Георгий Саликов
Молево

1. Сельчане

Если идти от Муркавы к Думовее, только не поверху, где все ходят, а в низке, вдоль бывшей помещичьей усадьбы, давно поросшей лесом, то справа от села Пригопки, что на виду, раскрывается излучина глубоководной реки Бородейки. К ней словно прилипают несколько домиков ещё одной деревеньки с названием Римки. Чуть подальше, по ту сторону древнего моста, доживающего свой век, в реку эдаким водопадиком втекает ручей Пликапик, издавая заковыристую мелодию. Повыше от него – пологий уклон с брусничником вокруг одинокой старой сосны. И можно увидеть, как подле неё иноземный могучий лев забавляется со здешним небольшим барашком. Они играют неподдельно, без всякого умысла, но на удивление слаженно, как если бы оказались меж собой душами, родственными до рождения. Ещё к их согласию удачно добавляет обоюдная масть. Золотистая. У барашка шерсть уложена аккуратными завитушками, а у льва она просто лохматая. Барашек, имея рожки, пока не в полной мере оформленные, вылезающие торчком, то вонзается ими в густую гриву льва, наполовину там утопая, то щекотливо утыкается носом в гладкое львиное брюшко и отскакивает будто мячик. Лев лапой со спрятанными когтями нежно поглаживает барашка, да легонько шлёпает его по курдючку и остальным мягким местам. Затем они дружно кувыркаются, двигаясь то параллельно, то в разные стороны, то навстречу, то абы как. Наконец, наигравшись, друзья ложатся пузами кверху, мордами впритык и уставляют влажные очи в ясное небо. В таком состоянии их заметили наши мужики, возвращаясь из Думовеи, где вдосталь отпраздновали последнее приобретение либо двоюродной тётушки одного из них, либо троюродной племянницы другого. Впрочем, возможно, та женщина была в обоих упомянутых родственных отношениях к своим гостям, поскольку поголовно все жители ближайшей сельской округи тем или иным боком находились в родстве разной близости. Вещица оказалась так себе, даже, надо сказать, вовсе никудышная, глядеть не на что. Мужики и не глядели, просто отметили. По давно устоявшемуся обычаю. Теперь они шли восвояси. Остановились у ручейка, что втекает в речку ниспадающим узким ложем, да исполняет вариации на клокочущую тему. Сели на травку. Вытянули и расправили утомлённые, слегка гудящие стопы.

– Глянь-ка, Потап, наш Василёк опять понатворил всякого.

– Кого? Чего? – Потап вздёрнул одну бровь.

– Чего, в смысле, что наделал? Или кого, в смысле, кто Василёк?

– Того и другого. В смысле.

– Уф. Ты посмотри вон туда. – Мужик указал в одну сторону рукой и стопой. – Вишь, кривая сосна, там ещё толстый сучок у неё сбоку, похож на оттопыренное ухо. А рядышком полянка с брусничником.

– Вижу. Сучок вижу, полянка есть, а брусники не разглядеть. Мелковато будет. Или ты хочешь сказать, что Василёк её всю обобрал? Чего же такого худого он натворил? В смысле. Кушать, небось, хотелось.

– Экий ты слепой, а ведь не так уж много взяли мы с тобой на грудь. Там два чучела сохнут, видишь?

– А. Вижу. Чучела. Хочешь сказать, одно из них – Василёк. Он кто? Лев или овен? В смысле.

– Сам ты овен. Василёк, он приёмыш Сусанны, вдовы юродивого нашего, ну, помнишь, нашла она его в дыре, что у новой горы?

– А. Гора, что за Бородейкой. Угу. Слыхал. Но не видел её, даже не натыкался.

– Мне тоже не попадалась. Это Сусаннина гора. Только она может довести туда. И вывести. Да ладно. Василёк молодец. Здорово умеет ладить всякие изделия. Поди, эту инсталляцию тоже выдумал.

– А с чего ты взял, будто Василёк сие сотворил? Где смысл?

– Ты не видел, а я видел. Он тут вдоль ручейка собирал камешки всякие.

– И что?

– Что. Должно быть, для ещё одного изобретения своего.

– А чучела при чём?

– Вот я тоже думаю… Ладно, – собеседник Потапа с чувством ударил грубоватыми кистями рук по коленкам, покрутил стопами навесу, – пошли, а то я уже утомился от твоих смыслов.

Они встали, помогая друг другу, опасливо, по одному, прошли старинным полусгнившим мостом через Бородейку. Тот из настила имел всего по одной широкой доске вдоль, да и те составляли не ровную линию, а эдакий штрих-пунктир, да вдобавок раскиданный туда-сюда, влево-вправо. Поперечных балок оставалось всего ничего, потому-то доски страшновато прогибались под тяжестью человека, вздымая концы. От перил сохранилось единственное звено с одинокой балясиной навесу, почерневшей от времени, но до сей поры не утратившей первозданного изящества. При ходьбе по мосту, его опоры слегка покачивались, но не до того чтобы окончательно опрокинуться, вселяли надежду на устойчивость, по крайней мере, хоть на сей случай. Мужики, пройдя по нему и, очутившись на твёрдой земле, потоптались на месте, как бы испытывая на устойчивость и почву, оглянулись назад, облегчённо вздыхая, и уже с большей уверенностью двинулись по непрерывной линии едва заметной тропы в густой траве.

Солнышко светило сквозь негустую листву двухсотлетних ясеней. Они стояли рядком вдоль заросшей тропы, что в былые времена являла собой ухоженную песчаную дорожку главной аллеи. Та вела к полностью утраченной ныне, былой роскошной барской усадьбе. На туловищах путников играючи метались пятнышки света и тени.

2. Горожане

К единственному жилому дому на величественной набережной подходили разные люди. Каждый поднимался на четвёртый этаж. Лифтом не пользовались, не нажимали кнопку звонка. Постукивали в стенку прямо у конца лестницы. Там и краска давно отслоилась, да штукатурка возымела заметную вмятину. Им отворяла дверь женщина в годах, сухощавая, но гладкокожая. Она живёт в небольшой комнате, без семьи и возможно, возмещает сей недостаток неуёмным стремлением собирать у себя личности, между собою ранее незнакомые, но умом явно превосходящие всякую посредственность. Эти неординарные гости, непохожие меж собой ни возрастом, ни занятиями, ни социальным статусом, да по обычаю непрестанно высказывающие несходные меж собой мнения по всякому возникающему вопросу, – на сей день, вдруг обрели нечто общее, что привело их к согласию касательно ближайшего будущего. Меж них начал составляться некий путевник. Время-то летнее, отпускное. Само собой возникло здесь и в сей же час намерение отправиться в поход, но не простой, а необычный, даже с избытком того. Одной из побудительных причин оказалась накопленная усталость от наследия научно-технического прогресса с его неотъёмным спутником – излишне бестолковой суетой. Повод, надо сказать, заурядный. Вместе с тем, позыв был иным, возможно, основным, потаённым, волнующим лишь глубину подсознания. То – жажда обновления собственного мира, страдающего неприглядной сутолочностью. Где ж ему обновиться, если не в неизведанной необычности? Её-то и необходимо отыскать. Предложений поступало множество, обнимая обширную географию, но сомнений возникало больше. Назывались местности, уж больно известные всем.

– Я слышал, есть одно замечательное село, да вокруг него сплошь естество, не задетое неистовым развитием человечества. Даже поля не паханы. Дачников с туристами там никогда не бывает. – Говорит Денис Геннадиевич, учёный-эволюционист, убеждённый во всеобщей необходимости всяческого прогресса во Вселенной. – Причём, совсем недалеко. Нам бы туда податься. Пожили бы, не прибегая к плодам передовой технической мысли.

– Сколько? – поднял слегка рябоватое лицо с печатью хронической утомлённости Абрам Ицхакович, самый давний посетитель интеллектуальных собраний, имеющий в меру подпорченное и в меру туманное прошлое, а ныне занимающий скромную должность в знаменитом НИИ. (Среди своих все его называли Борей).

– Чего сколько? – Денис Геннадиевич сощурил один глаз и уставился в упор на Борю.

– Сколько раз слышал?

– Несколько… Вернее, два. От давнишних добрых знакомых. Один из них, получивший известность не слишком широкую, но замечательный архитектор-градостроитель, стало быть, имеющий заточенное пространственное видение на всё, что нас окружает. Другой – бывший учёный-естественник, как и вы, а ныне священник с передовыми мыслями. Тоже, стало быть, специалист по Божьему творению, да к тому знаток духовного его наполнения.

– Угу. Есть резон. Однако лучше один раз увидеть.

Они оба усмехнулись. Остальные пять-шесть будущих путешественников тоже коротко посмеялись.

– Скажи, где оно, замечательное твоё село, Где-где-где-где? – полюбопытствовала хозяйка этой небольшой комнаты, смежной с лестничной клеткой, белобрысая дамочка, лет эдак пятидесяти пяти, бывшая сотрудница одного из крупных проектных институтов, ярая противница всякого дарвинизма.

– Почти там, что в песне, только поближе. С Пороговского вокзала, вёрст около трёхсот. Ночь езды. Станция Пошляки, а там пёхом до села Думовея. День ходьбы. Неспешной, с отдыхом. – Денис Геннадиевич поднял брови с выжидательным выражением.

Несколько минут все помалкивали. Наверное, всяк обдумывал про себя либо веские условия для согласия, либо удачную попытку оспорить эдакое, прямо скажем, странное для эволюциониста предложение, да посоветовать что-либо лучшее, по их не устоявшемуся мнению.

– Хе-хе. Под твою ответственность, – первым, после взвешивания личных возможностей что-либо подсказать, пробурчал коренастый мужчина без определённого возраста и без установленного постоянного занятия. Хотя, прежде он был ваятелем редкого дарования, а в наши дни, ловя удачу, подрабатывает на кладбищах высеканием в камне эпитафий собственного сочинения. И, на всякий случай, всегда носит с собой в кармане пару штихелей и малую киянку.

– Постановлено, – сказала, хлопая в ладошки, пухленькая, но нетолстая девушка Ксения, обогащённая густыми русыми волосами, сплетёнными в роскошную косу. Одновременно она делала глазки начисто обритому очкарику Авксентию.

Тот, выдающийся поэт-актуалист, давший сам себе обозначенное имя, водил глазами где-то в подлобье, изыскивал там точную, обязательно чисто новаторскую поэтическую мысль, поэтому не поддался постановлению девушки Ксении. По-видимому, нашёл-таки желанный мысленный образ, начал бегло делиться мм со старшим товарищем по перу, обильно заросшим сединою, с фамилией Николошвили, хотя вовсе не похожим на классического грузина. Ни обликом, ни говором. В нём было скорее преобладание образца, лучше сказать, вологодского или костромского, чем кавказского. А в поэтических делах он стоял на последовательном традиционализме. Недоверчиво кивал головой в ответ на шептание Авскентия.

Инициативная пухленькая девушка, недавняя выпускница восточного факультета государственного университета, объявилась меж знаменательных персон впервые. Обычно, при знакомстве она именовала себя исключительно Ксенией. Она же всегда, аж до покраснения возмущалась, когда кто-либо называл её Ксюшей, хотя Ксениюшку вполне себе принимала. Однако, из-за того, что оказалась среди гостей самой новенькой, щёки её сами по себе создавали сочный румянец из-за почти небывалого сочетания неловкости совместно с восторгом. Ксения старалась освободиться от их перманентного вспыхивания, но ничего не получалось. А тут ещё совершенно блистательный поэт – с ходу произвёл на неё дополнительное и неотвратимое впечатление, лишь добавляя огня.

Белобрысая дамочка, собирательница особ, ни с кем не схожих меж собой, а тем более, с массой человечества, поводила в воздухе востреньким подбородком и воскликнула моложавым голосом, выдающим неслабые вокальные способности:

– Все-все-все слышали Ксениюшку? Постановлено-застановлено.

Вышла некоторым образом немая сцена. Затем, ни в одну душу не смогла прийти умная мысль о возражении.

– Узнаём расписание, сходимся на вокзале у касс ровно за час до отхода поезда. О еде прошу не беспокоиться, сама всё приготовлю, – поставила точку атаманша.

Ксениюшка глянула на Дениса Геннадиевича, тот поймал её взгляд, улыбнулся, одобрительно кивнул головой. Румянец её щёк, создав кульминацию яркости, немедля сошёл на нет.

3. По домам

Наши мужики, тем часом, уже успели добрести до развилки нескольких путей, ведущих прямо, налево, направо. Первый путь, почти невидимый, чуть изгибаясь, ровненько уводит в Муркаву. Второй, заметно утоптанный, отвиливает влево и далее низком – в Римки. Третий, наиболее заметный, отклоняется вправо и вверх – в Пригопку. Мужики звонко зыкнули, шибанули наотмашь друг друга по шершавым ладоням, едва их задев, и чуть было не свалились в противоположные канавки, поддаваясь действию одного из законов Ньютона. И – без оглядки разошлись неуверенной походкой по домам, с целью отдохнуть. По устоявшемуся обычаю.

Потап, для самого себя незаметно вступивший в пожилой возраст, обитал в Пригопке один, давным-давно схоронив жёнушку, бывшею старше него лет на пятнадцать-двадцать, не родившую детей. Раньше, случалось, подолгу жил он в городе на заработках. Обучился на каменщика да участвовал в строительстве то школы, то больницы, то чиновничьего здания. Нынче остался дома. Не потому, что возраст подоспел. Он по-прежнему чувствовал себя бодро, мог дать фору любому человеку молодому. Надоело. И пенсии вполне достаточно. Правда, скучно тут, поговорить даже не с кем. Если только сосед из Римок иногда заходит. Остальные местные и дальние сельчане заняты одним тяжким делом: пьют, неведомо откуда добывая деньги. Он побродил по избе, заглядывая в пустующие две дополнительные комнатки, вздохнул, припоминая своё трудовое прошлое с некоторым сожалением о том, что бросил ходить на заработки, завалился в горнице на широкую дощатую лавку с толстым хлопковым тюфяком и пышной пуховой подушкой, подобрал под голову обе мастеровые руки, хмыкнул, глубоко и прерывисто вздохнул. Вскоре уже раздалось ровное сипение.

