Сергей Сиверс
Хроники Януса

I

Пролог

Можно рассматривать подобные поступки как нам вздумается, и всё равно будет ясно, что исходят они единственно от духа противоречия. Мы совершаем их, ибо чувствуем, что не должны их совершать.

(Э. А. По, Бес Противоречия)

Я живу на окраине и нарочно выехал до рассвета. Я вовсе не так уверен за рулём, как кажется, особенно когда трасса оживленна. Мне всегда кажется, что я создаю проблемы другим. Увы, я уж такой, какой я есть, и не судите меня за это строго.

Я выехал рано, чтобы успеть на встречу с капитаном дальнего плавания. Его рейс как раз перед рассветом, и я спешил его увидеть. Он продал мне редкие настольные часы с красивым боем начала двадцатого века. Теперь они у меня, чему я несказанно рад.

Я возвращаюсь.

Примерно лет двадцать назад я внезапно открыл в себе увлечение часовой техникой, которое постепенно переросло в страсть. Ныне я трачу почти весь свой досуг и средства на возвращение жизни антикварным часам. Что-то я ремонтирую и оставляю себе. Но большей частью реставрирую и продаю. Это приносит мне некоторый доход.

Указатель 11-го километра.

Когда солнце восходит и первые робкие лучи, выглядывающие из-за холмов, освещают бухту, я торможу, чтобы выйти на островок – небольшой огороженный участок на обочине, с которого открывается завораживающий вид.

Я выхожу и любуюсь рассветом.

Затем я снова сажусь за руль и продолжаю движение. Через полкилометра я останавливаюсь у придорожной круглосуточной закусочной, чтобы купить бутылочку воды и несколько лимонных леденцов. Отпив воды и положив бутылку в подстаканник, я разрываю пакет, бросаю леденец себе в рот и нажимаю на педаль газа.

Я уже старый человек. Мне стукнуло 76, но я нахожусь в добром здравии и неплохо выгляжу. Многие думают, что мне нет и шестидесяти – это, признаться, мне льстит.

Так вышло, что я связал свою жизнь с литературой – был филологом и переводчиком. Так же пробовал себя в беллетристике. Я говорю «был» и «пробовал» потому, что теперь я давно не пишу и не перевожу. Я не потерял интереса; это кризис или что-то ещё. Просто всё, что я хотел сказать, я уже сказал раньше. А темы, которые принято теперь называть актуальными, неинтересны мне.

Мою карьеру нельзя назвать слишком удачной, но и неудачной тоже. Где-то посередине. Мои взгляды сложились из смеси литературы, психологии и точных наук, приправленных изрядной долей эзотерики и собственного опыта, и они менялись на протяжении всей моей жизни. В этом смысле я ничем не отличаюсь от других. Почти всю свою жизнь я посвятил исследованию творчества Эдгара По и с гордостью могу заявить, что являюсь хорошим знатоком его книг. Я написал несколько монографий, которые принесли мне определённую известность. В своих исследованиях я показал в произведениях По скрытый смысл, который, как я полагал, присутствует в зашифрованной форме и является предупреждением о грядущих событиях. Я доказывал, что многие из его рассказов являются криптограммами подобно «Катренам» Нострадамуса или китайской Книге Перемен. Мои исследования поначалу вызвали большой интерес, но, увы, всё быстро угасло.

В моей жизни были и взлёты, и падения. Были горе и радость, счастливые и ненастные дни. Моя жизнь подобна черно-белой гамме … совсем вот как эта «зебра», которую я только что переехал… хотя, я где-то по-стариковски ворчу и сгущаю краски: всё же хорошего было больше.

Затем я решил попробовать себя в беллетристике: написал два фантастических романа и ещё два десятка эссе. Об этом были весьма тёплые отзывы. Однако вместо того, чтобы продолжить сочинять, я занялся часовой техникой. Было ли это ошибкой или правильным решением, я теперь затрудняюсь сказать.

Я люблю водить машину и получаю удовольствие от вождения, несмотря на свой преклонный возраст и риск попасть в аварию. Но я никогда не соглашусь променять РУПТС, (ручное управление транспортным средством) на автопилота или виртуального шофёра из облачного сервиса. Моя машина старая и снабжена двигателем внутреннего сгорания. Говорят, ДВС-автомобиль могут себе позволить или чудаки, или богачи. Я, несомненно, первый. За своё упрямство я плачу немалый экологический налог, хотя небогат. Я, также, регулярно по возрасту прохожу медкомиссию. Дело не в том, что я не могу себе позволить электромобиль, а в моей причуде: мне нравятся старые авто. Мне нравится звук зажигания, рёв мотора. Мне нравится менять свечи и заливать топливо. Мы уже тридцать лет вместе с моей колымагой и наколесили не одну сотню тысяч километров. Мы оба стары – я и мой железный Росинант и, как два старых существа, испытываем тягу друг к другу. Мой железный друг привязался ко мне и, если я его продам, думаю, ему будет плохо с новым хозяином. Думаю, у машины есть душа. Всякий раз, когда он упрямится или что-то в нём барахлит, я говорю «о, нет, не заставляй, не заставляй меня делать это!» – он тут же понимает о чём я, и вдруг всё начинает работать как по маслу. Кстати, о масле: я никогда не заливаю в него дешёвое масло. Всё как для породистого жеребца. Я забочусь о нём как могу, и он платит мне взаимностью. Слушая, как он довольно урчит после каждой заправки, я понимаю, что он благодарен мне за заботу.

Нам с ним есть что вспомнить. Техника далеко шагнула. Наверно, скоро для того, чтобы воспроизвести какое-то событие или образ из прошлого, достаточно будет просканировать материал, к которому ты когда-либо прикасался – и вуаля, нет ничего тайного. Это так отпечаток пальца, только это отпечаток действия. Или для того, чтобы узнать характер человека, достаточно будет лишь проанализировать его голос. Кто знает. Ведь всё, что откуда-то исходит, куда-то уходит и там хранится. Если всё так и есть, то салон моего автомобиля многое помнит за тридцать лет. Спинки его сидений помнят фигуры людей, а все их слова наверно засели как вода в губке где-то в мягкой обшивке и ждут очереди, когда их извлекут и запишут …отстань… это я назойливой мошке, что крутится вокруг моего глаза.

Почему-то именно дорога будит мою память. События прошлого спонтанно, словно рой пчёл, вылезают каждый раз, когда я в пути. Связано ли это с движением, словно его кинетика выводит прошлое из спячки?

Трасса почти пуста.

Редкие машины проплывают мимо. С моей стороны их почти нет.

Я любуюсь дорогой в алых рассветных лучах. Разрозненные отрывки из событий моей жизни бессвязно мелькают в моей голове по мере того как машина плавно набирает ход. Я вижу дорогу. Но ещё вижу случайные лица из прошлого. Рукопожатия. Улыбки. Кипящий чайник. Божью коровку, ползущую по карандашу. Поцелуй моей покойной дорогой супруги, когда мы были молоды. Белый надувной мяч, оставленный ребёнком под летним дождём. И так далее. И всё прочее. Каждый раз это что-то новое. То есть, старое. Весь этот переливчатый ряд синхронизируется с робкими солнечные бликами, бегущими по моему такому же старому лицу сквозь окно машины. Они служат дополняющий фоном. Или наоборот.

23-й километр.

На конкретно этом участке дороги нет ни камер, ни радаров, ни дорожных дронов, ни «обманок» – голограмм полицейских. Я знаю это точно, так как мой школьный приятель, физик, сказал что отсюда тянется аномальная электромагнитная зона вплоть до 36-го километра. Поэтому можно не бояться штрафов за превышение. Чем я и пользуюсь – тут же ускоряюсь.

Я включаю музыку и слышу приятный баритон из динамика. Мне нравится музыка 70-х прошлого века. Последние пару куплетов я подпеваю. Моё сердце спокойно. Моя память светла.

27-й километр. Я сворачиваю на трассу EP 35.

Машина идёт ровно. Уже сто на спидометре. Моё сердце учащенно бьется, я борюсь с искушением выжать всё из своего старого железного коня. Сто десять. Сто тридцать. Сто сорок. Мотор ревёт и машину качает словно шлюпку в шторм. Он стар так же, как я, и это всё что он может. Но мне хочется быстрее. Жажда скорости, рожденная в мозгу, спускается по нейронным каналам к моей правой ноге и подначивает вдавить акселератор в пол. Я делаю это и тут же невольно вспоминая фразу из мной любимого «Беса Противоречия»:

Неясный порыв вырастает в желание, желание – в стремление, стремление – в неудержимую жажду, и жажда эта (к глубокому огорчению и сожалению говорящего), несмотря на все могущие возникнуть последствия, удовлетворяется.

Я одинок на этом пустынном шоссе как космонавт управляющий шаттлом в вакууме. Я нахожу, что это неплохая метафора. Продолжая фантазировать, я вспоминаю видеоэффекты из голографических фильмов о резком ускорении корабля для попадания в гиперпространство, когда при таком рывке звёзды-точки сливаются в жёлтые линии, и всё, что ты видишь перед собой – тоннель, похожий на бездонную кроличью нору. Ты словно вне времени и пространства. Интересно, а если на этой трассе некая отметка горизонта событий, стирающих прошлое; некий переходный цикл, после которого тебя так же бросит в иное измерение? Боже, какая ерунда, одёргиваю я себя. Какая ерунда.

Фантазируя подобным образом, я ехал некоторое время пока не случилось следующее.

Я приближался к тоннелю, соединяющему холмы. Проезжая под виадуком, я не заметил, как из тени на дорогу наперерез мне выбежал человек, явно куда-то торопясь. Я не успел затормозить и задел его, как я думал, по касательной, но, принимая во внимание скорость, довольно сильно. Бедняга отлетел в сторону и распластался на асфальте.

Я оторопел. Тут же затормозив, я выскочил из машины и побежал к нему. Наклонился, чтобы осмотреть. Следов крови не было видно. Но, чёрт возьми… он не дышал, не дышал, и глаза его были закрыты. Он был мёртв. Так под старость лет, я стал убийцей. Я чувствовал, что земля уходит у меня из-под ног. Пошатываясь, я отошёл в сторону.

– Конец, это конец! – бормотал я, совершенно потрясённый.

… как вдруг позади себя услышал некое подобие движения. Моё сердце заколотилось.

Я спешно подошел к нему и опять склонился. Тот человек открыл глаза, затем сморщил лицо и сделал усилие, чтобы поднять голову. Затем, опершись на локоть и кряхтя, с трудом попытался встать. Я тут же бросился помочь ему. Наконец, с моей помощью он встал на ноги.

Мы стояли друг напротив друга. Теперь я мог лучше его разглядеть.

Он был на вид одного роста и комплекции со мной и, как мне показалось, такого же возраста как я. Одет, при этом, он был почти что идентично как я. Джинсы были одного и того же фасона и цвета, как и ботинки. Почти такой же свитер. И ветровка, как я заметил, была той же, что на мне, лишь чёрного цвета, а я носил синюю. Он носил такую же короткую бороду как я, а на его голове я увидел седую, слегка кудрявую шевелюру. Впрочем, мало ли кто выглядит так же как ты, и носит то же.

Было видно, что он пострадал и ему больно, хоть и не показывал вида.

Прихрамывая, он отковылял в сторону.

– Прости… я не заметил тебя, – поспешно начал я, сам себе удивляясь что на «ты».

– Нет, это моя вина. Я виноват, – ответил он.

– Тебе нужно в больницу, – наконец сказал я и показал на его ногу.

– Я в порядке.

Несколько секунд я не знал что ему сказать.

– Я так не думаю, – сказал я, оглядев его с ног до головы.

Штаны его были разорваны на левом колене и из кожи сочилась кровь, а на правом виске была видна большая гематома.

– Нужно сделать рентген, – сказал я. – Здесь неподалёку есть больница на тридцвть восьмом километре в посёлке.

Поколебавшись секунд десять, он кивнул.

Хромая, он подошёл к моей машине, открыл дверь и уселся на заднее сиденье.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, глядя в зеркало заднего вида.

Он не отвечал.

– Можно? – наконец спросил он и, не дождавшись моего ответа, протянул руку и взял бутылку с водой из подстаканника, потом отвернул пробку и опорожнил её всю себе в рот. Затем вытер губы рукавом.

– Я в порядке. Едем.

Мы едем молча.

Постепенно сомнения о моем попутчике начинают одолевать меня. Кто он такой. Как попал сюда в столь ранний час. И почему именно перед моей машиной он выбежал на дорогу. Он мог бы рассказать мне это сам, но было видно, что он не был расположен к разговору. Я мог попытаться разговорить его, но подумал, что в моём положении это будет бестактно …

Машина спускалась с холма. Набежавшая туча закрыла солнце.

Справа от меня проплыл очередной указатель.

31-й километр.

Вдруг молчание нарушилось.

– Похоже, ты ещё не знаешь что будешь делать, – неожиданно задумчиво и, в то же время, уверенно произносит он, словно в продолжении какого-то более раннего разговора, которого на самом деле не было, так как интонация его голоса никак не соотносилась с только что произошедшим, – …но, думаю, в последний момент у тебя просто не будет выбора. И то, что покажется тебе своей ошибкой, вдруг окажется чужой ошибкой. Но дело в том, что эта чужая ошибка с лихвой оправдает твою, сделанную раньше…

Звучало загадочно. Я удивился его словам, но не подал виду. Я списал его реплику на последствия шока или черепно-мозговой травмы.

– Знаешь, – продолжил он, – в момент неопределенности всегда есть только два решения. Одно следует из логики, другое из интуиции. Одно от мозгов, другое от сердца. Одно противоречит другому. Какое тебе выбрать? Нельзя заранее просчитать исход. Но можно сделать так, чтобы любой исход был приемлем для тебя…

Может он разговаривал сам с собой? Я не отвечал.

– …вот, например, ты чувствуешь, что что-то должно непременно случиться, хотя логика и ум говорят тебе «такого не может быть»…но ты чувствуешь, что так и будет. Доказательств, у тебя нет, но твоё сердце подсказывает, что этого не избежать – оно просто рвётся из груди. Ты сам не знаешь что, как и где это случится, но уверен, что случится.

– Интересно, как это я мог быть уверен, что собью тебя, а? – не выдержал я.

– Со мной исключение. Со мной особый случай.

– Особый? Это в каком смысле?

Я бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Он не ответил мне, лишь отвёл в глаза и уставился в боковое стекло. Я не понимал, о чём он говорит и не придавал его словам большого значения.

Мимо глаз только что промелькнул знак поворота на два населенных пункта.

Это был «Новый Раскат». Но мог быть и «Новый Рассвет», также. Оба населённых пункта были равно удалены друг от друга. На указателе же было видно «Но**й Р*с**т». Он был неисправен: светодиоды во многих местах перегорели и никому из дорожников до этого не было дела.

Воспоминания как река опять нахлынули на меня. Сорок лет назад мой первый брак был ошибкой молодости. Мой второй брак был последним и счастливым. Мне вспомнился тихий июньский вечер с моей дорогой супругой на веранде нашего старенького уютного дома на берегу. Стрекотали кузнечики и пар из стакана с чаем закручивался в спираль, окрашенную лучами заката. Я сидел в плетёном кресле из ротанга и, помню, как она встала, подошла сзади и положила руки мне на плечи. У моей супруги не было кисти левой руки (я, кстати, так и не узнал, как она её потеряла, а она не хотела говорить мне об этом), и её заменил смарт-протез, покрытый силиконом и управляемый через нейрочип. И вот она повернула ладонь. Помню, я ахнул. Я увидел, как эта ладонь была испещрена полосками. Я поразился: на этой искусственной ладони я увидел линии. Линию жизни. Линию судьбы. Линию брака. Как их называют в хиромантии и которых, я мог поклясться, там раньше никогда не было. Я не фантазирую и не лгу. Это было то, что я видел своими глазами. И это был настолько удивительно, что я не мог выговорить ни слова. Затем она склонилась и, улыбнувшись, что-то тихо прошептала мне на ухо. Я теперь не могу вспомнить её слов, как ни пытаюсь.

Если сейчас, в этом сломанном указателе «Нового Раската» или «Нового Расцвета» недостает каких-то букв, но, всё же, подсказка присутствует, благодаря чему ты можешь догадаться о чём речь – то в случае, что я описал выше, у меня не было даже этого. У меня хорошая память. Но тогда словно резинка стёрла напрочь её слова. Я лишь помню, что это было что-то удивительное. Что-то удивительно важное. И я многое бы отдал, лишь бы вспомнить то, что она сказала тогда.

– Эй!

Я вздрогнул. Это был его голос.

Потом случилось вот что.

На указателе 35-го километра сидела большая чёрная птица. При приближении моей машины, она вспорхнула и полетела прочь. Сразу вслед за этим я заметил, вернее, услышал странный гул. Гул этот явно исходил не из моей машины, а откуда-то извне. Он раздражал меня. Я бросил взгляды по сторонам, но вокруг на трассе не было ни малейшего намёка на то, что бы его вызывало. Этот гул нарастал довольно быстро, и вскоре вдобавок к нему, я почувствовал лёгкую вибрацию. Дальше – больше, впереди я увидел маленькое белое пятно. Пятно это быстро росло в размерах и, самое главное, было видно на встречной полосе. Через несколько секунд оно выросло в кабину большого грузовика…

– Сколько адреналина за день, – отчётливо услышал я фразу за спиной. – Когда ещё испытаешь такое, а?

Я бросил взгляд в зеркало.

Старик усмехался и его глаза задорно горели.

– Какого чёрта?

– Тише, успокойся. Теперь послушай, – начал он ровным голосом. – Там у него сзади в цистерне четыре с половиной тонны горючих отходов. У него заклинило руль и неисправны тормоза. Но у тебя-то всё в порядке, и ты можешь увернуться. Только знай, что в ста метрах за тобой едет автобус, везущий родителей с детьми из аэропорта.

– Чего-чего?

– Сам посмотри.

Я бросил тревожный взгляд в заднее зеркало – и действительно увидел автобус, которого ещё несколько секунд назад там не было.

– Откуда ты знаешь?

Он щёлкнул молнией и вытянул из-под куртки сложенный вчетверо лист бумаги, который развернул и протянул мне.

Лист оказался первой страницей какой-то газеты. Заголовок, написанный большими красными буквами, кричал:

ОГНЕННЫЙ АД НА ТРАССЕ ЕР-35. ВЗОРВАВШАЯСЯ ЦИСТЕРНА УНЕСЛА 68 ЖИЗНЕЙ.

Дальше шла обширная статья с фотографиями погибших, местами сильно замыленными, чтобы избежать натурализма. Я посмотрел дату в начале статьи. Это была дата завтрашнего дня. У меня расширились глаза.

– Так не бывает. Такого не может быть.

– Может, может.

Он усмехнулся.

– Послушай меня. Ты можешь предотвратить трагедию. Через двести метров будет небольшой подъём. Скорость грузовика спадёт. Ты можешь затормозить и подставить себя посередине. Так ты задержишь его. Цистерна не перевернется и взрыва не будет. Решай.

… белая огромная кабина стремительно летела навстречу.

– Решай!

Вибрация усиливалась. Стоял свист и гул, а машину трясло так, словно я летел с американских горок.

– Что это значит? Что происходит?! – кричал я.

Он не отвечал.

– …Кто ты такой?

Ответа не было.

– Решай, иначе…

– Что, что иначе?

– Это никогда не изменится.

Я едва его расслышал.

– Что не изменится?

Он не отвечал.

– Что «это», говори, что?

Опять молчание.

– Кто ты такой? Откуда ты взялся?

Машина сильно дрожала.

Неожиданная мысль пронзила мой мозг. Мои руки обмякли.

– Это ты, ты всё это подстроил…

Он вдруг наклонился к моему правому уху и прокричал:

– Ты зря теряешь время. Мы оба знаем, что ты сделаешь.

– Как ты узнал?

Неожиданно всё вокруг слилось в единые линии. Трасса ЕР 35 превратилась в огромный тоннель с мерцающими огоньками вдоль стен, и я, завороженный этим зрелищем, чувствовал странное безразличие перед неизбежным.

Свет огней блестел в моих зрачках.

– … как ты узнал, как ты узнал…

***

Свидетели о происшествии на трассе EP 35, 3-го мая в 3.50.

Из полицейского протокола.

Сердар Т., дальнобойщик:

«Я находился примерно в двухстах метрах сзади грузовика и хорошо это видел. Примерно за пять минут до происшествия, водитель грузовика обогнал трактор, выехав на встречную полосу, но не возвратился на свою полосу, а продолжал движение по встречке, пока не произвёл лобовое столкновение с легковушкой. Скорость у него была приличной. Он буквально разворотил и протащил легковушку за собой метров тридцать. Легковушка перевернулась. У человека внутри не было шансов. Я и водитель мини-вэна были на месте аварии спустя минуту. Мы увидели, что человека внутри зажало железом. Мы тут же позвонили куда надо. Водитель грузовика сказал, что у него заклинило руль и отказали тормоза. Я думаю, что водитель легковой мог увернуться, но видел, что у него за спиной автобус с детьми. Он совершил подвиг. Заплатил жизнью, чтобы спасти людей».

Пётр Д., водитель минивэна:

«Я выезжал с второстепенной дороги и видел, как водитель цистерны выехал на встречную полосу. Не сбавляя скорости, он совершил столкновение с легковой. Водитель легковой мог увернуться от удара, сделав манёвр на встречную, так как трасса была почти пуста, но он не сделал этого. Видимо, у него не работал автопилот, либо это тоже был неисправный автомобиль, либо по другой причине. Но вышло так, что он предотвратил трагедию. Если бы грузовик ударила автобус, там бы точно не выжил никто».

Марианна П., служащая, водитель легкового автомобиля:

«Я ехала из аэропорта в город с ребенком и увидела жуткую картину. Легковая машина разворочена огромным трейлером. Там уже была скорая. Но это было бесполезно».

***

Трасса EP 35, 35-й километр. 4 часа 40 минут.

Караван самых разных машин ждал своей очереди проехать от полицейского в ярко-жёлтом жилете. По меньшей мере, две машины полиции, одна МЧС, одна пожарная и скорая помощь были видны тут же. Блики от синих, красных и желтых мигалок наслаивались друг на друга и плыли по ветровым стёклам ожидавших.

С противоположной стороны стоял автобус.

Пожарные в серебристых огнезащитных комбинезонах держали на изготовку шланги, готовые дать водяной залп по длинной цистерне, перегородившей дорогу, пока трое других в обычной форме из них осматривали кабину.

Двадцать метров впереди клацали гидравлические ножницы – люди в униформе разрезали повреждённую легковушку.

В полицейской машине, стоящей на обочине, была открыта задняя дверь. Там сидел виновник аварии, тучный мужчина лет сорока с красным лицом, который что-то запинаясь, говорил периодически вытирая пот со лба носовым платком. Рядом с ним сидел дорожный инспектор и записывал. Другой полицейский на водительском месте тыкал пальцем кнопки смартфона.

«Достают…» пронёсся шепот.

Многие из ожидавших тут выскочили из машин и включили камеры на мобильных телефонах, дабы поделиться в Сети увиденным. Поснимав некоторое время, они вновь нырнули в машины, боясь не успеть на сигнал жезла «проезжайте». Тут же из автобуса спустилось несколько сердобольных мам с детьми на руках. Любопытствуя, они вытягивали шеи и вставали на цыпочки, стараясь получше рассмотреть искромсанное тело из легковой, в то же время закрывая своим чадам глаза ладонями. Те же, что остались в автобусе, спросонья не понимали, что произошло.

«…какой ужас, как бедняге не повезло»…«а что, если бы его впереди не было?» там и сям слышались сокрушённые возгласы.

Наконец пожарный инспектор, осматривавший цистерну, сделал отмашку – что означало «опасность миновала», и пожарники тут же опустили брандспойты.

Мощный тягач, стоящий сзади заработал. Он подъехал к цистерне, чтобы отбуксировать её на обочину…

Полицейский наконец махнул жезлом, разрешив проезд.

Машины устремились вперёд как ни в чём не бывало.

Один из медэкспертов в полиэтиленовом защитном комбинезоне щёлкал фотоаппаратом, бросавшим яркие блики от вспышек. Другой аккуратно раскладывал на землю вещи найденные в машине. На полу среди мелких осколков стекла он заметил бумажник. Он поднял его и жестом подозвал полицейского из оперативной группы.

Тот подошёл, надел резиновые перчатки и открыл его.

Через пару минут время явился старший, невысокий коренастый инспектор.

– Уже идентифицировали? – поинтересовался медэксперт.

– Да, он владелец машины, – кивнул инспектор, несколько брезгливо разглядывая тело.

– Точно он?

– Точно.

– Кто-то ещё был внутри?

– Нет, он был один.

Неожиданно оба вскинули головы на какой-то рокот. Рокот исходил сверху, с восточной стороны шоссе. Вскоре показался его источник. Это был небольшой четырехместный вертолёт с полностью стеклянной тонированной кабиной, который стал снижаться. Ветер от его лопастей заколыхал комбинезон медэксперта и заставил полицейского придержать фуражку.

Вертолёт приземлился на свободном участке.

Дверь открылась и на землю ступили два человека.

Один был высоким стройным мужчиной, на вид лет тридцати с небольшим. Другой был заметно старше, но такой же стройный и подтянутый. Оба, несмотря на возраст, были очень похожи друг на друга как отец и сын, имели почти идентичные, возможно, слишком правильные черты лица и разрез глаз, наводящие на мысль о хорошей пластической хирургии. Оба были строго и, в то же время, подчеркнуто элегантно одеты в черные тонкие приталенные полупальто, под которыми была видна серая рубашка и чёрный галстук. Руки их, несмотря на тёплую погоду, обтягивали перчатки. Лица обоих, как могло показаться, были несколько бледны. А в носу у каждого можно было заметить пластиковые трубки как у больных, нуждающихся в кислороде. Трубки уходили под воротники их рубашек. В правом ухе каждого был наушник-вставка, который пульсировал синим.

