясе цепь от связки ключей.

А креста – нет. Прости меня, мама. Да здравствуют любимые… Вперёд. Через пять минут лёгкие полны дыма, высокий лоб в копоти, колени и локти – цвета окислов железа, гузка мокрая.

Ребята мои, ребята… Я вас одену, обую, заработаете денег. Только рты бы ещё зашить, чтоб водку не пили. Я вёл вперёд это отребье со всех концов страны, и это было как в добрые старые времена, когда Фреди Меркури ещё не был голубым, и «слэйды» хрипели под гитарные риффы, как будто грохотали русские кувалды, порождая гордые обводы кораблей.

Вот сидит она непричастная

Непричёсанная – нет ведь надобности

И рука её не при часиках

И лицо её – тень без адреса

Она приезжала на день, на два, насколько удавалось вырваться, и я припадал к её губам, едва доводил до машины, пока нас уносил лифт, едва она могла дойти от душа до постели. Когда при встрече, после каждой близости, после каждой мной придуманной причуды лучились её глаза, не бывало лучшей награды.

А из окна моей высотки – изумительный вид на летний залив, испещрённый яркими лоскутами парусов. Ранним утром она перегнулась через подоконник, вдыхая прозрачный воздух. В коротком халатике. На голое тело. Я был с ней всю ночь, но не смог устоять.

–Ну что, не видать там Красной Армии? – и приподнял сзади халатик.

Когда я, стряхнув с себя дымный грохот контрастным душем, с азартом вышагивал по улицам, что-то вспыхивало в глазах встречных тёток. А я нёс на губах вкус её поцелуев, и что-то из этого не могло укрыться в моей улыбке. В то время я проваливался в забытьё, упиваясь её глазами напротив, и обнаруживал вдруг, что беседую в упор с мужиком.

До полтретьего ночи мы занимались любовью, потом вдруг – звонок, минутные сборы, срочный выезд, полчаса бешеной езды по обледенелой дороге, причал, пароход, два часа скрупулёзных обмеров на пронизывающем ветру, дорога обратно… Она спала. Я тихо разделся и, с чрезвычайной осторожностью, взял её спящую.

Жуткий хлоп ресниц и… знакомое сияние. Когда всё закончилось, счастливый смешок:

– Просыпаешься, а тебя уже куют! – и мило смутилась.

В гостях, после крепких возлияний со старым товарищем, на выходе застал её звонок. Я, двадцать минут, как потом рассказали, говорил с ней. Звёзды спустились и стояли рядом, в феврале вдруг зацвели обои, я повёл её по лунной дороге, пролегающей по заливу, где-то далёко во тьме за окном, и дальше, по водам Мирового океана, по безбрежной Вселенной, она не хотела отключаться и я не мог остановиться, не задумываясь, кто нас слышит. Оказалось, друг собрался меня проводить и уже ожидал во дворе. Меня не пустили.

Жена хозяина заслонила дверь и крепко поцеловала меня в губы, единственный раз за все наши жизни.

Я кружу по заснеженным улицам, вечер и ночь. Я ловлю набегающие гроздья огней и яркие надписи, как названия новых неведомых книг. Это горькие книги разлуки, и мне все их придётся прочесть. Их несметное множество, кратких и длинных, но мне всё же придётся другие себе написать. Когда эти иссякнут. И я вновь постараюсь вернуться к себе. То ли часть меня просто умчалась с тобой, то ли странное это жилище опустошилось. И я вновь нахожу неизвестные прежде страницы, в оголённых ветвях, на аллеях в твоём Монрепо, в бастионах забытого даже троянцами вечно зелёного мыса, на горе у подошвы Циклопова колеса.

Да, и где ещё льда?.. на оконном стекле, на моём подоконнике, ближе и ближе, остаётся впустить его внутрь, и, тогда, отраженье твоё морозной картинкой останется. Изнутри на сетчатке, затем чтобы всё, что отныне увижу, носило бы твой отпечаток.

Когда она впервые качнулась, щека к щеке, и её ресницы затрепетали по моей коже, как упрятанная между нашими лицами бабочка, я был сражён этой беспримерной невиданной доселе лаской, как падением стотонной конструкции, и, показалось, мы – две ладошки одного существа. Я пролежал до рассвета без сна.

Я был уже болен, неизлечимо, но не желал осознавать этого. Чудовищная самоуверенность влекла меня вперёд. Эта музыка должна быть вечной, если я заменю батарейки. Пока болезнь не скрутила меня бесповоротно. Я прибегнул к медикаментам, всем возможным, и остался на ногах, не сбавляя ритма и накала. Я был уже предан, вместе с тем, что моя честь и моя война бушевали на клочке шагреневой кожи и даже не на её груди. Интернировали меня гораздо позже, другие люди, я уже был один, лишён определённой цели, и – с этим – разоружён.

Ничего-то в ней не раскается

Ничего-то в ней не разбудится

Отвернёт лицо, сгонит пальцы

Незнакомо-страшно напудрится

Она тогда оказалась в Египте. Раздавленная пряной мощью Востока и алкоголем, впервые один на один с тысячелетним спектаклем, она в одну ночь влюбилась в молодого араба. Я почуял всё сразу, оголёнными тогда нервами, когда оборвались SMS–ки в первый же вечер её приезда на Синай. Час за часом нарастала тревога, тогда я поднял инструмент и спустился внутрь стального скелета. Опалённый металл мрачно и равнодушно обступил меня. Этот раунд я всегда выиграю, как и последующие, с этим противником – железо и углерод – всё…

Темень за окном, когда так поздно, что становится рано. Близится момент, когда умрёт последний звук в телевизоре и последний луч в торшере. Я возвожу вокруг себя бруствер из оригами – черновиков, держа оборону от звенящего безмолвия и слепящей тьмы. Завершить, прежде чем противник навалится и сомнёт. Кто-то украл моё сердце. Я думаю об этом и это страшит. Этот человек называет себя *utova@yandex.ru

Я видел, как ей больно, и узнавал симптомы. По возвращении я позвонил сам, на третий день. Две недели отчуждения, невнятицы, именно в тот вечер, когда она решила вернуться ко мне в постель, сходя с ума, пока она была в душе, я вскрыл её сотовый:

Сообщения. Отправленные. Мне она никогда так не писала, причём я был твёрдо уверен, что она не знает английского. Оглушённый, я тем не менее не мог не ощутить дыхание истинного чувства в нескольких словах, построении фразы. Я перечитывал её письма снова и снова, что-то смешалось, казалось, это могло быть или обращено ко мне. Я выходил на балкон над проспектом и пытался привыкнуть к этому миру, где нет больше места для меня.