Сопутник Потапа, а зовут его Анастасий, пока сравнительно молодой человек, наоборот, имел в Римках несметную семью, сплошь состоящую из женщин, мал мала меньше. Он успел жениться до призыва в армию и зачать первое дитя. Эта старшая дочка, годков около восемнадцати, Ольга Анастасьевна была самой ответственной средь женщин, отца опекала покруче матушки своей и матушки её матушки, то есть Анастасиевой тёщи, а её тоже, кстати, зовут Анастасией. Ольга Анастасьевна, грудастая, но с тонкою талией, привычно, легко соскочила на землю с крылечка, где только что пела песенку, играя в ладушки с самой младшей сестрёнкой. Обхватила отца по-дочернему. Помогла ему одолеть пяток ступенек да просунуться сквозь тесный дверной проём в горницу. Подвела к металлической лежанке с мягкими пружинами да воздушными перинами. Подтолкнула в грудь. Тот безропотно упал в тёплую постельку, почти утонул в ней, выставив вверх ноги, с которых ловко была стянута обувка вместе с носками.

4. Давнее прошлое

Лет эдак не менее ста семидесяти назад, иначе говоря, в середине позапрошлого века, жил тут очень богатый помещик. Впрочем, как повествуют некоторые сельчане, он внезапно вылетел в трубу прямо-таки до неприличия. Другие же понимают его разорение достойным уважения, особым знаком судьбы. Одним словом, чудное было происшествие…

Тот барин, Тит Веспасьяныч Флавьев, слыл мужем крепким, жестоким, беспощадным. Так считал каждый, кто имел с ним какое-либо знакомство. Прочего мнения не существовало среди местных крестьян, помещиков, жителей ближайшего города N, а также нескольких его знакомцев из обеих столиц. Хозяйство у него – тоже не из слабых. Крестьян – тыща. Земли пахотной да лесов – вся округа в десяток вёрст по обе стороны пути от Муркавы до Думовеи с дюжиной деревень. Многие из них теперь утратились, позабылись, кроме упомянутых больших сёл да ещё двух маленьких деревенек: Пригопки да Римок. Их названия трудно опознать по происхождению. А сельцо Римки получило имя от барской усадьбы, поскольку присоседилось к ней на изгибе реки Бородейки. Названию же собственно помещичьего имения способствовало уникальное увлечение поселившегося тут отставного сановника из только что возникшей новой столицы. Древний Рим был его кумиром. Он, оставив навсегда чиновничьи дела, но получив достойные угодья на славное будущее, сам дал себе имя Флавия в честь основателя династии римских императоров, дабы сохранить в себе некое могущественное положение. Далее, в каждом из последующих поколений всем старшим сыновьям давали поочерёдно имена его наследников. Так и вышел наш Тит Веспасьяныч Флавьев, Он, кстати, жену свою, от рождения Марию, называл не иначе как Марция, а единственную дочку они уже оба нарекли Юлией. Что касается наследной любви к античному Риму, то из всего древнеримского цивилизационного богатства наш барин обожал самые подлинные гладиаторские бои. Рабами назначались те или иные провинившиеся крестьяне, то есть, поголовно все дворовые мужчины. Рассказывают, будто еженедельно, по пятницам, начиная с цветения мать-и-мачехи да заканчивая падением последнего листочка ясеней, они сгонялись в полукруглый двор усадьбы, выполненной в стиле итальянского Чинквеченто а ля виллы Джулия, нарочно превращаемого в мини-арену. Из них лично помещиком отбирались пары для поединков. Говорят также, что вооружение и правила – тоже вымысливались хозяином усадьбы. Творческий ум был у него. Заострённый на своеобычие. Случались всякие поединки: на жердях, вёслах, бочонках, бывало, на сковородках да любой прочей домашней утвари. Всякий раз, когда один из противников падал на землю от удара или от изнеможения, вся публика, по незыблемому обычаю, выставляла большой палец вверх, что означает пощаду. Тит Веспасьяныч тоже имел постоянную привычку. Он подолгу выжидал с принятием решения. Мужики и бабы, покачивая руками, тыча большими пальцами в небо, пытливо уставляли взоры в глаза барина. Тот, наконец, с великим наслаждением вздымал палец, эдак с выкрутом всей руки, и начинал хлопать в ладоши. Поверженный гладиатор вставал и долго сконфуженно кланялся, кротким взглядом оценивая барскую милость. Ещё сказывают, будто кроме того создавались командные бои на манер театральных постановок с определённой тематикой. Их разнообразию не было конца. Тут тебе рыбная ловля, когда обе команды представляются рыбаками, и рыбами, тут тебе укладывание стогов, где кто кого повяжет да закинет, тут тебе косьба, где мужики изображают косцов, и траву, тут тебе всякое другое. Частенько, для потешной концовки, гладиаторам выдавались железные бадьи. Бадьи отдельно, скобы к ним отдельно. Воюй, изобретая сноровку на ходу. Барин хохотал от души, одновременно сочиняя следующее представление. Так, однажды он признался соседнему помещику, что у него есть задумка помасштабнее: собираюсь, мол, достать натуральных львов, чтобы зрелище подлинное учинить. Хотелось ему по-настоящему пощекотать нервишки у себя да у мужицких гладиаторов. И, поскольку характером он был упёртым, от задуманного никогда не отступал, заказал саванных хищников, кажется, в лондонском зоосаде. Дело долгое, хлопотливое. Одни рассказывают, что английские чинуши отказали ему. Другие слыхали, будто прошло всё чин чином, выдали одного льва, почти довезли, да навсегда потеряли подле ручья Пликапика…

Античный Рим античным Римом, но была в барской семье более любопытная легенда, передающаяся из поколения в поколение. Легенда о камне и коне. Сказывают, будто чьим-то промыслом сокрыты здесь, в ручейке Пликапике редкие камни, и если о какой из них стукнет копытом жеребец изабелловой масти, непременно тот камень обратится в Молево. Происхождение и значение этого слова трудно поддаётся разгадке, уж больно оно древнее. А вот свойство у обновлённого камня совершенно необыкновенное. Возьмёшь его, сожмёшь крепко-крепко, и всё, что потаённо думал о делах своих да поступках, о поведении в целом, да так, чтобы переменилось всё на замышленный лад, – обязательно осуществится в тот же час. В легенду все Флавьевы верили без всякого сомнения, даже завели в конюшне породу лошадей изабелловой масти…

Случилось-то вот что.

Упал Тит Веспасьяныч в ручеёк Пликапик. С коня изабелловой масти. Ехал, ехал, отвлёкся от жестоких затей, размечтался о чём-то прекрасном, возвышенном. О личном участии в нём. Будто поймал вдохновение. Заснул. Увидел во сне это прекрасное, заключённое в мыслях, оно раскрылось ему удивительными образами, неописуемыми пером, несказанными сказкою, вовсе небывалыми и немыслимыми. Узрел он своё прекрасное отчётливо, ясно, подробно, приметил себя в нём, пришёл в изумление, восхитился, обомлел, да малость обмяк. И упал. Вымок весь, досматривая сон и пытаясь не терять пойманного вдохновения. А когда вставал, крепко упирался ладонью о необычный камешек на дне. Коричневатый такой, с краснотцой, похожий на цвет сердца. Поднялся на ноги да тут же коня отпустил на волю вольную. Добрался до усадьбы пешком, велел всю тыщу крестьян освободить, да всё добро богатого имения им раздать. Сам ушёл в лесные дебри. Там, говорят, года два только с медведями-то жил, да потом совсем сгинул с виду человеческого. Вся дворня и многие крестьяне, получив свободу с некоторым достатком, разбежались по городам, где каждый нашёл уготовленное там счастье да горе. Марция с Юлией, не имея ни гроша за душою, разругались до неприятия, озаботились поисками надёжного замужества, тоже покинули разорённое гнёздышко. Следом, оставшиеся тут мужики растащили на кирпичи бесхозный помещичий дом, окончательно опустошив усадьбу. Пруд спустили в Бородейку. Больше на останках той усадьбы никто не собирался что-либо строить. Из ближайших обитаемых деревень сохранилась лишь та, что на излучине Бородейки. Она и сберегла имя бывшего помещичьего имения. Римки.

Ещё водились слухи о том, будто барину-то не слишком хотелось жить лишь с медведями, да всяких людей сторониться. Не один-одинёшенек в лесах он обитал. Толкуют, дескать, хорошенькая девка из Пригопки с ним подвязалась. Кое-кто из особо внимательных утверждают о двух или трёх девицах дополнительно из соседнего хозяйства. Вроде бы тамошний помещик недосчитался нескольких молодых душ женского пола. Были детишки у них, не были, не знает никто. Только вот, известно, будто до сих пор по здешним лесам кучками да поодиночке промышляют никем не опознаваемые люди, но почему-то похожие меж собою. И глаза у них исключительно васильковые. В деревнях никогда не показываются. Бывали случаи, когда кто-то встретится с кем из них, само собой появляется охота поближе познакомиться. Но они вежливо так отнекиваются и скоренько затериваются меж елей да берёз, осин да сосен, лиственниц да пихт, а то и ясеней.

Когда мужики начинали утилизировать опустевшую барскую усадьбу, разбирая на кирпичи, там оставался кособоко висеть в пустынной парадной зале никем не востребованный запыленный портрет Веспасьяныча, писанный здешним умельцем. Огромный. Великую сажень на сажень мерную. Но одному из обитателей Римок взбрела всё-таки охота отличиться любовью то ли к барину, то ли к живописному искусству. Он прихватил портрет в свою избу, предварительно вынув её из рамы, дабы легче было унести. Благо, тащить не столь далеко. Скрупулёзно удалил пыль, довёл полотно до блеска, установил на видном месте. Потом оно передавалось по наследству, перекочёвывая из одной избы в другую, из старой в новую. Так дожило оно целым и невредимым до недавнего времени, примостившись в избе одного из нынешних «римлян». А именно, у известного нам Анастасия с бесчисленным его женским семейством. Художественное полотно и тут висело на самом видном месте. Вернее, стояло у стены, едва умещаясь там по высоте. Покрытое тонкой сеточкой кракелюра, живописное изделие по-прежнему оставалось свежим, будто художник его закончил только вчера. И каждый, кто замечал тех лесных обитателей с васильковыми глазами, а затем, с нескрываемой охотою заходил погостить в дом римлянина, указывал на портрет и говорил: «точь в точь все те лесные гуляки похожи на него».

Однако вот как раз третьего дня замечательное произведение сельской живописи купил нежданно разбогатевший мужик из Думовеи. Хочу, – сказал он, утирая нос кулаком, – начать с неё коллекцию сельского искусства, а там уж самого Третьякова переплюну. Анастасий, соответственно, взвинтил цену, мотивируя тем, что коллекция должна быть ценной изначально.

5. Путь

Столичная компания, состоящая из семи-восьми человек различной внешности, неодинаковых профессиональных направленностей и многообразных вкусовых предпочтений, уже удобно освоилась в последнем вагоне поезда. Тот мягко сдвинулся с перрона Пороговского вокзала. Бесед никто не затевал. Каждый предался собственным мыслям, но делиться ими ни с кем не предполагал. Наиболее чутко бодрствовала девушка Ксения, порой внезапно вспыхивая щеками. Она сидела напротив Абрама Ицхаковича, а тот почти не спускал с неё глаз и удовлетворённо улыбался, иногда из деликатности отворачиваясь к окну.

Спустя короткую летнюю ночь езды, перед самым восходом солнца случилась остановка на полминутки. «Пошляки! Быстренько»! – воскликнула проводница. Столичная компания переглянулась меж собой, похватала вещички, бегом протиснулась меж вагонных лежанок, плюхнулась на землю прямо в колючки. Это их вагон не дотянул до низкой платформы, устланной булыжником, что, впрочем, тоже почти сплошь поросла шиповником.

Поезд, полязгивая, уже отошёл по рельсам дальше, отворив чудесную представленность чистого естества, без какого-либо вкрапления технического свойства. Неподалёку, на влажной лужайке паслась породистая лошадь изабелловой масти. От лужайки уводились три дороги, больше похожие на тропинки. На одной из них показался, возможно, местный житель, направляясь к лошади.

– Добрый человек, добрый человек, добрый человек! – громко, но не без мягкости в интонации обратилась к нему наша пожилая дамочка, увеличив ноздри тонкого носа и вздёрнув востренький подбородок, да выдвинув нижнюю челюсть, – Думовея-то, у нас где будет? По какой стёжке-дорожке нам следует идти?

Человек действительно оказался добрым. Он улыбнулся, пожал плечами, намекая на удивление, сказал:

– Да все дороги ведут туда. По каждой будет вёрст по двадцать, двадцать пять с гаком. – Он выгнул туловище латинской буквой «эс» или, скорее, знаком интеграла, максимально оттянул от него поднятую ладонь, ею указывая вдоль каждой из дорог. – Эта по лесам, та по полям, ещё одна по лугам.

– Лошадка у вас классная, – выдала восторг девушка Ксения, наливая щёчки краскою.

– Да, – присоединился к оценке Денис Геннадиевич, – эволюция, поди, постаралась на славу.

– Пегас! – воскликнул Авксентий, приподняв очки на лоб и вопросительно глянув на седого Николошвили.

Тот сделал рот трубочкой поднял тучный кулак с выразительно вытянутым из него большим пальцем.

Коренастый человек снял с себя пухлую сумку, набитую едой, приготовленной собирательницей уникальных личностей, решительно двинулся навстречу местному жителю. Они сошлись прямо у морды жеребца, втроём стали о чём-то совещаться. Вскоре конь звонко фыркнул, мотнул головой. Отвёл шею вбок, отворачивая туда же всё остальное тело, и важно отошёл до края лужайки, где, оказывается, стояла новенькая подвода, скрытая от наших путешественников кустом ракиты. От свежеструганных досок пахнуло чем-то подобным елею. Дуновением ветерка душистый запах вкрадчиво донёсся до нашей столичной компании.

– О-о-о! – прозвучал голос каждого из них, создавая джазовый септаккорд.

– Поехали, – сказал добрый местный житель, – сам давно там не был, навещу дружбанов. Если застану их трезвыми. Хе-хе.

Заложена вся упряжь. Подтянут подбрюшник, вдета узда, насажен хомут со шлеей, дуга пристегнута гужами к оглоблям и к хомуту, а тот стянут супонью; налажена седелка с чересседельником для подъёма оглобель, пристёгнуты две вожжи.