Оба подошли к медэксперту и остановился в метре от него.

– Вы получили звонок? – осведомился монотонным голосом тот, кто был моложе.

– М-м… да, – с некоторой задержкой прозвучал ответ.

– Тогда мы приступаем.

– Да, но…

Оба медленно повернули шеи.

– Его тело в ужасном состоянии. Его сердце мертво. Оно повреждено. Зачем вам мёртвое сердце?

Они переглянулись.

– Вас это не касается.

Медэксперт непонимающе развёл руками. Затем отошёл в сторону метров на десять и стал наблюдать, сложив руки на груди.

Люди из вертолёта подошли к повреждённой машине.

Тот, кто говорил с медэкспертом, дотронулся до наушника пальцем и что-то произнёс. Цвет светодиода сменился на зелёный.

Из вертолёта тотчас вышли ещё двое и направились к ним. Оба были одеты так же идентично. Один был немного повыше и шире в плечах. Это был альбинос с белоснежными волосами и ресницами. В руках его были черная сумка и металлический чемодан. Пилот нёс переносной холодильник. Пилот почти ничем не отличался от двух первых, разве что черты лица его были несколько более резко выражены и напоминали хищную птицу: нос его был тоньше и с изгибом, глаза большие, тонкие брови изогнуты, а подбородок острый.

Самый молодой и, видимо, главный из них – выдвинулся вперёд и выставил правую руку:

– Вам ну-жно удал-иться, – медленно с холодной расстановкой произнес он, поочередно посмотрев на полицейского и медэксперта.

Оба переглянулись.

– Это почему же? – осведомился медэксперт.

– Я не намерен это обсуждать.

– Странно. Это моя работа, во-первых, я должен составить отчёт, во-вторых…

– Делайте, что вам говорят.

– Нет, ми-нуточку, – заупрямился медэксперт, – это нарушение процедуры и…

– Вам непонятно, или… – сказал самый старый из четвёрки – и тут же осекся, словно у него перехватило дыхание. Не закончив фразу, он застыл на месте. Неожиданно он откинул голову – и тело его затряслось словно через него пропустили разряд тока.

Медэксперт удивлённо уставился на него.

Главный из четверки посмотрел на пилота, словно отдавая приказ. Тот немедленно подошёл к товарищу. Встав за его спиной, он обнял его правой рукой за грудь, а левой потянулся к его затылку и что-то поправил. После этого конвульсии прекратились. Человек глубоко вздохнул, открыл глаза и безучастно посмотрел вперёд, словно ничего и не произошло.

– Проблемы? – насторожился медэксперт. – Я заметил у вас дыхательные трубки. Почему у вас трубки? Здесь нормальный воздух. Аллергия, лёгочная патология, астма?

Никто не реагировал на вопрос.

– …просто я работал пульмонологом.

…и эта фраза не возымела действия.

Полицейский подошел ближе и, сунув руки в карманы, нахмурился.

– Он, кажется, спросил вас. Почему бы вам не проявить уважение и не ответить?

Четверка продолжала стоять с каменными лицами.

– Я настаиваю, чтобы вы ушли, – снова монотонно произнёс старший из «вертолётчиков». – Мы уладим всё с вашим начальством.

– О как! Ребята, у которых всё схвачено. А мы, значит, лишние свидетели? – усмехнулся полицейский.

Люди из вертолёта переглянулись. Альбинос чуть вышел вперёд и поочередно окатил холодным взглядом и того, и другого из оперативной группы.

Другой полицейский, парень помоложе, стоявший в стороне и частично слышавший разговор, заметил это и насторожился. Он быстро подошел и встал рядом с шефом и медэкспертом.

Немая сцена длилась полминуты. Наконец тот, у кого прежде случились конвульсии, посмотрел на молодого:

– Установка?

– Никаких конфликтов, – ответил молодой.

После этого пилот и альбинос одновременно развернулись и двинулись к машине, в которой было тело. Двое остались стоять на месте.

Пилот положил холодильник на землю и встал рядом, озираясь по сторонам.

Альбинос тут же раскрыл сумку, извлек защитный комбинезон и перчатки – и надел на себя. Затем он открыл чемодан и извлёк медицинские инструменты.

Подтянув к себе мешок с телом, он оттащил его в сторону и раскрыл молнию….

Всё было закончено за пять-шесть минут. Сняв комбинезон и перчатки, он бросил их рядом.

Затем, кивнул пилоту, и оба зашагали к двоим другим.

– Там был трейсер. Где трейсер? – вдруг спросил старший.

Пилот покачал головой.

– Нужно найти трейсер, – сказал старший.

Пилот развернулся и вновь направился к машине.

Внимательно осмотрев её, он затем обошёл её по периметру. Присел на корточки, пытаясь что-то рассмотреть на полу.

– У нас нет времени, – сказал старший.

Пилот поднялся и распрямился. И вдруг, стремительно схватив железо на примятой крыше – разорвал его надвое, словно это была фольга от шоколада.

Два полицейских и медэксперт раскрыли рты.

Затем пилот обхватил правую стойку кузова и, раскачав, выломал её. Потом снова заглянул внутрь.

– Мне нужен трейсер, – повторил старший.

Пилот кивнул. Резко нагнувшись, он взялся за днище, и привстав, с грохотом перевернул машину. Подойдя, он уцепился своими руками, словно клещами, за рамку радиатора и с треском разорвал её. Затем наклонился и, протянув голову во внутрь, стал что-то искать глазами.

Однако, всё безрезультатно. Он снова встал и замер на несколько секунд. Затем резко склонился, и просунув руки под низ, с грохотом перевернул машину с крыши на дно. Затем выломал левое заднее сиденье и разодрал обшивку.

– Коридор закроется через десять минут, – предупредил старший.

Он ускорился. Его руки заработали на огромной скорости. Изоляция, провода и куски железа разлетались в стороны. За минуту кузов машины исчез.

Трое из оперативной группы не верили своим глазам.

– Я один это вижу? – бормотал медэксперт.

… Наконец пилот остановился и склонил голову. Прищурив глаза и вглядываясь вниз, он кажется, что-то обнаружил. На дыре обшивки правого заднего сиденья что-то блеснуло. Он сделал дыру ещё больше, просунул туда руку и извлёк продолговатый прозрачный кристалл величиной с большую фисташку. Кристалл переливался и, казалось, был подсвечен изнутри. Осторожно взяв его двуми пальцами, он поднес его к глазам и прищурился. Затем не говоря ни слова перевёл взгляд на старшего. Тот кивнул. Вся группа, словно по команде, молча двинулась к вертолёту.

Прежде чем дать сигнал к старту, старший неожиданно вылез из кабины.

Он встал рядом и коснулся наушника пальцем.

– Утечка. Трое, – произнёс он. – Варианты?

– Нет сторонних блокираторов операции, – раздалось в наушнике.

– Доступ? – спросил он.

– Открыт, – последовал ответ.

– Исходник?

– Стандарт.

– Мозг?

– Без отклонений.

– Перехват?

– Возможен.

– Поток?

– Две тысячи восемьсот эр дельта пи.

– Результат?

– С 10 вечера до 4-х утра всё будет стёрто.

Уроборус

Я чувствую побуждение, хотя бы пред лицом целого мира предрассудков, сообщить без пояснений замечательные результаты разговора, происшедшего между усыпленным и мной.

(Э. А. По, Месмерическое откровение)

– Раз, два, три.

Спиридон хлопнул в ладоши.

Открыв глаза, я тут же собрался встать с дивана.

– Нет-нет, не спеши, – сказал Спиридон.

Где-то минуту он молчал, затем произнёс

– Я уже год копаюсь в твоей голове и уже многое понял – я о твоих рекуррентных снах.

– Я вижу. Спасибо.

– Но здесь конкретно – исключительный случай. Мне нужно ещё время.

– Может, лучше прекратить это, если нет толку? Какой это сеанс, седьмой?

– Девятый.

– Тем более.

– Нельзя. Если мы прекратим, придётся начать заново, если ты, конечно, по-прежнему хочешь получить ответы на вопросы. А ты, я вижу, хочешь. – Он вопросительно посмотрел.

Я кивнул.

– …и тебя по-прежнему интересует та фраза, которую, ты услышал от своей, якобы, второй жены?

– Очень. И многое другое.

– Этот сон длится уже у тебя …

– Три года. Три года. И обычно не более трех-четырёх раз год.

– И ничего нового.

– И ничего нового. Кроме деталей. Я каждый раз вижу новые детали. Но не думаю, что они существенные.

– Можно здесь поподробнее?

– Например, я вдруг замечаю крупную каплю воды на лобовом стекле с внутренней стороны. Она дрожит от движения машины, наконец струйкой сползает вниз. Сползая, она образует фигуру, похожую на букву. Но я не могу понять что это за буква. Или такое: я стою и любуюсь закатом и вдруг вижу, как с ветки падает лист. Он кружится и летит прямо мне в руку. Я раскрываю ладонь и хочу его поймать, но в последний момент лист делает пируэт словно избегая моей руки, и падает в сторону… и прочее в таком духе.

– Любопытно.

– Проснувшись, я, по твоему совету, сразу включаю запись и надиктовываю всё, что я видел, стараясь ничего не упустить. Конечно же я что-то упускаю, что-то малосущественное… Но это не имеет значения. Ничего кардинально не меняется. Всё это как просмотр фильма бесконечное число раз. Одно и то же. Всё то же самое, и ты знаешь наперёд как всё закончится. Но так ты думаешь в реальности, когда проснулся. Во сне же у тебя словно отшибает память, и ты каждый раз переживаешь всё заново.

– Значит, нам стоит продолжить. Твой сон словно временная петля. Он замыкается на себе как змей кусающий себя за хвост.

– Дай-ка вспомнить…

– Уроборус.

– Точно. Где конец, там начало. Я тоже читал Карла Юнга, но не пойму к чему ты клонишь.

– Это цикл. Что такое цикл? Смена начала концом, и наоборот. Во сне ты стар и умираешь, затем ты отдаешь свое сердце, якобы для трансплантации, чтобы дать кому-то новую жизнь, возродить кого-то из небытия. Вот он, классический цикл. Наша задача правильно определить его фазы. Твой сон сложен, он – загадка. С какого бы отрезка мы бы не проникали, всё упирается в маркеры за которыми кроются смыслы. В данном случае это цифры, указатели, фразы, отдельные слова, предметы, ландшафт, и прочее. То есть, детали. Ты окрестил их как несущественные, напротив, они весьма существенны. Детали могут определить куда нам дальше идти, где искать разгадку. Я очень прошу тебя запоминать детали. Детали предопределяют смыслы. А смыслы показывают события изнутрикак рентген. Нам ещё предстоит их расшифровать… Теперь можешь подниматься, – сказал он.

Я поднялся и сел.

– В твоём сне поразительно всё, – продолжил он. – Уже после того, как тебя физически нет, ты продолжаешь описывать события от других лиц. Ты как бы видишь себя со стороны: свидетелей аварии, полицию, этих странных людей из вертолёта, якобы пришедших за твоим сердцем. Всё звучит очень достоверно как документальный репортаж и описано прекрасным языком. От тебя не ускользает ни одна мелочь. У меня уже есть, так сказать, каркас, ряд точек. Но для того, чтобы мне соединить их в линии и увидеть фигуру, мне… то есть, нам нужно ещё поработать.

– В прошлый раз ты сказал, что ты постараешься описать лицо человека, что был со мной в машине. Но, как я вижу, у тебя снова не получилось.

Спиридон вздохнул.

– Это не у меня, это у тебя не получилось. Ты не смог описать мне его, когда я спросил тебя. Не всё здесь так просто, хотя…

– ?

– Я теперь склоняюсь к другой мысли.

Он сделал паузу и поправил очки.

– Послушай, дело в том, что не было там никакого человека. Это был ты сам.

– Я догадывался, что ты мне сейчас это скажешь, – отреагировал я с плохо скрываемым безразличием. – Нет, ты ошибаешься. Тот старик не мог быть я. Он хотел выглядеть как я, но он не был мной, потому что…

– Это был ты и только ты, – перебил Спиридон. – Твоя ментальная проекция. Альтер-эго из прошлого, которое говорит тебе о каком-то чувстве вины за то, что ты сделал раньше… или не сделал, но внушил себе, что сделал. Но там был ты. Потому что всё, что произошло дальше – это классическая жертва, искупление, катарсис. Сердце, которое ты отдаешь во сне как трансплантант – это финал трагедии. Самый красноречивый архетип, так сказать, символ души.

– Ты смеёшься надо мной?

– Нисколько.

Я глубоко вздохнул.

– Спир-Спиритус. Ваш брат выносит мозг похлеще шаманов.

Спиридон усмехнулся.

– По оккультизму не ко мне. И, как маститый языкоед, ты должен знать, что у меня имя греческое, ничего общего со латинским spiritus.

– Знаю, тебя воротит от эзотерики, потому что дядя Фрейд учит другому… но просто допусти, если то, что я там видел – а ты сам признаешь это было очень достоверно – как бы инсайт, предостережение, что произойдёт со мной в будущем.

– Я не занимаюсь фантастикой.

– Это не фантастика. Многие великие люди получали откровение во сне: художники, музыканты, учёные. Были и оракулы. То, что они видели, сбывалось. Значит, существует источник информации откуда они это брали.

– Надеюсь, ты не вообразил, что ты один из них? – глянул он с иронией.

Я пожал плечами.

– Не знаю. А вдруг?

Он скривил губы:

– Собрался искать скрытый смысл в книгах По?

– Кстати, неплохая мысль.

– Флаг в руки. Но будь готов к последствиям.

– Всегда готов.

Он усмехнулся.

– Вот как! Ну, тогда мне точно придётся отмазывать тебя от клейма психа.

– Слушай, Спиридон, я серьёзно. Например, Менделеев видел во сне периодическую систему, а Никола Тесла без расчётов знал ответ на сложные уравнения, так как утверждал, что есть место, из которого он берёт эти ответы. Есть теория, что сознание человека в период сна попадает в иное измерение. Это как квантовая телепортация, а сон как временной портал. Что ты думаешь? – Я вздохнул. – Ну, ладно, не хочешь, не верь. Но хотя бы допусти, что такое возможно…

Он покачал головой.

– Не допускаю.

– A вот Лёвушка, – сказал я о нашем однокласснике-вундеркинде, допускает. – Говорит, что ещё полвека назад никто не верил в квантовую реальность, а сегодня это доказанный факт.

– Но ты же пришёл с вопросами ко мне. Кстати, как он?

– В Оксфорде. Получил грант, физика твёрдого тела.

– Он всегда был способным малым с вполне твёрдым мозгом, – скаламбурил Спиридон.

Затем вздохнул:

– Вот что я тебе скажу. Я не спец в квантовой механике или в религии, но хорошо знаю, что для того, чтобы найти ответы на вопросы, нужен здоровый мозг. Бытие определяет наитие, – добавил он шутливо, намеренно акцентируя «е» в двух существительных.

Я посмотрел на часы и встал.

– Мне пора. Спасибо тебе.

– Это тебе спасибо, – сказал он, тряся мне руку.

– Мне-то за что?

– Я устал исповедовать барышен с сексуальными фантазиями. С ними я играю в карты, а с тобой в шахматы.

– О, вот это метафора! Тебе бы стихи писать, Спиридон.

– Это правда. Мне страшно интересно. Твои сны – головоломка, гимнастика, так сказать, для ума, чтобы сохранить трезвость мысли…

– Но тебя это не спасёт от попойки, дружище. Жду тебя на именинах.

На этом мы расстались.

***

Я проехал два квартала и припарковался в переулке у небольшого бизнес-центра в четыре этажа. На третьем располагалось издательство. Мне предстоял разговор с редактором. Неприятный разговор. Редактором был некто Погосов, сорока трёх лет от роду. Я не знаю как он устроился сюда, но явно был чьим-то протеже. Я знал, что он раньше работал в менеджером по авто-запчастям, потом увлекся шансоном, открыв в себе талант поэта-песенника, и издал за свой счёт сборник собственных поэтических виршей. По крайней мере, так говорят. Вероятно, это повысило его самооценку и, таким образом, он стал редактором издательства, всю работу которого делали два его зама: выпускник литфака – лысенький субтильный молодой человек в узких очках и с застенчивой улыбкой; и девица с пышными формами, которая, как оказалось, состояла с Погосовым в любовной связи.

Нас свёл один знакомый журналист где-то полтора года назад. Условия показались мне райскими, и поначалу я пребывал в эйфории. Я почти не глядя подписал контракт и получил аванс, который тут же ушёл на ипотечный долг. Но чем больше я продолжал, тем больше я разочаровывался в поспешности своего решения. Эйфория закончилась, а жизнь повернулась так, что мне пришлось залезть в долги, а изменить что-то было уже слишком поздно. Моя работа встала. Я охотно бы возвратил аванс с процентами, но к этому времени я уже извёл все деньги, а в банке мне не давали займ из-за испорченной кредитной истории, «благодаря» неприятностям с бывшей женой, о которых я расскажу позже…

У издательства были неплохие обороты и собственная книжная сеть. Она, плюс три других издательства, плюс типография – были частью издательского дома, собственником которого был некто Эдуард Ч. по прозвищу «Кавалерист», личность с тёмным прошлым, олигарх, любящий элитных скакунов. Издательство это, судя по всему, было одной из «прачечных» для легализации бизнеса, но меня это мало волновало. Мне нравилось, что работали они без литагентов и не задерживали гонорар. Я купился на это и пришёл туда по рекомендации того знакомого, который издал что-то скандальное, а потом долго хвастал как быстро срубил деньги. Меня, разумеется, одолела зависть. Что не говори, зависть – плохая черта среди литераторов… Я упомянул прежде про долг. Дело в том, что три года тому назад, аккурат перед разводом, я – то есть, мы с женой, взяли ипотеку. Я очень надеялся заработать с новой книги и для того у меня были все основания, ибо предыдущая книга неплохо разошлась. Но случилось то, что случилось. Разводы супругов нередки, факт. Когда после шести лет вдруг выясняется, что вы совершенно разные люди… впрочем, я говорю банальные вещи. То, что моя жена встречалась с другим мужчиной, я узнал случайно. Мы развелись, но расстались очень плохо. Её любовник был юристом и владел собственной юрконторой. Думаю, она ложно истолковала один мой прежний поступок и мстила мне за то, в чём я не был виноват. Наш дом, очень средний по современным меркам, взятый в ипотеку на двоих, вдруг превратился только в мой по части выплат. Она с юристом сумели доказать, что это я принудил её к покупке. Это, конечно же, была ложь, а теперь, как я понял (и об этом разговор пойдёт позже), просто её месть… Что касалось её прав на половину собственности, они, тем не менее, повернули так, что это осталось в силе. Я протестовал и оспаривал в судах. Однако, у её любовника были связи в прокуратуре; всё было схвачено, а я лишь зря потратил время и нервы. Вскоре стали поступать первые звонки от коллекторов.

Прежде я работал как пчёлка, но из-за стресса моя работа встала. У меня пропало вдохновение. За полгода я написал сущий мизер, при этом, как я уже сказал, взял аванс. Издатель требовал (и вполне законно) или рукопись, или вернуть деньги. Ни того, ни другого у меня не было. Каждый раз я тянул и искал оправдание. Я злился и на себя, и на него, но оттого работа не продвигалась.

Погосов сидел развалясь в кресле. Когда я открыл кабинет, он встал и пересел за стол, показав мне жестом сесть напротив. Не здороваясь, спросил: «ну что, прислал?».

– Я хотел бы попросить вас об отсрочке, – начал я, выдержав паузу.

Он усмехнулся.

– Опять?

– У меня были семейные неприятности.

– Хватит про свои неприятности. Ты говоришь так потому, что тебя никто не тряс. – На «вы» он разговаривать не умел и не хотел. – Когда я перегонял тачки, меня ограбили в дороге. Мне пришлось разменять квартиру, чтобы вернуть долг.

– Вы совершенно правы, Артур, но у меня другая ситуация. Я уверен, у меня всё заладится, я закончу очень быстро. Это будет очень хорошо, вот увидите.

– Я это уже слышу третий месяц.

– Я благодарен вам за терпение. – Я выдавил улыбку.

Погосов вздохнул и промолчал. Затем вытянул сигарету из пачки и, сунув в рот, щёлкнул зажигалкой.

– Почему ты пишешь так?

– Как?

– Сложно, запутанно, голова пухнет.

Я пожал плечами.

– Пишу, как могу. Кто-то должен так писать.

Он усмехнулся.

– Кто-то, может, и должен. Но если нужно деньги, пиши проще. Пиф-паф, зомби, эльфы…

Иногда меня бесили его реплики. Однажды я едва сдержался. Я только что пришёл из суда и был порядком взвинчен, а он был пьян и откровенно хамил. Я уже был готов встать из-за стола, взять его стакан с чаем и вылить ему на голову – и пусть потом бегут охранники.

Думаю, ему нравилось провоцировать меня. Он смотрел с азартом, словно прикидывая, сорвусь я или нет, ибо всё, что я чувствовал, было написано у меня на лице.

– Гарик очень хвалил тебя. Говорил, это будет бомба, бестселлер, продажа прав в Голливуд, фильм, компьютерная игра, и тд и тп. И что я вижу? – Он взял листок, на котором был, видимо, распечатан мой синопсис и прогнусавил: «психологическая драма в стиле мистери, компиляция снов с элементами психоанализа, стирающая грань реальности и фантазии…», что за…?

– Такой у меня стиль.

– Кто тебя читает, ботаны?

– У меня есть свой читатель.

Он изобразил удивление:

– И сколько ты заработал?

– Послушайте…

– Нет, это ты послушай! Мне звонили из службы безопасности. Там сверяли бухгалтерию. Думают, что твой аванс фиктивный и деньги были украдены.

– Но вы-то знаете, что это не так, – возразил я.

– Я-то знаю. Но возвращать деньги придётся мне!

– Ничего возвращать не придётся. Ещё немного и все будет готово, дайте мне ещё…два месяца, слово даю.

Он, выпустив клуб дыма, замотал головой и выставил три пальца.

– Три недели.

– Артур… это слишком мало, я не успею.

– Мне наплевать. Три. Или этот разговор последний, учти. Другие люди по-другому будут ставить вопрос.

Разговор с Погосовым испортил мне и без того скверное настроение. У меня больше не было планов оставаться в городе, и я поспешил домой.

***

Я любил свой дом, простенький каркасный коттедж в два этажа и шестью сотками вокруг, в котором, к слову, было много недоделок. Главное, однако, было место. Он стоял в чудном месте в семи километрах по северо-западной трассе недалеко от реки. И я очень боялся потерять дом за долги.

С деньгами в самом деле было скверно. На банковской карте лежали кое-какие гроши. Всё бы ничего, ибо в отсутствии вдохновения я делал переводы с иностранного, плюс репетиторство. Этого хватало на самый минимум как продукты, бензин и сотовая связь. За коммуналку я не платил уже третий месяц. Я практически работал в ноль, потому что чёртова ипотека съедала всё…

Но завтра был особый день. Завтра был мой день рождения, который я собирался отпраздновать. Может показаться, что в моём положении празднование именин подобно пиру во время чумы. Но я знал, что всё, что я затрачу на стол, мне частично вернут деньгами мои же друзья. Во-вторых, я решил это отметить главным образом потому, что мои неурядицы могут перерасти в депрессию (увы, со мной такое уже бывало и я даже пил препараты!), и мне были очень нужны позитивные эмоции; нужны как воздух душевные витамины – а там, как знать, может, я бы рванул с места в карьер? Наконец, часть ужина будет за счёт заведения, так как кафе мне бесплатно предоставил Бертран, с которым был разговор накануне.

О нём чуть подробнее. Ему шестьдесят четыре, и он удивительный человек. Идеалист и романтик, он приехал сюда двадцать лет назад, чтобы открыть кондитерскую, когда все его родственники во Франции смотрели на него как на сумасшедшего. Но он пережил смутное время, а затем его бизнес плавно пошёл в гору. Он обосновался здесь и нашёл жену. Русский он изучил до этого самостоятельно и говорил на нём превосходно с аристократическим прононсом, услышанным от первой волны русских эмигрантов. Бертран был помешан (помешан в хорошем смысле) на русской культуре. Француз поражал любого огромной эрудицией и знанием отечественной истории, увлечённо рассказывая о том или ином событии в поразительных деталях – делая это, например, в разговорах со мной так, что мне порой становилось стыдно за собственное невежество. Кроме того, он, так же как я, обожал По, Борхеса, Достоевского; любил ту же музыку, ту же живопись и кино. Так же у нас были весьма схожие взгляды на политику и на жизнь. Одним словом, Бертран был и есть мне мудрый друг, хороший собеседник и родственная душа. Я искренне уважаю его и, полагаю, он чувствует это.

Сhez Bertrand

Я говорил о компетенции этого философа как restaurateur.

(Э. А. По, Бон-Бон)

Кафе «У Бертрана» находилось в самом центре. Массивная дубовая дверь со стеклянной мозаикой и антикварными фонарями частично напоминали мне загадочную дверь в коридоре, что я видел во сне – такая дверь была прелюдией и верным признаком того, что это будет опять один из повторяющихся снов. С обычными снами не было никакой двери как «заставки».

Всё внутри располагало к уютному досугу. Интерьер был стилизован под конец куртуазных салонов 19-го века, плюс чуть эклектики: смесь ампира и модерна. Роскошные резные кресла, обшитые синим бархатом, ждали своих посетителей, тихо поскрипывая под руками уборщицы, передвигавшей их с места на место. Мягкий приглушенный свет струился по атласным занавескам с массивными кисточками. На стенах по периметру в старинных рамках висели снимки а-ля дагерротип и сепия, рассказывающие о старой парижской жизни, а также натуральные пожелтевший постеры и открытки того времени. Пахло ванилью, кофе и кориандром. Мсье Бертран знал толк в хороших интерьерах.