Сообщения. Принятые. Ей никто не отвечал.

Когда она вышла из душа, я стоял с мобильником в руке, как с дистанционным пультом, которым остановил сердце. Мир не раскололо огромной кометой, не взорвало вспышкой. Так применяют криогенные технологии. Среди огромного раскалённого города меня сковало арктическим морозом. Она не должна была этого видеть, я мог двигаться и поэтому боролся, напрягая все мышцы для прилива крови.

Она не заметила. Путь, усеянный поцелуями в прозрачном воздухе, когда нас бывало только трое: я, она и пенистый ледяной прибой, закончился. Я не успел уйти до того, как она пришла из душа. Думать при таком о мокрых носках… ладно. Я просто знал, стоит мне обуться и выйти, кожа со стоп слезет, как чулки, и я буду бороздить проспекты со своими стигматами, как второе пришествие, среди запертых вокзалов.

Но она меня не выпустила, она кричала о любви, впервые, и была так молода и естественна, как никогда уже не повторится в моей жизни: стройная полуголая коленопреклонённая леди, прекрасная даже в горе, к которому я не имел уже никакого отношения; и родители за стенкой, а я пытался выждать, когда она заснёт, чтоб уйти.

Я лежал рядом с ней и читал напряжённо что-то, страница за страницей, и косил глазом, когда она засыпала. Стоило мне подняться, она вскакивала и одевалась. Наутро я не выдержал. Заморожен внутренне, я коснулся её, поцеловал и не смог оторваться до вечера. Я словно видел себя со стороны, как я касался её тела, неутолимый, какими бывают только материализованные призраки. Я держал её налитые груди, дольше, чем ей этого хотелось, целовал по очереди, стискивал по очереди и, – одновременно. Потом опускался губами ниже. Почти сутки она отчаянно выясняла, как это возможно. Вернуться ко мне.

– А вот так, и так, а так мне нужно почти кончить, иначе не войдёт, – я был неутомим, и, наконец, у дверей:

– Это какая-то истерия…

Ленинград. В асфальте вся планета. В чёрных лужах – стылая вода. Уходите. Пусть наступит лето. Ну а после – осень навсегда.

Что мне делать с ней отлюбившему

Отходившему к бабам озимью

Подарить на грудь бусы лишние

Расстелить золотые осени

Она всё равно оттолкнула меня, потому что сама вызвалась сделать себе больно, но не могла этого мне простить. Неделю я забрасывал её стихами, звонками едва ли не круглые сутки, всё было напрасно. Когда я решился уехать, не в силах жить без неё в этом городе, я прочёл SMS – ответ:

– А со мной?

Она выдвинула десять или двадцать условий:

• Выдумать легенду нашего знакомства по Дугласу Коупленду

• Не приближаться к воспитанию будущего ребёнка

• Пользоваться скрабом для кожи

• Выщипывать светлые волоски из ушей

• Дальше я не помню.

Она сказала, что снова собирается в Египет. Я согласился. Оказалось, что она собирается в Москву, с подругами, но без мужей. Я забурился в какую-то шхеру на Чкаловском. Слал стихи всю ночь, ответно меня по сотовой целовали уже все подруги, луку поевши. «После Бологого» меня пригласили за соседний столик разрешить спор, является ли некое матерное на "Б" литературным словом. В дискуссии участвовали две увлекательные девицы и двое гастарбайтеров. Диспут развернулся не на шутку: два вина, водка, два пива, и трудно было удержаться от лекции. «До Москвы» я не додержался, но один телефончик девицы в память уцепил.

Почти год меня закидывало всё дальше и дальше, с моим полным ощущением, что я разыгрываю кукольные сражения с разными командами, пока не оказался за окраиной Мегаполиса, в такой глуши, словно я на задворках цивилизации. Все ушли, как дети в школу.

Она побоялась позвонить, уверена, что я давно с другой. Я думал, что заплатил слишком высокую цену, чтобы быть с ней, и это не было полной правдой. Наш рок-н-ролл, наш хэви метал. Переложил на русский слэйдовскую «Cause I love you», и всё равно получилось к блоковской Незнакомке. Ни одна девушка мне этого не простила. Потому что – ни к кому, а значит, к другой.

Или, думалось мне, этот мир с его Богом – попроще. Один любит, другой – нет. И многие из тех, кого я знал, не пережили этого открытия. Ни в коей мере их не оправдывает, но – живут же без сердец. От берегов наших детских стихов до вычурных масок нас окружающих. А меня всё ещё проносит мимо них по стремнине, разрешённой алкоголем. Когда я хочу, чтобы мне позвонили, я высекаю из себя беззвучный сигнал в пространство, и это непременно случается. Нужно только нечеловечески желать этого.

Не дождавшись, я сел в машину и помчал по обледенелой дороге. Мне нужно было непременно её увидеть, и я летел, непрерывно курил, летел до самого железнодорожного переезда. Как раз закрыт. «…Трясясь в прокуренном вагоне, он был бездомным и смиренным…»

Рельсы, а совсем рядом – гранитный карьер. Я легко развернулся и в один миг добрался до поворота к своей цели. Машина быстро разогналась, а ничего, кроме полной скорости, мне и не было нужно. Лучи фар метались и метались по заснеженной колее, казалось, целую вечность, и, что за диво, можно забыть про зеркало заднего вида, но я успел заметить, как сверкание впереди пропало и машину объяла тьма. Мой рок-н-ролл… «на скользком склоне от рельс колёса оторвал».

Я воспарил.

Я приеду к ней как-то пьяненький

Завалюсь во двор, стану стёкла бить

Перепутаю тризну с праздником

А не впустит, то – так тому и быть

***

«Я пробую не жить, а возвратить себя в цепочку жизни, вереницу событий, красок, поцелуев, снов,– и вновь ловлю себя на том, что умер. А эта осень вызверилась жить, и я в глазах твоих как роль читаю. Я эту роль из прошлой жизни знаю, и вновь гадаю: не забыть – забыть…»

* Места, в которых происходили все эти события, издавна населяли вепсы, и многие называют себя их потомками.

* Приношу извинения за переработку стихотворения Л. Губанова, которое попало к герою в усечённом виде в романе А. Битова "Улетающий Монахов", но требовало завершения главным героем

Золотые чусы

Она и не подозревала, что серёжки ей куплены в форме её запретного цветка. Едва завидев на витрине эти уютные золотые створки раковины, будто отороченные по краям сверкающей алмазной крошкой, он ощутил, как низ живота залило теплом.

И всё, что он знал, это жгучее желание приникнуть поцелуем к этим золотым губкам, прильнувшим к аккуратному ушку, олицетворявшим золотую копию вечновожделенного. Надвигая на брови каску, он ощущал себя в гермошлёме и словно погружался в волны Балтики, согретый живым видением.