Из-за бугристого леса в сиреневатой дымке возникло розовое пятно солнца. Слегка сплюснутое. Поехали. Но ни по одной из трёх узнаваемых дорог. Иначе. Похоже, конь сам отыскал наилучшую стезю, до того будто незаметную, оказавшуюся за странноватым ярко-жёлтым бугорком. Сосредоточенно выгибая шею, лёгким шагом, ничтоже сумняшеся устремился он по единственно верному пути, выбранному собственным разумением. Женщины и коренастый мужчина, вместе с вещами и сумкой с едой, взгромоздились на телеге. Они довольно улыбались, поглаживая дощатое покрытие, едва к нему прикасаясь, будто с опаской получить занозу. Николошвили закинул туда вторую сумку с едой, оставаясь на ногах. Учёный и поэт-актуалист тоже не захотели собой утяжелять воз и свободно отправились рядышком бодрым ходом, тихонько покряхтывая. Образ этого коня, – чуда эволюции, а также любимца муз, – воображением обоих поэтов и одного учёного не мог представляться эдакой гужевой скотиною. Даже не стоило им сомневаться, полагая происхождение его ни от кого прочего, а непременно от своего пращура Пегаса. И ни к чему путаться в доказательствах. Глянул и понял. Авксентий же с ходу смекнул. Поэт. С поэтами тяжело не соглашаться. Напротив, поэт обязательно цитируется многими людьми, когда случается охота подтвердить мысль, внезапно посетившую умелого рассказчика на диване, или блистательного оратора за трибуной. Поэты, как известно, черпают вдохновение из знаменитого источника Гиппокрена, что возник-то от удара копытом Пегаса на горе Геликон. Получается, он – символ вдохновения. Поэтический конь. Такие вот прослеживаются метафорические параллели. Ещё от этого жеребца веяло таинственностью. А всякая таинственность всегда и непременно несёт в себе причину самого значимого для жизни события, да настолько важного, что никто и никогда не догадается о его истинном происхождении. Иначе таинственность вовсе не нужна. Поэтому Пегас не зря считается не только символом вдохновения, но и символом таинственной связи всего суть живого на земле. Заметим попутно значение всякого коня. От него зависит поведение людей. Скажем, князь. Он ведь как раз конный. Предводитель. А кто не конный, тот пеший, иначе говоря, пешка, существо, подчинённое. Человек, достигший успеха, говорит: я на коне! Вспомним всадников апокалипсиса. На белом коне, рыжем, вороном, на бледном. Каков конь, таково предназначение деятельности всадника. Один – для победы; второму дано взять мир с земли; третий – имеющий меру в руке своей; четвёртый, которому имя «смерть». Выходит, что конь вам не только транспортное средство. Кроме всадника он несёт весьма определённую символическую нагрузку…

Изабелловый жеребец, похоже, догадался, о чём думали поэты с учёным, покосился на них, сверкая голубыми очами с изумрудным оттенком, и задался звонким ржаньем.

Дорога и день – выдались погожими. Ни пыли, ни дождя. Пару часов все путники помалкивали, обозревая волшебство природы.

– Э, э, э, э, – как бы пропела пожилая женщина моложавым голосом. Она стреляла взглядом в разные стороны, выискивая Абрама Ицхаковича, – Боря-то где?

6. Замешкался

Абрам Ицхакович замешкался в вагоне. Он воспринял возглас проводницы «пошляки» вполне конкретно. Мало ли кто из пассажиров донимает проводниц от нечего делать. Он лишь приподнял вечно усталые веки, снова ими захлопнул глаза, сладко зевнув. Однако ж, спустя малое время, до него дошёл иной, настоящий смысл прозвучавшего слова, он разомкнул очи до предела, где нервно зашевелились глазные яблоки. Это радужные оболочки представились планетами в поисках своих петлевых орбит. Поезд уже успел набрать хоть не шибкую, но посильную ему курьерскую скорость. Зазевавшийся пассажир привскочил, двинулся к тамбуру и, не добегая до него, столкнулся с проводницей. Та несла кому-то чай и чуть было не испачкала им Абрама Ицхаковича.

– Простите, я проехал свою остановку, – сказал тот, но почему-то совершенно спокойно.

– Ничего страшного. Заплатите штраф и выйдете на следующей.

– Скоро она, следующая?

– Через полчаса. Может, чайку?

– Угу, – Боря взял у неё стакан за тёплое донышко мельхиорового подстаканника, вернулся на место, поставил чай на покошенный откидной столик, не отличающийся строгой горизонтальностью, сел поближе к окну.

– А сахар?

– Не надо, – печально вымолвил оштрафованный, помешивая ложечкой пустой чай и прихватывая стакан, чтоб тот не скатился. Не по часовой стрелке, не против, так, черпал его со дна и сливал обратно. Достал кошелёк, нащупывая в нём деньги.

Проводница не стала взымать с него штрафа. Только назначила цену за чай с сахаром. Сдачи у неё тоже не оказалось. Пассажир поблагодарил душевную хозяйку вагона, сказав «угу», и сощурил глаза, оценивая цветовую насыщенность напитка. Пить не хотелось. Вскоре чай остыл, придя в полную негодность. Поезд начал подтормаживать, слегка полязгивая. Боря поспешил в тамбур, опасаясь проехать приближающуюся остановку. Но, по-видимому, зря так уж слишком торопился. Станция оказалась, как бы, настоящим городом. Названия, правда, он от проводницы не распознал, поскольку был за дверью, на выходе, а она вещала внутри. Но вскоре подле него возникло её пышное хозяйское тело, оно притиснуло Борю как мешающего открывать внешнюю дверь, к скользким пластмассовым обоям. Почти прямо в его ухе послышался голос, украшенный официальным тоном:

– Стоянка пять минут.

«Пять минут», – утвердительно шепнул Абрам Ицхакович, выскальзывая из тесноты. Он уверенно переступил на гладкую высокую платформу. Одновременно с ним из соседнего вагона вышли двое мужчин. Один худощавый, небольшого роста, в светлой одежде, со шляпой-панамкой на голове, другой вполне справный, высокий, без головного убора, облачённый в чёрную рясу. Им навстречу выбежал бодрый мужичок, не скрывающий весёлости, сопроводил их, говоря: «там есть попутная машина, я уже договорился». Абрам Ицхакович, не поднимая глаз, прошёл недалеко от них сквозь образцовое, надо сказать, даже нарядное здание вокзала местечка «N», и, выйдя на многоохватную привокзальную площадь, взглядом, тоже много чего охватывающим, – зацепил сбоку вокзал автобусный. В тот же миг прямо на него глянул зажжёнными и тут же погасшими фарами небольшой старенький бело-голубой «ПАЗик», готовый двинуться. На лобовом стекле путник прочитал: «на Думовею» Пониже мелко подписано: «пробный рейс».

– Опаньки, – воскликнул он, бегая глазами по сторонам в поисках свидетелей подвернувшегося счастья, рванулся к автобусу и пал на его уже закрывающиеся двери. Те снова отдались. Боря, пару раз споткнувшись о ступеньку, просунулся внутрь и для полной убедительности по поводу принятия скоропалительного решения, уточнил его у водителя:

– На Думовею?

Водитель без слов утвердительно опустил и поднял голову, на всякий случай внимательно оглядел окрестности автобуса и с профессиональным навыком дал движение испытанному средству передвижения. Двери, пронзительно прошипев, замкнулись.

Боря отыскал свободное сиденье у окна за водителем, вставился в него, эдак слегка скрючившись от удовольствия, шепнул самому себе «пробный рейс», тихонько почмокал губами. Всю дорогу он медленно кивал головой в знак согласия со сложившейся судьбой. В окно не глядел.

По пути их обогнала обильно потрёпанная «Нива», где, кроме хозяина, разместились трое мужчин. Один встречающий, двое приезжих. Водители «Нивы» и «ПАЗика» приветственно выдали сигналы, похожие на кричалку «Зенит чемпион»!

7. Эволюция

– Хе-хе. «Отряд не заметил потери бойца», – процитировал когда-то модную песню коренастый мужчина в повозке, заёрзал и постучал крупными кулаками по штанинам из непромокаемой ткани, выпукло приглаженным на коленных чашечках.

Оба поэта хмыкнули. Местный житель натянул поводья, красавица-лошадь остановилась, не переставая шевелить ногами.

– Да он же в вагоне остался, – догадалась Ксениюшка.

– Точно? – почти одновременно вопросили все остальные.

– Именно так, – стойко констатировала факт девушка, и у неё сверху щёк начал проступать румянец. – Он всё время за мной поглядывал, из виду не выпускал. Устал бедняга да заснул, наверное.

– Это довод, – сказал местный житель и, отпустив вожжи, тряхнул ими.

Лошадь охотно двинулась дальше, грациозно выгибая колени.

– А вот скажите, – обратился к Денису Геннадиевичу седовласый поэт Николошвили, голосом, похожим на гудок, – вдруг у нашего Бори случилось немыслимое потрясение из-за потери Ксениюшки из виду? Глядел, глядел, да проглядел. – Он покосился на девушку, подмигнул ей. – Стресс, так сказать, сильнейший стресс. И вышло так, что в его организме случилась мутация, отчего он вдруг ответвился от хомо сапиенса да оказался сверхчеловеком. Кхе, как это будет по-латыни? Есть ли мнение о таком ходе вещей у вашей эволюционной теории?

Учёный-эволюционист тоже кашлянул и отмахнулся угловатой рукой. А девушка Ксения, не вспыхивая румянцем, спокойно подхватила поэтический вопрос:

– По латыни, возможно, homo superior. Угу. Он заимел сверхчеловеческие способности, ну, скажем, появились у него возможности оказываться в каком угодно месте, не пользуясь обычным движением, а? И он очутился до нас в Думовее. Правильно я сказала – Думовея? Мы туда едем?

– Она, она, та самая – подтвердил Денис Геннадиевич с некой задумчивостью и обратился к поэту Николошвили:

– Только эволюцию рода человеческого за просто так не надо осмеивать. Мутации случаются не у отдельных особей, а у всего большого племени из-за резких, сугубо стрессовых перемен условий в среде обитания, и не сразу, а меняя поколения.

– Значит, сверхчеловека мы не получим? Не обратится в него наш отставший попутчик, – горестно молвила девушка. Щёки у неё даже побелели. – Капризная у вас эволюция. – Ксениюшка явно была недовольна низкой оценкой её способностей вызывать мутационные стрессы. – Выходит, сгинул человек, homo, qui evanuit.

Пожилая дамочка, она же неустанный критик всякого абиогенеза вместе с его эволюционными последствиями, хихикнула, тряхнув белобрысыми космами, дотронулась пальцами до тоненького носа, распрямила начинающие костенеть ноги. Хотела что-то сказать по поводу ненавистного ей дарвинизма, давно уже имея наработанные заготовки, да лишь глубоко вздохнула: «ох-ох-ох-ох». Но сумела высказать возражение Ксениюшке:

– Боря не тот, как его, homo, qui evanuit, нигде не пропадёт, не сгинет, не исчезнет, не улетучится, ни в воду не канет, ни под землю не провалится. Я его давным-давно знаю. У него богатое опытом прошлое, хоть и слегка затуманенное.

– Да-а, – протянула Ксения, – будем надеяться. А вот поэты без всякой мутации всё что угодно могут превратить во что угодно. Правда?

Николошвили ткнул локтем в бок Авксентия и зычно промычал:

– У?

Поэт-актуалист сделал пару складок на лбу, хихикнул, покосился на коллегу-традиционалиста и, дирижируя самому себе одной упругой рукой, выдал совершенно необычные для себя ритмические перлы:

– Повис человек в бесконечном пространстве.

Дерзает он мыслью объять окруженье.

И духом сквозным сочиняет он речи.

И голос истошен до изнеможенья:

Вон кроны дерев как движения вест-ни-цы!

Вон крылья полей выгибаются взмахом!

Вон в небо восходят парящие лест-ни-цы.

Вон камни под ветром становятся прахом.

Движенье, движенье, движенье, движенье!..

Выдающийся поэт перестал озвучивать нарождающиеся образы несвойственным самому себе стилем, ухватился дирижирующей кистью за оглоблю, ловко подскочил на ходу, засел с краю подводы, свесив ноги.

Конь, выгнув шею, обернулся назад, снисходительно оценил аквамариновым глазом нового седока, затем качнул розовой гривой и перевёл элегантную поступь шагом на лёгкую рысь. Остальные двое пеших вздрогнули, незамедлительно тоже вспрыгнули на повозку, но уже сзади, едва успев за ней. А конь игриво переводил бег из лёгкой рыси в  трот, размашку, мах да в резвую рысь. Дорога получила небольшой, но долгий уклон вниз, так что лошадиной силы почти не понадобилось.

Ксения пристально глядела на Авксентия. Возможно, она устанавливала стиль и высоту его слога в поэтическом экспромте, соотносила образ опуса с образом его создателя. Затем предложила ему пирожки, состряпанные тайком от предводительницы.

– Кстати, кстати, кстати! – воскликнула организатор спонтанных встреч, – Кстати! Действительно пора перекусить.

Так, без остановки на привал, удалось всем плотно позавтракать, заодно пообедать, ополовинив съестные припасы. Возница от угощения отказался.

Впереди вздымался пологий холм. Путники, подкрепившие тела едой, спрыгнули с повозки, зашагали бок о бок с лошадью в знак солидарности. А когда обозначился венец холма, они снова на ходу заняли свои места. Пегас и телега с бывшими столичными горожанами в тот же миг, будто не зная тяжести, оторвались от земли ещё выше, зависли они там – над окружением, расплывающимся всеми концами в бесконечность. С высоты взору отворялись удивительные ближние и дальние зрелища естества. Вот мягкие извивы равнинной реки. Они причудливо петляют медленным течением, по пути примыкая к себе ложа оврагов, размываются в воздушной перспективе. Вот небо, устланное рядками белых линий облаков, идущих от горизонта до середины небосвода. Они напоминают ступени широкую-широкую, лестницы. Вот полоски и острова лесов. Они создают затейливый узор, а внутри него кроны деревьев описывают разнонаправленное верчение, оповещая всю округу о бытии вездесущего движения. Вот крутые валуны, торчащие средь лесов. Они символизируют твёрдость, но под ветром потихоньку становятся песком, глиной, прахом. Вот крылья полей. Они, занимают все области между лесами и оврагами, размашисто взлетают по взгорьям. Вся эта изумительная композиция в своей целостности знаменует собой потаённое движение куда-то туда, в неведомую вечность…

Ксения обвела взором чудесное живописное полотно естества, набрала в грудь воздуха до предела. Ей захотелось воскликнуть эдак истошно до изнеможенья, но она лишь плавно выдохнула. Затем ещё раз вдохнула всей полнотой лёгких и с напором прошептала на ухо Авскентию:

– Получилось. Превращение получилось. Поэтическое. Без мутации. Взгляните, вот ваши слова из экспромта. – Ксениюшка изобразила пухленькой ладонью панорамную дугу в воздухе.