Я рос единственным ребёнком в семье. С родственниками я не поддерживал отношений. На свой день рождения я пригласил проверенных друзей, коими были Дима Р., однокашник, он же врач-офтальмолог. Роман «Cладкопевец» Ч. – мой давний друг, преподаватель вокала. Гас, в миру Амир Гасанов, – однокашник, финансист. С ним я хотел поговорить о займе денег (и, предвосхищая события, скажу, что мне это удалось). Так же была Дина К., моя давняя знакомая, художница. Все вышеупомянутые пришли со вторыми половинками. Само собой, был Бертран и Елена, его супруга. Одиночек же было трое. Влад «Вентура» Д., весельчак и душа компании, ныне работающий замдиректора зоопарка. Спиридон, он же Спир, убеждённый холостяк. Наконец я.

Меня зовут Лукьян Капитонов.

Моя мама работала историком. Она дала мне столь архаичное имя в честь пра-прадеда Лукьяна Фадеевича Капитонова – купца I-й гильдии, коммерсанта, мецената и филантропа, личность, вписанную в золотой фонд отечественной истории. Есть люди, которые тяготят странные имена данные им родителями. Поначалу я был одним из них: мне казалось, моё имя отдавало «самоварной» стариной пьес Островского и уездным мещанством. Но позже я полюбил его, а теперь даже горжусь.

На моей памяти это был едва ли не самый лучший день моего рождения, если не считать то, другое, из далёкого детства, которое я отчётливо помню на моё 11-летие, когда чувство счастья буквально переполняло меня, а сердце вырывалось из груди от эмоций.

Стол был великолепен. Робер, повар Бертрана, тоже француз, постарался на славу. Мало-помалу вечеринка раскочегарилась. Сладкопевец пел блюзы. Вентура откалывал шутки. Все были беззаботны и несли пьяную околесицу, а я, кажется, ушёл на второй план.

Вино – разборчивая кошечка, которое по-разному действует на разных людей. Я относился к тем, кого оно умиротворяет и делает добродушным тюфяком. Под конец я достаточно выпил. Гости не спешили расходиться – верный признак того, что именины удались.

Громко играла музыка, через которую пробивались обрывки фраз и смеха под пульсацию стробоскопа.

Я смотрел на друзей, сидя в кресле и приспустив галстук, и улыбался, отвечая односложно на вопросы, смысл которых едва понимал. Я был с ними и, одновременно, пребывал в себе. Глубоко в себе. И, чёрт возьми, мне было хорошо.

Было уже за полночь, когда такси довезло меня до дома. Кажется, я отдал ему больше чем нужно, к тому же едва не забыл в такси пакеты, где лежали подарки и несколько конвертов с деньгами.

Опять моросило. Хлопнув дверью, я нетвердым шагом направился к калитке. Затем открыл дверь и вошёл в дом. Сбросив ботинки и повесив куртку, я пошёл наверх.

Не раздевшись, я плюхнулся в кровать.

Я не знаю сколько времени я спал, но спал я очень крепко. Мне было жарко. Только что прошедшая вечеринка мелькала перед глазами. Лица. Вспышки камер. Дина. Дина был я дураком. Знал бы я, что ты чувствовала ко мн много лет назад, возможно, у нас с тобой была бы крепкая семья.

Затем, спустя некоторое время, мой сон изменился. Жар сменился прохладой. Меня словно окунули в студёную реку. Я снова увидел тот коридор, который предшествовал каждому из моих повторяющихся снов, и по которому мне нужно было идти и открывать дверь. Я снова слышал карканье ворона. Зачем, почему опять? Моё сердце билось. Я чувствовал, что опять увижу то, что видел раньше: дорогу, трассу и свою смерть.

… но я ошибся. На сей раз это была другая удивительная, ни на что не похожая история.

Разоблачитель

«Ночью мне снился сон, будто я роняю монету в храме Януса. Она падает из моих рук и летит долго. Очень долго. Затем ударяется о каменный пол. Отскакивает. Прыгает. Вертится. Наконец замирает на месте. И долгое эхо от её звона разносится вокруг…

Декабрь.

Воробьи вились у пожухлого виноградника, когда я вышел из триклиния.

К моей супруге приехала погостить сестра. После завтрака Септимия взяла в руки арфу. Она хорошо играла и пела.

Два моих сына очень разные. Мецию восемь и он тяготеет к военному делу. Я направил его в военный лагерь в Умбрии к кузену. За скромную плату тот учит детей азам фехтования и выживания в суровых условиях. Квинту десять, и он склонен к изящным искусствам. Его я отдал на воспитание греку Поликарпу.

Меня зовут Луций Ветурий Капитул. Я – старший советник тайной службы префекта.

Накануне префект собрал нас и сказал следующее: «завтра праздник Сатурналий. Люди будут веселы и беззаботны. Многие из них будут особенно податливы клевете и слухам. У пунов много денег, повсюду рыщут их агенты и распространяют лживые слухи, дабы вызвать недовольство и посеять смуту. Этим они хотят сделать нас слабее, и мы должны пресечь это. На праздник в город приедет много чужеземцев. Среди них есть шпионы и подстрекатели. Ваша задача обнаружить и разоблачить их. Соблюдайте осторожность. Да хранят вас боги».

Каждый из нас неплохо дополнял друг друга. Сам я обладал неплохой интуицией. Марциан был склонен к аналитике. Атилий – человек решительный действий, Геллий – необычных решений. Каллист – отменный исполнитель, а Непот имел природную хитрость. Так, подобно многоголовой змее, тайная служба наводила страх на врагов республики.

Я надел тунику, и на талию кожаный пояс. На поясе с одной стороны у меня висела небольшая сумка, с другой – длинный пергамский нож в ножнах. Сверху я накинул плащ с капюшоном.

Сегодня был праздник. Стар и млад высыпали на улицы города. Весь этот галдящий людской поток двигался как пёстрая река. Из таверн шёл дым пряный дым, пахло гарумом и мятой. Жрецы Сатурна в голубых мантиях громко выкрикивали фразы из молитвенных гимнов. «Ио, Сатурналиа!» ревел хор в ответ.

На площади возле Бычьего Рынка факиры из Антиохии пускали пламя изо рта. Заклинатели из Египта ворожили взглядом змей. Акробаты выполняли пируэты, а мимы изображали сценки из жизни простолюдинов. И торговцы, торговцы, торговцы. Они отовсюду. От Персии до Геркулесовых Столбов.

Проходя мимо шумных торговых рядов, я увидел надпись:

Ахаб-Цоаф. Еда, Меняльная Лавка и Займы

Я и раньше захаживал сюда, и кое-кто знал меня. Но сегодня я не хотел быть узнанным.

Я надвинул капюшон на голову и вошёл внутрь. Стройная рабыня-нубийка принесла мне кувшин с вином, сыр, хлеб и чашку со свежими маслинами. Впереди меня был виден прилавок, сделанный из кедра, украшенный бронзовой инкрустацией. За ним я заметил дородную женщину с массивными браслетами на запястьях и глазами обильно подведёнными на восточный манер; она стояла вполоборота ко мне и перекладывала свитки, лежавшие в квадратных ячейках, аккуратно вырезанных в стене. Недалеко от неё сидела группа из пяти-шести мужчин, среди которых выделялся тучный человек с чёрными как смоль волосами и короткой бородой. Одет он был так же, как и женщина на восточный лад. Руки его украшали перстни. На низком столике был виден кувшин с вином, а также мёд, маслины и баранья лопатка. Он макал маслины в мёд и аппетитно жевал, сплевывая косточки. По обе стороны вокруг от него сидели мужчины, трое из которых были явно местными и набивались ему в параситы. «Параситами» греки называют подхалимов – и это словечко прижилось у нас.

Вся компания была уже изрядно пьяна.

Первое правило парасита – лесть, и чем больше, тем лучше.

– Да благословят тебя боги за твою щедрость, хозяин! – произнес один из них, неказистый горожанин средних лет, поднимая чашу. – Когда я был в клиентах у Клавдия Ульма, он был щедр со мной. Но ты превзошёл его, Ахаб. Ты достиг всего своим трудом. Ни долгие путешествия, ни тяжбы не умалили твоей милости и терпения. Да воздаст тебе Меркурий! – провозгласил он, поднял чашу и опорожнил до дна.

Хозяин сплюнул косточки и облизал пальцы. Лицо его приняло горделивый вид.

– Да-да! – поддакнул он, польщённый. – Я много путешествовал. Где я только не бывал. Я был даже в Карфагене, и многое знаю потому, что я видел это своими глазами, в отличие… – он оглянулся по сторонам, – от всех этих лжецов.

Он сделал знак ладонью и заговорщически подмигнул, приглашая друзей наклониться к нему. Те послушно вытянули шеи. Он заговорил тихо:

– Знали бы вы какие порядки в Карфагене! Власти там не взимают мзды. Наказание за мздоимство карается смертью. Казна полна. Чужеземцы, жертвующие на храмы и армию, освобождены от подати. Поля полны пшеницы. Воды полны рыбы. Ткани нежнее пуха. Воинство хорошо обучено и солдаты получают большое жалование. И покоренные народы благоволят им…

Он сделал знак ладонью – и они распрямили спины.

Он снова взял маслину и макнул в мёд.

– А женщины, – продолжил он прожевывая, уже обычным голосом. – О, если б вы знали какие женщины у пунов, – и он причмокнул. – Их кожа нежна, словно смазана розовым маслом. Их талия как тростинка. Их перси – чаши полные мёда, их уста – сладчайший гранат, чресла – две луны, их лоно – амброзия…

– Замолкни, старый сатир, – недовольно раздалось из-за прилавка. Красная от негодования женщина развернулась и продолжила: – Клянусь Гекатой, я достаточно терпела! Тебе мало своих трёх ртов, ты ещё обрюхатил египтянку и сделал четвертого. Чтобы у тебя отсох твой…

Громкая реплика хозяйки вызвала взрыв смеха в таверне.

Я так же не мог сдержать улыбки. Греки подарили нам комедию и приучили нас к своему театру. Но здесь, в тавернах Рима, местные комедии были намного самобытнее, и оттого более нам понятнее.

– Уймись, несносная! – буркнул хозяин, скривив уголок рта. Затем развёл руки в стороны и закачал головой, словно извиняясь перед гостями: – Укоры надоедливой бабы подобны кудахтанью индюшки…

Я давно знал его. Его звали Ахаб, он был владелец заведения. Ахаб был набатеец и, как всякий набатеец, жаден и хвастлив. Я слышал всё, что он болтал о Карфагене. Разумеется, моей обязанностью было тут же его задержать. И если бы здесь сидел не я, а кто-то другой на моём месте, так бы оно и вышло…

Я хлебнул вина.

… но я так же знал, что Ахаб просто болтун, и сказал это лишь из хвастовства и желания набить себе цену, изобразив из себя человека бывалого и всезнающего перед пятью его дружками. На карфагенского шпиона он никак не тянул, учитывая сколько денег он заплатил, чтобы осесть в Риме, торговать и перевезти семью. Работа у него шла, и он исправно платил налоги. У набатейца охотно брали займы и меняли деньги, а его кухня была одной из немногих, куда хотелось возвращаться. Я, также, знал, что он делал щедрые пожертвования в городскую казну, поэтому префект вряд ли поверит в измену.

Я обернулся.

Кто-то пристально смотрел на меня. Это был худой молодой человек, сидевший в дальнем углу. Я несколько мгновений изучал его, затем вновь вернулся к пище и вину.

Когда я закончил есть, подошла та же рабыня-нубийка, что накрывала на стол. Я протянул ей несколько монет.

– Здесь болше чьем нужно, господин, – посмотрев на деньги, сказала она.

– Знаю. Пару ассов оставь себе, купи сладостей. И не говори хозяину.

– Боги благословит господин, но я не могу это принимать! Если хозяин знать, он накажет меня.

Я промолчал.

– Как тебя зовут?

– Деба.

– Деба, я слышал как ты поёшь. Ещё я знаю, что ты можешь заклинать женские болезни. Люди мне сказали. Это правда?

– Люди просто верить тому, что видеть.

– Моей жене нужна служанка. Я собираюсь выкупить тебя.

– Я благодарить господин… я знай кто он! Он…

– Не выдавай меня, прошу. Я здесь по делу, а теперь ступай.

Человек, сидевший в дальнем конце таверны, продолжал сверлить мне спину глазами. Я не мог понять почему он уставился на меня. Я немного приподнял капюшон и увидел, что теперь он улыбнулся мне.

Дальше случилось следующее.

Сюда вошли двое: средних лет мужчина и женщина. Женщина держала мальчика пяти-шести лет за руку, а другого не более двух лет от роду – прижав к груди. Молодой мужчина был строен и одет просто и без изысков. Я, также, заметил, что глубокий шрам проходит по его щеке через глаз, который закатился и не видел.

Оба они подошли к Ахабу и остановились напротив него.

Набатеец вытер рот и встал.

– Сегодня вышел срок, – произнёс он. – Если ты не принёс деньги, ты должен дать мне что-то взамен равное твоему долгу, включая проценты. Ты принёс мне деньги?

– Нет.

– Тогда ты, верно, хочешь стать моим рабом?

– Нет!

Ахаб сделал притворно-оскорблённое лицо.

– Говори, что ты можешь мне предложить.

– Я могу предложить тебе мое честное слово римского гражданина. Вот здесь, при свидетелях-соотечественниках я обязуюсь возвратить долг с бόльшими процентами, если дашь мне ещё три месяца отсрочки. – По его лицу было видно, что ему нелегко даются эти слова.

Гримаса неудовольствия исказила лицо набатейца.

– Хватит! Довольно! Сегодня я получу что мне нужно.

Он отошел к стене и высунул голову в окно.

– На помощь! – закричал он, – помогите!

Посетители таверны тут же встали и подошли, образовав полукруг. Окна облепили зеваки с улицы.

Через несколько мгновений в таверну вошел офицер с двоими патрульными из городской стражи.

Ахаб указал пальцем:

– Он нарушил закон. Он взяв у меня ссуду и не вернул мне её в указанный срок.

Офицер вопросительно посмотрел на него.

– Сейчас, сейчас, – спохватился набатеец.

Зайдя за прилавок и чуть не вытолкнув оттуда жену, он судорожно стал перебирать свитки в стене, пока не нашёл нужный. Схватив его, он тут же подошёл к офицеру и услужливо развернул перед ним.

Офицер стал внимательно читать, периодически бросая вгляд то на должника, то на Ахаба. Наконец, он дошёл до конца свитка и кивнул.

– Здесь печать Авла Планциния. Сделка действительна, – ткнув пальцем, пояснил Ахаб.

– Я вижу, – сказал офицер.

– Авл Планциний – уважаемый юрист и знаток права, – раздался голос из середины толпы. Он принадлежал мужчине с холёным лицом и умащенными волосами. Он был стряпчим в конторе Планциния.

– Я знаю, – сказал офицер и перевёл взгляд на должника. – Ты признаешь долг?

– Признаю.

– Это твоя жена и дети?

– Да, центурион. Жена и дети.

На лице офицера появилось удивление.

– Откуда ты знаешь, что я центурион?

– Я видел тебя на учениях в Умбрии.

– Солдат?

– Бывший.

– Где воевал?

– 12-й легион «Леопард», Иллирия.

– Ты знал Валерия Марцелла?

– Это был мой командир.

Офицер восхищённо посмотрел на него.

– Как вы выбрались, солдат?

– Теперь я уже не солдат. Варвары окружили нас со стороны ущелья. Сигнальные маяки не сработали из-за дождя. Я получил стрелу в бедро. Со мной был опцион Лабений, он был тяжело ранен, и я выносил его с поля боя. Затем я увидел штандарт легиона и тоже взял, чтобы враг не мог надругаться. Когда мы подходили к лагерю проконсула, нас настигли иллирийцы. Я отбивался, но был ранен и потерял глаз. Нас увидела кавалерия и спасла. Опцион Лабений остался жив, штандарт был сохранён. За это меня наградили дубовым венком и произвели в деканы.

– Да этот парень просто герой, – послышался восхищённый возглас из толпы. Это сказал человек с обветренным лицом в старом засаленном алом платке, обвязанном несколько раз вокруг шеи. Такие носили ветераны. – Слава римской армии!

– Слава римской армии! – раздались возгласы из толпы…

Набатеец почувствовал, что ситуация разворачивается не в его пользу.

– Я требую, чтобы римский закон был соблюдён, – обратился он к офицеру.

– И он будет соблюден, – заверил офицер. Он повернулся к бывшему солдату. – Хочешь ли ты что-то сказать?

Вместо него заговорила его жена, молодая женщина с веснушчатым лицом и пронзительно голубыми глазами.

– Когда мой муж проливал кровь за республику, – воскликнула она, и её громкий голос заставил заплакать ребёнка на её руках. Она тут же стала укачивать его и продолжила: – такие как этот обирали жён и вдов, нас таких десятки в Риме!

По толпе прошел недовольный ропот.

– Они горазды на это! – поддакнул голос.

– Клянусь Юпитером, она права! – раздался другой голос.

– Сегодня священный день Сатурналий. Боги в этот день велят нам прощать долги, – важно изрёк человек в чёрной мантии с белой каймой. Это был остиарий, привратник храма Януса.

– Как же! Они всякий раз клянутся нашими богами, но служат своим! – раздался саркастический голос, вызвавший смешки.

Ропот усилился.

– Они спелись с властью…

– В Тартар всех варваров и продажных сенаторов…

Оба стражника демонстративно положили руки на рукоятки мечей.

– Порядок! – скомандовал офицер…

Меня послали выискивать агентов Карфагена, которые лживыми слухами подталкивали людей к смуте. Но зачем нужна ложь, когда для смуты столько много реальных причин.

– Твоё имя? – спросил офицер.

– Марк Деций.

– Что ты можешь сказать, Марк Деций?

– Лучше бы Марс лишил меня жизни на поле брани, чем мне сейчас испытывать такой позор.

Он низко опустил голову. Затем устало посмотрел в глаза центуриону своим единственным глазом:

– Мне тридцать два, но я многое повидал. Я знаю что такое смерть, чтобы ценить жизнь. Если бы не мои ранения, я бы вернулся в строй. Но я не могу. Рана на моей ноге не заживает. Я не могу крепко держать меч, – и он вытянул правую руку на который не было безымянного пальца. – Я учился на каменщика, но теперь я получаю лишь плату подмастерья…

– Довольно! – вмешался Ахаб и повернулся к офицеру: – разве не видно, что он специально притащил её и свой выводок, чтобы разжалобить меня?

– Разжалобить тебя? – у жены Марка Деция сверкнули глаза. – Ты дал мне слово. Ты клялся богами, что простишь долг! – Она достала из складок в одежде медальон на цепи сирийской чеканки. – На, забирай, подавись, нацепи это на свой живот! – и она швырнула его на пол.

В таверне воцарилась тишина.

Жена Ахаба, стоя за прилавком, разинула рот и следующую секунду побагровела от ярости;

– Будь ты проклят, будь ты проклят! – истошно завопила она, потрясая кулаками, и в следующую секунду разразилась рыданиями.

Набатеец быстро поднял медальон и спрятал за спиной.

– Эта мегера соблазнила меня, – пробормотал он и ткнул пальцем на жену Марка Деция. – Я требую исполнения закона… я требую справедливости! – возопил он, пятясь к стене.

Марк Деций повернулся к жене.

– Софрония, как ты могла…

– Прости! Прости меня. – У его жены задрожали губы. – Я спасала тебя. Я люблю тебя, Марк.

Тут бог войны испустил одну из своих невидимых стрел ярости в сердце бывшего легионера. Ибо Марк Деций схватил нож со стола. Зрачок его левого глаза бешено расширился будто перед битвой с иллирийцами. А гнев был так силен, что лезвие ножа, казалось, полыхало, хотя в нём отражались лишь лучи пробившегося в окно солнца. Он подскочил к Ахабу так быстро, что никто не мог сообразить – и приставил острие к шее перепуганного набатейца.

– А теперь скажи, варвар, – спросил он, задыхаясь – что ты чувствуешь? Сколько стоит твоя жизнь, назови цену и проценты. Я твой кредитор.

Привратник храма Януса встал, опершись на посох.

– Убив его, ты совершишь большее преступление, – громко предостерёг он. – Твоя душа не найдет покоя. Харон не возьмёт монету из твоих рук…

– Тогда возьмёт из его, – крикнул Марк Деций. – Я отрежу пальцы с перстнями у этого борова и брошу ему в лодку.

– Довольно, солдат! – рявкнул офицер.

– Марк, остановись, остановись ради детей! – взмолилась Софрония.

Он отдышался. Опустил руку. Выронил нож. Затем бессильно упал на колени. Два солдата тут же ринулись нему и, схватив его с обеих сторон, подняли, крепко удерживая за руки. Марк Деций не сопротивлялся.

– Я знаю его, – вдруг прорезал тишину голос.

Все обернулись.

Это была старая женщина. Кто-то знал её как торговку сукном.

– Я знаю его, – повторила она. – Они жили в квартале Каменщиков, улицей ниже от меня. Месяц назад там был пожар, загорелась маслобойня. Было сухо, поднялся сильный ветер и пламя перешло на дома. Сгорело полквартала, их дом тоже. Теперь они живут где придётся. О, тогда много людей погорело… Там была обитель для детей-сирот при храме Весты. Много их сгорело, да хранит Веста их невинные души. Бедные малышки! А сколько было обожженных огнём. Дети кричали и страдали. Он, он помог многим, – она направила указательный палец на Марка Деция. – Он принес кувшин с деньгами, всё что он скопил, и разбил его. Я сама видела это. Он потратил все деньги на лекарей, мази и снадобья…

В таверне воцарилась гробовая тишина.

– Это правда, солдат? – спросил офицер подавленным голосом.

Марк Деций не отвечал, низко опустив голову.

Офицер вздохнул и сказал громко:

– Марк Деций из квартала Каменщиков, именем сената и народа Рима ты арестован за невозвращение долга Ахабу, сыну Хатеша в девятьсот сестерциев, и ты обвиняешься в попытке лишить жизни римского гражданина. Ты будешь заключён в тюрьму, предан суду и понесёшь наказание…

Когда он говорил это, один легионер смотрел в потолок. Другой отвернулся, чтобы не показать слёз. И, казалось, не было ни одного в таверне, кого бы это зрелище не растрогало. Исключение составлял лишь набатеец, у которого лицо расплывалось в злорадной улыбке.

Я сказал, что греки подарили нам комедию. Они же подарили и трагедию. Как насчёт натуральной римской трагедии, которая разворачивается прямо у меня на глазах? Так уж было угодно чтобы я тут стал deus ex machina.

Ибо настало время действовать.

Я снял плащ и бросил его на скамью. Стоявшие, увидев знак советника тайной службы на моей груди, почтительно расступились.

Я решительно прошёл вперед и встал между стражами и набатейцем.

– Советник! – вытянулся центурион.

– Я благодарен за исполнение закона, – обратился я офицеру.

– На службе республике! – отчеканил тот.

Я повернулся к толпе.

– Сограждане, дело это не такое простое как кажется. В нём есть тайна. Римский закон несомненно должен быть соблюдён. Однако, здесь есть обстоятельства связанные с государственной тайной, в которую посвящены лишь двое – я и почтенный Ахаб, детали которых мы, будучи связанные клятвой, не можем раскрыть. Посему… – я посмотрел на ошалевшего от удивления набатейца, – я прошу почтенного Ахаба удалиться со мной, чтобы обсудить кое-что, прежде чем я продолжу…

Набатеец бросил изумлённый взгляд и, неуверенно кивнув, последовал вслед за мной в коридор…

Как только он за собой закрыл дверь, я крепко прижал его к стене.

– Ты знаешь, кто я?

– Знаю, достойный Луций.

– И ты знаешь, что Карфаген наш злейший враг.

– Знаю, достойный Луций.

Обхватив его толстую шею, я с силой притянул её к себе и зашептал ему в ухо:

– Я слышал всё, что ты говорил. Я сделаю так, что пять свидетелей под присягой подтвердят твои слова. Ты попадешь в тюрьму Врата Цербера на Виминале. Ты знаешь что это за тюрьма? Отцы там отказываются от детей. Самые верные жёны наговаривают на мужей, лишь бы избежать пыток. У меня есть двое близнецов-галлов. Эскулап отнял у них разум, и они предают жертв самым несносным пыткам, получая наслаждение от их стонов…

Я почувствовал смрадный запах пота из его подмышек. Остатки хмеля мигом прошли, и он трясся мелкой дрожью.

Я разжал руки.

– Благородный Луций, моя жизнь в твоих руках! – забормотал он. – Достойному Луцию следует знать, что Ахаб никогда не был другом Карфагена. Это говорил не Ахаб. Это говорило вино. Aхаб может расстаться с частью денег ради того, чтобы остаться другом Рима … и другом славного Луция.

– Ты дашь мне денег, затем сделаешь донос о моём мздоимстве. Ты мастер на это.

– О, нет, нет, благородный Луций! – чуть не завопил он.

– Мне не нужны твои деньги. Но ты должен сократить долг солдату. Он – герой, а ты не достоин завязать шнурок на его сандалии. Ты сократишь ему долг вдвое. И ты продлишь ему ссуду. Продлишь на полгода.

– Вдвое и на полгода! Благородный Луций, я копил деньги чтобы нанять корабль.

– Ты упрям, Ахаб. Я передумал. На год.

Ахаб поник.

– У твоего должника нет выбора, – сказал я. – Но он есть у тебя. Ты можешь отказаться от моего предложения, взыскать долг и сделать его рабом, а потом похвастать об этом своим дружкам. Но подумай, будет ли всё это интересно дознавателям из Врат Цербера?