Водка… Она плескалась в рюмках жидким кристаллом, усиливая резкость и яркость видения, в ней купались причудливо солнечные лучи из вечно открытого настежь окна, и прелесть мандаринового сока текла по пальцам, смешанная с горечью масла из кожуры, иначе подсушенные плоды было не очистить. Мандарины мялись в руках красным золотом.

В чём заснул, в том и встал. Лацканы парадного пиджака вылезали из-под куртки, мешали вести машину. Галстук душил. Он матюгался молча, косясь на мятые брюки. В голове шумел айвазовский синдром. Пробирался к порту задами, гаражами, пасуя перед гайцами. Там, в ящичке под компом, рюмка коньячного спирта, с немецкого парома. Заведомый переход в другое измерение. Где нет боли, внутренних терзаний, мерзлоты под скальпом. Одна рюмашка высвобождает тайники радости, на дне которых сверкали всё утро после обморочного пробуждения золотые чусы.

И не знала, что она в серёжках, как замкнутая в золотой клетке, и глазищи зелёные из-под густой, наискосок, чёлки, – внутри. А серёжки выходят на передний план и заслоняют всё. И линии все плавные, и сходятся там, где надо, как в Масштабе Бонжана, закономерно и удивительно. В выпуклых и немного высокомерных складочках он видел теоретический чертёж корабля.

Так и катились эти чусики на круглых ушках, к вящему удовольствию хозяйки, услаждая его взоры. Тусили как-то у её подруги, с подругами, кругом их питерские дворы, арки, где они росли вместе, учились отличницами, влюблялись, напивались.

И после нырнул он в её постель, она вся жаркая, глаз сверкает, как серёжка в ухе, пьяна и роскошна. Он набросился, внутри натянулась сладкая струна, овладел, забился.

А она захохотала гортанно, разбросав руки: – Чего ты стараешься, я без Кузнецовой всё равно не кончаю. Сейчас ей позвоню…– И затыкала неверными пальцами в кнопки телефона.

…А про то, отчего она те серёжки носит, она так и не узнала. Отчего у него горло перехватывало, как горячим полотенцем.

Сама она гордилась втайне своей грудью.

Моя медовая горечь

Моя Эмбер… Янтарная капелька пахучей смолы, проворно выдавленная Творцом из древа жизни и выпущенная… из вечности в вечность. Я частенько отворачиваю лицо от тебя в сторону, моя нежная Эмби, чтобы скрыть невольно странное выражение лица, которое ты чувствуешь. Ты не должна догадываться о моих надуманных муках, это дрожжевое тесто я внезапно обнаружил внутри себя и сам запустил и поддерживаю брожение.

Моя пресловутая Эмбер, меня изводит изнутри крепчайший настой медовой горечи, у которой к тому же ледяной привкус бесконечности. Бесконечности беспощадной, показавшей мне тебя на миллидолю секунды в общем бесконечном полёте сквозь стылый космос. День нашей с тобой встречи наступил слишком поздно для меня, хотя и через одну дверь от вечности. Тому стукнуло три года.

Сейчас я рад и тому, что на дворе приземлилась неземная форсайтия, словно усыпанная жёлтым пухом. Как ни странно, она напоминает мне заиндевевшие ветви русских деревьев.

Я не знаю, может быть, Эмби просто мой янтарный символ на длиннотах и широтах пути, но… вот она из плоти и крови восторгается каждым вздохом.

Ради таких, как ты, бросают свою страну, совершают побеги из тюрем и выбирают добровольное затворничество?

Нет, с тобой дело принимает иной оборот. Ты сама пришла и оставила позади своё прошлое. Принесла яблоки и разлила аромат, подарила тесное стремя и сладкий изгиб луки седла. Отвела в полон и посеяла пламя, и как же мне быть со всем этим?

И вот мы увлечённо меряем шагами поворотистые и уклонистые улицы Праги и иногда пересекаем её прямые мосты. Как ты переставляешь ноги, это отдельная песня, когда я впервые это увидел, я сразу задался мыслью: как же работает этот сложный эксцентрик. Созданный природой из ног, бёдер, таза, комбинации мышц… Этот мысленный тупик разрешила широкая, детская, задорная улыбка, в которой была такая ясность и естественность, что в это просто не верилось.

Наше знакомство произошло зимним вечером на трамвайной остановке, чешская столица своим гостеприимством вызвала у меня ответное притяжение. Пивной хмель драгоценного вкуса, обыкновенный для уютных городских подвальчиков, от угла к углу повышал градус нашей взаимной симпатии. На мою беду, гомосексуалы мою филантропию трактуют на свой лад, и частенько меня принимают за своего. Я улыбался на все четыре стороны света так, что с обеих сторон улицы потянулись вихляющие бёдрами юноши с серьгами в правом ухе. Меня тут же взяли в оборот: «Хай, я Зденек»…

Я всегда испытывал глубокую обиду в этих шашнях, а если бы кто ещё мог и увидеть?

Эмбер меня спасла от уличных откровений, шагнув с тротуара навстречу. Её брат в бытность её на родине занимался боксом, и она мигом оценила, как я рефлекторно становлюсь в боевую стойку. Ноги и ступни расступились в готовую позицию, а руки закрыли корпус локтями и кулаками голову. Одно прекрасное мгновение отделяло пражских симпатяжек от серии ударов, явно необдуманных. Эмби налетела пожарным огоньком из сумрака и своей причёской ослепила мне левый глаз, этого оказалось довольно, чтобы сбить накал.

Мы долго хохотали потом над моим английским, который я выцеживал из себя, сжимая кулаки.

А потом мы оказались у неё на квартире, я сидел в кресле со стаканом в руке, она стояла у окна (тоже со снарядом), спиной ко мне в своём простом и ладном платье, а когда обернулась, то оказалось, что у неё открыта грудь. Казалось, она распускается, подобно весенней цветковой почке, навстречу мне. Её волосы… Рыжий костёр тлел у меня перед глазами всю ночь, нырял мне в колени и взмывал выше головы, а в рассветных лучах разгорелся у самых моих губ, где и притаился на груди.

Ближе к полудню она окончательно проснулась и посмотрела на меня как на старого знакомого:

– А что ты делаешь в Праге?

– А я скитаюсь. Вернее, я скрываюсь… В России у меня вышла закавыка…

Сотворение мира

День седьмой: Бог отдыхает

Мой приятель был чиновником средней руки, но с большими амбициями. И мне предстояло удостовериться в его ловкости, которая позволяла ему срывать свой куш даже там, где, казалось бы, заряжен медвежий капкан. Это был гений казнокрада, к своему делу он подходил как, скажем, Георгий Товстоногов – на моей памяти – главреж ленинградского БДТ, человек, создавший уникальную плеяду артистов в своём театре и потрясающие театральные постановки.