Поэт пожал плечами. Либо не понял, о чём она вещала девушка, либо обозначил скромный ответ на её восхищение.

А местный житель торжественно провозгласил:

– Вон за тем синеватым леском, что за самым дальним полем, кажись, будет ваша Думовея. Кажись.

– Кажись, – повторил Денис Геннадиевич с подозрительной ноткой, – выходит, вы не уверены?

– Да я ведь по этой дороге никогда не ездил, – сказал возница, – но видом та деревенька очень похожа на Думовею.

Путники прокашлялись, подняли над глазами навесцы из собственных ладоней, вгляделись в область, отделяющую землю от неба, но в данный момент наоборот, сливая их меж собой. Там, меж бугристой местности слегка выдавался более значимый бугор. На нём едва различалась довольно статная и величавая церковь с колокольней. Подол холма был облеплен горстками почти вовсе неразличимых крыш разновеликого жилища. Вся сложившаяся архитектура ничуть не вредила здешнему природному выражению. Она даже по-своему участливо и слаженно дополняла первозданную мысль Создателя. Здесь церковь – средоточие высшего духа на земле, здесь естество природы – выразитель местного духовного мира, здесь избы людей – хранилища духа человеческого. А всё в слитности создавало необычайно могучее восприятие духа всеобщего. Он словно проникал в каждый отдельный образ, ощущаемый глазом и сердцем, отдавался оттуда единой сущностью, насыщая собой всё видимое и невидимое пространство. Правда, во всеобщей возникшей полноте зияла некая невидимая трещина…

8. Ручей

Большую часть дальнейшего пути составлял уклон переменчивой крутизны. Он сменялся чуть заметным после слабого, довольно пологим после слишком крутого, а в промежутках – просто умеренным. Конь изабелловой масти резво бежал, меняя аллюр с рыси на галоп и обратно, весело выдавая громкое ржанье. Путники молчали.

– Тпру! – Воскликнул местный житель и добрый человек в тот миг, когда долгий извилистый уклон кончился возле ручейка, что не в меру тут разлился вширь, живописуя собой замысловатое сплетение многочисленных струй меж разновеликих островков.

Конь остановился довольно резко, и всех седоков откинуло вперёд, чуть не сбив возницу на круп лошади. Тот поцокал языком и высказал удивление:

– Куда же мостик подевался? Дела. Ах, да, его ж, поди, не было никогда, как и самой дороги. Хе-хе. Придётся всем спешиваться да идти вброд. Лошадка пустой воз потянет. А мы ей подсобим.

Так и сделали. Возница пошёл впереди, пальцами удерживая вожжи, глазами отыскивая узкие места в плетениях ручейка. Мужчины упёрлись руками в телегу, облепив её по бокам и сзади. Та медленно двинулась вперёд, всяко попадая в мелкие ямки то одним, то другим колесом, легко их одолевая. Бывало, все четыре попадали в углубления. Тогда дело ухудшалось, вызывало общую натугу всех мускульных усилий аж до содрогания. Но и в этом случае лошадь и четверо мужчин оказывались победителями. Атаманша, она же дамочка-организатор, а звали её, кстати, Татьяной Лукьяновной, со свойственным ей энтузиазмом ушла немного ниже по течению, в надежде отыскать более удобную переправу. Ксениюшка, чисто из любопытства, двинулась наоборот, выше по течению.

Когда подвода передними колёсами уже вылезла из воды, получив неожиданное ускорение, коренастый мужчина, подталкивающий её сзади, не найдя упора мощным дланям, размашисто плюхнулся в ручей. Затем, сжимая сильные пальцы, одновременно захватывая мелкие камешки, поднялся на ноги, стал разглядывать добытые минералы. Там были большей частью обыкновенные голыши из бледно-серого гранита. Но в левой горсти он обнаружил что-то, показавшееся ему необычным (уж он-то знал толк в камнях), ухватил двумя пальцами этот голышок тёпло-коричневого цвета с красноватостью, не гладкого, но почти незаметно слоистого, остальное ссыпал долой, отряс пустую ладонь. Изучив находку внимательно, он с осторожностью положил её в карман, свободный от штихелей, чтобы та случайно не измельчилась от соприкосновения с металлом.

Татьяна Лукьяновна уже была на противоположном берегу, дошла до продолжения дороги, поджидала там остальных путешественников, опираясь на посох, найденный ею в воде у бережка ручья меж камнями. Он там, по-видимому, отлёживался с незапамятных времён и как бы нарочно сыграл роль указателя на место благополучного перехода.

– Хорошая палка, – сказал возница, перекидывая вожжи в сторону телеги, когда та полностью оказалась на продолжении дороги, – старинная, небось.

– Правда? Угу? Действительно? То-то, с её помощью мне удалось опередить вас всех-всех-всех. Хоть я проделала крюк-заворот, окольный путь.

– Ну, так оставьте её на всякий случай. Кто знает, вдруг пригодится, – молвил возница с несколько вопросительным тоном, залезая в телегу с передка.

– Конечно, безусловно, разумеется, – женщина подняла отшлифованный временем и выбеленный водой посох, ухватила его второй рукой, поцеловала посередине, – пусть этот дар из античности будет моей опорой ныне и в дальнейшем. Во веки веков.

– Аминь, – густо прогудел Николошвили, блеснув поднятым к небу взором, и опустился на корточки.

Авксентий, поводив головой туда-сюда, отметил нечто для себя любопытное:

– Другая наша дамочка что-то нигде не показывается, – сказал он с опаской в интонации сжиженного баритона.

– Подождём, – усмешливо изрёк бывший скульптор, – хе-хе, женщин всегда приходится ждать, особенно молодых. – Он медленно стряхивал с непромокаемой одежды свежие воды ручья, нечаянно обрызгивая сидевшего поблизости поэта Николошвили. Тот поднялся и столь же неспешно отошёл подальше да повыше. Похоже, удачно.

– О! – Воскликнул он, указывая блеском глаз на берег вверх по течению.

Все, словно по команде устремили туда любопытные взоры и заметили выбирающуюся из кустов бузины насквозь мокрую Ксению. Таковое явление возбудило мужчин к усиленной оценке её фигуры. В целом и детально. Впрочем, в деталях-то оказалось наибольшее привлечение. Там натурально выдавалась третья грудь.

– Брр, – изрекла она с весёлостью, – нашла самое узкое место, чтобы перескакнуть, да вот, чуть-чуть не дотянула. А оно оказалось нарочно самым глубоким. Еле выкарабкалась. Благо, не было грязи. Чистенькое дно…

Ксениюшка уставила взгляд туда же, куда его углубляли мужчины, мокрые прохладные щёки у неё сразу задались краскою. «Вдруг, оголилась», – мелькнуло в голове. Но она сильнее удивилась, когда за пазухой обнаружила увесистый булыжник, до сих пор почему-то не ощущаемый. Достала, изготовилась выкинуть, но её намерение остановил коренастый мужчина.

– Стоп, – опередил он её движение и, завидев на её ладони круглый камень тёпло-коричневого цвета, не гладкого, но чуть слоистого, кинулся к ней. – Отдайте его мне.

– Хм, – Ксения пожала плечами, отчего оставшиеся на ней округлые детали, данные природой, получили дополнительную выразительность. И бросила подобный им камень по направлению к просителю. Тот поймал его, внимательно изучил, повертев туда-сюда, прикинул в мыслях кое-что и положил в брезентовую котомку, лежащую на подводе.

– Ещё, вы не поверите, – сказала она, – там поблизости, на взгорке пасётся настоящий лев. Африканский. Он тоже промокший, вероятно по собственному желанию искупался, а не как я, по глупости. Одной лапой обирает бруснику, да ловко, будто специальным совочком с коготками, ест и морщится. Наверное, кислая она.

Каждый пожал плечами, тихо посмеялся. Ксениюшка отмахнулась, словно отпихиваясь от насмешников, и выказала кисловатую обиду сморщиванием всех частей лица одновременно.

9. Сверхчеловек

Вскоре, когда утро стало мягко переходить в день, любители дпльних путешествий добрались до заявленной цели. Конь изабелловой масти удовлетворённо фыркнул и остановился у въезда в село.

– Действительно, Думовея, – сказал добрый проводник, похлопывая себя по животу.

Все на прощание обнялись с возницей, сулили ему всякие вознаграждения, но тот отказывался, улыбаясь и мотая головой с боку на бок. Коренастый мужчина по-особому погладил шею жеребца и долго посматривал на него испытующе, разгадывая в глубине его глаз тоже нечто особо неповторимое. Будто отыскивал там себе родственную душу. И действительно, что-то ёкнуло у него в глубине груди, произведя потаённую догадку. А Ксения глядела на них обоих, чему-то радуясь. Маска обиды, сотканная из сморщенности всех деталей лица сама собой отпала и больше не надевалась.

И тут показался у всех на виду Абрам Ицхакович. Он сидел на каменном возвышении, напоминающем языческое надгробие, давно забытое, и лузгал семечки, выплёвывая шелуху в слегка волосатый кулачок. Неподалёку от него еле-еле стояли на ногах ещё двое мужиков, хлопая друг друга по плечам, приседая на корячки, вновь поднимаясь, прилагая почти невозможные усилия, отражённые пронзительной озабоченностью в очах.

– Ничо, ничо, ничо, – бурчал один.

– Тс-с-с, – отвечал ему другой.

– Ну, – Мирон почти простонал и тоже опустился. Сначала на корточки, затем упёрся в землю одним коленом. Мирон, это имя коренастого мужчины, бывшего ваятеля-авангардиста. К нему вдобавок уже давненько прилипла кличка «Подпольщик», хотя никакой конспиративной деятельностью тот не занимался. Правда, его произведения не вписывались в тогдашнее почти единственно возможное направление изобразительного искусства в нашем отечестве, но заметной, тем более, важной силой, подрывающей государственную идеологию, они не обладали. Потому-то у органов государственной безопасности не было нужды в преследовании скульптора, а ему не стоило скрывать ничего из своих шедевров, да самому куда-то прятаться. Просто, в его халупке много лет назад были вспороты полы для замены, и ремонт никак не заканчивался. Части полов там-сям, вскрывались да вновь укладывались досками, опять вскрывались, постоянно обнажая неглубокое подполье, где нередко затеривались всякие полезные предметы. Мирон, полусидя, подолгу там копался, выискивая нужную в данный час вещицу и удерживал равновесие на одном колене. Вот и теперь он повторил излюбленную позу, не переставая отряхивать воду тогдашнего ручья мизинцами с пока не обсохшей нижней части одёжки. Мирон-Подпольщик.

Другие попутчики просто стояли, недоумённо глядя сквозь Борино материальное тело куда-то туда, непосредственно в бесконечность, не предполагая внятных объяснений данному обстоятельству.

– Ну, – повторил Мирон, вставая и уже тыча мокрым пальцем в грудь продвинутого учёного-эволюциониста, – что скажешь?

– О чём ты? – недоумённо, вместе с тем весело отозвался Денис Геннадиевич, – если о некоем сверхчеловеке, то не думаю, что он будет увлекаться лущением семечек в свободное время, подобно человеку обыкновенному.

– Ты считаешь, я спрашиваю тебя о его сверхчеловеческих способностях добывать семечки? – Мирон-Подпольщик подбоченился, выставив одну ногу вперёд. – Хе-хе. Тут явный, убедительнейший образец телепортации. Из вагона поезда прямо на тутошний пьедестал. Обычные люди ничего подобного делать не умеют.

Боря, тем временем, спокойно сидел на каменном возвышении, занимаясь прежним делом, да только покачивал головой таким же манером, что и тогда в автобусе, да похихикивал, почмокивая губами. А вся компания, шажок за шажком, приблизилась к нему, окружила новоявленного сверхчеловека плотным кольцом. Татьяна Лукьяновна первой осмелилась задать вопрос, буравящий сознание поголовно всех людей, удачно прибывших сюда при содействии замечательной лошади изабелловой масти:

– Оп-па-па-па-па… Ты давно здесь, на нашей матушке земле? И облюбовал себе выгодное положение, будто памятник?

Вопрос облекался напевными нотками, обычно возникающими при священнодействии. На всякий случай, атаманша легонько возложила на Борино плечо свою палку. Тот не провалился, так, если бы человек, лузгающий семечки оказался привидением.

– Часа два. – Абрам Ицхакович столь же легонько спихнул посох кулачком, поросшим редкой шерстью снаружи и полным шелухи внутри. Часть её просыпалась на колено. – Да и вы слишком скоренько явились. – Он дунул в сторону колена, изо рта вылетело ещё несколько скорлупок, дополнив случайное безобразие. – А вот Денис Геннадиевич обещал нам целый день пути. Аномалия какая-то. – Боря пальцами другой маленькой руки попытался подобрать мусор в щепотку, но оттуда просыпалась чуточка целеньких семечек.

– Нет, не аномалия, – возразила Ксения задумчиво, с обеспокоенностью, – на нас тут на всех надвинулась эволюционная мутация.

– У? – Абрам Ицхакович задал вопрос одновременно и себе, имея в виду попытки определиться с шелухой и семечками, чтоб не спутать одно с другим, иначе говоря, отделить зёрна от плевел.

– Произошёл эволюционный скачок. Он сделался чем-то подобным пульсации местного пространства бытия, а также в непредсказуемом провиденческом хождении вселенского времени. Вот что, – сказал Николошвили не без уверенности в зычном голосе и уставился в небеса.