– О-о нет, нет, только не это. Я согласен, я согласен, о справедливейший Луций! – запричитал он.

Мы возвратились.

Когда мы возвращались в моей голове не было ни единой мысли по поводу того, что я должен теперь сказать людям ждущим от меня объяснений, и я целиком полагался на озарение и помощь Меркурия искусного в хитрости и красноречии, для придания правдоподобия истории, которую я собрался выдумать. При всём том, мне предстояло увязать это с действительно правдой и действительным разоблачением, которое я готовился сделать…

Когда же мы вернулись, у набатейца было столь прискорбное выражение лица и потухший взгляд, что остальные не могли этого не заметить.

Я же старался быть спокойным и уверенным в себе:

– Теперь, когда мы обоюдно решили, что тайна больше не является для нас препятствием, – начал я, – мы можем пояснить… Не правда ли, почтенный Ахаб?

Набатеец, словно очнувшись от моего вопроса, поспешно закивал.

– Итак, – продолжил я. – Начнём с того, что один верный мне человек сообщил, что есть некий дезертир, воевавший в Иллирии, который за деньги предал землю отцов и стал служить Карфагену. Он раскрыл им наши позиции, сообщил о тактике боя и дал карту местности. Я охотился за ним, но он сбежал в Карфаген. По другим сведениям он, будто бы, находился здесь, но глубоко залёг на дно. Но я точно знал, что он через других людей послал в Рим человека, который выдавал себя за бактрийца. Это матёрый убийца и диверсант, повинный в смерти десятков римлян. Он мастер обмана и маскировки. Чтобы обнаружить его, нужно было его приманить. Для этой цели мне были нужны помощники среди чужеземцев. И для этой цели я выбрал почтенного Ахаба…

Набатеец удивлённо поднял голову.

– … потому у него много знакомых среди заезжих торговцев. Кроме того, он понимает язык пунов. Ахаб начал снабжать меня информацией о них, благодаря которой я теперь узнал кто и зачем здесь находится.

Публика замерла.

– Итак, диверсант знал, что я за ним охочусь. Но он не знал кто его начальник, хотя и догадывался, что это некий дезертир… но, опять же, где он находился – в Карфагене или Италии, – об этом он лишь строил догадки. Мне нужно было приманить его. Я разработал план, согласно которому одному человеку пришлось бы изобразить дезертира, участника боёв в Иллирии. Но мой план пришлось пересмотреть, потому что меня опередил настоящий участник, вот он…, – я показал на Марка Деция, – о котором я узнал прежде от Ахаба. Кроме того, мы распространили слух, что в этой таверне собираются люди тайно симпатизирующие Карфагену. Я рассчитывал, что диверсант сразу же клюнет на это и попытается это проверить – и не ошибся. Вскоре в заведении Ахаба стали собираться чужеземцы. Некоторые из которых были весьма подозрительны…

– Воистину, ум Пифагора и прозорливость Сивиллы нужны, чтобы придумать такое, – похвалил привратник храма Януса. – Глядя на тебя я горжусь, что я сын Рима. Да хранит тебя Янус!

– И тебя, почтенный.

Я сделал несколько шагов вперёд.

Зеваки, до этого толпившиеся у дверей, ввалились внутрь и сомкнулись за нашими спинами, образовав вокруг меня, набатейца, патрульных с центурионом и солдата с семьей – круг, подобно зрителям в театре. Я же готовился к финальной сцене трагедии. Единственно что мне не доставало – высоких котурн и маски Разоблачителя, посланца богов.

– Я знал карфагенянина прежде, – продолжил я. – Мы искали друг друга. Он искал меня, а я искал его. Он очень умён и коварен и никогда не оставлял свидетелей. В Египте он убил моего человека. Но меня ему убить не удалось. Теперь я знал как он выглядит – а он знал, что я это знаю. Прошло время. Один верный человек сказал, что в Гелиополь приехал некто, кому хирурги из Египта, искусные в тонких операциях, изменили лицо. Тот, кому изменили лицо, нанял мага, который умел готовить эликсиры, меняющие цвет глаз. Если всё, что он сказал, было правдой, то я был почти что уверен, что человек, который приезжал в Гелиополь и был тот карфагенянин…

Таверна, казалось, не дышала.

– … но мои предположения должны были опираться на проверенные сведения. Как я сказал, я стал изучать приезжих, собиравшихся в таверне Ахаба, – продолжил я. – Из двух десятков я тут же отсеял половину. Из этой половины после длительных раздумий я оставил только двух. Оба были родом из Бактрии. Один из них был образован и хитёр; он крутился с одним киликийцем, у которого, как я узнал, были связи в Карфагене. Другой был не слишком образован, неразговорчив и мало интересовался той жизнью, что проходила за пределами его лавки. Мои подозрения закономерно пали на первого. Мои люди стали следить за ним. Через некоторое время они доложили мне, что слышали разговор между ним и киликийцем о партии товара, пришедшего на север страны, где много раз упоминалось слово таар шуам. Мой осведомитель, который понимал бактрийский, сказал, что в их языке нет такого слова. Однако, оно есть в языке пунов. В одном из их наречий «таар шуам» означало две вещи. Первая переводится как «то, чего боится cмерть». Вторая как «красная плеть». Именно этим словом был назван сок одного из самых ядовитых растений Нубии, вкус которого был неотличим от воды…

Ропот негодования пронесся в таверне.

– Я более не колебался. Оба торговца были арестованы. Киликиец сразу во всём признался. Он сказал, что бактрийский купец заплатил ему, чтобы найти людей в Карфагене, которые использовали его судно и доставили контрабандой два кувшина «красной плети» в партии с вином. Бактриец же поначалу был упрям и всё отрицал. Внешне он был удивительно похож на того диверсанта, который чуть не убил меня в Египте. Его скулы, форма носа и лоб были точной его копией. Но у того карфагенянина были злые зелёные глаза, а у этого же они были тёмно-карие, почти чёрные. Однако я вспомнил о египетском маге, который мог изменить цвет глаз при помощи эликсира. Я решил сам допросить бактрийца, прежде чем передать его дознавателям. Как я говорил, тот бактриец был хитер и умён. Он не сознался в том, что он – карфагенский шпион и делал вид, что плохо понимает их язык. Но мы разговорили его и он, страшась смерти, раскрыл тайну. Он сказал, что привёз на судне киликийца из Карфагена три кувшина «красной плети» по просьбе некоего знатного римлянина, который просил не раскрывать его имя. Однако мне он его раскрыл. Я знал этого человека. Это был уважаемый сенатор.

– Измена! Заговор! – раздались возгласы.

– Я начал действовать. Тайно, под покровом ночи я и несколько верных мне людей пришли на виллу сенатора. Сенатор во всём признался. Теперь я должен был выполнить долг и арестовать его за контакты с врагом. Но, перед тем как сделать это, он попросил меня выслушать одну историю.

Я выдержал долгую паузу и продолжил:

– Месяц назад на севере, рядом с его имением, сказал сенатор, произошла череда странных смертей. Люди гибли от свирепой болезни. Болезнь эта начиналась внезапно и нарастала как морской прилив. Она уже умертвила десятки людей. Сенат собрал тайное заседание, на котором был принято ввести войска по периметру, установить карантин, и запретить людям с северных территорий под страхом смерти покидать свои земли. Это помогло лишь на время, так как болезнь эта была действительно странная, свирепая и протекала очень быстро. Утром человек был здоров, к вечеру чувствовал слабость, а утром следующего дня он умирал в муках. У него чернели ногти и по всему телу шли красные пятна, словно от ожога. Как выяснили, источником болезни был один раб из южных земель…

– После первых сведений об этой болезни, – далее продолжил я, – сенатор вызвал из Рима самого опытного врача. Тот многое знал, но, увидев эту болезнь, был бессилен. К тому же, он не достаточно хорошо пропитал уксусом тряпку, которой закрывал рот и нос – и, придя к больным, заразился сам. Он был оставлен в комнате с другими зараженными и вскоре умер. Но, перед тем как умереть он, очнувшись от лихорадки, заметил, что его сосед, который день назад лежал в бреду и был обречён – теперь открыл глаза, мог говорить и делать движения… Тот человек явно выздоравливал; это был какой-то вольноотпущенник родом из Фригии. Врач, теряя силы, спросил его как ему удалось победить болезнь, и тот ответил, что как только почувствовал, что умирает, то хотел избавить себя от мук и выпил яд который называется «таар шуам». Этот яд он купил давно и хранил втайне. Яд этот не вызывает боли и действует моментально. Однако он был слаб и него тряслись руки; он опрокинул пузырёк и пролил содержимое, а когда поднял, то там оставалось лишь пара капель, который он тут же слизнул языком. Ему сделалось плохо. Вначале он думал что умирает, но затем очнулся и почувствовал себя лучше… Так врач определил, что таар шуам, или «красная плеть», может быть лекарством от болезни. И вот почему первое значение этого слова переводится как «то, чего боится смерть» – ибо в разных пропорциях сок этого растения может быть и смертельным ядом, и лекарством избавляющим от смерти. Умирая, врач просил передать сенатору, что нашёл средство против эпидемии… Таков был рассказ сенатора. Он, сказал, что поступая так, знал, что нарушает закон. Но он сделал то, что сделал, ибо не видел другого выхода. Когда тайно привезли кувшины, болезнь отступила, а опасность эпидемии для отечества ушла…

Я закончил. Стояла мёртвая тишина.

– Это сущая правда, – наконец произнёс человек из толпы у дверей в маске фавна. Он снял маску. – Я могу это подтвердить. Муж моей сестры родом с тех мест. Он умирал, и Орк едва не забрал его к себе. Он говорил, что ему давали пить вино и уксус и размешивали это стилусом, острие которого макали в какую-то жидкость. Лишь это спасло ему жизнь.

– Гм… я почему-то всегда думал, что сенатор Цетег покончил с собой из-за неизлечимой болезни, – произнес центурион.

Я повернулся к нему.

– Так считается. Но это не так, – ответил я.

– Он всё равно изменник! – возразил ветеран в красном платке.

– Какой же он изменник, когда он спас Рим от эпидемии? – повернулся к нему краснощекий мужчина, работавший в кузне.

– Все, эпидемии от богов, все несчастья от богов, – философски изрёк привратник храма Януса. – Всё на земле происходит по их воле.

– Скажи это женам и детям мужей спасённых от смерти! – с насмешкой воскликнула женщина из середины толпы.

– Почему человек из власти скрывал что имеет дело с пунами? – спросил юноша в коричневой тунике.

– А ты думаешь, ему легко было это сделать? – возразил ему седовласый мужчина.

Таверна загудела как растревоженный улей…

Я сделал знак замолчать. Я бросил кость раздора, я же должен был это прекратить. То, что что было сказано мной толпе многие сенаторы назвали бы «неоправданным разглашением тайны». На это я бы ответил: это было бы меньшим злом, если б эта тайна всплыла из слухов, и её стали бы использовать проходимцы или, чего хуже, наши враги…

– Рассказ сенатора озадачил меня, – продолжил я. – Я одновременно осуждал и сочувствовал ему. Но я пришёл к нему, чтобы исполнить закон – и он знал это. Как знал и то, что после его ареста в сенате должны будут пройти прения. И если даже здесь, в этой таверне, наши мнения раскололись, они раскололись бы и в сенате. Они раскололись бы и в стране, и в армии. Наше единство бы ослабло. Этого ждут враги. Их флот наготове, чтобы высадиться на наших берегах…

Я прошелся взглядом. У всех были сосредоточенные лица.

– Так сейчас рассуждаю я, – продолжил я после паузы. – Но сенатор Цетег думал об этом ещё тогда. Он был мудрым человеком и решил по-своему. Перед тем как его увести, я отпустил его попрощаться с семьей. Назад он не вернулся. У него ещё оставались запасы «красной плети». Он умер быстро и без мук.

Я вздохнул.

– После этой истории я понял, что ошибся с бактрийцем, а настоящий карфагенянин был где-то рядом. Как я раньше сказал, здесь был и второй подозреваемый из Бактрии – торговец сукном. Но он никак не напоминал карфагенского диверсанта…

Я услышал вздохи разочарования. У центуриона и солдат вся их досада была написана на лицах.

Настало время развязки.

– Но он знал, что я ищу его, – сказал я, возвысив голос. – И он здесь. Он присутствует среди нас.

Послышался удивлённый ропот. Люди в толпе стали подозрительно озираться друг на друга.

– Он видит и слышит нас. Он хорошо замаскировался, думая, что я его не найду. Но он ошибся. Я нашёл его!

– Кто же это? – изумлённо полушёпотом спросил офицер.

Я развернулся.

– Он! – Я показал пальцем.

Услышав это, человек сидевший за низким столиком, в черной расшитой серебром одежде, поднял голову и удивлённо вскинул брови.

Это был один из дружков Ахаба. Большие карие глаза, подведённые черный краской на бактрийский манер глядели на меня в изумлении.

– Встать! – скомандовал офицер.

Бактриец повиновался. Качая головой укоризненно, он произнёс:

– Э, советник силна ошибс. Я не з Карфаген. Я бактри купец Эршег. Мой склад недалек от Ахаб. Ми прошта друзи з Ахаб. Зачем меня обижать? – продолжил бактриец и улыбнулся. – Рим много раз проверил ми. Эршег не делай Рим плохо!

– Сейчас мы это выясним, – сказал офицер. – Подними руки в стороны…

Бактриец послушался. Офицер кивнул.

Один легионер тут же отошёл от Марка Деция и, подойдя к бактрийцу, стал ощупывать его с головы до ног.

– Эршег знай закон, а Рим знай, что Эршег честный, – повторял он на корявой латыни, пока легионер охлопывал его и заставлял поворачиваться. – Я всегда говори мой народ: Рим друзи з Бактри.

Закончив, легионер покачал головой офицеру. Затем взял его сумку и вытряхнул. На стол полетел кошелек, туго набитый монетами, зеркало, орехи, безделушки, костяные фигурки восточных божеств. Легионер покачал головой.

Офицер повернулся ко мне.

– Он чист, советник. Он простой купец, – сказал он.

Бактриец усмехнулся.

Я нахмурился.

– Он не простой. И он не купец.

Подойдя к нему ближе, я пристально поглядел ему в глаза.

Он поднял подбородок.

Мы были одного роста, и почти что одного телосложения. Мы стояли и смотрели друг другу в глаза не моргая. Мы изучали друг друга. Улыбка не сходила с его губ.

Наконец, я отвёл взгляд.

– Ты умён, – сказал я. – Но порой и ум играет злую шутку, если нет страха смерти. Тебя подвела твоя же игра. Тебе нравилось играть с жизнями других и собственной жизнью. Чувство опасности будоражит кровь как молодое вино. Тебе ли этого не знать?

Бактриец сделал недоуменную мину.

– Ты привык быть на голову выше всех, – продолжил я. – Сначала в ордене Воины Решефа, куда тебя отдали ребёнком. В семь лет ты убил мальчика, своего друга. Вы боролись, и ты проиграл ему. Но он мог рассказать другим, что ты проиграл. Тогда ты просто толкнул его со скалы, а другим сказал, что он сам сорвался. И ты улыбался, видя как он падает. Ты не привык проигрывать и не привык оставлять свидетелей своих неудач…

Лицо бактрийца не изменилось.

– Между нами сохраняется хрупкий мир, – сказал я громко, чтобы слышали все. – Но в месяц Юноны семнадцатого дня недалеко от Сицилии затонул ваш корабль. К берегу прибило четырнадцать трупов с перерезанными глотками и вспоротыми животами, среди которых некоторые были знатными людьми. Среди них были сестра и сын Сахона, вашего военачальника. Над его сестрой надругались, прежде чем убить. А его сын был оскоплен и у него были выколоты глаза. У многих трупов было вырезано на спинах «spqr» – сокращение «сенат и народ Рима». С того корабля спаслось лишь трое. Это был ты и двое других. Затем из вас троих остался только один. Это был ты. Вскоре ты дал показания под присягой в Совете Ста Четырёх и в присутствии обоих суффетов. Вот что ты сказал. Шестнадцатого июня вы отплыли с острова Крит. Ваше судно село на мель и перевернулось. Вас было одиннадцать, но спаслось лишь шесть. Вы плыли в маленькой лодке пока вас не подобрал карфагенский корабль с грузом тканей и провизии, плывший из Антиохии. На рассвете в нарушение мира, вас атаковали два римских военных судна. Римские солдаты разграбили корабль и, после долгих издевательств, всех перебили и выбросили за борт. Ты же и двое других, с твоих слов, спали в трюме, но, заслышав шум и крики, спрятались в больших ящиках, покрытых канатами. Только это спасло вам жизнь. Римляне, сказал ты, забрали деньги и провизию. После этого они сделали пробоину в вашем корабле, а сами вернулись на свои суда. Видя, что корабль тонет, вы выскочили из убежищ, наспех соорудили плот и плыли пока вас не прибило к острову Мелит.

Я смотрел ему прямо в глаза.

– После твоего рассказа уже никто в Карфагене не хотел мира, и даже маленькие дети захотели мстить нам…

Я заметил, как зрачки бактрийца чуть расширились, хотя лицо его по-прежнему было непроницаемо.

– Теперь послушай мой рассказ, – сказал я одновременно ему и всем присутствующим. – Пятнадцатого июня на Крит из Карфагена были тайно переправлены шесть головорезов на совести которых не один десяток жизней. Их послал Аркуд – злой демон во плоти, правая рука Гамилькара Барки, который пышет ненавистью к Риму и хочет новой войны. Гамилькар наш враг. Но он враг, которые соблюдает правила. Как добиться войны, когда соблюдается мир? Как нарушить эти правила – сделать так, чтобы он изменил своё решение?

Я бросил короткий взгляд на бактрийца и продолжил:

– Для этого шестерым убийцам надлежало притвориться жертвами крушения, чтобы попасть к купцам, корабль которых будет проплывать днём позже. После этого перерезать под покровом ночи всех, оставив римскую метку на их спинах. Это и было сделано. В той ночной резне был случайно ранен один из убийц. Недолго думая, ты убил его и выбросил за борт. Вас стало пятеро. Теперь предстояло сделать так, чтобы убедить, что тела пунов прибило к берегу, ибо от корабля до берега было далеко, и тела непременно бы унесло бы в море, где бы их съели акулы. Для этой цели нужно подойти как можно ближе до мелководья. Ты приказал сделать плот из бочек и навалить на него тела, чтобы затем сбросить их там, где ветер наиболее силён. Двое твоих людей несколько раз делали это пока не сбросили все тела… Когда они вернулись, один из них обмолвился, что их заметили двое рыбаков – и тогда им пришлось убить этих рыбаков как ненужных свидетелей. Ты попросил подойти показать место. Когда они подошли к краю борта, ты выхватил кинжал и пронзил одному сердце, а другому шею, затем cбросил обоих в воду. Теперь вас было трое и вам нужно было добраться до Мелита. Вы использовали тот же плот из бочек. Ваш путь занял около двух дней. Наконец впереди показалась земля и плот упёрся в безлюдный берег. Потом ты послал одного поискать воды, и когда он вернулся ни с чем, то увидел, что его товарищ лежит на песке, распростершись, а ты вытираешь кровь с кинжала. Ты сказал, что его товарищ обезумел от жажды и набросился на тебя, стремясь забрать бурдюк с остатками воды. После этого тот, кому ты это сказал, понял, что живым до Карфагена ему не добраться. Он сбежал.

Я подошёл вплотную и теперь слышал его дыхание.

– Ты искал его и теперь ищешь. Но тебе его не найти. Ты достаточно умён, чтобы с самого начала догадаться откуда я знаю всё это.

Бактриец прищурил левый глаз.

– Ты любишь опасность, не так ли? – продолжил я тише и ускорив речь. – Опасность возбуждает разум, будоражит кровь, и делает тебя её рабом. Ты уже не можешь жить без неё. Ведь, без чувства опасности для тебя нет чувства победы…

Я заговорил тихо:

– Ты изменил внешность и цвет глаз. Но решил, что должно остаться то, что выдает тебя – одно уязвимое место, о котором ты знаешь. Оно как родимое пятно. Этим ты возбуждаешь себя и дразнишь врага, который, как ты думаешь, настолько глуп, что ни за что об этом не догадается …

Он молчал.

– … Я не знаю почему ты так решил. Но я знаю, что ты нарочно сделал это, показывая что ты сильнее духом и не боишься, и что другой никогда не поймет что это. Но ты ошибся. Ты очень ошибся, пун.

Я быстро схватил его за кисть правой руки и, подняв вверх, развернул ладонь к толпе. Татуировка в виде полумесяца, заключённого в восьмиугольник, была отчетливо видна на его ладони.

Таверна ахнула…

– Воин Решефа! – громко произнёс я.

Я увидел как глаза его сузились, а губы вытянулись в презрительную улыбку. В следующее мгновение он стремительно вырвал своё запястье из моей руки, по-кошачьи отпрыгнул к легионеру и, едва тот успел опомниться – вытянул меч из его ножен. Он тут же бросился на меня. Я отступил назад, одновременно ища глазами, то что послужило бы мне защитой, на ходу вытягивая пергамский нож… Если бы только это было годы назад, и если бы он сам предложил мне честный поединок! Иначе его тщеславие разъело бы его изнутри за преимущество над безоружным. Но теперь у него всё было написано на лице. Теперь я точно знал, он хочет покончить со мной раз и навсегда.

Толпа испуганно подалась назад, опасаясь его меча….

Я отступал. Я умел уворачиваться, но он был силён и очень ловок. Я, также, видел как центурион и оба стража были наготове мне помочь, но… один из пьяных дружков Ахаба храпел сидя на скамье, прислонившись к стене и вытянув свои ноги. Пятясь, я запнулся о них и упал. Он воспользовался этим и тут же прыгнул на меня сверху, занося меч для фатального удара.

– Умри, римский пёс! – прошипел он.

Вдруг сверху раздался грохот. Лицо его перекосилось, глаза закатились. Рука, сжимавшая меч, ослабла и меч со звоном упал на пол.

Он свалился с меня как мешок с бактрийским тряпьём.

Глаза центуриона, обрушившего на его голову амфору, пылали ненавистью.

***

– … кто тебя послал?

Центурион плеснул воды.

Струи капали с волос пленника. Двое солдат, прежде державших Марка Деция, теперь держали его.

– Говори!

Карфагенянин молчал, опустив голову.

Центурион схватил его за волосы на затылке, поднял голову и сурово посмотрел ему в глаза. Тот ухмыльнулся, откинул голову – и с силой плюнул ему в лицо. Центурион поморщился. Вырвав большой клок из одежды пуны, он вытер слюну. Затем размахнулся и ударил карфагенянина в лицо. Струйка крови потекла из его носа. Но его голова едва покачнулась. Ни единый мускул не дрогнул на его лице.

– Ты слаб, римлянин, – засмеялся он. – В Карфагене младенцы бьют сильнее.

Он повернул голову ко мне.

– У твоего напарника куриные мозги. Я свернул ему шею в Александрии и выбросил как щенка в колодец. Но я недооценил тебя. Когда я пришёл к тебе ночью в гостиницу, ты оставил куклу набитую соломой. Ты хитрый, но придёт и твой черёд, и вы все …

Он не договорил, потому, что офицер сжал кулак и ударил его в живот.

Карфагенянин закашлял.

– … вы все сдохнете, – прорычал он, осклабившись. – Гушам мер Ром гуддех! Смерть римским псам. Вас не должно быть. Наш священный пророк сказал: если вас не уничтожить, вы расползётесь по всей земле и подчините её себе. Я спасаю мир. Вы – пиявки. Вы – зараза. Вы лепра…

Офицер снова ударил его по лицу.

– Вы сгинете как пена, – усмехаясь продолжил карфагенянин, сплёвывая кровь. – Сгинете из-за неуёмной спеси. Наш пророк сказал: придут варвары. Много варваров с Севера. Они разграбят ваши города и разрушат ваши храмы. Они будут насиловать ваших жён и сделают рабами ваших сыновей. И вы предадите своих богов ради бога иудеев…

– Заткнись вонючий пун! – закричал офицер и снова замахнулся.

– Оставь его, – сказал я. – Во Вратах Цербера мысли о чужой спеси быстро закончатся мыслями о спеси собственной.

Всё это время люди в таверне стояли словно изваяния. Я вывел их из оцепенения:

– Есть среди вас крепкие? – обратился я к толпе.

Вышло сразу несколько мужчин.

– Помогите связать его.

– А есть ли тот, кто быстро бегает? – снова спросил я.

Вытянул руку, юноша стоявший у двери.

– Я выигрывал состязания. В моём квартале мне нет равных.

– Подойди ко мне.

Юноша вышел из толпы и подошёл.

– Ближе.

Он встал ближе.

– Слушай внимательно, – сказал я. – Беги к юго-западным воротам. Там ты найдешь старшего офицера по имени Тит Аренций. Ты узнаешь его по пластине на груди с изображением волчицы. Ты скажешь: «Луций просит передать: гуси спасают Рим». После чего скажешь, чтобы он брал солдат и спешил сюда, и ты покажешь ему путь. Ты сделаешь это?

– Я сочту это своим долгом.

– Поспеши. Расступитесь… – сказал я громко.

Юноша спешно развернулся, и пройдя через расступившихся, юркнул в дверь.

… Когда Тит Аренций пришёл с дюжиной солдат, карфагенянин был уже крепко связан. Он смотрел на меня исподлобья. Уходя, уводимый солдатами, он бросил со злобной насмешкой:

– Что, думаешь, ты победил? Ты думаешь, это всё правда? Ты думаешь, что всё так и должно быть… – и он засмеялся, – дурак, мы просто куклы в их игре.

– Чьей игре?

Он не ответил.