Я бывал свидетелем его лицедейства, и я должен открыться и поведать об этом.

Как-то, погожим летним вечерком, он оторвал меня от раскопок моих полевых блокнотов и предложил назавтра вместе отправиться в центр.

– За мной пришлют машину!

Почему бы и нет, у меня было наготове одно из небольших дел в городе, требующих вырваться из нашего зелёного микрорайона.

Наутро я связался с ним, почувствовал спешку, скорее, напряжение, встретил его на густо уставленной вязами улице и переиначил, было, напряжение на его плотное похмелье.

Он бегло окинул меня критическим оком и произнёс загадочное:

– Выглядишь ты солидно…

Машина, однако, была служебной, с личным шофёром гоголевской наружности. В иллюстрациях к «Ревизору» я припоминал такие вздёрнутые носы, оттопыренные уши и кудрявые чубчики. Как только мы разместились в салоне, мой приятель посыпал обиняками. Он авантажно ткнул меня локтем в бок и зашуршал папками в своём портфеле:

– Ознакомьтесь, пожалуйста, с материалами… – и уставился мутными зрачками в мои глаза. Наш шофёр затылком обратился в слух.

«Не уши, а ручки от чайника!»

Наш приятель неотложно брал приступом затылок водителя, словно альпийский Сен-Готард вместе с Суворовым:

– Товарищ из генпрокуратуры, приехал как раз по этому делу…

Именно тут по закону жанра у меня зазвонил телефон из другого города, и звонил старый коллега из другого ведомства, который довольно редок на связи. Мы перекинулись интересами, доверительно, но полуофициально и бодро закончили.

Атмосфера в салоне изменилась, в глазах моего приятеля сверкало и переливалось восхищение: имя-отчество моего телефонного друга совпадало с высшим кремлёвским кабинетом – выше только куранты; уши водителя вывернулись наподобие локаторов.

С самым серьёзным видом и полностью неопределёнными намерениями я наблюдал в последующие минуты приезд в одну из местных контор: шофёр удалился и исчез (производится опасливый доклад), у борта замаячил гендиректор с самыми верными документами в дрожащих руках. Я не мог определить граней и рамок этого амикошонства, а каверза, тем не менее, складывалась по заведённому порядку в конкретную сумму.

Мой приятель остался невероятно доволен исходом вылазки и предложил тут же отметить это коньяком. Я сослался на занятость и ушёл по делам.

– Теперь меня ищут серьёзные люди, и появляться в этой стране мне нельзя. Они отдали солидные деньги, и никто не поверит, что для меня это был невинный розыгрыш.

Как ты смеёшься, раздольно и широко обнажая дёсны. Так у нас девушки давно не смеются, это не комильфо. Это себе позволяют только дети, неиспорченные подиумом.

На прощание европейское небо выдало феерическую ночь. Я подкрался к Эмбер, не отрывающуюся от окна и прошептал на ушко:

– Не смотри на полную луну, клычки вырастут…

Она отшатнулась, гибкая, как дуга лука, легко произнесла:

– Вот тогда я бы тебя укусила… Лучший вариант устроиться навсегда вместе…

Мои чемоданы уже были готовы, двигаться наутро дальше по этой нелепой планете навстречу неизвестной мечте. И нам предстояла долгая переписка.

Эмбер по скайпу случайно коснулась темы местных женщин. Я не нашёл ничего лучшего, как поведать дежурную легенду, передающуюся по вахте, как сменщик пытался провезти на режимный объект в багажнике машины женщину. Почему-то в ней фигурировала всегда врачиха русского происхождения. Но эта попытка легендарно пресекалась местными спецслужбами. Каким образом им удавалось просчитывать эти секретные ходы – одному аллаху известно.

Эмбер занавесилась ослепительной улыбкой, и от монитора потянуло стужей, как в зимней Москве от «палёного» стеклопакета. Её ледяная ярость – это наивысший сорт ярости, присущий только подлинным душегубам, и, в частности, оскорблённым женщинам. Она сухо свернула разговор и через неделю объявилась у меня в аэропорту Акабы, и никому неведомо, чего ей это стоило. В аэропорт я опоздал, меня поджаривали тупыми звонками по рабочему проекту, некоторое время я затратил на их гашение.

Я думал, что побегу впереди машины к её отелю, и в очередной пробке на забитых улицах я не выдержал. Но и скок – подскок, как раньше, не сработал. После климат-контроля в салоне машины улица хлестнула по лёгким печным жаром. Буквально у дверей отеля мои ноги подкосились: ей-ей не проблема, капсулу под язык, такое иногда случается, жарковато сегодня…

Ну, здравствуй… Она ответила по-русски. У неё оказался неотразимый грузинский акцент, и слова она будто выпекала на губах, и тут же это живо напомнило, как грузинки стряпают и готовят ласки, словно стряпню, чуткими пальцами и гибкими руками.

Вечером мы спустились к набережной. Эмби глубоко задышала:

– Почему-то море здесь пахнет голландской карамелью…

Она подтолкнула меня к некой мысли:

– И поэтому-то ром-бабы здесь стремятся к морю…

Много времени я потратил на английское объяснение своей шутки, посреди улицы, для упрямо восставшей Эмбер. В сухом остатке она махнула рукой:

– Не зря говорят про вас, русских, что вы сами не знаете, чего хотите…

Бросив последний взгляд на карамельный залив, который лубочно чертили белые яхты, она его приложила на прощание:

– Хочу шторм! Как в Атлантике…

Многоликий и многоголосый восточный базар мне претил всегда своей гортанной шумихой, полосатыми сумерками, большими голодными ртами. Моя Эмби скоро миновала ювелирные россыпи и седые осколки и углубилась в местные мастерские, куда и я-то не заглядывал. Я увидел узловатые честные руки подельщиков, а не торгашей и катал, ввалившиеся глаза художников. Песчаных дел мастер горячо завлёк жестами Эмбер, в прозрачной колбе он начал набивать цветным песком её силуэт, я рассмеялся над ним:

– Ты не найдёшь такой цвет!

Он оскорбился как ребёнок и как поэт, я взглянул на неё его глазами и отошёл в сторону. Видел бы он мою девушку в Лондоне, в чёрном бушлате с обшлагами и коротких перчатках – бахромой и цветом – в гвоздики, над росистой Темзой – боюсь, что не нашлось бы у него таких цветов.