– А, да-да, – любитель депортации сунул слегка мохнатую длань с семечками в карман, освободил её там от содержимого, вынул. Затем собрал с колена шелуху, да пополнил ею кулачок с прежними отходами. Поднялся, плавно развёл недлинные руки, одну ладонью вверх, другую кулачком вниз и заговорил тихим голосом:

– Причём, скачок чисто технический, причём, в два этапа, и, причём, тот скачок был задолго до нашего благополучного прибытия сюда. – Это Боря с ходу поддержал научно-поэтическую мысль Николошвили. – Сначала человечество приручило вольную скотину для того чтобы облегчить бытование, – он указал поднятым подбородком на отдыхающего жеребца изабелловой масти, – затем оно изобрело механическую повозку, – Борин кулачок, полный шелухи, выгнулся в другую сторону, где как раз остановился его знакомый «ПАЗик», собирающий пассажиров в обратный путь к железнодорожной станции.

Все пользователи гужевого способа передвижения мгновенно расхохотались, обнялись и пустились в хоровод вокруг пропавшего, но вновь обрящегося попутчика.

– А всё-таки жалко! – Воскликнула самая молодая особа, когда пляска закончилась.

– Так-так-так-так. О чём ты жалеешь-сокрушаешься-горюешь? – вопросила Татьяна Лукьяновна.

– Угу, о чём? – поддержали её остальные.

– Жалко, что эволюционный скачок отпрыгнул от человека, переместился в его окружение, в его обслуживание, учинился чисто техническим. Ведь было бы значительно лучше, когда бы природные способности людей позволяли делать то, что они делают с помощью иных приспособлений, – печально молвила Ксениюшка.

– Ну-ну-ну-ну, твоя претензия чисто к нашему Денису Геннадиевичу, – радостно поддержала мысль девушки убеждённая антидарвинистка. – Теория у него какая-то непоследовательная. Его эволюция взяла да вдруг переключилась от биологического гомо-сапиенса на искусственные механизмы, сугубо внешние для человеческого организма. Стала трудиться над мёртвой техникой. Ваш абиогенез дал задний ход. И в наши дни эта мертвечина эволюционирует, а живой, биологический тип, её создавший, вроде бы наоборот, ослабевает. Негоже, ох, негоже. Вот мы теперь полностью зависим от всяческой внешности по отношению к человеческой плоти. Нет способностей ничего поделывать без технических инструментов и орудий. Так-то ведь? Так-то. Хе-хе! Выходит, что эволюция-то ваша только к развитию мёртвой техники относится? Мёртвой. А? Да сама она тоже ведь мертворождённой оказалась, вышла-то сия учёность от ума, исключительно механистического, не от живого.

– Существо, скованное помощью, – сказал Авскентий.

– Что-что-что-что? То есть, кто?

– Человек. Он всегда был скован помощью. Нет у него возможности жить без помощи. И неважно, чьей. Себе подобного, животного, машины. Денег. Бога, наконец. Полное отсутствие самостоятельности. Ну, почти полное. Существо, скованное помощью.

Ксения мгновенно закивала головой в знак согласия. «Только поэт может так сложить всего три слова с такой глубиной смысла», – подумала она.

Денис Геннадиевич помалкивал, глядя мимо Абрама Ицхаковича куда-то в неведомую даль.

– Да, худая, худая у тебя эволюция, – горестно поддакнул Мирон-Подпольщик Авскентию, но глядя на учёного. Одновременно он ощущал жжение в том кармане, где покоился камешек, вынутый из ручья. Что-то такое странное возникло в его сознании. Оно проснулось, внимание перескочило на собственный мир, внезапно представший в полной чистоте, без шелухи. Творческий ум познал там столько недоделок, такое нагромождение всякой перекошенности, что незамедлительно откуда-то взялось неудержимое желание начать стоящую работу по усовершенствованию того мира попутно с самим собой. Эдакая неведомая пружина самоэволюции возникла в нём.

– Слышь, – тихо и вкрадчиво обратился Мирон к местному жителю, сидящему неподалёку на травке, – тот ручей, так сказать, препятствие наше, как называется?

– Ручей? Кажется, Пликапик. Другого вроде бы не было раньше.

– Пликапик. Надо бы запомнить, – бывший в молодости гениальный ваятель-авангардист мелко потряс головой, будто действительно упаковывал в памяти название ручья.

У него несколько усилилось необычное, дивное ощущение нового понимания вещей, до того не проникающее в сознание никогда. Усвоить его свежесть он пока не отваживался, и попытки такой не возникало, потому что ум не мог найти тому сносного объяснения. И он переключил сознание на прежний лад, вспомнив недавнее заявление Абрама Ицхаковича о пользе автобусов.

– Между прочим, Боря, всё-таки тебе я скажу лично одну догадку, касательно эволюции всяческой езды по земле, воде, воздуху и космосу, – в голосе мелькнула ехидничка.

– Да?

– Да. Двигатель внутреннего сгорания, тот, которым ты почему-то восхищался, он есть самая настоящая тупиковая ветвь эволюции. Технической, технической. То есть, подчистую мёртвенькой. – Мирон с ухмылкой кинул взгляд в сторону Татьяны Лукьяновны.

– Так и тупиковая? – Боря попробовал оживиться.

– Угу, – подхватила слова ваятеля краснощёкая Ксениюшка, – двигатель внутреннего сгорания – тупиковая ветвь технической эволюции. Я где-то читала. И колесо тоже. Они мешают подвигать изобретательную мысль к совершенству. Пора бы в нашу эпоху учинить мутацию в механических средствах передвижения. Только вряд ли на то способен механистический ум. – Она тоже метнула взгляд на антидарвинистку.

Татьяна Лукьяновна лишь тихонько похихикивала, отворачиваясь от Дениса Геннадиевича. Наверное, поначалу собиралась высказать ему чего-то более язвительного, но, пожалуй, помиловала его, не стала добивать. Она вовсе отошла поодаль.

Тем временем, автобус заурчал, выдал из выхлопной трубы ядовитое облако, колёса рывками сдвинули его с места, набирая туговатое ускорение.

– Точно. Денис Геннадиевич, слышал? Тупиковый путь. – Мирон взглянул на удаляющийся автобус и на учёного. – Хе-хе.

– Кстати, кстати, кстати, – Татьяна Лукьяновна отыскала иной повод придраться к учёному-эволюционисту, – а почему вы нас напрягли пешим ходом, когда есть автобус?

– Это был для меня счастливый случай, – вступился за него Абрам Ицхакович, – автобус выполнял сегодня пробный рейс, значит, раньше не ходил, о нём никто не знал.

Похоже, Дениса Геннадиевича, как говорится, достали. Он помалкивал и раньше, ничего не ответив антидарвинистке по поводу заднего хода абиогенеза в сторону мертвечинки, помолчал и теперь. Хотя, уже собрался, было, одёрнуть бывшего скульптора по поводу его личной эволюции, хотел спросить, почему у него самого-то остановилось развитие творчества? Что же он сам-то себя подверг столь тягостной деградации до кладбища? А? Этаким отгибом от темы удалось бы увести научную беседу на покой и перейти к нападкам на искусство. Но учёный не захотел усугублять противостояние. Его отвлёк пасшийся неподалёку венец эволюции животного мира. Он отошёл к элегантному коню изабелловой масти, помышляя просто полюбоваться им, вместо занятия ничего не стоящей полемикой.

Тот блеснул изумрудно-аквамариновыми очами, обнажил безупречные зубы в изощрённой улыбке. Но голоса лошадиного не издал.

10. Думовея

Предстояло определиться с жильём да покалякать с местным населением о здешних невидальщинах в области отдохновения да послушать небезынтересные байки о выдающихся достопримечательностях, ландшафтных и человеческих.

– Всё, – решительно возгласила атаманша, – пора заходить в деревню.

Село Думовея оказалось немалым, состояло из нескольких кучек бревенчатых домов, облепивших косогор, где со скромным величием обосновалась пятиглавая церковь с шатровой колокольней в стиле провинциального модерна, выполненного из красного кирпича с белой лепниной. Кое-где над карнизом проросли молоденькие берёзки, зато крестов недостаёт, и явно давненько. Абрам Ицхакович с некоторым, прямо скажем, аппетитом обозревал её и цокал языком.

– Что, Боря, стоящая архитектура? – Ликующе вопросил поэт Николошвили с низкочастотной гудковатостью.

– Да. Знаете ли, обожаю провинциальный «Ар-нуво». В нём смелая фантастичность проявлена сильнее, чем в столичном. Жаль, что некому её привести в порядок. Ведь почти целая. Совсем немного надо, чтобы всё восстановить.

– А вы эстет, однако. И, поскольку здесь давно, то, догадываюсь, присмотрели кое-что из архитектуры, так сказать, с бытовой пользой.

– Вы правы. Было такое. Хоромы. Даже столковался с хозяином снять в них комнатушку.

– Да ну? – Подключилась к их разговору Татьяна Лукьяновна. – Молодчинка. Ну-ка, ну-ка, ну-ка, ну-ка, веди нас туда, показывай, выказывай.

До потенциальной гостиницы оказалось, как говорится, рукой подать. Стоило только обернуться спиной к шедевру провинциального зодчества и сразу воочию узреть неожиданную оказию. «Хоромы» состояли из двух изб-пятистенок со светёлками, сцепленных меж собой сенцами. Будто бы на манер некоего «тяни-толкая». Причём, одна из них весьма старинная, приземистая, с маленькими окнами, другая новее и значительно выше. Выделяются недавно добавленные ещё более свежие венцы под крышей для увеличения высоты. Гости чудного села одобрительно поохали, направились туда. По ходу пришлось кое-как осилить препятствие из семейства гусей, которые цепочкой преградили путь, плотно замыкая зазоры меж собой вздёрнутыми крыльями, и водили шеями, издавая шипящие звуки. Женщины обогнули их эдакой пологой дугой, а мужчины, построившись гуськом, прошли напролом сквозь стаю, почти без ущерба здоровью. Только Дениса Геннадиевича одна гусыня больно ущипнула за мизинец.

Хозяин оказался на виду. Вполне брутальной внешности. Он сидел на крылечке, полузгивал семечки, отплёвывая шелуху прямо на штаны.

– Понятно, откуда взялись у тебя семечки-млемечки, – насмешливо произнесла Татьяна Лукьяновна на ухо Бори, прыснула в тонкий нос.

Тем временем, хозяин приподнялся со ступеньки, отряхнул шелуху со штанов, создал простодушную деревенскую улыбку.

– Милости просим к нашему шалашу, – молвил он неожиданно высоким голосом, почти фальцетом, подбегая к калитке, вставленной в естественную арку из крон роскошных яблонь.

Гости выстроились друг за дружкой, создав нечто, похожее на очередь. В голове её оказался Мирон-Подпольщик. Он, уяснив за собой первенство, наигранно и не без элегантности выставил грудь вперёд, гордо вознёс голову, сжал губы, поднял брови, создав комедийный кичливый облик. Замыкал шествие учёный-эволюционист Денис Геннадиевич. Лицо его было несколько покошенным. По-видимому, из-за укуса гусыни, да мелкой обиды на недавние обвинительные речи в его адрес. Особенно из уст предводительницы всей честной компании. Та медленно покачивалась всем телом. Остальные почти ничего не выражали. Правда, Ксения исподтишка остро вонзала взор во все предметы, попадающиеся на пути, выделив увесистые краснеющие яблоки у калитки. Щёки у неё попеременно загорались да гасли.

– Здесь у меня, так сказать, покои, – хозяин указал на избу слева, – а тутошки будет начало художественной галереи, – тяжеловатая кисть руки пала в сторону правой избы. – Нам туда.

Мирон-Подпольщик, было, первым кинулся в дверь, поскольку занимал удобную для того позицию, да вдобавок относился к цеху изобразительного искусства, и в нём возник пылкий интерес к тому, чтобы с ходу оценить помещение для экспозиции. Но вовремя вспомнил о вежливости, расслабился, услужливо пропускал вперёд всех остальных попутчиков, получая от них улыбки. Более всех это полюбилось Ксениюшке. Она отвесила ему реверанс. Только Денис Геннадиевич посильнее скривил рот. Тем не менее, последним вошёл всё-таки хозяин.

– Павел Саввич Семиряков, – представился он гостям. И каждому пожимал руку, повторяя «…ряков… ряков». Те лаконично называли свои имена.

Интерьер дома явил собой свободную, довольно высокую горницу с пятью окнами, украшенными льняными занавесками с вышивкой древнеславянского узора. Полы имели заметную обновлённую латку на месте русской печи. Её отсутствие создало прибыток общему вместилищу. Взамен того знатного сооружения, свойственного вековому укладу деревенского жилища, появилась небольшая «голландка», немного накосяк стоящая в дальнем углу. Обстановка являла собой словно некий осиротевший антикварный магазин. К одной стене прижался небольшой древнерусский дощаный лежак с сундуком, иначе говоря, топчан. В середине стоял небольшой круглый столик в венском стиле из гнутого дерева с притиснутыми к нему несколькими стульями самого различного происхождения. К другой стене по углам приставлены два массивных кресла из резного дерева. Они эдак фланкировали длинный низкий кожаный диван, создавая скромную торжественность. Над ним в самый раз приладилось единственное художественное полотно, утыкаясь в потолок.

– А вот моё начальное приобретение для коллекции сельского искусства, из-за которого даже пришлось поднять потолки всей избы. – Павел Саввич с нескрываемой радостью указал на замечательное живописное изделие, высотой в великую сажень, шириной в сажень мерную, где тщательно выписан в полный рост розовощёкий усатый господин, лет около тридцати, эдак в экспрессивной позе, одетый в простонародный костюм, но сапоги на нём были явно дорогими, начищенными до блеска, режущего глаз. Он стоял на новеньком деревянном мосту, одной ладонью как бы поглаживая перила с изысканно вытесанными балясинами, поблёскивающими на солнце, в другой держал длинную курительную трубку, по-видимому, в ту пору модную. Фон изображал перспективу аллеи из молодых ясеней, заканчивающуюся зеркалом пруда, где плавало несколько белых лебедей, и один чёрный. За ним на небольшом бугорке вырисовывалась усадьба, выполненная в стиле Чинквеченто а ля виллы Джулия, увенчанная изящной башенкой. По широкой лестнице спускалась статная женщина под кружевным зонтом, а перед ней, на лужайке девочка, лет шести, ловила бабочку сачком. Над усадьбой с прудом сияло пышное сизое облако.