Разоблачение свершилось.

Я бросил взгляд на Ахаба.

Широко раскрыв глаза, набатеец был окончательно сбит с толку, едва понимая, что всё, что происходит – происходит с ним на самом деле, а не боги играют с его разумом.

Я начал:

– Свершилось. Теперь, когда злейший враг республики схвачен и понесёт наказание за свои злодейства, я хочу возблагодарить тех, кто помог мне в этом. Это мои верные друзья. Это наш префект. И это вы, граждане Рима, которые не теряют бдительности и служат отечеству по зову своего сердца…

Радостный гуд прокатился по таверне.

– …но, прежде всего, я хочу поблагодарить… вот этого человека, – я повернулся к набатейцу. – Я благодарен Ахабу за его помощь. Находясь бок о бок со злодеем, он подвергал себя опасности не меньше, чем кто-то из нас. Сказав это, я хочу отдать дань его скромности, ибо не каждый наделённый столь высокой миссией помогать тайной службе, справится с искушением не рассказать о ней другим. Если бы мне не он, мне никогда бы не удалось распознать врага.

И опять одобрительный гул прокатился по таверне.

– Ахаб, сын Хатеша, – обратился я к нему, – я хочу тебе сказать что-то важное. Префект спрашивал о тебе. Сомнения тревожили меня, но теперь я знаю, что не ошибся. За помощь оказанную римскому закону, я рекомендую ему сделать тебя главой Коллегии Восточных Торговцев.

Ахаб был падок на лесть, даже если она была плодом несуществующих дел. Всё это время, по мере того как я говорил, его лицо преображалось. Вначале в его глазах было видно сомнение; затем надежда; затем заблестел хитрый огонь, а под конец моих слов он горделиво поднял подбородок и, покачивая головой, смотрел с прищуром на своих гостей, которые ещё до этого думали о нём лишь как о Мидасе, а теперь смотрели как на Одиссея, обманувшего Полифема.

– …когда же мы удалились для обсуждения обстоятельств тайны, связавшей нашу работу, – продолжил я, – почтенный Ахаб поведал мне одно своё желание, которое меня несказанно удивило. Будучи скромным по своей натуре, он никогда бы сам не сказал об этом. Я прошу его позволить раскрыть согражданам то, что он сказал мне, ибо это действительно важно, – добавил я, сделав вид, что мне, тайному римскому советнику, и впрямь нужно его соизволения.

И я вопросительно посмотрел на него под одобрительные возгласы. Набатеец в ответ бросив короткий настороженный взгляд, бегая глазами и не понимая что же я замыслил, закивал.

– Ахаб сказал мне следующее «я был скромным чужестранцем, когда приехал сюда, но Рим стал моим домом. Боги Рима стали моими богами, а люди Рима – моими согражданами. Сегодня священный день Сатурналий, когда все мы делаемся равны перед божественным роком. День равновесия в природе и в людских сердцах. Этот день не должен быть омрачён тяжбами и скорбью. В этот самый день я хочу принести жертву. Моя жертва будет такова, что я облегчу бремя вот этого славного солдата и патриота отечества, о делах которого я не ведал. Я уменьшу ему долг вдвое и продлю ещё на год».

Таверна взорвалась восторженными криками…

Я опять посмотрел на него.

– Да-да… именно так я и сказал, – поддакнул набатеец.

Марк Деций поднял голову, не веря тому, что он только что услышал.

– О, это речь достойная латинянина, – послышалась реплика из толпы.

– Милосердный Ахаб! – воскликнул один из его дружков.

– Благочестивый Ахаб! – поддакнул другой, зевая, разбуженный возгласом первого.

Люди подходили и похлопывали его по спине.

– Уж кто-кто, а я-то давно знал, что этот меняла не так прост, – гнусаво изрёк пожилой римлянин, прищурясь и потрясая перстом. – За маской простачка прятался мудрый лис. Клянусь Диоскурами, Риму нужны такие люди!

Послышались рукоплескания. Ахаба распирала гордость.

– Конечно, друзья мои, конечно… всё правда, я такой и есть… но не стоит благодарности! – бормотал он, рассеянно раскланивался с правдоподобной скромностью. Он мгновенно перевоплотился и теперь был подобен греческому актёру, чей образ по воле Мельпомены вдруг стал им самим – муза подменила его прежнее естество и отчасти повредила его разум. И даже ревнивая супруга смотрела теперь на Ахаба с восхищением и готова была простить ему всё, ибо после моего рассказа в её подведённых сурьмой глазах стал проглядывать огонёк гордости за неверного мужа и желание хоть быть как-то сопричастной к римской истории.

Я сделал знак успокоиться.

Толпа замолчала. Я повернулся к солдату.

– Марк Деций, – торжественно произнёс я. – За твои деяния на поле брани и в мирное время я буду ходатайствовать перед префектурой о справедливости. Тебе предоставят на выбор земельный надел за городом, либо жилье в Риме с правой отсрочки ренты на полгода. И да благословят тебя боги.

Оглушительные крики восторга сотрясли заведение Ахаба. В воздух полетели венки, маски и ленты. Марк Деций закрыл лицо руками. Софрония плакала навзрыд.

Так это закончилось. Так комедия стала трагедией, а трагедия – фарсом со счастливым концом. Все изменилось за короткий период времени как погода в Лигурии в мартовские календы, когда свозь хмурое небо вдруг быстро пробивает яркое солнце. Таков Рим – амальгама страстей, постоянная череда обстоятельств и превращение одного в свою противоположность, а затем наоборот…

Никто не узнает об этих людях, ибо историки напишут лишь о великих. Жизнь простых горожан растворится во времени как капля в море; их истории сольются и смешаются, сделавшись океаном Памяти – туманным как Стикс и мутным, как воды Тибра.

На этом история в таверне закончилась.

Но это ещё не конец всей истории.

***

Я вышел из заведения набатейца с чувством исполненного долга.

Моя речь и последующее разоблачение произвели сильное впечатление. Одна моя речь была вымыслом, а другая правдой. Мне удалось соединить обе воедино, как члены в теле химеры так, что никто не знал, где кончалось одно и начиналось другое и так, что ни у кого не возникло ни малейшего недоверия к моим словам.

… впрочем, были и те, кто догадывался что к чему. Они остановили меня недалеко от таверны. То был Марк Деций с женой и детьми.

– Назови своё имя, друг, – сказал он. – Назови своё имя, чтобы я знал для кого мне сделать жертву Юпитеру.

Я молчал. Мы смотрели друг на друга.

– Ты храбрый солдат, Марк, – произнес я. – А Валерий Марцелл был великим командиром.

– Назови своё имя, достойный человек, – сказала его жена. – Если в моем чреве снова зародится жизнь и это будет мальчик, мы хотим, чтобы он носил твоё имя.

Я коснулся её щеки. Она схватила мою ладонь и прижала сильнее.

– Ты славная, Софрония.

Я убрал руку, развернулся и пошёл прочь.

Они стояли и смотрели мне вслед.

Сделав шагов пятнадцать, я остановился и повернулся:

– Меня зовут Луций.

***

Я направлялся на Палатин, где начиналось основное торжество.

Когда я миновал святилище Кастора и Поллукса, то недалеко от переулка, ведущего на Викус Селена, я почувствовал, как сзади чья-то рука ухватила меня за правое плечо. Я замер. Моя левая рука потянулась под плащ, где на поясе висел кривой пергамский нож; его ковка способна крошить камень и пробивать металл. Моим учителем был перс Фарназ, он обучил меня искусству ножевого боя, которое выручало меня не раз, когда жизнь висела на волоске.

Я выхватил нож и резко развернулся, направив остриё к горлу того, кто меня остановил…

Я узнал его. Это был тот человек, который сверлил мне спину взглядом в таверне Ахаба. Он был худ и выше меня на полголовы. Он широко расставил руки, показывая, что невооружен и настроен дружелюбно. У него был вполне беззаботный вид.

– Луций Капитул? – произнёс он и широко улыбнулся.

Я убрал нож и вопросительно посмотрел на него.

– Кто ты такой?

– Меня зовут Гай Албин Феликс, – представился он.

– «Феликс» твоё прозвище?

– Нет, это часть моего имени.

– Я не знаю тебя.

– Это и неважно. Всё, что я видел сегодня, это…это было замечательно, Луций.

Я нашёл, что слово «замечательно» было, по меньшей мере, глупо с его стороны.

– Что тебе нужно? – спросил я.

– Ничего. Просто хочу предложить тебе свою дружбу. Я преклоняюсь перед тобой и готов предложить тебе дружбу всякий раз, когда она будет тебе нужна. А она будет тебе нужна в будущем.

– О каком будущем ты говоришь?

– Когда мы увидимся вновь, – сказал он и опять улыбнулся.

– Я не знаю тебя и не помню, что видел тебя хоть раз до этого дня.

– Это и неважно, это и неважно, что ты не помнишь, Луций. Наша память несовершенна и подводит нас. Тогда её восполняют другие. Я точно знаю, что увижу тебя.

– О чём ты?

– Ты встретишь меня в будущем. Но это будет в другом месте. И это будет другое время.

– О каком месте и времени ты говоришь?

– Когда мы будем плыть. Плыть на корабле с аскетами в поисках Гелиополя.

Я нахмурился.

– Сделай шаг ко мне, – приказал я.

Он послушался.

– Стой и не шевелись. Смотри мне в глаза.

… Наконец я выдохнул. Похоже, я ошибся, и его взгляд не говорил, что он вдыхал дым аккадской смолы, которая туманит разум.

– Ступай, Гай Феликс.

– Ты не ответил мне, – сказал он. – Согласен ли ты принять мою дружбу…

Смутная догадка мелькнула у меня в голове.

– Я муж и отец двух детей, – сказал я. – Если ты ищешь удовольствий, иди в Карнариум и предложи себя подобным тебе, чтобы разделить свою страсть.

Он засмеялся.

– Нет, ты меня не понял. Впрочем, неважно. Но знай, я – твой друг.

Мимо нас прошла распевающая и пританцовывающая процессия.

– Не забудь, меня зовут Гай Албин Феликс! – крикнул он убегая, присоединившись к праздной толпе.

Я продолжил свой путь.

Минуя длинные ряды торговцев благовониями, я случайно заметил надпись. На обломке доски было написано:

Маг, Предсказание Судьбы и Истолкование снов.

Я бросил более пристальный взгляд.

Это был человек в маске, которая полностью закрывала его лицо. Его одежда была явно не местная, а голову закрывал фиолетовый капюшон. На плече его сидел ворон.

Повернув голову, я на ходу с любопытством смотрел на него. Впрочем, как и он на меня.

Мы разглядывали друг друга, пока я удалялся.

… уже минуя его, что-то заставило меня вернуться.

Человек в маске словно поджидал меня.

– Это он, это он! – радостно воскликнул он, завидев меня и тотчас повернулся к ворону: – Я же говорил тебе, что он придёт, а ты мне не верил!

Его слова, обращённые к птице, и непонятная радость, словно он раньше ожидал меня увидеть, показались мне странными.

Ворон громко каркнул ему в ответ и, затем, что-то гортанно пробурчал.

Я подошёл к нему.

– Ты понимаешь язык ворона?

– Да.

Я был удивлён.

– И ты говоришь «это он» всякому проходящему мимо, чтобы заманить народ?

– Нет-нет. Я действительно ждал тебя, – был ответ.

– Гм… ты отнимаешь работу у наших оракулов, прорицатель. Наши жрецы обвинили бы тебя в нечестной игре.

– Я просто странник, пришедший на ваше торжество. Уже сегодня меня здесь не будет. Но я действительно ждал тебя, – повторил он.

Я усмехнулся:

– Я мог подойти. Но я мог бы и пройти мимо. Как ты мог это знать?

– Скажи, как я мог это знать? – переадресовал он вопрос ворону.

Ворон разразился гортанным бормотанием.

– Он говорит, что мы с ним видели уже всё наперед, так как побывали и в прошлом, и в будущем, – сказал прорицатель.

– И ты действительно можешь предсказать судьбу, маг? Ты вправду видишь будущее?

– Нет, я вспоминаю прошлое, будучи в будущем.

Я поднял брови, едва понимая его ответ.

– Проверь это сам, – сказал он, показывая рукой на блюдо, где лежали маленькие свитки обернутые нитью. – Попроси его сделать это. Выбери какой-то один, скажи ему номер…

Я посмотрел на ворона.

– Найди мне свиток номер… скажем… тридцать пять.

Прорицатель взял блюдо и поднес его к ворону.

Птица, порывшись клювом, вытащила свиток.

Я протянул руку – и ворон раскрыл клюв. Свиток упал прямо мне в ладонь.

Я разорвал нить. К моему удивлению, он был обозначен номером XXXV.

Вот что там было написано в стихах:

В Янусе храма есть тайная кладезь,

Кладезь не видная нашему глазу,

Слово секретное ей назови,

А если спросят, то имя скажи,

Там ты увидишь три старые книги,

Книги, в которых три прошлого нити,

Книги всем тем, ожидающим чуда,

Скажут кто ты, и зачем, и откуда

– Ха, думаю, в каждом из таких свитков написано что-то подобное… в Януса храме … или, может быть, в Юпитера или Минервы храме, а?… ну-ка признайся, маг, ведь это наши охочие до денег жрецы наняли тебя? – сказал я и засмеялся.

– Нет, это не так. И знай, всё что ты прочёл, сбудется. Ты сам в этом убедишься.

Я перестал смеяться и вздохнул.

– Хорошо, я приму во внимание твои слова.

Я собирался положить записку назад на блюдо.

Он выставил ладонь:

– Оставь её себе. Это тебе даст ответ, когда тебе будет нужен ответ.

Я пристально взглянул туда, откуда в маске были видны глаза.

– Почему бы тебе не снять маску? – спросил я.

– Я всегда ношу маску, когда что-то предсказываю. Черты лица говорят о том, что это принадлежит смертному человеку. Я не хочу, чтобы мои предсказания были связаны со мной. Они идут не от меня, а от того, что свыше. Я говорю не от себя, а просто читаю то, что вижу.

Я задумался.

Ворон рассматривал меня одним глазом, повернув голову набок.

– Ладно, – сказал я, – тогда ответь мне на один вопрос. Я хорошо заплачу тебе.

– Я не возьму денег.

– Почему?

– Потому, что ты только что сделал то, что ты сделал. То, что ты сделал, наказало одного и обезопасило многих.

– Как ты узнал об этом… ах, да, – спохватился я, – ведь ты же прорицатель. Но, я, признаюсь, удивлён. Тут полным-полно мошенников. Видно, боги из твоей страны впрямь наделили тебя даром. Ладно, скажи мне одну вещь, если ты видишь прошлое. Тот человек, которого я поймал, произнёс мне очень странную фразу про куклы и про игру. Ты знаешь о ком я. Скажи, что он имел в виду?

– Ты не поймешь моего ответа.

– Почему?

– Чтобы его понять, тебе нужно через многое пройти, и ещё больше увидеть. Слова тут бесполезны.

– То есть… ты отказываешься ответить мне?

– Мой ответ ничего не изменит. Всё будет так, как должно быть. Ты уже знаешь как поступишь. Мы оба это знаем.

… До этого я стоял вполне спокоен и умиротворён. Но две его последние фразы были подобны жалу осы. Подобны бронзовому колокольчику в мёртвой тишине некрополя. Подобны монете медленно падающей из рук на каменный пол в храме Януса, звон которой был оглушительным. Его ответ звенел в моих ушах. Что-то давнее, яркое, как вспышка молнии или зверь, ревущий после спячки, проснулось во мне… Я стоял как громом поражённый.

– Постой… мне кажется, я где-то слышал эти слова, – пробормотал я, – да-да… я это уже слышал. И мне знаком твой голос. Скажи, кто ты?

Он не ответил.

– Назови своё имя, – настоял я.

– Я не знаю своего имени. Я забыл его. Наверное, оно такое же, как и у тебя, – произнёс он.

Я был удивлён ещё больше.

– Ты говоришь неправду.

– Я просто говорю то, что думаю.

– Ты лжёшь. Я знаю всех одноимёнцев в городе и за его пределами. Они все из рода Ветуриев. Ты не один из них. – Я раскрыл плащ и показал знак советника. – Именем префекта, я приказываю тебе снять маску.

Он молчал.

– Ты снимешь маску, жалкий колдун, или это место будет последнее, что ты видишь…

Он никак не реагировал.

Его неповиновение разозлило меня.

Я схватил его за маску правой рукой – и с силой сорвав с его лица, бросил на земь.

Он не сопротивлялся.

Я увидел лицо старого человека с короткой седой бородой.

Моя работа на благо Рима требовала усердия. И она требовала хорошей памяти. С юности я тренировал память под руководством математика Менандра с помощью упражнений, которые усилили её до предела. Ни одна деталь, ни одна мелочь не ускользала от меня. Однако тут был словно невидимый барьер. Мне показалось, что я знал это лицо; да-да, я определённо где-то видел его… но вот когда и где это было, этого я не мог вспомнить. При всём том, странно, я смутно помнил само событие…

– Я знаю кто ты, – вдруг неуверенно пробормотал я, – я не помню когда и где… но, да, там был ты… ты лежал на дороге…

Старик загадочно улыбнулся.

Я вздрогнул, как бы очнувшись от видений. Я отошел на два шага и повернулся, ища глазами патруль. Шагов в тридцати от меня я заметил трёх всадников в багряных плащах. Вытащив из сумки глиняный свисток, я три раза громко дунул в него, и вытянув руку вверх, помахал. Меня заметили и повернули лошадей. Толпа нехотя расступилась, словно река, рассеченная кораблём, затем снова слилась, продолжая предаваться веселью.

Старший спешился.

– Советник!

– Этот колдун не говорит своё имя, – сказал я и указал за спину. – Немедленно арестуйте его!

Старший перевел взгляд. Затем удивлённо поднял брови:

– А где же колдун?

Я обернулся. Никого не было. Он пропал. Не было и его лотка.

Подул северный ветер. Набежавшая туча заслонила небо. Через несколько мгновений грянул гром. Крупные редкие капли дождя упали на землю.

Новый раскат.

Дождь усилился и перешел в ливень…

Ударили барабаны, заревели трубы.

– Io Saturnalia! – грянул клич.

Тысячи мужчин и женщин; старые и молодые, богатые и бедные, свободные и рабы – начали бешеный танец.

Среди пляшущей толпы я был один недвижим. Вода струилась по моему лицу. Я стоял и смотрел в одну точку. Этой точкой была чёрная птица, сидевшая на городской стене. И затем она исчезла».

Хронометр

Тиканье механизма забавляло меня. Повторяю, забавляло, ибо теперь мое состояние граничило с полным блаженством, и каждый пустяк доставлял мне удовольствие.

(Э. А. По, Трагическое положение. Коса Времени)

10 ч. 20 мин.

Я открыл глаза, замерзая от холода.

Окно было распахнуто настежь.

Было пасмурно и в комнату дул холодный ветер, развевая занавеску.

Нехотя поднявшись с дивана и стуча зубами, я подошёл, чтобы закрыть окно.

Откинув занавеску, я увидел нечто неожиданное. На дереве напротив моего окна сидела птица. Это был несомненно ворон. Он сидел на ветке и глазел на меня. «Ты просто не проспался» пробормотал я и протёр глаза. Не открывая век, я опустил голову вниз. Через несколько секунд я вновь посмотрел на дерево. Никакого ворона на нём не было.

Я облегчённо вздохнул, притянул раму и плотно закрыл окно.

Кажется, я проспал всё на свете. Я прошёл ванную. Голова трещала и я умирал от жажды. Подойдя к крану, я отрыл вентиль и склонил голову.

10 ч. 40 мин.

Вернувшись, я поставил чайник и заварил чай. После чашки крепкого чая я почувствовал себя лучше. Подойдя к столу, я неожиданно заметил, что ноутбук был включен. Видимо, по-рассеянности я забыл его выключить вчера, и он работал уже второй день. Странно. Ведь я отчётливо помнил, как выключил его прежде чем уйти из дома, не мог же он включиться сам? «Ты включил его вчера, когда возвратился из кафе, – тут же осадил я себя, – но ты был так пьян, что не помнишь этого». Так или иначе, он работал, и я видел, что был открыт текстовый документ на котором пульсировала стрелка мыши. Что же я хотел написать… да и чёрт с ним. Я не стал ломать голову и засел за просмотр почты, прихлёбывая чай из кружки.

11 ч. 03 мин.

…Тем не менее, мой новый сон про Рим не оставлял меня в покое. Поэтому, боясь его забыть, я включил рекордер на телефоне и начал наговаривать всё, что я видел во сне, боясь упустить детали. Это заняло у меня почти час. Пожалуй, это был самый удивительный сон из всех, что я когда-либо видел. Самым же удивительным было то, что под конец он сопрягался с тем сном о будущем, который я уже описал. Я решил, что пока не буду говорить о нём Спиридону.

12. ч. 05 мин.

Я нажал «стоп». Кажется, ничего не упустил. Есть не хотелось. Зато мучила жажда. Я снова согрел чай. Сегодня мне кровь из носу нужно было написать несколько страниц, а там как знать, может я уложусь в срок, который мне отпустил Погосов. Нужно начать. Нужно тупо просто начать работать.

16 ч. 12 мин.

Это мне удалось. Я настрочил семь страниц как на духу. Вот что сделал позитив накануне. После этого я решил немного перекусить…

16 ч. 30 мин.

Всё время пока я стучал по клавиатуре, мой сотовый дребезжал смс-ками. Я их не просматривал, так как знал, что с большей вероятностью это сообщения от бывшей жены, где были упрёки за годы проведённые со мной, и редко касательно юридической стороны развода. Я и правда не знал для чего она строчит в таких количествах – думаю, она и сама это не знает… Но на сей раз я ошибся. Две от банка с уведомлением о своевременном платеже. Ещё три от тех, кто был вчера в кафе с благодарностью за вечер. Наконец две, которые я ждал больше всего. Первая от Амирова, лаконично: «Как ты просил». Вторая от банка с уведомлением, что он мне переслал мне 80 000 рублей.

17 ч. 07 мин.

День удался. Прежде всего нужно заплатить долг по ипотеке и за коммуналку. На оставшуюся сумму предстоит жить. Погосову я пока ничего не отдам, решил я, так как если дело пойдёт как сегодня, я и в самом деле добью книгу за три недели. «Только бы ещё ничего не случилось, – повторял я как мантру, – только бы ничего ЕЩЁ не случилось».

17 ч. 20 мин.

Перечитал то, что написал сегодня. Вроде неплохо, но 3-я страница должна быть переписана. Займусь вечером.

17 ч. 30 мин.

Я любил этот старый морской хронометр. Каждый раз когда я открывал крышку из орехового дерева, вставлял ключ в часовой механизм, поворачивал его и слышал звук щёлкающей пружины внутри – я чувствовал странное ощущение восторга сродни ребёнку, которому подарили механическую игрушку, и он, не зная как это работает, искренне восхищается ею как чем-то волшебным.

Забавно, но я не знал зачем я его купил. Было это четыре года назад. Тогда был другой период моей жизни. Другое время, светлая полоса. Помню, на дворе была зима и стоял трескучий мороз. Я зашёл в антикварный магазин погреться и увидел этот самый хронометр. Тогда что-то, подобно пружине внутри него, щёлкнуло во мне. Он был недёшев, и я перевёл с карты третью часть сбережений, чтобы купить его. Самое ужасное, в тот момент я сознавал, что не купить его я не мог! Тогда я уже был женат. Жена сказала, что я чокнутый и устроила мне разнос, так как мы собирались в отпуск и копили деньги. Она права: все писатели тщеславные и чокнутые; одни больше, другие меньше. Вскоре я уже сам укорял себя зачем я купил его. Но затем… затем настала магия, потому что теперь на полном серьёзе думаю, что это был магический предмет. По крайней мере, так он действовал на меня. Его стрелка гипнотизировала меня, я мог долго смотреть на её бег не отрываясь. Это было сродни медитации, когда, сосредотачивая взгляд на конкретной фигуре, ты обретаешь внутренний покой мысли. Но моя медитация была странная: обычно для неё в классическом виде использую статичные фигуры. Тут же бежала стрелка. Движение. Кинетика. Мысли, сосредотачиваясь на её беге, уводили меня не в сторону покоя, а в сторону фантазии. Заводя хронометр ключом, я словно будил своё воображение, которое затем постепенно раскручивалось. Тогда я подумал, что у каждого механизма внутри есть своё сердце, источник работы. В данном случае это была пружина в виде спирали, которая сжимается от завода ключа, а затем раскручивается, оживляя все эти шестерёнки. Так же и у людей: наше сердце – та же спираль, которая раскручивается на протяжении всей нашей жизни. У кого-то сильнее, у кого-то слабее. Когда она раскрутится полностью, сердце остановится. Бег времени замрёт («за-мрёт», хорошее слово) на какой-то определённой цифре. Но если этот бег есть, значит было и то, что когда-то закрутило эту спираль. Ключ. Что есть ключ от нашего сердца?

17 ч. 43 мин.

У меня закончились продукты. Рядом был маленький магазинчик, но там был весьма скудный ассортимент. Ближайший супермаркет находится в шести километрах от меня. Недолго думая, я сел в машину.

18 ч. 20 мин.

Жизнь не так плоха, как кажется. Продукты куплены. Урвал весьма неплохой кофе по скидке. У парковки школьница на вид не больше пятнадцати явно из субкультуры, (судя по татушкам и обильному пирсингу в бровях и ушах) попросила у меня закурить. «Не курю» буркнул я и поймал себя на том, что как бы извиняюсь за то. Я курил долгое время начиная с юности. Отказ от курения давался мне сложно. Меня не спасали ни пластыри, ни иглоукалывание, ни спорт, ни что-то ещё – через два-три месяца всё вставало на круги своя. Затем всё случилось быстро и неожиданно. Я правда не знаю как это произошло. Просто однажды проснувшись (это был один из моих необычных снов), я почувствовал, что стал абсолютно равнодушен к табаку.