Пустыня, древняя пустыня пленила Эмбер как эталон первозданной вечности. Однажды, в наших беспечных поездках по пескам я сбил тщедушного пустынного зайца.

Эмбер упала перед ним на колени, заламывая руки.

– Убийца! – снова и снова бросала она, роняя слезы в несколько карат каждая, и не было мне прощения на этом свете. Эти слёзы не оставили мне выбора: ничего прекраснее в жизни я не видел.

Знакомства Эмбер с моими коллегами всегда принимали неожиданный оборот, и я чувствовал в этом некоторый оттенок собственной вины. Накануне её встречи с Массимо у меня с ним возник диспут на тему итальянской культуры и её влияния на моё пионерское детство.

– О, а я помню песню итальянских партизан! Как там, о мамма, чао?

Массимо с удовольствием прищурился:

– О нет, сейчас это гимн итальянских коммунистов… – и замурлыкал –

– О Бэлла чао, чао, чао…

Выступив навстречу Эмби, он задумчиво пропел гимн компартии, она попятилась. Массимо был поражён не меньше её и испуганно поведал:

– Весь день теперь не могу отвязаться от этой мелодии!

Через минуту они уже мило перебрасывались шутками о лондонских пабах. Проклятье!

Максимке тридцать два года (а выглядит на 25), он рослый, великолепно сложенный брюнет с гипнотическими глазами, увлекается плаванием и мотогонками, и при этом у него оксфордское чувство юмора.

Всё остаётся позади, когда моя девушка касается моей щеки и уводит меня за дверь офиса, до утра, и как будто навеки.

– Ну что ж, Эмби, у тебя есть маленькая тропинка, буквально два с половиной метра, и тебе нужно всё успеть!

Она опять стоит у окна, а я сижу в кресле. Она сама выбирает одну из наших любимых композиций «Юрай Хип» – Странствующий – и под неё проскальзывает свои метры на высоких каблуках, по пути оставив на ламинате абсолютно всю одежду. Она совершает эти шаги ко мне, словно под венец, но я не могу разобрать, это возвышает или подтачивает моё сердце. Вероятно, и то, и другое…

– Я-то это могу, а вот что ты можешь? – она оплетает руками мою шею, приземляясь мне на колени.

Ты узнаешь…

Я пытался подпевать Дэвиду Байрону, этот бессмертный вокал захватывает меня с первой же ноты и не отпускает никогда, она тишайше опускала глаза долу:

– Exciting,… – А потом настырно взимала долги, упругая, как всплеск волны:

– Это не твоё… Ты солируешь как Норман – Smokie, ты понимаешь? Твой тембр абсолютно чужд «Хипам».

Она была права.

Когда прошло некоторое время, и мы снова набрались сил, Эмби вдруг проявила нездоровый интерес:

– А какой у тебя был самый необычный секс?

Костяная нога

Незадолго до Рождества мы оказались порознь, моя девушка Катя попала к своей подруге на работу, в ночную смену. Та работала на складе временного хранения на ЖД-станции. Они там застали неожиданный снегопад, ночной мир стал пушистым и сказочным, чем потребовал праздника – они дали праздник, и посреди ночи профессиональный педагог Кэт учинила борцовскую схватку с подружкиным мужем на свежевыпавшем снегу, обочиной рельсовой ветки складского тупика. Дело окончилось, как и должно было, переломом ноги. Подружка обворожительно смеялась, у неё этого было не отнять – губы были как ольховый огонь на белом мраморе (ольховые полешки вспыхивают как великоустюгский порох), мне всегда чудилось в её улыбке нечто новогоднее.

А на гипсе Кэт она маркером сакраментально начертала:

– А вот нефиг с чужими мужиками в сугробах валяться. Бог не фраер…

Этот гипс я не позволил выкинуть: у меня была настенная полка тёмного дерева. У неё появилось украшение в виде болванки длиной валенка без ступни, рядом оказался забыт крошечный тюбик мази для губ, кажется, ацикловир. Долгие годы, вплоть до расставания с отчизной, смутное сочетание этих предметов волновало моё воображение.

Где-то в эти же дни я заканчивал последние дрязги со своей бывшей женой на нашей последней квартире. Ничего из имущества я не взял, ничего не потребовал, моя бывшая и её мамо стояли потерянные посреди своих комнат. Баталий они не получили, и поэтому на выходе моя бывшая женщина ловко прыгнула сбоку и толкнула меня об стену. Расчёт был верен: я остолбенел, развернулся, проглотил её наглую ухмылку и в сердцах ударил в дверь кулаком. Не дожидаясь вечера того же дня мою руку снарядили гипсом в травмпункте райбольницы.

Когда мы с Кэт снова увиделись, мы сразу даже не могли решить, куда нам вначале податься, на паперть или в постель, просить милостыню или радоваться жизни. А потом мы так забавно мерялись гипсами, и наши новые тела неточно подходили друг к другу, и мы возились в своей кровати, как два полуробота, первые и «универсальные солдаты» любви. А мне всё хотелось подложить свой гипс прямо под бедро Кэт – и обломки кости шевелились болью, а она в свою очередь заехала своим поленом мне в ухо.

– У меня нет такой истории… – задумчиво протянула Эмби и чертыхнулась, зачеркнув воздух рукой: её часы на правом запястье онемели. Я называл это «гринвичем»: чуть что не по Эмбер, часы её «давали Гринвича», и стрелки отскакивали на попятную, замирая навсегда. Одно время она складывала такие часики в один ящичек, а потом скопом выбрасывала.

– У нас будет новая история!

– Да неужто? – и Эмби решает затаиться на моей груди.

– Конечно! Ты просто наденешь тёмные очки и ажурные чулки, а я покроюсь белой строительной каской. Под матрас подложим монтировку.

– Гадкий… (Ugly…)

С раннего утра мы отправились на автомобильную прогулку в пустыню, невесомые и словно израненные после бессонной ночи. Даже не прикосновения, а взгляды на обнажённые части тела поверх одежды вызывали слабые электрические импульсы. Эмби удивительно уместилась на своём сиденье, вытянув высокие ноги наверх, на «торпеду». Я слушал волшебную музыку двигателя и изредка взглядывал на рыжеволосую женщину рядом – валлийский мёд и золото друидов – и никому не легче от этого. Дорога извивалась среди пологих песчаных склонов, нежно – волнистых. И тут-то из-за очередного бархана вдруг хватануло по глазам, со всего маху, широкой господней дланью. Вся эта синева сбиралась по капле со всех закоулков планеты, а здесь взяла да и пролилась во всю библейскую высоту. Тут и там повисли белые дымки разрывов, это архангелы только-что обменялись залпами небесной артиллерии с падшими своими собратьями, но битва осталась не окончена, и мне стало отчаянно страшно, что придётся уходить туда, в непрекращающееся сражение Отмеченных, но себе подобных. И на чью сторону нас определят – не нам выбирать, по страстям нашим, а с Ним особо не поспоришь…

Машину вывернуло на бездорожье, на ровный, как площадь, исполинский стол, а в конце площади стиралась грань между небом и землёй. Едва различимо там установились два пылевых столба с туманным клубящимся входом между ними.