Абрам Ицхакович не стал подражать Мирону-Подпольщику по части деликатности, он первым подошёл поближе к картине. Поцокал языком, точно так же смачно, как давеча, когда обозревал колокольню. Он делал выражение лица, будто раньше не видел это произведение искусства первой половины 19-го века. А оно ведь присутствовало в избе, по меньшей мере, с утра, и было немым свидетелем соглашения на счёт съёма «комнатушки». Возможно, тогда он всецело проникся сложными задачами непростой сделки, да не глядел на произведение искусства с надлежащим вниманием. А теперь взял, да обратился полностью свободным зрителем всего целостного убранства своего временного жилища, удостоился оценить его в деталях.

– Я уже новую раму заказал. Хочу из диковинного дерева. С художественной резьбой. И табличку медную с гравировкой имени автора, названия полотна, – Павел Саввич подпустил грудь вперёд, создав двойной подбородок.

– Так ведь город не под боком, хлопотно, небось, туда ездить, – молвил бывший скульптор, побряцывая штихелями в кармане.

На картину он взглянул вскользь, без участия. Должно быть, ему как авангардисту не слишком близка живопись девятнадцатого века, да к тому ещё провинциальная. Или просто неудобно было изучать её достоинства из-за того, что он стоял к ней под острым углом зрения, и та сильно отсвечивала глянцевой поверхностью, играя лишь кракелюрой.

– Зачем город? – вежливо ухмыльнулся начинающий галерист, – у нас тут свой умелец имеется. Василёк, Сусаннин приёмыш. Универсальный умелец. Всякая работа в его умных руках ладится.

– Замечательно, – выступил поэт-актуалист Авксентий, кидая взгляд по углам картины, – А кто у нас автор, кто персонаж?

– Автор будет неизвестный, но наш. Аноним, так сказать. Наш аноним. Так и напишем на гравировке. А персонаж-то вполне знаком всем нам: помещик Тит Веспасьяныч Флавьев. Правда, было дело, пропал без вести. Давно. Очень давно. Только молва о нём жива-живёхонька, не забывается здешним народом. Даже наращивается всё новыми тонкостями. Таинственными.

– О! – воскликнули почти все постояльцы терцовым аккордом. Доминантное восклицанье вышло у Ксениюшки, одновременно с покраснением щёк. Они будто произвели своеобразную перекличку с подобными щеками господина, представленного на полотне.

– Но к делу, к делу, – сказал Семиряков, слегка покашливая.

– Да-да-да-да, – подтвердила Татьяна Лукьяновна, подбоченившись и по-хозяйски озирая помещение с прокрутом на одной ноге. – Мы с Ксенией обоснуемся здесь, а мужики пусть забираются в светёлку.

Боря сморщил лоб, но тотчас мысленно подчинился.

– Да, да, да, да, – хозяин высоким тоном, почти фальцетом подхватил идею и стиль речи атаманши, – обе светёлки занимайте.

– Отлично, – вымолвил Денис Геннадиевич, подыскивая для себя подходящую издевку над спутниками, доставшими его всякой эволюцией. – А подполья, случаем, нет у вас? – он покосился на Мирона-Подпольщика. Тот хихикнул.

– Есть подполье. Тоже ёмкое. Пустое. Но там дух не очень-то. Но если кому охота, пожалуйста.

С этими словами хозяин подался в сенцы, поднял там люк в углу.

– Хорошо, идёт, учтём, – уже совсем развеселился бывший гений. – Учтём.

– Ладно, мужики, – жёстко сказала предводительница, – ступайте, делите жилплощадь, не мешайте нам с Ксениюшкой устраиваться. – Давай, давай, давай, давай, Ксения, вещички раскладывать. Ну, ты где будешь? Выбирай.

Девушке пришёлся на вкус топчан, и она немедленно испытала его на удобство. Мужики послушно удалились, поднялись по крутой скрипучей лесенке в светёлку. Там действительно было светлее, чем внизу.

– Хе-хе. Тесновато будет впятером, – выдавил из крупного стана Мирон-Подпольщик. – Пойду-ка я, пожалуй, пытать счастье в подполье.

– Поди, – Николошвили по-отечески поддакнул и чуть-чуть подтолкнул его в спину. – Котомку не забудь. Она там, у дамочек осталась. Хотя, небось, уже всё завалено их пожитками. Не отыщешь.

– Не к спеху, – сказал Мирон.

– Подполье или котомка?

– Нет. Подполье, возможно, к спеху.

– Правда? – почти без удивления вопросил хозяин. Тогда пошли. Да, ребятки, назначьте, кто двое из вас останутся здесь, а другие – за мной, спустимся да поднимемся на смежную светёлку.

Абрам Ицхакович по очереди взглянул на обоих поэтов. Те согласованно покивали головами. Денис Геннадиевич неопределённо пожал плечами.

Они спустились с высокой светёлки, поднялись на низкую. Учёный-эволюционист сходу закинул походную суму на койку, приглядевшуюся ему тут лучшей. А Боре досталось то, что осталось. Так, первый и удачливый съёмщик здешнего жилища оказался последним, кто получил себе остаточное пристанище для ночлега.

Мирон возлёг на копну сена в подполье, глубоко вдохнул. «Дух, как дух», – молвил он про себя. Поднялся, отомкнул узкое горизонтальное окошко вверху. Оттуда повеяло предполуденным воздухом потеплее внутреннего. Но прибавилось свежести. «Так-то будет лучше». Постоял, да вылез в сенцы, подался за пределы избы, во двор. Облокотился о плетень, устремляя взор в дальние дали, водил его там да охал, пока остальные сопутники суетливо обустраивались в «хоромах».

Вскоре сюда подошли обитатели светёлок. Они тоже удовлетворённо, с ненасытным восхищением двигали взгляды по небывалым чудесам представленного пейзажа. Денис Геннадиевич попеременно глядел то на красоты естества, то в глаза товарищей, сопровождая взгляд вопросительным выражением.

– Хорошо, – почти пропел Николошвили церковным басом, отвечая на зрительный вопрос.

– Чудесно, – наперебой подхватили сотоварищи, каждый похлопал по плечу Дениса Геннадиевича, учёного-эволюциониста и большого знатока становления природы, зачинщика идеи быть именно в этих местах.

– Ах, вот вы где, – послышалось со стороны сенцев. Это Татьяна Лукьяновна обратилась к Мирону-подпольщику, протягивая в его направлении брезентовую котомку. – Вещицы-то будете забирать?

– Оставьте пока. Потом зайду, – сказал Мирон. – Лучше идите сюда налегке да полюбуйтесь зрелищами несказанными.

Атаманша скрылась внутри, затем обе женщины почти бегом приблизились к плетню.

11. Саванна

На отдалённом бугорке, заслоняющем воды речки Бородейки, появилось некоторое подобие льва.

– Глядите-ка, – звонко воскликнула девушка Ксения, – а вы не верили.

– Куда?

– Да вон, вон, лев бегает. На бугорке.

Пока те вертели головами, лев спустился в ближайшую лощину, а на его месте показался барашек, весь в золотистой завитой шерсти, свисающей до земли.

– Ух, ты, знатная грива у этого льва. Во весь рост, – гукнул Николошвили. – Но я бы сказал, что перед нами, скорее, носитель золотого руна. – Классический поэт воздвиг очи вверх и вбок, будто изыскивая в глубинах памяти историческую родину. – Тоже какая-никакая, но мутация у нас. Теперь от неё никуда не деться.

С бугорка раздалось звонкое блеяние.

– Хе-хе. – Точно. Мы наблюдаем отменный образчик происхождения видов в природе. – Мирон-Подпольщик уставил пытливый взор на дарвиниста Дениса Геннадиевича. – Твоя работа?

У них двоих, вероятно, завязались особая охота язвить-подкалывать один другого.

– Его, его, его, его! – Затараторила Татьяна Лукьяновна, – естественный отбор. Тут вам не саванна с обилием еды из плоти. Приспосабливаться надо к здешним условиям обитания. Причём, почти мгновенно.

Ксениюшка слегка зарделась, глянула на Авксентия, ожидая от него помощи. Тот понял и сказал совершенно наугад, подобно сочинению стихов:

– Сейчас будет.

И, словно по воле волшебника, близко перед ними, возьмись да появись настоящий лев. Грива на месте, хвост с пампушечкой, всё, как положено. Он поднял золотистую кудлатую голову с креном набок, запел.

Люди затихли. Их изумление настолько превзошло обязательное в этом случае чувство страха, что они остались на месте, не думая обращаться в бегство. Не понять, песня ли им по душе пришлась, или артист уж больно необычный. Татьяна Лукьяновна оглядела окрестность, создавая щёлочки меж веками, заузила их до ниточки, искала что-нибудь, оправдывающее сложившуюся картину:

– Кажись, наоборот, ландшафт здешний приспособляется ко львам, обращается в саванну. Вон ивы, ничуть не отличаются от баобабов, вон луга с высокими травами…

– Саванна… ванна… павианы… караваны… павана… осанна… – Авксентий, ловя ритм, водил ступнёй на пятке, и притоптывая. По-видимому, у него складывались в уме стихи на мотив звучащей мелодии из пасти льва.

Только Ксениюшка, наконец-то, восхитилась пением и захлопала в ладошки.

– Не спеши, – тихо шепнул гениальный ваятель, – он пока не закончил арию.

Лев недолго ещё солировал и на самой высокой ноте прервал пение, помотал головой да скрылся в той же лощинке, откуда возник пред очи дачников. Зато оттуда выскочил юный овен, лихо приплясывая.

– О! Хе-хе-хе! – Развеселился Мирон-Подпольщик, – Давай, давай! Вдарь ещё! – Он захлопал в ладоши, куда громче Ксениюшки. Та подхватила затеянный ритм, покачиваясь с боку на бок.

И золотистый барашек вдарил. Он разогнался прямиком на ваятеля да боднул его в бедро, где в кармане покоились штихеля. Они там глухо бряцанули. Юный овен вынул глаза исподлобья, кинулся прочь вниз по косогору. Вся компания приезжих столичных жителей откровенно рассмеялась.

– Неплохое начало-почало, – сказала атаманша и снова обратилась к учёному эволюционисту, – Денис Геннадиевич, вы заранее знали, что тут имеется всякое такое-эдакое чудо чудесное и потому привезли нас сюда?

– Да полно вам, Татьяна Лукьяновна, откуда ж мне такое было знать? Я ведь о красоте природы сообщил. Разве обманул?

– Не-не-не-не, совсем не обманул.

– Угу, – прогудел Николошвили, – природа здешняя удивляет нас всем, в неё помещённом. Прямо-таки подвигает к художественному вдохновению. А неожиданности лишь подгоняют идти на подвиг творчества. Молодец, Денис, дай пять.

Он шмякнул широкой пятернёй об его висящую угловатую ладонь, задев пораненный гусыней мизинец. Тот ощутил боль, повёл губой вбок, создав подобие кривой улыбки. Классический поэт принял её за настоящую и зычно расхохотался за компанию.

Подошёл хозяин единственной гостиницы, заодно и собрания сельской живописи, пока состоящего тоже из единственной картины.

– Весело у нас, да?

– Ох уж, – широко улыбаясь, ответил Абрам Ицхакович, до сей поры ничем себя не обнаруживающий, – весёлости хватает почти досыта.

– Да? А я хочу предложить вам насытиться едой. Прошу засесть за нашу местную трапезу, – предложил Павел Саввич Семиряков, по-видимому, вышедший к гостям именно с этой целью.

– Да-да-да-да, отличная идея, – Татьяна Лукьяновна вопросительно взглянула на Ксению, – угу?

– Угу. – Та пополнила весёлость, хотя казалось, и до того радость ее выплёскивалась через край.

– Отличная, отличная, – согласился хозяин, – правда, не знаю, насколько изысканная сама еда. И насколько сытная. Как говорится, что Бог послал. Пошли?

Противиться никто не вознамерился. Стол был накрыт в другом пятистенке, более старинном, если не сказать, древнем, о чём свидетельствовала обильная замшелость почерневших бревенчатых стен и кровля, состоящая из дранки, едва угадываемой из-за ещё большей замшелости.

12. Василёк

За столом разговорились.

– Вот вы напоминали давеча о местном умельце… как его?.. – Мирон-Подпольщик обратился к Семирякову.

– Василёк?

– Угу. Василёк. Можно будет на его работы поглядеть?

– Да его дела есть почти в каждом доме, – ответил тот, – а у меня особый его труд. Всем моим богатством я обязан ему.

– Ну, о происхождении богатства мы любопытствовать не станем. Это, как говорится, коммерческая тайна. А самого его можно встретить?

– Можно. Но не теперь.

– Отсутствует? Или прячется?

– Он всегда отсутствует.

– Эко. А заказ-то ваш каким путём исполняется?

– Отсутствует, потому что дома его никогда не бывает. А в селе нашем появляется в любой миг. Когда захочет, тогда и берётся невесть откуда.

– Так-так-так-так, – вставилась Татьяна Лукьяновна, – значит, всё зависит от удачи.

– Пожалуй, да. От удачи.

– Тогда расскажите о нём. Если нетрудно. И если не заказано. Ну, своими словами. – Кто это молвил, мы не разобрали.

– Кхе. Несложно. И вроде бы санкций не поступало… Да ладно, поведаю. Только считайте моё повествование лишь за версию, потому, что всем известно: чужая душа потёмки. Сама его история оказалась мешаниной из отдельных слухов. О них только могу вам сообщить. Без выдумки и фантазии. – Павел Саввич в опустил голову, создавая приток памяти.

– Давайте, – послышался сжиженный баритон.

– Угу, – прогудело в воздухе.

– Да-да-да-да.

– Хе-хе.

– Правда, лучше один раз увидеть, да ладно.

– … – повеяло теплом от щёк.

Денис Геннадьевич тоже звуков не издал. Даже не вздохнул поглубже. Уставился в потолок, разглядывая на нём темноватые следы, оставленные от былого отопления древней избы «по-чёрному».

Словом, гости превратились в слушателей. Уже привычно выделяясь, внимательнее всех оказалась Ксения. И её щёки отыскивали соответствующий тон румянца.