22. ч. 16 мин.

Похоже, на сегодня всё. Я думал написать столько же, но, увы, получилось лишь ещё три страницы. Затем я обнаружил несостыковку в одном эпизоде – в результате, пришлось это переделать. Чувство такое, что сегодня уже больше ничего не смогу из себя выжать. Жаль. Тем не менее, день сегодня удачный.

22 ч. 30 мин.

Я вновь посмотрел на хронометр.

Ната

Её имя Ната или, если правильно, Наталья. Мы прожили в браке шесть лет. У нас нет детей. Почему нет – это другая тема, о которой я расскажу ниже. Где-то два года назад обнаружилось, что мы с ней совершенно разные люди. Наш брак затрещал по швам, в нём обнаружились «непреодолимые противоречия» – модное словцо взятое из западной бракоразводной практики показалось мне сутью того, что произошло между нами. Думаю, в браках есть своя генетика, которая управляет их жизненным циклом. Есть браки, которым суждено длиться долго, и есть те, которым изначально суждено умереть. Наш был второго рода.

Она моложе меня на четыре года. Мы вполне устраивали друг друга, в том числе и физически. Но физическая близость, как казалось, была внешней стороной. Я встречался с девушками до неё, но это было несерьёзно; они не подходили меня из-за из взглядов на жизнь. Я искал спутницу, с кем мог бы разделить свой внутренний мир. Звучит ужасно пафосно, но это правда. Я – идеалист, и когда я увидел Наталью, подумал: вот та, которую я искал. Годы спустя, когда дело шло к разводу (так как на самом деле вся наша несовместимость была лишь довеском к череде других проблем), я прямо спросил её зачем тогда она обманывала и себя, и меня. Она призналась, что когда мы встретились у неё был сложный период в жизни: она порвала с родителями, убежала из дома. Затем была неудачная роковая любовь, следом депрессия, и ей нужна была моральная поддержка. Она захотела «перезагрузиться», «обновиться» и искала человека, кто бы это сделал. Наталья решила, что я и был тот человек. Но что-то пошло не так. Спустя время она поняла, что не может переделать себя, а всё что у нас было – было ошибкой и у неё другие цели в жизни. Однако, в своих ошибках она винит меня.

Ната работает старшим менеджером в крупной компании. У неё красивые глаза, каштановые волосы и стройная фигура. На работе она крутится вокруг дяденек с большими деньгами и не исключаю, что кто-то, косясь на её фигуру, неоднократно обещал ей «продвижение». Когда мы были в браке, я страшно ревновал, но был уверен, что она никогда мне не изменит. Однажды на их корпоративе, куда она меня чуть ли не силком затащила, меня задело, что меня там в упор не видят. Когда выпили вина и начались танцы, один из её руководства – тип с красной от коньяка рожей – подошёл и, не спросив меня, потянул её за руку, я полез в драку. Корпоратив был испорчен.

Финансово она никак не зависела от меня. Впрочем, как и я от неё. Но то, что место красит человека, а не человек – место, вопреки пословице, сущая правда. Думаю, она-то как раз была на своём месте. Когда день ото дня наши непреодолимые противоречия стали обостряться, я ещё питал иллюзии, что всё поправится, потому что во мне ещё теплилось чувство. Теперь его уже нет, даже самой маленькой искры. Когда ощущение жизни с человеком, оказавшимся чужим, достигло у ней пика, то всё, что прежде было у нас общим – интересы, цели, взгляды на жизнь – теперь стало только моим, так как выяснилось что она пыталась привить это себе через силу, и теперь это ей мешает. Она ошиблась с «обновлением» и «перезагрузкой» через меня, и теперь ведёт себя как капризный ребёнок, который со злости бьёт стул, о который запнулся. «Ты вот всё твердила, что я эгоист, – сказал я раздражённо. – Но мой эгоизм – карлик по-сравнению с твоим».

Были также и «доброжелатели», кто вбивал глубже клин между нами. Речь об одной из её подруг, даме с зашкаливающим уровнем самовлюблённости. Муж её был весьма богат – состоял соучредителем компании по производству фосфатов. Я не знаю где и как они познакомились, но Наталья заискивала перед ней. Меня, разумеется, бесило такое пресмыкательство. Думаю, наша антипатия с той дамочкой была взаимной. Её было за сорок, но её ум был как у школьницы. Кристально трезвой я её никогда не видел, нередко и за рулём. К нам она приезжала на кофейного цвета Бентли. Есть люди, которые знают, что они глупы и стараются не показывать это. Но есть те, которые этого не знают. Я стараюсь избегать таких… Так вот, эта подруга не посчитала зазорным лезть в чужую семью. Вспомнил же я её потому, что она стала учить Наталью как спасти наш брак – спасти на свой лад. Она сказала Наталье следующее: «Ты, Ната, умница, знаешь чего хочешь от жизни, а он (то бишь, я) не знает. Он, твой Лукьян, горе луковое с тараканами в голове. Он живёт в своём мире – и живёт для себя, а не для тебя. Ты же достойна большего; ты зарабатываешь вдвое больше его – а должно быть наоборот. Вы не вылезаете из долгов, и тебе нужны деньги сама знаешь на что. Проверь, как он к тебе относится. Пусть он сделает для тебя вот что…» – и мудрая наставница сказала ей что сделать. Я привёл эти слова почти дословно, потому что Наталья сама передала это мне, не уточняя, впрочем, от кого она слышала. Но мне и не нужно было уточнять.

Здесь мне следует пояснить про «деньги сама знаешь на что». Я прежде упомянул, что у нас не было детей и этому были причины. Моя супруга была бесплодна. Этот факт выяснился сразу после нашего брака. Когда Ната была студенткой, у неё был роман с одним мужчиной. Он был старше её вдвое, и она влюбилась в него по уши. Вскоре она обнаружила, что беременна. Он обещал жениться, но, узнав о беременности, бросил. У ней случилась депрессия. Денег не было, с родителями она была в конфликте и они, даже прознав про будущего ребёнка не давали ни копейки. На кону стояла учёба. Она прервала беременность на четвертом месяце. К тому же сделано это было в плохой клинике, где ей занесли инфекцию и у неё начались осложнения. Последствием стало бесплодие. Мы истратили кучу денег на лечение, но эффект был нулевой. Наконец я через одного из своих друзей нашёл врача. Этот парень работал в частной клинике, которая, если верить рекламе, предлагала передовые технологии и новейшие препараты; при этом цена была чуть ли не вдвое ниже рыночной. Когда я спросил почему, он ответил, что мы – первые клиенты, а конкуренция большая, и они сбросили цену исключительно чтобы набрать клиентскую базу, но в дальнейшем, разумеется, цены вырастут. Вот почему нас всё устроило. Таким образом, мы взяли кредит и заплатили аванс. Но сразу после первого обследования нас ждал шок. Обследование обнаружило у Наты онкологию.

Это стало новым ударом. Новый диагноз всё изменил, и нужно было принимать срочные меры. Мы взяли новый кредит для прохождения лечения. Метастаз, как нам сказали, не было и химия пока не нужна, так как купировать болезнь можно было и без неё благодаря новым препаратам и процедурам. Так длилось полгода. Ната чувствовала себя обычно: не хуже и не лучше. Это благодаря тому, что процедуры и новые препараты купировали болезнь. Так нам говорили. И вот в один день, когда она приехала на очередной осмотр, она увидела что двери распахнуты настежь, кабинеты пусты, а люди в униформе выносят мебель и технику. В тот же день в новостях прошло, что в городе раскрыта афера с частной клиникой. Учредители в розыске. Десятки обманутых, ущерб в миллионы. И так далее. И тому подобное. Все новейшие технологии – блеф. Оборудование – муляжи. Онкомаркеры фейковые, а препараты – пустышки с эффектом плацебо. Мы поняли, что здорово влипли. Радовало только одно: диагноз оказался ложным. Нет, бесплодие у неё как было, так и осталось. Не было онкологии.

Теперь она во всём винит меня: я рекомендовал ей клинику. Но я сам не знал, так как и мне рекомендовал знакомый моего приятеля. Дружба для меня святое; я поверил на слово и не стал наводить справок. Если уж он сам не знал, как я мог знать это? К тому же тогда я был очень занят – я писал книгу; писал день и ночь, так как меня «прорвало», и я был полностью погружён в работу. Она знала, что в такие дни я бываю рассеян, говорю автоответчиком и живу как на автопилоте. Бог мой, я даже не помню что конкретно я ей тогда сказал! Но она-то с её связями могла всё сама проверить сто раз, если б хотела… После этой истории, она подвела под то, что я – законченный эгоист, и мне наплевать на неё; даже краешком ума, не подумав, что я чувствовал, когда узнал об обмане. Так она хотела перехитрить совесть: к тому времени она уже поняла, что не хочет жить со мной и искала предлог, чтобы расстаться. Если бы не предлог с клиникой, она нашла бы другой, третий, и десятый… предлог объяснить себе почему выйдя замуж, она просчиталась как четырёхлетняя девочка, которая ревёт, потому что выбрала не ту куклу в магазине. Но, по её логике, это была моя вина, это я её обманул… Впрочем, я немного перескочил через события. Так вот, возвращаясь к мудрой наставнице. После того, как она наговорила кучу гадостей обо мне – а мне, кстати, было странно, почему Наталья приняла её болтовню за чистую монету; почему проглотила это спокойно, когда та бессовестно оговаривала её мужа и не пыталась ей возразить? – у нас состоялся длительный разговор. «Есть шанс всё изменить к лучшему, – начала жена с интонацией кризисного менеджера обанкротившегося проекта. Я не понял к чему она клонит, и тогда она пояснила: эта мадам договорилась чтобы меня устроили в фирму её мужа в качестве стажера. Обучение, соцпакет, перспективы роста, и так далее. Лицо Натальи при было лучезарное, словно её подруга оказала мне любезность, а я за это должен целовать ей руки. «Ради меня. Ты можешь это сделать ради меня? – подчеркнула она. – Ты ведь знаешь, что нам нужны деньги». – «У нас пока что есть деньги.» – «Их не хватит на моё лечение, не говоря про кредиты по твоей вине!» добавила она, делая акцент на «по твоей вине». Ладно, сказал я, я буду много работать. Но я не могу работать там, где она меня просит: если я стану это делать, я кончусь как писатель (я просто не мог не мог врать самому себе). Затем привёл ей из басни Крылова насчёт «сапогов и пирогов» – то есть, что каждый должен быть на своём месте и делать то, что он умеет. Во-первых, я не умею торговать и торговаться и что меня уволят на следующий же день за профнепригодность. Во-вторых, я всегда буду делать то, что делаю просто потому, что безумно люблю свою работу, которая не измеряется деньгами; я ни за что не променяю её на что-то другое. Она выслушала, поджала губы и промолчала. Затем её таки прорвало: я неудачник, который ругает всех, кто умеет зарабатывать деньги. Меня это задело. Вот это «сделай ради» меня как раз пахнет куплей-продажей, сказал я, так как это выглядело сделкой в обмен на прежнюю любезность, то бишь, раньше врала я, а теперь моя очередь соврать ей. «Это всё фальш, бартер, это торговля, – сказал я, – а не брак. Хотя, знаешь, есть и другое словцо, похуже». После этого она вскочила как ужаленная, развернулась и ушла. Наш разговор закончился и закончился наш брак. Теперь, спустя время, я определённо могу сказать: к счастью.

Гортанобесие

У него была одна слабость, у этого Фортунато, хотя в других отношениях он был человеком, которого должно было уважать и даже бояться. Он считал себя знатоком вин и немало этим гордился.

(Э. А. По, Бочонок Амольтильядо)

Кто-то может подумать, что все мои сны либо сплошь повторяющиеся запутанные головоломки, либо яркие истории. Это не так. Например, этой ночью я спал и не видел снов.

Я не умею планировать день. По этой причине никогда бы не смог работать на конвейере или там, где всё делается по расписанию. Вернее, смог бы, если бы меня заставили, но не уверен, что делал бы это прилежно…

Когда я учился в школе, я недоумевал почему уроки начинаются так рано, и как это нехорошо отрывать детей от столь прекрасных снов. На первых двух уроках я дремал, хотя, не только я – бывало, дремали сами учителя.

На дворе был март. Первым уроком, который начинался, насколько помню, 8.00, была литература. Нашу учительницу звали Вера Павловна и, по иронии, она была тёзкой другой Веры Павловны, сочинение о которой «Значение снов Веры Павловны в революционной мысли Н. Г. Чернышевского» нам предстояло написать. Когда мы открыли тетради и взяли ручки, воцарилась мёртвая тишина. Эта тишина, очевидно, подействовала гипнотически на Веру Павловну, ибо та поставила локти на стол и опустила голову в ладони, показывая всем видом, что глубоко задумалась. Так она сидела минут двадцать. Потом локти её разошлись… но она вовремя вздрогнула и успела поднять голову, дабы не уронить её на стол. Из этого было ясно, что былое и думы нашей учительницы переросли в дремоту; а дремота – в сон, точнее, в его быструю фазу наподобие сна Штирлица, спавшего двадцать минут в машине на обочине дороги ведущей в Берлин. Что снилось нашей Вере Павловне, мне не ведомо. Но её тёзка в 4-м сне у Чернышевского видела себя царицей Элоизой из далёкого будущего, где было полное классовое равенство (хотя уж какое там равенство, когда «царица») и за людей всё делали машины. Теперь, вспоминая краткий сон нашей учительницы, я подумал, что обе Веры Павловны вполне бы через свои сны могли встретиться в неком out-of-time портале на горизонте событий. Тогда я подумал об этом полу-шутя, но потом всё серьёзнее, когда заинтересовался природой снов. Более, того они могли бы опознать друг друга как одно и то же лицо. Теоретически, из теории вероятностей, их взаимо-опознание могло бы быть описано в 5-м апокрифическом сне Веры Павловны, который Николай Гаврилович скрывал, ибо боялся признаться, что сам видел это в вещем сне, где его Вера Павловна была учительницей литературы спустя двести пятьдесят лет, спящая за столом во время сочинения о себе самой – мещанке и жене офицера Сторешникова. Это ироническая догадка пришла мне на ум спустя многие годы. Она мне понравилась, и теперь я думаю написать на её основе фантастический рассказ… Что же до того мартовского дня: из-за того что я, как я думал, толком не «проснулся» – ибо в самом деле, это сущее варварство заставлять детей писать сочинения в такую рань – я настрочил какую-то галиматью, за которую получил 4 с минусом, в то время как мой однокашник Спиридон справился на все 5 баллов. Думаю, это тема сочинения перевернула его жизнь: толкование снов Веры Павловны позволило этой юной душе заглянуть в глубины своего подсознания и уже определить «что делать», касательно будущей профессии.

Многие смешивают лень и отсутствие дисциплины. Это не так. Это разные вещи, но зачастую их отождествляют. Что до меня самого: даже если б я мог приучить себя к дисциплине, это всё равно не имело бы смысла, учитывая занятие, которое теперь ведёт меня словно пёс-поводырь слепого. Мне непонятно как творчество можно расписывать и планировать. Это решительно невозможно. Хотя, допускаю, для кого-то оно происходит по распорядку. Только не для меня. Для меня оно абсолютно спонтанный процесс: ты ничего не можешь поделать с этим, кроме как принять как данность; это как исландский гейзер, который бьёт всякий раз, но только не тогда, когда ты планируешь снять его на камеру… Ты обязан принять правила его игры, а не диктовать свои, иначе у тебя ничего не выйдет. Ты не можешь это контролировать. Не ты, оно контролирует тебя. Что бы ни говорила физиология, я полагаю, что источник творческой энергии не поддаётся осмыслению – его нельзя ни просчитать, ни решить как уравнение. Греки, большие мастера в области тонких эфиров, говоря о Парнасе как аллегории воображения, поняли это давно. Я проверял их выводы на себе неоднократно. Например. Когда ты сидишь за полночь и у тебя что-то хорошо получается и ты увлечён настолько, что не можешь оторваться. Ты сознаёшь, что если ты сейчас заставишь себя прекратить и погасишь лампу – потому что как это вредно сидеть ночью, и надо спать, – то ты просто не вспомнишь завтра что ты хотел изложить. Это уйдет и не вернётся. Либо завтра ты сделаешь это гораздо хуже. Говоря об этом, я лишь описываю то, что происходит со мной. Я нисколько не кичусь своим опытом. Однако все те, которые хоть раз в жизни занимались написанием книг, сочинением музыки или живописью, поймут меня. Они согласятся со мной, что здесь не бывает что-то наполовину: или ты одержим и не можешь остановиться, или у тебя ничего не выходит, а если выходит, то редкая дрянь, которая тебе не нравится… Другое дело, что со стороны это кажется странным. Моя бывшая в этом плане была совершенно права, и это тот редкий случай, когда я с ней полностью согласен: трудно привыкнуть к человеку, который ложится спать с блокнотом под подушкой, и который может среди ночи вскочить, включить лампу и начать судорожно царапать карандашом по бумаге – уж не говоря о разных других побочных эффектах сожительства с музами. Помню, она всякий раз язвила, когда я замирал, глядя на стрелку хронометра: «Гудини, если ты загипнотизируешь её и она остановится, нам можно открывать шапито и зарабатывать деньги. Мне не нужно будет торговать, а тебе писать книжки. Мы будем богаты!». Это был хороший юмор. Но меня он всё равно раздражал.

Упомянув про тонкие эфиры и Парнас, не могу не заметить, что есть и более приземлённое объяснение тяги творить в стиле бритвы Оккама: если ты развиваешь в себе какое-то качество, оно будет прогрессировать ровно так же, как мускул от физических упражнений, либо как желудок обжоры, способный растягиваться пропорционально количеству потреблённой пищи – чем больше ты ешь, тем больше тебе хочется. Лобные доли мозга ответственные за воображение, будут развиваться, если их подкармливать. Развивая память и воображение, ты разовьёшь способность к творчеству, ибо мозг – такой же орган тела – тот редкий случай, когда правы редукционисты вроде Ламетри и Авенариуса, и неправы романтики вроде Гёте, и богословы вроде Августина. Страсть к пище провоцирует выделение желудочного сока. Страсть к творчеству провоцирует нейроны мозга работать совершеннее. Отсюда вопрос на миллион долларов: желание творить это страсть или способность? Ибо способность это опция, а страсть – зависимость. Сильная страсть изменяет поведение человека настолько, что подчиняет ей самого себя – взять хотя бы заядлого наркомана, доза которого постоянно растёт, ибо организм привыкает к плато удовольствия и требует большего. Но как с желанием творить? Здесь я хочу остановиться, ибо я боюсь зайти слишком далеко.

***

Сегодня мне предстояло разделаться с одной каверзной главой, где мне следовало увязать два сложных сюжета. Я бился над ней уже неделю, но выходила какая-то ерунда. Между тем, от этой самой главы зависел финал. К трём часам дня, однако, ситуация сдвинулась с мёртвой точки и я, к собственному удивлению, смог соединить сюжеты в логическую цепь. Думаю, получилось неплохо. Ободрённый сим фактом и выпив чашечку крепкого кофе, я уже был готов развернуться по полной, но… к четырём часам здесь появился некто, кто спутал все мои планы. Его зовут Витольд Фортунатов.

Описывать этого человека можно долго и красочно. Я постараюсь нарисовать его портрет с помощью нескольких размашистых мазков, а остальное оставляю на волю воображения читателю, так как подозреваю, что такие типажи известны многим.

Прежде всего, я находил Витольда абсолютно позитивной личностью при всех его недостатках, главным из которых было то, что порой он был удивительно навязчив. Но там, где навязчивость одних вызывает раздражение и желание поскорее отвязаться от собеседника, Витольду это сходило с рук, так как сколько бы времени ты не провёл с ним, ты почти гарантированно расстанешься в ещё лучшем настроении, чем раньше. Его настроение было заразным как инфекция. И обижаться на него было невозможно.

Он старше меня, но не намного. Витольд – бонвиван и раблезианец. У него нет жены и детей. Вернее, он встречается с какой-то женщиной, но отношения у них чисто платонические. Я не думаю, что он вообще имел отношения с женщиной в плане интима. Я знаю, что он работает экономистом в международной фирме и имеет хорошее жалование. При этом он живёт в скромной двушке и ездит на старенькой машине. Нет, он совсем не скупердяй, который ходит в драных носках и экономит на всём, на чём можно сэкономить средства. Он-таки как раз охотно тратит. Он тратит все свои сбережения на свою «религию», о которой я скажу ниже.

Витольд был один из немногих, кто вот так запросто мог прийти, не предупреждая. Мне, конечно, это не очень нравилось, но как я уже сказал, обижаться на него было невозможно.

Когда раздался звонок в дверь, я спустился вниз. Открыв дверь, я не увидел никого. И когда в следующую секунду я в недоумении собирался выйти и посмотреть кто это – из-за выступающего косяка показалось улыбающаяся физиономия:

– Сюрприз!

Мы обнялись. Я дал знак ему пройти внутрь.

– Загорел, помолодел, и похудел, – констатировал я, разглядывая его с ног до головы. Я знал, что он вернулся из отпуска. И вот почему его не было на моих именинах.

– Ты находишь? – удивился он, рассматривая себя в висящем в прихожей зеркале.

– Конечно! Проходи.

Мы поднялись наверх.

– Всё строчишь по ночам, – укоризненно заметил он, косясь на включенный ноутбук. – Небось, мистика, готика? Ну-ка посмотри на меня. Э-э, да ты сам стал как вампир, братец… бледный, мешки под глазами и, как пить дать, ешь всякую дрянь.

«Как пить дать, ешь».

Я вздохнул и развёл руками.

Он плюхнулся в кресло, озорно поглядывая на меня маленькими серо-голубыми глазками на пухлом розовом лице и застенчиво улыбаясь краешком рта, точь-в-точь как Бенни Хилл перед тем как сморозить что-то.

– А ты, как я вижу, только и ждал как бы смотаться накануне моего дня рождения. Зря, было весело. – Сказал я и вопросительно посмотрел на него. – Динка подарила мне бутылку винтажного портвейна…

Он замотал головой.

– Да-да, за рулём, – спохватился я. – Тогда может быть сухое, немножко. Я хочу выпить с тобой.

– Разве чисто символически, – сказал он. – А вот от чашечки кофе я бы не отказался.

Я спустился вниз. Минут через пять я вернулся с подносом на котором дымились две чашечки кофе, две ложки и кусочки сахара.

– Мм-м… – отпив маленький глоток из и смачно причмокивая, промычал он, – недурственно.

– Мы, смертные тоже кое-что в этом понимаем, – подмигнул я.

Я встал и подошёл к серванту. Вынул бутылку вина и два бокала.

Аккуратно наполнив до половины бокалы, я протянул один ему. Он кивнул и взял.

Я уселся напротив него.

– Cнова тебе не сидится, Фортунатов. Ну, куда на сей раз тебя занесло?

– Коста-Рика.

– Ого. Тогда рассказывай: ладно за морем иль худо, и какое там есть чудо.

Он, побултыхав бокал, понюхал, затем сделал осторожный глоток, причмокивая как матёрый сомелье. Небрежно кивнув мне головой, что означало «ладно, это винцо тебе сойдёт, а мне оно так себе», он положил бокал на стол и посмотрел на меня.

– За морем житьё не худо. Совсем не худо. Сказочная природа, удивительно чистая вода. Люди, люди очень приветливые. Чудо же там вот какое. Я был в местечке Никойа. И там в одном из ресторанчиков я заказал рыбу. К ней полагался местный лизано. Я уже до этого пробовал лизано и знал его вкус. Но эта штука была совершенно другая. Такое ощущение, что я ей не рыбу, а мясо. Я тогда спросил у повара как он…

И Витольда понесло.

Я сделал глоток из бокала и, откинувшись в кресле, улыбнулся. Дальше я знал уже всё наперёд. Дальше будет монолог минимум минут на двадцать. С чего бы он не начинал, всё переходило на особенности кулинарии. Я сказал прежде о его «религии». Его страстью сродни чувству верующего была еда. Он относился к ней с необыкновенным трепетом, и я теперь уже не исключаю, и я говорю это на полном серьёзе: между пищей и Витольдом установилось магическое единение – пища словно платила ему благоволением в ответ на его обожание, и результатом такого благоволения был его рафинированный гедонизм и неуёмная радость жизни; то, что французы называют joie de vivre.

Витольд знал о пище всё, или почти всё. Как религиозный паломник он объездил едва ли не весь земной шар, тратя все свои деньги на знакомство с местными кулинарными святынями и вкушая разные блюда. Так он жил. Его блоги в сети собирали тысячи подписчиков, а гламурные журналы наперебой предлагали ему вести колонки ресторанного критика. Я искренне не понимал, почему он не бросит свою скучную работу счетовода, чтобы всецело посвятить себя своему хобби. Или он вполне мог бы открыть кафе, как Бертран – и уверен, это не было бы убыточным делом. Или написать книгу о вкусной пище и своих пилигримствах в поисках её по всему миру – Витольд довольно неплохо умел излагать свои мысли и я даже как-то записал один из его монологов на диктофон. Но он почему-то не хотел это делать. Всякий раз (а это было раза два или три) когда в шутку или всерьёз я поднимал этот вопрос, он уходил от него. Поняв это, я оставил попытки его уговорить.