А я уже не чувствовал и не видел, как моя женщина рычит, сцепив зубы, и обеими руками выворачивает тяжёлую ногу водителя с педали газа. Ей не занимать храбрости, как не занимать и силы.

Автомобиль постепенно замирает в кружении, и она долго смотрит водителю в лицо потемневшими глазами, держа за остывающие плечи.

Снимает замершие часы с запястья и выбрасывает за окно.

*

Эмбер – мой закатный янтарь, пронизанный последними тёплыми лучами. Завтра уже наступило, для всех, но в нём безмолвно и привычно нет присутствия меня. С этим не поспоришь, как и с пустотой в спичечном коробке.

Но мне ли не знать, что креманка твоя насыщена и полна, как и колодезь полупустой русской деревни средней полосы.

Подожди, сейчас кто-нибудь непременно появится, вместе с первым криком чайки, оторвавшейся от берега в сторону синего моря.

Улица Вагнера

«…Беззаботная тишь после обеденного дождя. Широкая лента уходящего вдаль асфальта омолодилась, обрела ровный тёмный тон и множество прикрас. Мелкие зеркала сбежались стайкой на его полотно и отражают незаконченные фрагменты веток, украшенных глубоко зелёными листьями. В отражениях пропадают – прозябают их пожелтевшие собратья, редкими монетами рассыпанные ненастьем как свежевыданный аванс наступающей осени.

Вдоль асфальта тянутся рядами мокрые стволы – извилистые складки коры приобрели окаменелость, а намокшая стена дома напротив выглядит рыхлой. Белые кирпичи промокли неравномерно, ближе к краям, и чёрной аэрозолью на них в два ряда кричит воззвание. В память о палящих днях оно гласит на неизвестном языке:

«Посоны

го на реку».

Под навесом автобусной остановки царит предельно сухая, оживлённая обстановка. Оттуда пристально сканируют редких прохожих, пока те не проколются и не попадут в цепкие лапы. Стоит беспечному путнику потянуться в карман за сигаретой, как тут же к нему от остановки устремляются вольные стрелки. С наживой они возвращаются под навес, в узкий круг единомышленников. Это местные бриллианты мутной воды, они олицетворяют на этой улице тему Грааля. У них, на узкой скамье в две жердины, укрыт заветный пузырёк, и вечер пристраивается в очередь за днём под негромкие рассудительные речи. Изредка доносится, как они вносят серьёзные коррективы в свой распорядок и разводят турусы:

– Эй, не колготись… Я разливаю…

– Ну так начисляй по-бырому…

И драгоценный сосуд победно мерцает в руке Парсифаля…

И эти глаза в глубине улицы, распахнутые навстречу именно мне. Горящие посреди асфальта так, что в этой радости тонут разные ослепительные солнца, и, наконец, угадываются отсветы горящих мостов из прошлого.

Словно моя первая кража…

Тот же трепет перед неведомым – неискушённость торжествует – и разбавляет решимость, гремучая смесь переполняет сердце и клокочет, надрывая клапаны. Тогда я надвигаю поглубже картуз и делаю шаг вперёд, ведь не век же мне быть прикованным к месту, и я начинаю движение, чтобы не перегореть на холостом ходу.

Словно мой первый угон…

Уводить девушку у друга – всё равно что угонять классную машину с чужой парковки. И, неминуемо, – с ним потом в пустом гараже – восемь бутылок водки на двоих – всё равно что убиться насмерть – и – наконец – «вообще-то она сама…», неизвестно кто произнёс, но cогласились оба. Не осталось ни на ком вины за этот сумасшедший аттракцион, а наш цельный мир полностью изменился, и с этим всё осталось по-прежнему. Проскрежетала дверь гаража, вызвездилось ночное небо, задымились последние сигареты, и мы разнесли в разные стороны каждый с собой красоту этой единственной девушки на двоих, как чудо.

Гаражи были в самом конце, в тупичке улицы, и через несколько лет я разбивал об эти двери свой мобильный. Не просто так, а после разговора с этой девушкой, она просила прощения, что забеременела от другого и хотела бы остаться со мной навеки. Ведь это было ошибкой, и произошло только один раз.

Когда вскапываешь ниву жизни – готовься встретить и комья.

Между подходами к гаражам пролегло несколько лет упоительного счастья, или безудержного притяжения. Разве что вспомнить первые раскаты грядущего ненастья, наступающей грозы? Вспоминаю свою утопическую ярость из-за…джинсов в обтяжку. Ярость, захлестнувшую меня с головой, как утопленника.

В тот день они на ней лопнули. Может быть, она чуть раздалась в пышность, пару миллиметров, что сделало её только аппетитнее, и этого оказалось достаточно. Гибель любимых штанишек, как ни странно, вызвала у неё только смех. Сверкая глазами она вспоминала, как ещё сегодня выходила в них на улицу, и все встречные авто сигналили. Я вгляделся пристальнее и погиб… Тонкая джинсовая ткань повторяла все складочки тела, так что она выглядела откровенно голой: спереди отчётливо выделялась «гусиная лапка». Я злобно бросался словами, которые могли не просто ранить, а уничтожить на месте. Она испуганно стягивала штаны, роняя немые слёзы. И выскочила на улицу.

Вот тебе и улица, где непрестанный шорох шин соседствует с посторонними звуками. Пиратская стая воробьёв облюбовала один из тополей, и над ним стоит остервенелое чирикание. Ближние жильцы рискуют задохнуться, но борются с желанием захлопнуть распахнутые настежь окна.

На истечении дорожного полотна наблюдается приточное оживление граждан, здесь местоположение очередного супермаркета. Практически у ступеней зарыта мемориальная доска – в начальных 90-х у этого бордюра погиб один из первых разбогатевших.

Лето – вечное лакомство, расходный материал, пролетает так лихо, что не успеваешь ни ухватить, ни отложить в заветную копилку. Вместе с вечером оживают задворки многоэтажек, чтобы тайная жизнь заявила о себе во весь голос. Окна квартир не закрываются, и из-под тополей слышится странный шум. На границе сна вдруг раздаются оглушительные крики, и все встрепенаются с постелей. Женские вопли обретают отчётливую ритмическую структуру, и становится понятна их природа. С облегчением все вздыхают и укладываются обратно в объятия Морфея.