Местный богатый житель начал повесть о Васильке:

– Сусанна тут у нас есть. Вдова. Мужик у неё был с закидоном. Да помер. Давно уже. Детей не оставил. Ещё, вон там, подальше от нас, по ту сторону Бородейки, гора такая, не совсем обычная, новая. Ну, новая не новая, не знаем. Раньше не было. И до сих пор её никто не обнаруживал. М-да. Сусанна только знает о ней. Она и поведала о том. Рассказала. Одним словом, слышали мы о той горе, но вроде бы не видели. И зовём её «Сусаннина гора». Ещё будто пещерка там имеется. Незримая. Детёночка Сусанна в ней и отыскала. Мы точно не знаем, откуда он взялся, но она рассказывает, что нашла именно там. Глазки у него – натурально васильки. Вот и назвала его Васильком. Воспитывала одна, никого к нему не подпускала. И любовь у неё к нему дивная, редчайшая, можно даже сказать, умная, что ли. А он, лишь только подрос чуть-чуть, встал на ножки, да с ходу стал помощником ей во всём. Помогает, помогает, потом куда-то пропадает. Спит неизвестно где. Подсобит, поест, да тю-тю. А когда вырос побольше, так, давай, вообще со всеми участие в трудах принимать. Любое дело ему поддаётся. И внезапно пропадает он. На один день, на два, на целую недельку. Не сказывает, куда ходит. Тайна такая у него. Выдумщик большой. Изобретатель. Кхе…

Дверь отворяется наотмашь, входит лев.

Всеобщее оцепенение.

Первой сознание приспевает девушке Ксении.

– Наверное, он кушать хочет, – говорит она шёпотом.

– Хе-хе. И с кого из нас начнёт? – Мирон-подпольщик медленно принимается оседать со стула, вытягивая ноги под стол. Нащупывает в кармане киянку со штихелями, но сомнение преодолевает его движение, он ничего оттуда не вынимает.

Ксения молча сгребает содержимое стола в одну кучу, связывает уголки скатерти в единый узел, поднимает всю снедь над собой, направляется к двери. Лев отодвигается вбок, давая ей выйти. Девушка с поклажей идёт на огород, опускает узел между грядок, развязывает его.

Лев, повременив, издаёт из пасти зычный звук, отчасти напоминающий интонацию поэта Николошвили, выходит вслед за Ксенией. Там, на огороде, меж овощных посадок, он заваливается и с некой чванливостью приступает к изучению снеди в скатерти. Ксениюшка бочком-бочком возвращается в избу, запирает дверь на засов, усаживается за голый стол, произнеся облегчённое «ух».

– Дела, – Павел Саввич подходит к маленькому низкому окну, оглядывает за ним иные овощные угодья, не попуская глазам остановиться на льве.

И остальные бывшие сотрапезники подтянулись к окнам, подчиняясь любопытству.

А лев спокойно, с достоинством уплёл остатки еды из каждой тарелки, тщательно их вылизывая. Оглянулся на избу, где окна заполнены изумлёнными лицами людей, покивал головой, опуская веки.

– Умненький, – прошептала Ксения, – Благодарит.

Лев развернулся и удалился прочь. Мгновенно откуда-то на огороде очутился родственный ему по масти барашек, немедля шмыгнул вслед за ним.

13. Налево

Мирону-Подпольщику не захотелось дальше слушать о Васильке. Он отпрянул от окна, вышел погулять. Так и сказал:

– Пойду, погуляю.

У других постояльцев тоже отпала охота внимать продолжение повести о Васильке, бессовестно перебитой львом. Никто не пытал метрдотеля и галериста, чтобы тот окончательно выдал всю его подноготную. Посмотрели на ваятеля, как бы провожая его в последний путь, да скорбно опустили головы. Иди, мол. Смелый, однако.

За окном, у дороги появился возничий. Он по счастливому случаю не заметил тут никакого зверя, да направился наугад встречаться с «дружбанами». До того распряг изабеллового коня. Тот благодарственно и важно отошёл на лужайку, да пощипывал жёсткую травку.

– А, пристроились, – сказал возничий, завидев сходящего с крыльца Мирона-Подпольщика.

– Да, – ответил ваятель, подходя к нему, – вот, задумал погулять немного.

– Погулять? Один? – Возница пытливо осмотрел его всего, даже обошёл вокруг. – А не хочешь ли взять коня? У тебя, вроде с ним затеялись тёплые отношения.

– Хм.

– Пойдёмте-ка, пойдёмте. У меня там, в подводе седло есть. Вы умеете ездить верхом?

Мирон помялся. Затем поднял брови.

– Не знаю, – сказал он с несколько мечтательной искоркой в глазах, – испытать себя надобно.

– Угу. Давайте сделаем.

И оба подошли к подводе. Там возница взял седло и прочую амуницию.

– Вон конь. Пасётся на лужайке, подойдём к нему.

Тот сам двинулся им навстречу.

Возничий со знанием дела принялся налаживать верховое снаряжение по давно налаженным правилам. Перекинул седло низом вверх, тщательно оглядел потник. Утвердительно кивнул головой. Со стороны передней луки продел под седло с потником согнутую в локте левую руку, подошёл к лошади с её левого бока. Встал к ней лицом, свободной правой рукой взял за заднюю луку с потником, левой схватил за переднюю. Поднял седло с потником над лошадью и осторожно положил на её спину. Сдвинул ниже, вдоль спины, приблизительно в центр тяжести. Перешёл спереди лошади к правому её боку, мягким движением правой руки опустил подпруги. Разгладил их, положил заднюю подпругу на переднюю. Встал с левого бока лошади. Левой рукой удерживал седло, правой взял переднюю подпругу, пристегнул её к передней приструге. Затем то же сделал с задней подпругой и пристругой. Подогнал стремена. Держась правой рукой за стремя, упёрся в шнеллер пальцами выпрямленной левой руки и вдоль нее затянул путлище. Застегнул пряжку, подтянул её к шнеллеру. И сказал горожанину:

– Садись.

Мирон-Подпольщик влез на жеребца изабелловой масти, чуть-чуть неуклюже, но вполне умело.

– Ух, ты, – удивился он, – пока удаётся кое-что.

– Ну, давай. – Возничий похлопал по шее коня. – Уздечку тоже наденем, хоть не любишь ты её. Но, из уважения к гостю, потерпишь. Давай.

Он ловко надел на морду коня дополнительную амуницию для верховой езды, подал поводья Мирону. Коротко объяснил способы управления. Под конец сказал:

– Можешь без поводьев. За шею держись. Управляй тоже с помощью шеи. По какой стороне похлопаешь, туда повернёт. А когда подоспеет назад возвращаться, тем более забудь о поводьях. Конь дорогу чует, сам вернётся с тобой на себе, куда бы ты ни нацелился.

В правом кармане побряцывали штихеля, в левом – отдавал теплом камешек, слишком даже похожий на цвет сердца. Всадник всё-таки взял коня под уздцы, спустился в известную нам лощинку, направил его на отдалённую возвышенность. А оттуда они, человек и конь, исчезли на закрытой от избы излучине Бородейки. Там свернули налево, двинулись по левому берегу речки, вдоль течения, в сторону Муркавы. Взяли ещё левее, поднялись до лесной дороги, той, где давеча шли Потап с Анастасием. Так доехал Мирон до того места, где в Бородейку впадает ручей Пликапик. Слева река, впереди полусгнивший мост, за ним слабо утоптанная тропинка – бывшая аллея парковой части заброшенной усадьбы. Только прямые ряды двухсотлетних дуплистых ясеней, напоминающие конструкцию нефа в готическом храме, благородным обликом своим свидетельствовали о бывших когда-то здесь помещичьих владениях. Прямо перед ненадёжным мостом ваятель остановил коня. Тот стал, как вкопанный. Всадник потянул узду, конь развернулся левым боком и махнул обратно, сначала вдоль встречных вод ручья Пликапика, иногда забегая прямо в него, затем, опять взяв левее и, перескочив через лесную дорогу, доскакал снова до Бородейки, да только ускорял бег. Мирон-Подпольщик пригнулся к шее коня, крепко обняв её. Спустя полчаса всадник выехал на другую слабо утоптанную дорожку, но уже под растительными сводами дремучего леса. В их перспективе показался человек. Судя по походке, молодой. Приблизился. Точно. Молодой. И лицом на чьё-то знакомое похож. Мирон остановил коня.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– А скажите, молодой человек, на ту сторону речки перебраться… где есть возможность?

– Так везде есть она, ежели вплавь. Мостов нет над ней. И мелководья нет. Повсюду глубина с ручками. Один мостик, правда, имеется, там, возле бывшей усадьбы нашего бывшего барина, да и тот почти полностью прогнивший, вот-вот сам рухнет, поэтому люди ходят по нему отдельно, а под конём он свалится обязательно. Так что, не советую туда скакать.

– Вплавь, значит?

– Ага. А что за нужда?

– Нет нужды. Любопытство только.

– Ну, для кого и любопытство нужда.

– Это верно. Слышал, гора там есть. Необычная.

– Есть. Сейчас. Вот, отойдёмте чуть-чуть. Левее.

Отошли.

– Вон, видите? Сквозь лес. Прямо.

– Да. Желтеется что-то.

– Она и есть.

– Что ж. Спасибо, дружок.

– Не за что.

– А зовут-то вас как?

– Это любопытство или нужда?

– Хе-хе. То и другое.

– Василёк.

– О! Только недавно о вас прослышал.

– Да?

– Да.

– Но вы не верьте ничему, что обо мне рассказывают. Они ничего не знают.

Мирон с довольной улыбкой глядел на него. Понял, почему лицо молодого человека показалось ему знакомым. Глаза василькового цвета. Одни лишь глаза, да и те из рассказа другого человека, а не познанные самим. Действительно, для ощущения чего-то знакомого, достаточно совсем чуть-чуть. Малого намёка.

– Но кой-чему поверить можно! – крикнул он назад.

А того уже след простыл. Вернув взгляд перед собой, бывший ваятель изобличил торчащий из-под земли, эллипсоидный камень, подобный гигантскому зубу, весь одетый многовековым лишайником. И будто надпись на нём едва различимая. «Должно быть, чья-то могилка, забытая всеми», – подумал он. И повернул коня снова налево, к реке.

«Вплавь, так вплавь», – молвил про себя праздно гуляющий верхом столичный житель. Шепнул коню на ухо:

– Вплавь?

Тот с ходу плюхнулся в воду, не позволив всаднику даже успеть раздеться.

На том берегу благополучный наездник спешился, вскарабкался по песчаному взлобку, вошёл в светлый лес, узрел желтоватую возвышенность. Жеребец покорно шёл за ним.

Левое бедро обжигал камешек, лежащий в кармане. Мирон достал его, подержал на полусжатой ладони. Вроде обыкновенный. Коричневато-красный. Слоистый. Меж слоёв образовалась щёлочка. Оттуда просыпалось чуточку пыли. Мокрой. И настолько тонкой, что она обволокла всю кисть руки ваятеля. Однако ему не приходило на ум, будто она его испачкала. Ну, с каменной пылью, да вообще по всему телу он давно свыкся. Не впервой, так сказать. А тут она совершенно своей оказалась. По-родственному обняла его жёсткую ладонь, словно часть собственной кожи. Скульптор не счёл её отирать.

Гора. Влезать на неё Мирон желания не имел. Обойти, что ли? Обогнул возвышенность наполовину. Действительно пещерка. Неглубокая. Нет никаких внутренних ходов. Просто ниша. Увеличенное подобие внутренности русской печи.

Когда путник зашёл в это жерло, безусловно, оставил коня изабелловой масти где-то снаружи. Побыл, побыл в пещерке, напоминающей искусственное изделие, подождал неизвестно что, но, как говорится, ничего не почувствовал. Медленно-медленно начал выбираться оттуда, похлопывая растопыренными пальцами по стенам тесного вместилища. С них ссыпался жёлтый песочек. Ненадолго задержался в створе входа, упираясь обеими твёрдыми ладонями в края отверстия. Оглядывал внешнюю панораму, дивился тому, как она переменилась на его глазах. Светлый лес, тишина, более ничего. «А конь»? – Мирон ощутил в груди щемящее возгорание. Двигал очи туда-сюда, отходя мелкими шажками дальше и дальше от пещерки. Лес есть. Заполнен прозрачной дымкой. Гора есть. Без единой зеленушки на ней. И дыра в рост человека. Мерцание там притемнённое. А коня нет нигде. Попробовал влезть на гору, чтоб подальше видно было. Взобрался довольно легко. Лес, лес, ни единой живой души. Никого. А тишина, – совершенно удушающая. Даже собственных шагов не слыхать. И дыхания, – тоже. И штихеля в кармане стали будто резиновыми: ни звяканья, ни шелеста. Вся эта внешняя тишина оказалась тут лишь для того чтобы услышать внутренний голос. И он заговорил безупречно ясно. Заставил что-то вспомнить. Ну, да. Перед тем, как свернуть налево, он заметил впереди явно особый камень, плотно одетый незапамятным лишайником. Будто с надписью. Слишком старинной. Решил, что это могилка чья-то, забытая всеми, а в действительности, наверняка, – то был известный всем указатель. Конечно. Он, тот самый. «Налево пойдёшь»…

Куда теперь идти? Спустился с горы, обошёл её. Тропинок нет. И, – плоско всюду. Ни тебе обрывчика, ни уклончика, свидетельствующего о низке, в котором был бы овражек, а там, впереди его плещется Бородейка. Лес, лес, лес, только лес. То берёзка, то осина. Всё для того чтобы размышлять, не делая больше ничего. «Налево, значит. Камень, значит. С надписью, значит: «налево пойдёшь»… Конь, значит… Всё сходится: на самом деле коня потерял», – смекнул Мирон. И пошёл, куда глаза глядят, во всю эту прозрачность.

Меж берёзкой и осинкой, годков где-то около двадцати, обнимая гибкими руками их стволы, стояла на цыпочках девица того же возраста, слегка покачиваясь взад-вперёд. На ней не было ничего из общепринятой одежды. Только русые волосы густо ниспадали с головы до пят, волнами распушаясь по всему телу. Тоненькие ободки из тех же волос вплетённые на уровне бровей и под грудью, изящный венок из лилий, вплетённый на уровне бёдер, – охватывали эту саму собой выросшую накидку, не позволяя ей отгибаться. Девица взирала вроде бы на Мирона-Подпольщика, но сквозь него, в бесконечность. Наш городской человек, потерявший коня и заблудший средь неведомого леса, заметил поодаль ещё одну девицу, столь же облачённую. И ещё. Их было не менее дюжины. Они двинулись к нему, окружили плотным кольцом, словно захватив его в полон, да повели сквозь лес. Куда ни глянь, всюду извивы русых волос с вкраплённой в них лиловостью, под ними извивы золотистых телес, да яркие пары васильковых глаз поверх всей этой волнистости. А вверху – берёзово-осиновая блистающая листва, тихонько позванивающая, а под ногами ковёр из мягкого зеленовато-матового мха, чуть слышно похрустывающего…

Как говорится, долго ли, коротко находился бывший гений от ваяния внутри столь обаятельного конвоя, но вот, передние девицы расступились, представляя взору заблудшего человека небольшую овальную полянку. Там, – на краешке широкого пня, оставшегося от спиленной двухвековой липы, тоже не менее двухсот лет назад, – сидит мужчина. Внешне трудно понять, кто он. Пожилой, вроде, если судить по седине. Но свежее лицо его почти не выдавало никаких складок. Одет он в нарядный крестьянский костюм середины девятнадцатого века и чиновничьи сапоги, той же эпохи, вычищенные до блеска. Можно было его принять либо за чудаковатого отставного вельможу, либо за старца-отшельника. Он глянул исподлобья, поманил к себе Мирона-Подпольщика указательным пальцем левой руки, как это делают люди, имеющие власть.