Другой его чертой была его страсть к розыгрышам. Разумеется, кулинарным. Помню, как он как-то завалился к нам с какими-то мясным филе, завернутыми в фольгу и склянкой с вьетнамским соусом. Моя бывшая всё разогрела. Мы уселись и стали есть. «Какая вкусная индюшка, – сказала жена, – и соус тоже.» – «О, да, да, – поддакнул он, – кушайте на здоровье!» Мы уплетали за обе щёки. Всё это время он глазел на нас с каким-то восторженно-таинственным выражением лица. «Ну что, понравилось?» – осведомился он, затаив дыхание, когда мы закончили. «Да, – сказал я, вытирая губы. – Но это не индюшка, это дикая птица, не так ли?» – Он хитро улыбнулся: – «Нет, – сказал он. – Нет, это не птица. Совсем не птица. Это был… крокодил. Вы ели мясо крокодила!» Он откинул голову и захохотал. Он заливался смехом как ребёнок не в силах остановиться. Мы не сдержались и тоже засмеялись. Мы смеялись не от того, что он нас разыграл, а, скорее, глядя как он сам это реагирует – а глядя на его лицо невозможно было этого не сделать. Наконец он отдышался, вынул платок и вытер глаза…

– …ты слушаешь меня или нет?

– Конечно слушаю.

– Так вот. Я спросил этого болвана Пабло зачем он добавил сюда эти ингридиенты. Это начисто меняет вкус. Он сказал, что вышло это совсем случайно, что он не хотел, и так далее, бла-бла-бла. Не хотел! Гм, если бы он знал, что он сделал! Лизано супремо! Он мог бы это запатентовать как совершенно новый соус! Я этого не понимаю, – пробурчал он разочарованно.

– Есть вещи, друг Горацио, что и не снились нашим мудрецам.

– Какая уж там мудрость.

– Это Шекспир.

– Ах, отстань.

Он взглянул на часы, надул щёки, выдохнул и покачал головой.

– Эге-ге, однако мне пора.

Витольд встал. Рядом с ним был старый кожаный жёлтый портфель, пухлый на вид, видимо от бумаг внутри. Этот портфель был моим подарком. Это я специально подыскал ему, сильно, однако, сомневаясь что я делаю, даря портфель на его именины. Я думал, Витольд засунет его в чулан. Но нет, он полюбил его и стал пользоваться – это радовало. Вкупе с его твидовым пиджаком этот атрибут шёл ему, как бы дополняя его типаж.

– Я чуть не забыл, – спохватился он. – Я же пришёл к тебе только ради этого и едва не забыл…

Он открыл портфель. Я думал, что он извлечет оттуда какое-то экзотическое кулинарное изделие. Но я ошибся.

– Вот, смотри. Купил это там в антикварном магазине.

И он протянул мне предмет. Я взял его. Это была игрушка. Точнее, это была кукла. Кукла в виде девочки с косичками. Очень «старая» девочка, на вид начала века.

– Мой подарок, – сказал он. – Я знаю, что тебе нравятся разные механические штуковины.

Витольд опять сунул руку в портфель и, покопавшись, достал ещё что-то. Это был заводной ключ. Он вставил ключ в отверстие в груди игрушки и несколько раз повернул его по часовой стрелке. Что-то внутри щёлкнуло. Кукла ожила. Её глаза повернулись сначала влево, потом вправо, левая рука слегка поднялась. И затем раздался голос. Вернее, это с большой натяжкой можно было назвать голосом. Некоторые высокие похожие на речь металлические звуки прорывались сквозь скрежет и треск… Завод кончился. Кукла замерла.

Я слышал и даже видел одну из говорящих кукол Эдисона конца 19-го века. Удивительная штуковина. Эта была не одна из них,, и казалась, как минимум, старше лет на пятьдесят.

– Она неисправна, – произнёс он как бы извиняясь, – ничего?

– Ничего? Батенька, да ты просто сокровище для меня откопал, – и я бросился обнимать его.

– Ну вот и славно, вот и славно, – похлопал он меня по спине, – так рад тебе угодить.

За это я и любил его.

Мы спустились вниз.

– Значит, всё? – грустно произнёс он, разглядывая фото бывшей в рамке на комоде.

Я не знаю зачем я оставил это фото. Это было её чёрно-белое фото, сделанное когда мы только встретились. И это было её лучшее фото; она здесь была очень красива.

– Всё, – сказал я и вздохнул.

– Мне всегда казалось, что у вас много общего.

– Мне тоже так казалось.

– Значит ты теперь один?

– Один.

Он вздохнул и, увидев, что развязался шнурок, наклонился его завязать. Он опёрся рукой на комод. Его рукав покрылся толстым слоем пыли. Он нарисовал на комоде пальцем вопросительный знак…

– Да-да, – сказал я, виновато улыбнувшись и отряхивая ему рукав. В доме у меня было действительно пыльно и грязно. – Ничего страшного. Не было времени. Буду убираться в выходные…

– Знаешь, – сказал он, словно что-то вспомнив, – мне сейчас вот какая мысль пришла. У меня есть на примете кое-кто, кто может убираться и вкусно готовить. Причём бесплатно, если ты, конечно, не против…. более того, тебе будут платить. Знакомая Лидии. Студентка, пятый курс. Она взяла академический и ищет жилье на два-три месяца. Подыскивает хорошего учителя русского языка для дипломной работы.

– Русского? Она иностранка, что ли?

– Ага. У Лиды мало времени. Она сдавала ей комнату, а та убиралась у неё. Кстати, очень недурная особа. Её папаша какой-то африканский принц, – добавил он таинственно.

– Она что, чёрненькая?

– О-о, вижу знакомый блеск в глазах, – и он засмеялся.

– Ох, упаси бог, Витольд. Мне сейчас не до романсов, я сейчас в таком… Честно. И морально и финансово. Никогда так не было. И, потом, неизвестно как она, – я бросил взгляд на фото бывшей, – на это отреагирует. Дом записан на двоих.

Он обнял меня и похлопал по спине:

– Ничего-ничего, жизнь не закончена. Всё наладится, вот увидишь.

Витольд склонил голову к моему уху:

– Ты чертовски талантлив, парень. Поверь гурману с тонким нюхом: мы ещё будем гордиться что были друзьями великого человека.

– Ну, это ты хватил. Твоими бы устами… Я провожу.

Мы вышли из дома.

Витольд сел в машину и опустил стекло.

– Подумай над моим предложением.

Я кивнул.

Он включил зажигание и нажал на газ.

Машина плавно покатилась, шурша протекторами.

***

Фортунатов расслабил и отвлёк меня. Не мог же я сказать ему «извини, я очень занят». Кому-кому, только не ему. Теперь, как я чувствую, он взамен заразил меня. Я совсем не энергетический вампир, просто этот человек – ходячий инфектор, источник позитивной заразы, от которой никуда не деться, и на неё нет вакцины. Мозгоправ Спир может давать умные советы, но у него нет такого дара.

Мне вдруг стало спокойно. Я знал, что все мои проблемы и тревоги возвратятся завтра. Но это завтра. Сегодня этого уже не будет.

На часах почти пять. Я должен возвратиться за компьютер. Но я сделал другое…

Во дворе стоял велосипед. Я решил совершить небольшую прогулку.

Отъехав от дома, я вдруг заметил, что пластмассовая фляжка, закреплённая на раме, пуста. Я остановился в местном магазинчике и вежливо попросил знакомую продавщицу налить мне кипячёной воды. Она удалилась, а я услышал разговор двух пожилых мужчин о том, что в лесах расплодились кабаны и по ночам они опустошают огороды. Вскоре она возвратилась и протянула мне полную фляжку. Я ещё раз поблагодарил её и вышел.

Я свернул в лес. У меня классный горный велосипед с хорошими амортизаторами. Кочки и рытвины ему не страшны. Пожухлые листья и шишки хрустели под его рифлёными протекторами. Стоял ранний сентябрь, на дворе было чудное бабье лето. Солнце припекало, пробиваясь сквозь зелёную, жёлтую и красную листву. Я слышал птиц и стрекотание кузнечиков, а редкие жуки, ударяясь в меня, отлетали прочь.

Я проехал, кажется, километров пять вглубь по натоптанной тропе, усиленно вращая педали, повысив передачу на цепи – я делал это с целью, чтобы дать себе нагрузку и устать. Наконец, запыхавшись, я остановился выпить воды. Оглядевшись по сторонам, я понял что не знаю этого места. Похоже, я заблудился.

… Это была небольшая поляна, не более десяти метров в диаметре. Почти на самой середине её был виден старый дуб с толстым в два обхвата стволом, который был, кажется, повреждён молнией (или человеком) у основания, образуя что-то в виде полу-ниши, полу-дупла. Рядом с дубом лежало сухое поваленное дерево, похожее на осину. Поляна мне показалась весьма живописной.

Я подошёл к дубу. Земля вокруг него была усыпаны опавшими желудями. Поставив велосипед передним колесом между веток поваленного дерева, я подумал: почему бы мне не усесться прямо в эту нишу в дубе? Сказано, сделано. Ствол дерева внутри был покатым и напоминал спинку кресла. Моё туловище почти идеально туда вошло, а голова имела опору. Я сидел в импровизированном кресле, вытянув ноги, и наслаждался видом вокруг.

Странная, однако, это вещь, одиночество. Есть хороший афоризм: если ты не можешь вынести одиночество, полюби его и ты не найдешь друга лучше. Я поймал себя на мысли, что боюсь полюбить его. Боюсь сделать его своим лучшим другом. Боюсь к нему привыкнуть. Мне тут же вспомнилось из Бунина:

Что ж! Камин затоплю, буду пить

Хорошо бы собаку купить.

Камина в доме изначально не предусматривалось по проекту, хотя я очень хотел и, вероятно, если будут деньги, то обязательно его поставлю. Пить однозначно не буду. А вот о четвероногом определённо задумаюсь. Я не знаю как и что будет дальше. Хотя я знал чего ищу.

Я ищу свободы и покоя

Я б хотел забыться и заснуть

Михайло Юрьевич определённо знал, о чём говорит. Правда, неизвестно снились ли ему такие же чертовски непонятные сны.

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Тёмный дуб склонялся и шумел.

Подул приятный ветерок – и дуб, словно слыша мои мысли, зашелестел…

***

Так я в осенней идиллии и тишине я пребывал некоторое время, пока неожиданно не услышал какой-то шум сверху, похожий на частые приглушённые хлопки и, затем, почувствовал слабое колебание воздуха. Далее я заметил уголком глаза, как что-то промелькнуло сбоку – и в следующую секунду увидел как птица уселась на руль велосипеда прямо напротив меня.

Это был ворон. Черный как смоль и большой. И он совершенно не боялся меня.

Я был удивлён. Ворон этот показался мне необычным. Во-первыз, его глаза имели бирюзовый отлив. Я такого никогда не видел. Когда же он поворачивал голову, глаза, отражая свет, вообще казались сплошь бирюзовыми. Во-вторых, по тому как он не боялся меня, было видно, что он домашний.

Ворон важно прошелся по рулю сначала в одну сторону, затем в другую. Затем остановился посередине и замер.

Моя рука невольно потянулась в карман к телефону, чтобы поскорее сделать видео. Но там его не было. Телефон я оставил дома.

Ворон громко каркнул. Его карканье заставило меня вздрогнуть. Холка на его шее сзади поднялась, но тут же улеглась. Он открыл рот – и часто-часто застучал клювом. Было похоже, что он вроде как хочет установить контакт со мной…

Я, сказал, что был сильно удивлён. Почему он появился здесь и сейчас? Я знал, что ворон – птица необыкновенная. Во-первых, необычайно умна и превосходит разумом многих животных. Во-вторых, долгожитель. В-третьих, персонаж многих мифов и легенд: посредник между живыми и мёртвыми, между прошлым и настоящим. В нашем мире существует огромное количество случайностей и совпадений. Почему бы сейчас птице, которую я и раньше видел в своих снах, вдруг не материализоваться и стать чем-то вроде живого образа из моего подсознания? Ворон-архетип.

Я осторожно вытянул руку, намереваясь дотянуться до него.

Он недоверчиво отступил, перебирая лапами по рулю. Я убрал руку. Он снова вернулся. Вдруг он склонил голову на бок и членораздельно произнёс:

– Корвус. Кор-вус.

Уже когда он стал расхаживать по рулю велосипеда, отсутствие страха перед человеком дало мне догадку, что это дрессированная птица. Возможно, улетела от хозяина, и тот её разыскивает. Когда же ворон стал произносить слова, это лишь подтвердило мою догадку. Я знал, что в имитации человеческой речи врановые одни из лучших – так же как то, что соrvus по-латыни значит «ворон».

– М-м…Лукьян – несколько неуверенно представился я. – Вот и познакомились.

Ворон вдруг расправил крылья, оттолкнулся и взлетел вверх. Сверху послышался шум и треск. Падали листья и желуди. Затем я вновь услышал хлопанье крыльев. Он вернулся и уселся на руль. Но на сей раз он в клюве держал маленькую веточку с листьями посередине которой я заметил желудь…

Велосипед мой стоял не совсем перпендикулярно, и один конец его руля был ближе ко мне, чем другой. Ворон, перебирая лапами, переместился туда и выгнул шею, словно…да, хотел мне это передать.

Я удивился, затем поднял спину из своей дубовой ниши и вытянул руку.

Ворон раскрыл клюв.

Листья вместе в желудем упали мне в ладонь.

… Всё, что я только что описал выше, казалось чем-то нереальным и более походившим на один из моих снов, чем на явь. Но только это была стопроцентная явь.

Я вопросительно смотрел на ворона. Так же как, как мне кажется и он на меня.

– Цибус, ци-бус! – вдруг громко гаркнул он.

Я неволько вздрогнул, и удивился на эти слова больше. Я не знал что это значит.

– Что-что? – спросил я.

Он повторил.

– Не понимаю, – сказал я.

– Цибус, ци-бус, цибус…

– Чего ты хочешь?

Он задрал голову верх, открыл рот и зацокал клювом и затем сделал глотательное движение так, что я увидел на его горле волку.

– Ты хочешь, чтобы я …

Он снова задрал голову и повторил это.

– … чтобы я это…съел?

– Цибус, цибус, цибус.

Я широко раскрыл глаза. «Абсолютный бред» крутилось в моей голове. Тем не менее… да, тем не менее, я оторвал желудь и, очистив его от скорлупки, положил в рот и стал жевать. У него был горький вкус, что сразу отразилось на моём лице. Птица, видимо, заметила это и тут же разразилась гортанным бормотанием больше похожим на смех. Похоже, он действительно смеялся надо мной. На ум мне сразу пришло старинное слово «гортанобесие» из церковно-славянского, осуждающее гурманство как постыдную страсть к смакованию пищи – за что Витольд был бы причислен к лику грешников. Однако, здесь я нашёл это слово как ничто лучше описывающее звуки, издаваемые вороном: что-то гортанно-бесовское выходило из его горла.

Ворон опять, чуть сгорбившись, прошёлся взад-вперед по рулю, словно прикидывая что я чувствую, потом распрямился и каркнул:

– Рурсус.

Похоже, это опять была латынь. Но на сей раз мои познания в ней закончились.

Я не ответил.

– Рур-сус… – опять произнес он более плавно. И тут же стал делать короткие и частые кивки головой.

Я правда не знал чего он хочет. Но сомневался, что он снова хочет что-то от меня…

Ворон опять что-то гортанно пробормотал.

Я вспомнил недавний сон, где я видел мага, понимавшего язык птиц. Как я хотел быть сейчас как он! Ворон очередной раз прошёлся взад-вперед. Наконец остановился, чуть задрал голову вверх и разразился длинной гортанной тирадой…

Я слушал. К своему удивлению, чем больше я слушал, тем более я не мог оторваться от его монолога. Постепенно его речь менялась; становилась то тише, переходя на шёпот – то делалась громкой. Странно, в промежутках между гортанным булькающим потоком из его горла, я различал междометия, подобия слов, смех и вздохи. Мне казалось, я уже понимаю о чём он говорит. Эта речь гипнотизировала меня как психоделическая симфония.

Я чувствовал, как ствол дуба, ставший мне креслом, пропадает и дерево словно заключает меня в свои объятия.

«…рурсус, рурсус» было последнее, что я услышал.

II

Марциан

«Карфагенский диверсант был доставлен во Врата Цербера. Я знал, что он бесстрашен, поэтому допрос с пристрастием с помощью галлов-близнецов я оставил на крайний случай. Элий Марциан, один из моих сотрудников, был весьма искусен в дознании. Он умел переманить тех, кто упорствовал, и порой даже самые несговорчивые переходили на нашу сторону. Одной из причин было и наше обещание, скреплённое клятвой богам, не лишать их жизни после требуемых показаний и сокрыть от мести сородичей. Так, без всякого насилия и пыток ему удалось склонить шпиона иллирийского царя Агрона. Царь этот бессовестно лгал нашим послам, что ничего не знает о пиратах в Адриатике. Тогда как из показаний его шпиона не вызывало сомнений, что он не только не знал, но и поощрял их нападать на наши торговые суда. Так же было и с подручным этого карфагенянина, который бежал к нам и всё рассказал о подлом убийстве купцов недалеко от Сицилии. Так же было и с некоторыми другими, где Марциан проявил недюжинный ум и хитрость, сумев склонить их на нашу сторону».

***

Лучи уходящего солнца били скозь решетчатую прорезь, высвечивая яркий жёлтый квадрат на каменном полу в центре. Было душно и сыро.

Внутри находилось трое. Один был тюремным секретарём; он сидел за столом с папирусом и пером в руке, чтобы записывать ход допроса. Другим был Элий Марциан.

Толстая дверь широко распахнулась. Два охранника ввели узника. Гремя кандалами, он медленно прошёл внутрь слегка прихрамывая, бросив недобрый взгляд на дознавателя. Его одежда была грязна и порвана. Один его глаз сильно заплыл, а на голове у правого виска была видна запекшаяся кровь. Его усадили на скамью вдоль стены, закрепив кольца на кандалах в железные пазы к ещё более длинным цепям между камней. После этого охранники удалились.

Марциан приблизился к нему.

– Вижу твоё лицо размалёвано как у карфагенской потаскухи, – заметил он с усмешкой, разглядывая узника.

– Ты, верно, их большой знаток? Сочувствую твоей жене.

– Хочу сказать тебе, это только начало. Тебя уже заждались два галла.

Карфагенянин повернул голову. Он был сильно измучен.

– А где твой начальник?

– Появится, когда ты выложишь мне всё.

Карфагенянин презрительно посмотрел и сплюнул на пол.

– Вы – просто кучка трусливых псов.

– На твоём месте я бы задумался о твоём будущем. Тебе известно как поступают у вас с предателями. Для них ты мертвец уже потому, что попал к нам. Твои родственники будут считаться родственниками предателя до конца жизни.

Пленник усмехнулся.

– Что ты знаешь об этом, дурак? Я умру героем. И даже после вашей тюрьмы ни один на моей родине не поверит что воин Решефа – предатель.

– Ты в этом так уверен?

– Как и в том, что ты подохнешь гораздо раньше, чем я выйду отсюда.

– У тебя буйная фантазия, пун, – усмехнулся Марциан.

– Ты ещё вспомнишь мои слова.

Марциан промолчал.

Он несколько раз прошёлся взад-вперёд. Звук от его шагов отдавался слабым эхом в каземате. Луций предупреждал, что этот человек не похож на всех тех, с кем он доселе имел дело. Но Луций, также, знал и о способностях своего дознавателя.

Марциан остановился перед ним.

– Ладно, ответь, если у тебя ещё остались мозги. Ты говоришь словно тебе не стыдно за свою работу. Но так ли это? Так ли хороши твои дела, как ты пытаешься представить? Как ты ни прятался, тебя поймали. Твой человек сдал тебя, и теперь мы знаем кто послал тебя. Мы нашли деньги для проведения диверсий. Ты не достиг своей цели. Ты провалил задание, но раздуваешься словно жаба и говоришь о себе как о герое… Я собью с тебя спесь. Клянусь Марсом, ты расскажешь кого ты нанял, и кто на тебя работал. Потом я узнаю почему твои хозяева хотят войны с нами.

– Как насчёт твоих хозяев?

Марциан вопросительно посмотрел на него.

– Ты намекаешь…

– Ты дурак, вот на что я намекаю. – Узник смотрел насмешливо.

– Ты лжёшь, пун. Тебе не удастся запутать меня.

Карфагенянин скривил губы, сплюнул на пол и отвернулся.

Марциан зашёл к нему с другой стороны:

– Подумай вот о чём. Ты скрыл от своего хозяина, что один из твоей команды сбежал и переметнулся к нам. Так же, как скрыл это от Совета Старейшин. Признать, что твой человек предал тебя было бы позором для тебя. От него мы узнали и про корабль, и ещё много всего. Мы узнали про тех в Карфагене, кто желает c нами войны. Для твоих земляков твой человек погиб, ибо тому, кто тебя нанял, ты солгал, что он был убит тобой…

Он сделал паузу.

– Предположим, я не стану тебя пытать и не позволю тебе умереть. Я сделаю по-другому. Я поселю тебя в доме под охраной и распространю слух от Рима до Египта, что дал тебе денег и ты переметнулся к нам. И это был не тот, кто сбежал от тебя, а ты сам – ты сам рассказал нам и про корабль, и про своего хозяина, и уже будучи купленным нами соглядатаем, ты спасся и с нашего же ведома давал показания в Совете. Это мы послали тебя в Карфаген собирать требуемые нам сведения – я передам это через наших людей слово в слово. Твой хозяин возненавидит тебя. Твои родичи проклянут тебя. В Карфагене тебя ждёт мучительная смерть, если раньше они не наймут убийцу.

Пленник прищурился здоровым глазом:

– Это так ты пытаешься меня переманить, римлянин? Придумай что-то получше. Даже если ты меня оболжешь с ног до головы и тебе поверят, и я не оправдаюсь – я буду рад принять меч от рук земляков. Обман рано или поздно выйдет наружу. Но как быть с твоей честью, римлянин? Вы говорите о чести, но сами рыщете как псы и используете малейший случай, чтобы нанести удар в спину, как трусы. Вы используете клевету и подкуп. Так почему с вами не поступать так же… Хватит болтовни. Ты думаешь, я поверю, что ты поступишь так, как говоришь? – Его глаз сверкнул: – Ну, чего ты медлишь? Веди своих истязателей. Только сам никуда не уходи. Стой и смотри на меня не отводя своих глаз. Ты увидишь что такое сила карфагенского духа!

Лицо Марциана перекосилось. Он наклонился к его уху и быстро заговорил:

– Ты раздуваешь щёки, думаешь разыграть мне героя. Но я разуверю тебя, я лишу тебя этого! Не героем, только не им… ты будешь лежать вот здесь, в своей блевотине, и тебе будет стыдно за себя. Ты будешь умолять меня прикончить тебя потому, что не сможешь с этим жить. В одночасье всё твоё тщеславие испарится, и передо мной будет лишь сидеть жалкий пун, которому опротивела жизнь…

Марциан понизил голос до полушёпота и продолжил:

– Есть вещи, которые тебе не снились, они выше воли человека. Есть нечто, что за пределами контролировать боль или волю. У меня есть вещество из которых мне приготовили снадобье. Оно ломает волю как тростинку, какой бы сильной она не была. Человека, выпившего его, трясёт, наконец он падает и становится как мёртвый, а затем оживает. Он оживает, чтобы стать послушным как дрессированный пёс. Вещества, что там содержатся, проникают в самые мелкие поры тела; они изменяют кровь и меняют удары сердца. Но, что главное, они меняют разум. Они делают его податливым и мягким как воск – он становится как у младенца неспособного лгать старшим. Ни один вопрос не останется без правдивого ответа. Ты станешь таким же. Через меня прошли не одни «герои», кичащиеся сильной волей и которые, хвалились что не страшатся пыток, так же как ты. Но перед действием этой штуки они бессильны. Они выложили мне всё; рассказали добровольно, рыдая за своё бессилие, заикаясь, словно пьяные и упирались словно ослы, а многие при этом исходили потом и мочой….

Он улыбнулся и снова зашептал:

– Это зелье стоит целого состояния. Но ты его достоин. Сегодня тот случай. Выпей его во славу Рима, пун.

Лицо узника сделалось на миг напряжено. Казалось, он размышлял над словами Марциана. Но затем рассмеялся:

– Придумай что-то получше. Рассказывай сказки про волшебное зелье римским малышам.

Марциан распрямил спину и поджал губы.

– Ну что ж…

Открыв дверь, он хлопнул два раза в ладоши. Охранник, стоявший в коридоре, кивнул и вышел. Через минуту он вернулся в сопровождении двух дюжих экзекуторов с суровыми лицами в черных кожаных фартуках и наручах.

Отойдя к столу, Марциан сдернул ткань и взял небольшой стеклянный флакон туго закрытый пробкой. Подойдя к узнику, он демонстративно потряс им перед его глазами. Затем кивнул экзекуторам. Они схватили карфагенянина. Задрав ему голову за волосы, один зажал ему нос. Другой схватил за шею. Узник тут же стал вырываться, неистово мотая головой, но экзекуторы крепко удерживали его. Наконец он, задыхаясь, открыл рот. Тот, что держал пленнику голову, вставил длинную и узкую металлическую воронку ему в рот. Хрипы и гортанные звуки раздались из горла карфагенянина. Марциан открыл флакон и вылил содержимое в воронку. Вслед за этим экзекутор сильно сдавил пальцами горло узника, затем разжал, заставив сделать глотательное движение. Марциан дал знак отпустить его. Они вытянули воронку из его рта и прекратили его держать. Пленник, кашляя и гремя кандалами, упал на колени. Он держался за грудь. Наконец, отдышавшись, сел на пол, прислонившись спиной к скамье.

– Ты… просто… жалкий трус, – произнёс он слабым голосом.

Марциан кивнул секретарю. Тот приоткрыл заглушку водяного хронометра. Капли одна за другой устремились в чашу.

Через пару минут пальцы карфагенянина вдруг сжались в судороге, его спина выгнулась. Он закатил глаза и упал. Его начало трясти, словно больного падучей, а изо рта показалась пена. Цепи на его руках и ногах брякали, сопровождая его содрогания. Обильный пот покрыл его тело.