Как потом рассказывала подругам Ленчик:

– Мы сначала подумали, что кому-то так плохо, а оказалось, что так хорошо…»

Уж что-что, а она и сама любила покричать, и это не было похоже на имитацию. У Кожина в период их знакомства был унаследованный диван, в зрелом возрасте он оказался уже жестковатым. Кожин приспособил на спальное место пуфики во весь рост от другого дивана, получилось суперски, но высоковато. Впрочем, в порывах страсти они с Ленчиком его вскоре сломали. Когда К. в первый раз притаранил девушку к своему пристанищу, она запнулась недоумённо:

– Это что?

– Возвожу тебя на пьедестал…

– А-а, ладно, – и нашла губами его губы.

Приручить её, как и дикую тигрицу, всё равно оказалось невозможным. Достаточно было нескладно пошутить, как К. прописывался у неё в штрафниках.

– Никожин-нирожин, а ну отойди от меня подальше!

Любая дистанция между ними казалась ему смехотворной, и он с лёгкостью её преодолевал.

В постели они метражом изводили бумажные полотенца, не в силах избавиться от жара и неспособные оторваться друг от друга. В одну из ночей она разрыдалась:

– Сколько раз я молила Бога, чтобы нашёлся кто-нибудь, кто не на одну ночь, а…

Недоговорив, она снова раскрылась ему навстречу, в очередной раз. Для него было новостью, что все разы каждая девушка считает, и, сам того не зная, он оказался чемпионом вне весовых категорий. Он просто растворился в ней, готовый зажигать её сердце по каждому толчку крови, который он чувствовал. У него доставало для этого сил, и хватило бы на всю оставшуюся жизнь, он знал. Он никогда не повторял её имя в занятиях любовью, ему казалось, что это делает за него его сердце. Позже, когда он испытал состояние смерти, он впервые назвал её по имени.

«…Один мой давний знакомый занимался изучением звёздного неба. Он не признавал астрологию и называл себя планетологом. За долгие годы бессонного штудирования звёздных карт и кропотливых расчётов он обуздал математику высших сфер и вывел Закон Отсроченного Возмездия – ЗОВ.

Индивидуум, однажды совершивший зло, по воле небесных тел должен будет получить ответный удар адекватной силы. А сподвижник науки мог предоставить подробный расчёт, в какие сроки такое событие произойдёт. Зло не исчезает бесследно, а отправляется в путь по восходящей спирали времени, и в определённый момент оказывается над автором, и вот тут – то и срабатывает часовой механизм.

Погубил котёнка – получай болезнь для своего ребёнка, откусил чужого пирога – потом и сам оставайся совсем без денег.

Он написал книгу, пытался пропагандировать свои выкладки, но не встретил нигде понимания. Как и многие непризнанные гении.

Так я нашёл объяснение происшедшему со мной.

А ночь мягко укрывает темнотой закоулки, и в загадочных кронах вязов прячутся тёплые плафоны фонарей, пронизывая золотом чёрную листву, проливая своё золото прямо под ноги. Вверху, непостижимо высоко, чайным ломтиком плавает братец-месяц.

Улица, забирающая сердце без остатка.

Город, оставляющий без дома навсегда.

«А я – человек, подбирающий всему имена и крадущий аромат у живого цветка…»

Русалочка

Можно просто повернуться посреди комнаты и замереть от ясной оторопи.

Во всю стену за стеклом стояло грозное море. Окно было во всю стену, от моря отделяла невидимая внизу дорога, а небо было где-то над потолком. Море, наверное, наклонили за окном, и оно, седое и косматое, взывало оттуда во все глаза на многие километры. Кто-то тут объявился на миг, голый человек в узкой ячейке бетонной коробки на берегу, а море стояло, стоит и будет стоя взирать свысока на этот миллионы лет пустующий берег. А сейчас маленькому живому существу остаётся перекликаться из своей бетонной ячейки с едва различимой железной посудиной на горизонте. Между ними – многотонный глубоководный массив, упорно и безнадежно сватающийся к суше.

Суша к этому делу равнодушна, и море настырно катит штурмовые валы, вспениваясь местами от раздражения, взрываясь у отвесных скал яростными брызгами, и не прекращает своего фанатичного натиска. Атакующие валы зарождаются в недоступной дали и размеренно катятся мимо окна, хаотично образуя в разных местах подобия редутов, на поверку они оказываются полевыми флешами, и, в свою очередь, боевыми люнетами. С замиранием сердца можно часами следить за этими исполинскими штабными играми.

Или отвернуться и застыть посреди комнаты…

Разрозненная галька кофейных зёрен на полу или полная грудь битых ёлочных игрушек: какое сходство у разбитого сердца и рассыпанного бисера? Всё это береговой хлам у подножия солёного океана.

В это место на краю раскалённой пустыни однажды пришёл человек и обжёг ладони о ледяную воду. До него сюда приплывали только верблюды – корабли пустыни, мерно покачивая горбами. Они освежались, насыщаясь к удивлению человека солёной водой. Инженер не смог разгадать происхождение аномально низких температур, но ему показалось удачным обустроить на берегу производство оружейного плутония, для охлаждения которого так подходила вода, а миру так не хватало атомных бомб. С тех пор он построил вокруг множество сооружений, а именно здесь – поперечный волнолом. Когда человек произвёл столько атомного оружия, что можно было уничтожить всё окружающее, он забросил и законсервировал производство, и это место снова с течением времени начало становиться первобытным.

Суша с развалившимся волноломом пылает белым жаром, а в кудрях надвигающегося прибоя подымается из глубин вселенский холод. Словно горячий кончик пальца столкнулся с напором локона, локон рассыпался волшебной вязью на мириады сверкающих песчинок и трепетно тлеет, навевая абрис милого лица. Раз за разом, час за часом продолжается это наваждение, пока сумрак не сожмёт солнечные краски своей жёсткой рукой.

С возвращением дня тот же взгляд выстраивается по линии волнолом – вектор горизонта, не покидая своего поста ни на минуту. Те же мятежные кудри – опасное касание – торжество знакомого локона. Оттенок лица, которое было таким восемнадцать лет назад. Не здесь, и не за этим, но что-то привело его сюда, на береговую крошку, подобную выбеленному шоколаду. Который она так любила мелко крошить длинными пальцами и выбирать бездонными оленьими глазами одной ей подходящую частичку.

Выбор этого калейдоскопа было невозможно угадать, а тонкий жезл сигареты трепетал между тонкими фалангами, отстаивая своё право на ошибку.