– Присаживайся, – сказал он, указывая на свободные места обширного пня.

Уже действительно изрядно уставший путник с готовностью опустился на сидение, что и высотой-то было со стул. Пока он садился, пристально и профессионально вглядываясь в текстуру пня, да снова поднял глаза, – от девиц не осталось ни следа, но зато ходил туда-сюда огромный золотистый лев, будто кто его запер в тесной клетке.

Мирон инстинктивно сунул сильную руку в карман, где покоились его штихеля.

– Покажи-ка, что носишь с собой, – попросил человек, внешне похожий на пожилого вельможу, – если не слишком большая тайна.

Мирон вынул орудия скульптора из правого кармана, косясь на льва. Протянул к незнакомцу.

– Вот.

– Железки, что ль? А почему гнутся?

Штихеля на самом деле свисли с жёсткой ладони скульптора, будто ремешки. Сюрреализм какой-то. Мирон потряс ими. Они вяло затрепетали в воздухе.

– Ф-ф! – воскликнув междометием, он глянул туда, где только что был лев, но там лишь сияли белизной берёзы да блистали серебром осины.

– Ф-ф, – уже тихо повторил он.

Положил инструменты на пенёк. Поднял за кончики. Мягкость аннулировалась. Стукнул ими друг об дружку. Донёсся давным-давно знакомый звон.

– Да ты, видать, волшебник, – заявил человек, похожий на свежего старца и на отставного чиновника высшего звена.

– Нет. Тут что-то не то, – недоумевающе молвил ваятель, достал из левого кармана камешек.

– А, знакомый цвет, – сказал человек, пока оставаясь в неузнаваемости относительно своих занятий. – Догадываюсь, почему ты здесь очутился…

– Я тоже. – Мирон снова сунул штихеля в карман. – Нет, если тебе нужны эти орудия труда, возьми. – Он принялся опять их вытаскивать. Те звенели в знакомом ему тоне.

– Оставь. Это я так, из любопытства спросил. Железками-то чего вытворяешь?

– Скульптор я.

– А. Ваятель, значит. Истуканов, что ли делаешь?

– Можно и так сказать.

– Язычник, значит.

– Язычник? Почему? Крещённый я.

– Хе. Крещённый язычник. Да. Может, оно будет правильнее.

– Как это язычник-христианин? Такого не бывает. Тут либо, либо.

– Да. Либо, либо. Но можно посмекать о том.

– Посмекать?

– Человек глазами познаёт естество материально, а сердцем – духовно. Он в природе ощущает присутствие духа. Духовное чувство, никогда не отпускающее, дисциплинирует людей, заставляет относиться ко всему бережно, осторожно, иногда опасливо, но всегда с большим уважением, даже любовью. Священный лес, священная река, священное озеро, священное животное. Ведь к священному нельзя относиться грубо, чисто потребительски. Потому что у него есть достоинство. Его надо любить. Благоговеть перед ним. Вот и реки, леса, озёра, имеющие достоинство, не замусорены или изрыты, одним словом, не поруганы. Они сверкают чистотой, блистают свежестью.

Мирон огляделся по сторонам, оценивая чистый, прозрачный лес.

– Ага, – сказал он, улыбаясь.

– И вот, я думаю, познанию Единого Бога Творца, язычество не мешает. Тем более, познанию Царства Божьего, Небесного. Люди ведь верят вообще в существование духовного мира. Он для них реальный. Таковая вера, таковое ощущение мира важнее всего. Это подобно познанию математики. Ведь, чтобы понимать высшую математику, надо сначала выучить низшую, простые арифметические действия. Затем алгебру, а там уж и высшая подоспеет. С религией то же самое. Язычники освоили понимание духовного мира на его первичной ступеньке. Они его знали, как таблицу умножения. Оттого произвёлся весь их пантеон. Чего плохого в таблице умножения? Она разве мешает высшей математике? И потом, весь их пантеон – плод мифологического мышления, мышления поэтического. В конце концов, ведь всю природу с её жизненным духовным насыщением дал нам Господь Бог. Зачем биться с природным духом жизни?

Мирон лишь глубоко вздохнул.

– Так вот, – сказывал странный человек, – надо только усиливать столь необходимое всем людям бодрствующее восприятие духовного мира. А бодрствующему внятию этого мира, чувству священности помогает именно одухотворение всего естества, окружающего нас. Дух ведь всюду. Он веет, где хочет. А когда человек утрачивает непрерывное духовное ощущение окружающей его природы, он легко лишается познания Единого Бога Творца, он лишается Царства Божия, который внутри него.

– И как его усиливать? – Мирон вознёс пальцы рук ввысь.

– Просто нельзя терять духовного ощущения никогда. – Старец поглядел туда, куда утыкались пальцы Мирона, обвёл взглядом всё окружение. – Конечно, в наши дни… в ваши… в наши и в ваши – только у монахов это восприятие соблюдается непрерывно, поскольку они выбрали путь подвижничества. Но как быть остальным людям? Остальные люди легко расстаются с ним, и это лёгкое, незаметное отнятие духовного зрения слишком явно происходит на наших глазах. Всюду набирает силу скептицизм и потребительство, которые попросту опьяняют людей. Да и прямое пьянство как апофеоз потребительства, оно привилось настоящей эпидемией. Какое восприятие духовного мира может случиться у человека с застланным сердцем? На этой поруганной почве ещё больше возрастает атеизм, он уверенно побеждает вообще всё, что связано с духом, бросает тень всюду, где бы дух ни проявил себя. Отвергает его подчистую. Потребительский атеизм успешно борется с любым религиозным проявлением.

– Рушит и поругает символы религии, да? – Язычник-христианин потрогал в кармане малую киянку.

– Именно. Нельзя поругать святыни. Никому. Любые. Потому что святыня – то, что человек любит, благоговеет перед ним, иначе говоря, обожает, в полном смысле этого слова. Обожает. Скажи, какое желание возникает у человека в тот миг, когда оскорбляют его любимую женщину, любимого дитя? У него появляется желание жёстко ответить на оскорбление, бывает до того жёсткое, что хочется даже убить оскорбителя. На то и живёт святыня, чтобы оберегать её. Есть для человека также священные предметы, символизирующие любимых людей, любимые представления о мире, любимую страну. Таковыми могут быть памятные изображения разного свойства, а случается даже простая пуговица от пиджака любимого отца. Символ любимого – та же святыня, что и сам любимый. Надо иметь бодрствующее чувство священности, ибо оно есть самое главное чувство человека. Его можно растить, развивать, совершенствовать. Обогащать более возвышенным значением. А лишившись его, человек перестаёт быть человеком. Он обращается даже не в животное, он становится машиной.

– Не смею не согласиться, – сказал бывший скульптор. Пожалуй, твоё мнение ложится мне на душу. – Язычник-христианин даже воодушевился. – Ну так давайте будем уважать это чувство в себе, уважать в других людях! – Воскликнул он. – Давайте будем объединять эти чувства во всех проявлениях. По отношению к человеку, к природе, к Богу Творцу всего что есть, ко всему, что несёт в себе их символы. Тогда действительно возникнет общее усилие, а оно-то позволит нам воспринять духовный мир во всей его полноте, что соответствует поистине человеческому назначению.

– Ты хорошо закончил мою мысль. Понял, значит.

– Как мог.

Старец глянул на камешек, вынутый Мироном из кармана.

– А вот камешек-то похож на мой, давнишний. Молево, – произнёс он с задумчивостью.

– Что? Что за молево?

– Угу. Камешек так называется. В Пликапике нашёл?

– Где-где? А, да, в нём, родимом. Возница наш именно так его назвал, когда мне зачем-то понадобилось его спросить о том. В Пликапике.

– Ты тоже, и я тоже. Знатное Молево. Рабочее. Правда, без вдохновения не действует. Да. Всё переменилось во мне из-за его работы. Нет, сам-то я остался прежним. Вот он, каким был, таким остался. Поведение изменилось. Побуждения обновились. Потом, когда я захотел вернуться в свои места, запропастился сам куда-то в неведомое. Вот и живу тут. Должно быть, эти места как раз мои. Ну, ты посиди, отдохни, а я пойду.

Неизвестный мудрец встал, отдалился, да вовсе сошёл на нет меж берёзок и осин, подобно здешним девицам, приведшим сюда Мирона, и золотистому льву, невесть откуда взявшемуся. Или просто растворился в священности окружения, о котором говорил. «Отдохни, – повторил про себя человек, лишённый коня, – отдохни». Это слово обрело у него новый смысл. Сам придумал. Отдохнуть, не значит ли отпустить однажды пойманное вдохновение? Случилось что-то похожее. Отпустил. И полянка настолько опустела, что невольно закралось колкое ощущение лишённости всего, включая себя. Гнетущая оставленность придавливала его тело к срезу двухвекового дерева, внезапно очутившегося совершенно свежим. Будто спилено оно часок-другой назад. Только опилок нет. Запаха тоже. Мирон погладил шершавую поверхность пня. Слева направо, справа налево, кругами, спиралью. Что теперь искать? Коня? Путь? Или поначалу впрямь себя найти? Он похлопал по своему туловищу, рукам, ногам. По голове. Вроде нащупал себя, будто опознал, поскольку был в рассудке. Но не понять, прежнего себя отыскал или немного изменённого. Не знал, как вести этого себя. Закралось недоумение. Вот что, оказывается, утерялось. Поведение сгинуло. Нет поступков. Сидеть, стоять, ходить, скакать, радоваться, печалиться, упиваться словесами, погружаться в молчание?.. Что делать то?! Пришло эдакое беспоступочное состояние всего сознания, то, что нельзя назвать ни нерешительностью, ни леностью, ни безучастием или безразличием. А беспокойство, напротив, набирало волнения, возрастало давлением, разогревалось тревогой. В конце концов, его одинокая душа наполнилась топким жаром.

Мирон застонал, удушаясь и обжигаясь смятенной мыслью, пробовал всё-таки отыскать собственное поведение, слегка поёрзав на пне. Затем, будто почуяв некий позыв, он встал и пошёл, как говорится, потупив взор. Изредка заставлял себя усмехаться. Ничего не замечал вокруг. Благо, подножие лесное оказалось ровненьким, мягоньким. Даже споткнуться не обо что. А стволы молодых берёзок да осин словно сами расступались перед человеком. Штихеля в кармане снова перестали звенеть, изгибаясь да скручиваясь, будто верви…

Тут снова появилась дюжина девиц, укрытых вместо общепринятой одежды – собственными прядями русых волос, волнами ниспадающих по всему телу, да венками из лилий, вплетённых на уровне бёдер. Они снова создали своеобразный конвой с целью увести путника к назначенной цели. Мирон, глянув на них, ничуть не удивился, лишь усмехнулся. Тут же поймал ещё одну мысль по поводу жертвенности, связанной именно с женщинами. Его и раньше время от времени занимал женский вопрос. По-видимому, холостяцкий образ жизни всегда его ставит. Будто бы есть в этом состоянии некая свобода в поведении. Но она явно ущербная. Почему? Да потому, что в холостом положении нет места для жертвенности. А без неё действительно свобода несовершенная, неполная.

Дюжина девиц, не останавливая путь, заключила вокруг него хоровод, вырисовывая стопами своими некую циклоиду. А он мысленно продлил беседу с оставленным на полянке старцем и с самим собой, да несколько в новом ключе.

– Обычно всегда в нашей жизни мужское приносится в жертву женскому, – шептал он, обращаясь к мнимому оппоненту-мудрецу. – Вот поглядите. Женщине нравятся сорванные цветы. А что такое сорванный цветок? Это никогда не создавшееся семя. А семя – мужское начало. Сразу перед нами возникает иное жертвоприношение. Семя предаётся Матери-Сырой-Земле, гибнет в ней. Снова прорастает мужским образом стебля, ствола с листьями. И они со временем гибнут, истлевают в Матери-Сырой-Земле, увеличивая её плодородность. Опять жертва. Может быть, таковое предназначение женщины – всюду побуждать жертвенность. И всё это делается во имя жизни. Мужское есть именно начало, а женское – продолжение. Начало приносится в жертву продолжению. Опыляется пестик, женское продолжение, завязывается плод и появляется семя – новое мужское начало. Семя падает во влажную землю, в женское продолжение и прорастает опять мужским началом, стеблем, стволом с листьями. Мужское укореняется в женском, оно разветвляется вверх и вниз. Вверху оно питается светом, символом небесного бытия, внизу – влагой, символом земной жизни. Влага Матери-Сырой-Земли течёт по нему, не давая умереть. Так дерево, символизирующее мужское начало, навсегда связано с Матерью-Сырой землёй, символизирующей женское продолжение. Оно в ней прорастает, оно в ней и гибнет. Потому и Ева – жизнь именно в таком её значении, в продолжении. Там – стремление к вечности, но нет её самой. А собственно жизнь, которая всегда возрождается, она символизируется в мужском начале, намекающем на вечность. Она действительно всегда способна умирать и вновь появляться во времени, потому что её начало исходит из вечности. Вот и в царствии небесном не женятся, не выходят замуж по одной простой причине. Там нет времени, значит, нет смысла в длительности жизни. Там нет необходимости в продолжении. Там жертвенность сливается с жизнью. Смерть попирает смерть. То, что открыл для нас Иисус Христос. А новые тела людей в царствии небесном, возможно, имеют внешние половые различия, но это всё, вероятно, лишь для памяти о жизни земной. Только для памяти, более ни для чего…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.