Это происходило у другого моря, среди других звёзд и храмов, и другие животные приближались к изумрудной воде, чтобы утолить жажду. Нам не мешали знаки нетленного, и радовали звуки скоротечного, и «шесть» из «шести» на «костях» выпадало «бессмертие». Обманчивы были багряные закаты, вместо тьмы обещавшие преддверие нового дня, воистинны были малиновые губы, вместо судьбы дарующие жаркий миг. Иссохшая коряга служила временным седлом, очень низким, и волна смоляных волос ретушировала красные от холода округлые лодыжки. Солёные до дрожи лодыжки, не тронутые загаром, расставленные до поры до времени «яблочным домиком», с навершием в наливных яблочках коленей. Мысли застряли и закрутились на сладких яблочках, преступно просачиваясь к тугим длинным бёдрам. Внезапно словно ком снега упал с неба с истошным детским криком – это большая чайка завершила крутой вираж отточенными дочерна крыльями. Вот это была загвоздка, заставка, и звонкий раскатистый хохот в конце.

– О-от винта! – прозвучало сладкой песней, и яблочки широко развернулись. Всё открылось солнцу: и малиновое, и вишнёвое, измолочная кожа источила первый нежный пот.

На морской горизонт вывалился крошечный погранкатер, и как будто оттуда сверкнул прицельный окуляр бинокля.

– А город подумал, а город подумал: ученья идут…

«Э нет, не отпускай меня!» – её локти сошлись у меня на затылке в тугом узле.

Когда ты молод, ты можешь просто улыбнуться прошлому и смело посмотреть в глаза будущему, не загадывая о смене погоды в глазах девушки. Ты просто не знаешь, что отныне она навеки останется рядом, не сделав ни единого порыва, сольётся с тобой.

Оторвавшись и двинувшись в путь, ты перешёл над водою три моста, взломал по жизни трижды три замка, до семидежды семи раз пересёк турникеты вахтёров и трижды проливал кровь, и это только закрепило слияние. Едва только человек в чёрном не соизволил явиться ни разу…

Зато наступил черёд пресыщенных замужних красавиц, их рафинированное чутьё негодовало, выискивая и не находя подвоха в своих чарах. Кое-что им удалось в плане борьбы с иссиня смоляным локоном, но и они отступили, вернулись в свой мир машин, высокотоксичной химии и механизмов.

Когда наступил сезон тёплых дождей, и закончилась великая сеча, вырубка крепчайших берёзовых веников на весь банный год, произошла ещё одна случайность.

Пахучие травы набрали вес лошадиной гривы и полегли по обе стороны тропинок, ведущих к морю. Берёзовые непроглядные плети проливались до самой сырой земли, не позволяя совершить ни шагу с тропинки. Ступни проваливались в фантастический дёрн до щиколоток, а ноздри утопали в пряных ароматах до затылка.

Удивительно ли, что о ту пору у меня не оказалось сапог?

Однажды утром она отлучилась в другую комнату на минутку, а ворвалась обратно, будто отсутствовала неделю.

– Григорий с Надей зовут на креветки, возьми белого вина!

– Как вы едите их, они ведь с каловыми массами, ещё Шардоне на них переводить?

– Даже всё, что у них внутри – это дары моря, дурачок! Ты ещё спасибо скажешь, когда отведаешь от надиных щедрот.

Глупый. Мрачный. Нудный. Ихтиолог!

И малиновые губы завладели щекотной ямочкой на шее.

У креветок с чесночком бывает такая жареная корочка, что невольно взгляд перебегает на малиновое, а в губы льётся виноградный хмель, не переставая. Незаметно на столе иссякла материковая Франция, при весомом избытке прудового Таиланда. Григорий извлёк гирлянду Шардоне прямо из воздуха, и боттлы прошествовали друг за другом не на шутку скованные одной цепью.

– Надя, я тебя люблю, – тихо проронил я, не отрывая глаз от столешницы. И получил подзатыльник.

Дождливый день был полон лишений: настойчиво прятал сильное солнце за обложной пеленой туч, подменял все звуки цветущего лета на монотонный минористический шорох, и вдобавок замыкал нас в пространстве, ограниченном крышей. Неминуемо наступил момент, когда кровь в жилах полностью заместилась виноградным откровением, и мы вывалились на оперативные просторы. Напитанные ненастьем дорожки не оценили выходного гламура и мигом завладели кроссовками, джинсовыми костюмами и ухоженными локонами.

И тут я заметил на тропинке светлый камушек, неожиданную скорлупку – след зелёного орешка. Я догадался, что сам по себе волочил вчера из машины прохудившийся пакетик с фисташками, растрачивая по пути содержимое. Крадучись, как по сказочным крошкам, мы двинулись вдвоём по завету Шарля Перро.

В завершении сказочной цепочки стояла моя «ласточка» – «Нива» образца 1976 года, с полным баком бензина, налаженной горячей печкой и почти сказочными сиденьями от «Сааба». С финских разборок они идеально перемещались в салоны советских внедорожников.

В заросшей по-королевски, укромной ложбинке «Нива» разместилась словно волшебная карета, не имея никаких шансов превратиться в тыкву. Я прыгнул за руль, а она поместилась рядом.

Саабовские сиденья приняли розовые от холода лодыжки, и джинсовая куртка повисла на зеркале заднего вида, затмив лобовое стекло. Джо Кокер задорно захрипел на кассете: – You Сan Leave Your Hat On, – но она оставила только перчатки.

Листва диких кустарников волновалась в боковых окнах как оранжерейная посадка, а в салоне оказалось немного «Амаретто».

В её глазах зажёгся совершенно дикий блеск, а тонкие перчатки потянулись к моему ремню. Меня затрясло как на экзамене по научному коммунизму, и я машинально пристегнулся ремнём безопасности. Когда перчатки вошли в соприкосновение с моей голой кожей, я признался себе, что как партизан никогда бы не выдержал пыток и выдал все секреты врагу.

Вероятно, в этот момент я размышлял об изъявительных наклонениях глаголов, и само собой сложилось:

– Из всяческих наклонений

я выбираю Твоё,

желательное – в колени,

особенно – за рулём…

Мы никогда не делали такого в машине!

Салонная эквилибристика оказалась особым видом спорта, вначале ей нравилось следить за рукоплещущими верхушками сосен в заднее стекло, пока я находился сзади, а когда она развернулась, тут то я и понял, что бежать некуда, заметался в тесной клетке, как-то неловко провалился – и в самое сладкое. Но она залилась слезами, забилась – и радостно расцвела на мой испуг.

С тех пор прошёл глад и мор, вспыхивали и угасали войны, был наконец открыт унуноктий, но магический круг так и не пожелал замкнуться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.