Пока узник лежал на полу, Марциан стоял над ним с торжествующим видом и молча наблюдал, время от времени оборачиваясь на хронометр. Когда уровень воды достиг отметки двадцати минут, судороги узника постепенно стали проходить. Он лежал на боку редко вздрагивая и безучастно глядел в одну точку. Наконец, замер. Казалось, что он умер. Его глаза не моргали. Цвет их вдруг переменился – они стали или, правильнее, вновь стали зелёными. Изощрённое снадобье действовало.

Марциан вышел за дверь и вернулся в сопровождении двоих охранников. Они подняли и посадили узника на скамью. Марциан подошёл ближе.

– Ты слышишь меня? – спросил он.

Тот не отвечал и продолжал смотреть в одну точку.

– С этого момента ты будешь отвечать мне. Ты скажешь мне правду, хочешь ты того или нет.

***

«На следующий день Марциан доложил мне о результатах допроса.

– Ты не поверишь, но я вылил ему в рот всю склянку, и теперь у нас нет снадобья. Обычному хватило бы и трети, но он оказался очень крепок…

– Я тебя предупреждал.

– … и всё же не настолько, чтобы запретить своему языку говорить мне правду, – продолжил он со смешком. – Так я многое узнал. В последний момент пун был готов выложить мне главное, но как-то сумел напрячь последние силы. Я слышал обрывки слов, затем бессвязное бормотание… а потом он упал без чувств. Мне жаль, Луций. Скоро он придёт в себя. Думаю, близнецы его не сломят. Он, скорее, откусит себе язык, чем расскажет то, что не договорил. Только не подумай, что на этом конец, – поправился он, не желая, чтобы я подумал, что он и в самом деле опустил руки. – Я всё равно узнаю то, что хочу.

– Так что же ты выяснил?

– На основании сведений перебежчика я полагал, что он лишь исполняет волю Аркуда. Оба начинали в Воинах Решефа и хорошо знают друг друга. Но Аркуд продвинулся по службе и высоко взлетел – теперь он правая рука Гамилькара. Это был его замысел устроить провокацию с кораблём и, надо сказать, он добился своего: в Карфагене увидели, что Риму нельзя верить… Вот, взгляни на это. Мне это передал Геласий, он только что вернулся.

С этими словами Марциан взял со стола свиток и протянул мне.

Геласий был сицилийским купцом и нашим осведомителем. Он неоднократно бывал в Ливии, откуда возил свой товар. В Ливии же сведения ему передавал для нас беглец из Карфагена, когда они пересекались в порту. Этот знатный человек лично пострадал от Гамилькара, и всей душой ненавидел клан Барки. Мы щедро платили ему, и ещё ни разу не раскаялись в этом, ибо сведения, что он передавал нам, были чрезвычайно важны.

Я развернул свиток и, пройдя несколько строк глазами, нашёл в нём то, о чём только что сказал Марциан:

«… и одиннадцатого дня он дал клятву в храме Баал-Хамона в присутствии жрецов и свидетелей, оставаться вечным врагом Риму до скончания дней своих, и просил запомнить его слова, и сказал, что если он сам отступит от этой клятвы из-за малодушия или измены, то пусть понесёт справедливую кару смертью как клятвопреступник от любого из стоящих здесь…

Я отвёл глаза.

– Что это значит?

– Читай дальше.

Я произнёс вслух:

– «… такую же клятву он заставил произнести своего старшего сына Ганнибала. И в скрепление этой клятвы трое римских пленников были принесены в жертву Баал-Хамону».

Я вздохнул и возвратил ему свиток.

– Нам следовало раньше вырвать зубы у этой змеи.

– Ещё не всё потеряно.

Я посмотрел на него, желая получить пояснения его слов.

– Семья Барки могущественна. Но есть и те, кто недоволен ими, – сказал Марциан. – Многие из тамошней знати не хотят новой войны. Они нашли себе вождя. Им стал Ганнон.

– Ганнон? Разве он не устал от политики?

– Если узник не врёт – а он соврал бы в любой другой раз, только не тогда, когда его язык не повиновался ему – то, видно, ещё нет. Семья Ганнона так же влиятельна, как и Баркиды.

– Хочешь сказать, что нам стоит выйти на него?

– Несомненно, Луций.

– Об этом стоит подумать.

– Мы бы могли осуществить контакт через Тарент, чтобы не бросать на него тень.

– Только не через Тарент, – предостерёг я. – Там всё продаётся и покупается. Пока мы предоставляем им торговые льготы, они заискивают перед нами и клянутся в дружбе. Но как только пуны высадятся на южном побережье, они забудут все свои клятвы переметнутся к ним.

– Тогда через Египет.

– Звучит лучше.

Но в следующий момент ко мне вкралось сомнение:

– Если пун сказал тебе про Ганнона… может быть, это и правда. Но я знаю, лишь что у Ганнона не меньше интересов чем у Баркидов. Он тоже желает вытеснить нас из Внутреннего моря.

– Но он не хочет войны, Луций. Он за честное соперничество. Споры торговцев не требуют крови.

Я задумался. Затем посмотрел на него и усмехнулся.

– Что-то заставляет тебя усомниться? – спросил Марциан, уловив мои мысли.

– Мы сейчас говорим с тобой так, словно от нас что-то зависит. Мы обсуждаем политику, словно мы с тобой восседаем на Капитолии…

В его глазах блеснуло недоумение.

– Тогда зачем мы делаем нашу работу?

– Мы просто делаем то, что должны делать.

– Почему ты считаешь, что это не будет принято в сенате?

Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Друг мой, я слишком хорошо знаю сенат. Они не послушают ни Луция Капитула, ни Элия Марциана, ни префекта, даже если будут самые проверенные сведения. Они послушают того, кто имеет среди них влияние.

– В твоём роду есть двое сенаторов, – сказал Марциан. – Один был консулом и сохраняет большое влияние. Почему бы нам не изложить ему наши соображения, а он донесёт это до ушей остальных?

– Ты говоришь о моём дяде? – спросил я, уточняя имел ли он моего дядю Луция Ветурия Филона.

– О нём. О нём.

Я вздохнул.

– Они зададутся вопросом с какой стати я сказал это дяде, а не моему начальнику. Об этом сначала должен узнать Полониан. Если он одобрит, уже тогда следует пойти с докладом к претору. Тебе ли этого не знать? Если же советник Капитул не доверяет компетенции претора, назначенному сенатом, а доверяет своему дяде, значит его дядя желает оказать протекцию племяннику. Так они истолкуют. Существуют исключение из правил – например, при военном положении. Но теперь не война.

Я сделал паузу и продолжил:

– Мой поступок не одобрят, это первое. Второе: даже если предположить, что мы выйдем на них через моего дядю и они рассмотрят это, на Капитолии есть группы с разными полномочиями. Внешнюю политику представляют два десятка сенаторов, и внутри них нет единства. Если они узнают, о чём мы здесь говорим, принять решение займёт время, а действовать нужно быстро. И последнее. Мой дядя был консулом, но у него есть завистники. – Я пристально посмотрел на него. – Дело не в том, что сведения, которые мы передадим, будут важны. Дело в том, от кого они исходят. Они исходят из тайной службы, которую возглавляет его племянник. Так они подумают.

Взгляд Марциана отражал его досаду.

– Что же мы можем сделать?

Я усмехнулся:

– A разве мы прежде не поступали так, как считали нужным?

– Гм… да, конечно. Тут ты совершенно прав. – Он кивнул.

– Тогда вернёмся к допросу, – сказал я. – Я прочёл в свитке, что Гамилькар поклялся оставаться врагом Рима всю жизнь и заставил старшего сына принести такую же клятву.

– Это так.

– Почему лишь старшего, а не ещё двух других?

– Я задал этот вопрос узнику. Он ответил, что их жрецы получили откровение, что именно Ганнибал как-то отомстит Риму. Кроме их откровений, ходят слухи, что этот юноша необычайно одарён военным талантом. Он уже имел опыт в битвах и командовал войском. Он использует необычную тактику и особые тренировки для воинов. Он, также, переоснастил армию, убедив их использовать новое оружие и доспехи. Говорят, он сам их придумал и передал мастерам чертежи. Также, он привёз в Карфаген семерых мидян, которые учат как использовать в бою слонов. Ганнибал трижды участвовал в сражениях с ливийцами и наголову разгромил их вдвое меньшим числом. Вот почему Риму следует опасаться именно его.

– Риму следует опасаться их всех, – поправил я.

– Да, конечно, их всех, – согласился Марциан. – Теперь у них в политике зыбкое равновесие. Если Ганнон соберёт достаточно сторонников, он сможет противостоять Баркидам. Если нет, вероятность войны усилится многократно. Но я нахожу…

– Говори.

– Я – патриот, Луций, но я нахожу, что мы не готовы к ней, – добавил он осторожно.

– Гм… это находишь не ты один.

– Но из ответа узника у меня сложилось мнение, что не всё так просто, – прибавил он с озабоченным видом.

– На что ты намекаешь?

– Не только Карфаген заинтересован в войне с нами.

– Конечно же нет. Македония, Нумидия, галлы и многие-многие другие….

– Нет, я совсем не это имел в виду, – сказал он. – Из его ответов я понял, что нити тянутся ещё куда-то…

Я удивлённо посмотрел на него.

– Не хочешь ли ты сказать…

– Это пока лишь моё предположение. Одна его фраза показалась мне весьма загадочной. Он тогда почти выдохся и с трудом отвечал на мои вопросы. Когда я спросил его о врагах Рима, он ответил буквально следующее: «здесь есть другие, внутри и снаружи». Так и сказал. Я вспомнил об его фразе уже после допроса.

– После?

– Дело в том, что слыша мой вопрос на латинском, он ответил на своём языке, – пояснил Марциан.

– Почему?

– Я не знаю. Я как-то связываю это с действием снадобья. Но я запомнил эту фразу слово-в-слово и записал. Потом я просил перевести тех, кто знает язык пунов. Фраза на их языке звучит так: drahe rin melhura shrent'am, и означает то, что я и сказал тебе: здесь есть другие, внутри и снаружи. Однако мне сказали, что в зависимости от смысла она может быть переведена и так: здесь есть другие, кто ни внутри, ни снаружи. Это меняет смысл, Луций. То есть, есть какая-то третья сила.

– Третья сила? Наверное, он бредил.

– Наверное. Но он повторял это много раз как заклинание. Не думаю, что он был в состоянии лгать мне. Значит, это глубоко засело в его голове.

– Ни внутри, ни снаружи… гм, странно. Кто же это?

Марциан молчал.

Я задумался.

– Кажется, я начинаю лучше понимать смысл тех слов, – вспомнив тот случай, произнёс я.

– Ты говоришь о том, что услышал сейчас?

– Нет, я о других его словах. Я услышал их, когда взял его в таверне. Он, уходя, бросил мне очень странную фразу. Он сказал что «мы куклы в их игре».

– Что это значит?

– Я и сам бы не прочь выяснить что это значит.

Он что-то вспомнил:

– Прими к сведению вот что, – сказал он. – Поводом для военных действий будет их высадка в Испании, якобы для защиты колонистов. Аркуд уже послал подстрекателей возмущать народ.

Последнее было очень важным известием. Однако мне пора было уходить.

– Благодарю тебя. Делай свою работу, продолжай допрос.

Я собрался было уйти, но захотел выяснить ещё одну вещь.

– Скажи, в тот самый последний момент, когда он упёрся, о чём ты спрашивал его?

Марциан задумался.

– Имя. Он упёрся на имени одного человека. Я просил назвать его имя, на котором он запнулся. Этот человек больше чем Аркуд заинтересован в войне. Он сказал, что тайно встречался с ним и получал от него инструкции. Когда он хотел его назвать, он боролся с собой. Я тряс его, я кричал: «имя, назови имя!». Он открыл рот, шлёпал губами…но в последний момент как-то сумел напрячь всю свою волю. Это отняло у него последние силы. После этого он закатил глаза и упал без чувств.

***

На следующий день узник пришёл в себя и стал прежним. Конечно же, он не помнил что говорил под действиемснадобья, и поначалу думая, что мы его дурачим, вёл себя нарочито дерзко и презрительно – но до того лишь момента, пока Марциан не раскрыл свиток с протоколом допроса и зачитал его собственные слова; а в них всё то, что тот не сказал бы даже под страшными пытками. Слыша про тайны, которые он добровольно выдал своим врагам, карфагенянин приуныл. Дерзкий вид с его лица исчез и теперь, поникши, он сидел и молча глядел в пол. По нему было видно, что он опасается повторного допроса с использованием снадобья. Он молчал, но мы догадывались, что внутри он весь кипит от злости на себя. Марциан, увы, так и не узнал главного имени – того, кто помимо Аркуда, отдавал инструкции. Однако он, желая больше подавить его волю, нарочно сказал карфагенянину, что услышал тогда всё, что хотел…

Третий допрос, однако, мало к чему привёл. Узник, обозлённый на нас (и в не малой степени на себя самого), вёл себя как никогда дерзко и сыпал проклятиями. Он догадался, что снадобье у нас закончилось. Из его поведения Марциан вывел, что он вёл себя так, желая вызвать наш гнев и надеясь, чтобы мы передали его в руки экзекуторам – и так, вероятно, хотел умереть с честью, наказав себя за то, что проговорился. Но Марциан не поддался на его уловку.

Здесь я чуть отвлекусь от повествования.

Считается, что мудрость – удел стариков повидавших жизнь. Посему, о собственной мудрости (разве что о её начатках?) я сказать не решусь, хотя за свою недолгую жизнь мне довелось многое пережить и немало повидать. Так, я заметил, что знание людей напрямую зависит от знания самого себя – как и то, что настоящая мудрость не приемлет однозначных суждений. Ещё есть одна вещь, о которой я размышлял как о непреложной. Например, если что-то идёт очень хорошо и вскоре даёт плоды, то затем, как правило, всегда будет препятствие или подвох; всегда последует то, что осложнит тебе жизнь и умерит твою радость. Говоря это, я исхожу из своего опыта, хотя слышал похожее и от других. Вот почему, я выработал в себе привычку относиться безучастно к неожиданной удаче. Потому, что почти всегда вслед за ней – по крайней мере, это стало верно для меня – придёт неудача; непременно случится то, что всё испортит. Я стараюсь сдерживать радость. Хотя, признаюсь, что истинную радость нелегко сдержать. Возможно, вот так боги напоминают о себе, исправляя собственные ошибки в нас, и этим же дают понять чтобы мы, будучи несовершенны, знали своё место. Это игры богов. Возможно, так они просто развлекаются: нарочно чередуют радость и горе, наблюдая как мы справимся от перепада чувств – как развлекается ребёнок: засыпая песком жука и с интересом глядя как тот выберется… чтобы засыпать вновь.

Я сделал это отступление совсем неслучайно, а предваряя продолжение истории. Потому что вскоре произошло то, что весьма омрачило наш успех.

Придя во Врата Цербера на следующий день, Марциан не обнаружил в шкафу протокол с первым допросом. Поиски свитка ни к чему не привели. Все протоколы допросов хранились в его кабинете закрытым на замок. Это сложный замок, и ключ от него – штырь с множеством несимметрично сделанных прорезей – было непросто изготовить. И этот ключ был только у него. Каждый раз Марциан открывал кабинет ранним утром, как только появлялся во Вратах, и закрывал, когда уходил. Коридор, где был расположен кабинет, охранялся, а охранники были взятыми на службу по рекомендациям. Зная всех их почти поимённо, я тут же отмёл версии об их небрежности. Это была намеренная кража. Это, также, означало, что в Риме под самым нашим носом в самой закрытой тюрьме орудуют агенты врага.

Тщательно поразмыслив и перебрав все подозрения кто бы это мог сделать, мы остановились на тюремном секретаре. Он был последний, кто заходит в кабинет Марциана, чтобы положить свиток в шкаф. Сам же секретарь являлся дальним родственником префекта, и был взят на работу во Врата Цербера по личной рекомендации Полониана. Подозревать его означало бы не доверять префекту. Впрочем, он мог и не знать что он за человек. Подозревать же самого Марциана было равносильно мне подозревать самого себя.

… После этого мы вызвали секретаря и здорово его припугнули. Он поклялся жизнью, что в тот день положил свиток в шкаф и сразу вышел. Мы выслушали его, и не могли ничего на это возразить, ибо не могли с уверенностью утверждать обратное. Но, на всякий случай, решили отстранить его от записи допросов и делопроизводства до завершения расследования.

Марциан продолжил допросы. Зная уже многое, он собирался сыграть на уязвлённой гордости пуна. Если будет видно, что «карфагенский дух» поколеблен, финальная часть отводилась мне. Я собирался воззвать лишь к холодному расчёту и принятию неизбежного, так как знал, что он вряд ли переметнётся к нам. Я скажу ему, что живым он отсюда не уйдет, но у него есть выбор как умереть: позорно распятым на кресте, когда его тело будут заживо пожирать черви, либо от меча как солдат и похоронен согласно их обряду. Главное, к чему я собирался воззвать – к его чувству долга. Я скажу, что его использовали негодяи и лжецы, потому что всё будет не так, как хочет Аркуд; и зачем он, будучи человеком твёрдой воли, согласился быть «куклой в их игре», хотя у него есть выбор. И что от новой войны не выиграет никто».

Трезубец Нептуна

На город опустилась ночь. Его голова была тяжела. Он чувствовал усталость, но пребывал в приподнятом настроении от чувства исполненного долга. Потому что сегодня он распутал сложный клубок.

Советник Элий Марциан шёл быстрым шагом.

Завтра он доложит Луцию. Да, он нарисует схему, прочертит линии от одних к другим и расскажет про все их связи. Он назовёт заказчиков диверсий, причём в этом списке всплывут очень неожиданные имена. После случая с потерей протокола и внутренним расследованием, он больше не прибегал к услугам секретаря и держал всё в голове.

Улицы были пустынны.

Он миновал «Коней Диомеда», одного из пяти возничих дворов в городе. Когда он задерживался допоздна, то иногда пользовался их услугами. Во Вратах Цербера находился конь на всякий неотложный случай, только почему-то сегодня он захворал…

Он любил ходить пешком. Ясная луна и бодрящий ночной воздух сегодня вполне к этому располагали. Его дом находился в двух милях от места службы.

Элий Марциан прошёл уже половину пути и теперь находился на пересечении Второго и Третьего дистриктов, где-то между Викус Куриа и Викус Бублариа. Оттуда он свернул в сторону Ремова Ключа, желая сократить путь.

… Минуя тёмный переулок, он краем глаза заметил, как из него показались два человека и молча последовали за ним. Шли они не так быстро, оставаясь на расстоянии примерно двадцати шагов от него. Марциан ускорил шаг. Пройдя ещё примерно сто шагов, он оглянулся. Никого сзади не было. Он выдохнул. Он подумал, что рано или поздно эта работа превратит его в мнительного безумца…

Теперь он находился недалеко от храма Весты, откуда до дома оставалось совсем чуть-чуть. Дома его ждала супруга и трое детей в возрасте от четырёх до одиннадцати лет. Вернее, не дождавшись, все они уже крепко спали.

Подул мягкий юго-восточный ветер. В нос ударил запах печёной рыбы, приправленной травами. Запах доносился из «Трезубца Нептуна», харчевни на Палатине открытой круглые сутки. Пообедать сегодня не удалось, да и завтрак был лёгкий. Запах жареной рыбы сильнее заставил почувствовать голод.

***

Отворив дверь, он увидел за прилавком пожилого хозяина и слугу. Из посетителей он заметил лишь невысокого рябого мужчину средних лет.

Марциан устало присел за стол и сделал знак.

Когда слуга приблизился, он заказал себе порцию рыбы c зеленью, хлеба и вина.

Рыба показалась ему вкусной, хотя чуть сыроватой. Неспешно поглощая пищу, он думал о завтрашнем дне. Из обрывков фраз, сказанных узником в забытьи, а, также, из сведений пришедших из Египта, он с большой вероятностью завтра будет готов назвать имя. Имя таинственного второго человека, который помимо Аркуда тесно связан со сторонниками войны. То, что он скажет, может вызвать взрыв в обществе. Но люди обязаны знать правду.

… Советник Элий Марциан отвлёкся от мыслей.

Дверь отворилась – и в «Трезубец Нептуна» вошли двое незнакомцев. Оба были в коротких плащах поверх туник. Один был с чёрными длинными волосами, со смуглым лицом и щетиной на щеках, при этом хорошо сложён. Другой был с короткими рыжими волосами, чуть повыше и более плотной комплекции. Чуть постояв, они подсели к Марциану – один напротив, а другой рядом с ним, хотя соседний стол был свободен. Это показалось ему странно. Он отложил тарелку и поочерёдно внимательно поглядел на того и другого. Они тоже глядели на него и молчали. Ещё через минуту дверь снова отворилась. В харчевню вошёл третий, ещё один человек в плаще. Лицо его было закрыто капюшоном. Не говоря ни слова, он прошёл внутрь и уселся на лавку вдоль стены.

***

«Стояла глубокая ночь, когда меня разбудил цокот лошадиных копыт, доносившийся с улицы и, вслед за этим, частый громкий стук кованого кольца о ворота. Я прислушался. Ворота во дворе скрипнули. Я услышал громкие голоса внутри дома и рывком поднялся с кровати. Спешно одевшись, я вышел из комнаты и проследовал в атриум. Навстречу мне быстрыми шагами уже приближался Геллий. С ним был офицер из городской охраны, которых сопровождал мой распорядитель дома с факелом. У всех были крайне встревоженные лица. Геллий был с мечом и в латах.

После того как Геллий мне всё рассказал, я был настолько потрясён, что не мог вымолвить ни слова. Чуть оправившись, я тут же приказал Порциру седлать коня…

Мы прошли внутрь. Стол был подвинут в центр. Вокруг него я заметил стоящих Атилия, Каллиста и Непота уже прибывших сюда, а также патрульного офицера из префектуры. Они расступились.

Я увидел, что на столе лежит он. Его одежда была в крови. Он был мёртв.

***

Мы начали допросы с трактирщика. Вот что он нам описал.

Ближе к полуночи в харчевне появился Марциан. Он заказал ужин. Спустя некоторое время, в харчевню пришли двое других. Судя по одежде и манерам, из простолюдинов. Они заказали рыбы, маслин и вина. Эти двое подсели за стол к Марциану. Им просто хотелось поболтать. Они что-то его спросили. Марциан ответил. Постепенно беседа завязалась. Со слов трактирщика, они стали обсуждать результаты последних скачек. Марциан был в курсе, так как, со слов трактирщика, сказал, что посещал ристалища и делал ставки. Двое пришедших доели рыбу и допили вино. Затем попросили ещё кувшин. Они предложили Марциану выпить за здоровье какого-то наездника. Марциан присоединился к их тосту. Теперь они вели громкую беседу на тему следующих скачек. Марциан заявил, что ему всегда благоволит Фортуна и он, делая ставки, много раз угадывал победителя. Рыжий счёл это бахвальством и произнёс что-то вроде «если Фортуна благоволит тебе в одном, то должна благоволить в другом, или ты просто хвастун» и предложил это проверить на игре в кости. Его реплика показалась Марциану обидной, и он согласился. Первый вынул кости и предложил делать ставки. Марциан вытащил кошель с монетами. Так они стали играть. Они играли довольно долго и заказали новый кувшин вина. Марциану не везло, он проигрывал. Тот, кто играл, сказал трактирщик, постоянно поддразнивал Марциана с каждой проигранной монетой. Он забирал монету, смеялся и, тыкая пальцем на чеканку, приговаривал: «видишь, Фортуна выгравировала здесь моё имя!». Все были уже изрядно пьяны. Когда Марциан снова проиграл и услышал очередную насмешку то, взбешённый, вдруг бросился на него. Повалив, его на пол, он начал его душить. У того, кого он повалил, был нож у пояса. Ему удалось выхватить нож и нанести Марциану удары. Затем он сбросил Марциана на пол и вскочил на ноги. Оба, напуганные случившимся, ринулись к двери и убежали.

Таковы были показания трактирщика. Два других свидетеля рассказали то же самое почти что слово в слово.

Всё, что мы услышали о произошедшем, по меньшей мере, озадачило нас. Мало того, что их показания были одинаковыми вплоть до мелочей – они плохо соотносились с тем, что мы знали о нашем друге. Например, Марциан никогда не говорил, что делал ставки на конных состязаниях. Или никто из нас ранее не замечал его в пристрастии к вину, не говоря про игру в кости. Бывало, что по какому-то поводу мы собирались и пили, но это было нечасто. При этом он был самым умеренным из нас. Зная его характер и чувство долга, трудно вообразить, что он стал бы пить и играть в кости накануне напряжённого дня. А уж вывести его из себя, чтобы душить кого-то из-за нескольких проигранных монет, это вообще не укладывалось в голове…

Следующим пунктом, заставившим нас усомниться в его показаниях, были следы от ран на теле. Все трое сказали, что убийца выхватил нож и, говоря о ноже, описали его как нож пастуший или нож мясника, что носит всякий сброд. Но подобные ножи не оставляют таких следов. По характеру ран мы определили, что это был кинжал. Лезвие кинжала было длинным и узким. Первый удар был нанесён справа в подреберье в область печени. Второйй удар был нанесён очень точно в сонную артерию, что вызвало большую кровопотерю. В пьяной драке весьма трудно рассчитать точность удара. Две раны на теле нашего друга не были похожи на пьяную поножовщину. Это был почерк тренированного убийцы.

Сопоставив всё это, мы поняли, что свидетели лгали нам. И по тому, что они лгали нам в совпадающих мелочах, мы вывели, что их научили так лгать.

Район был немедленно оцеплен. Однако поиски по горячи следам с привлечением собак не дали нужных результатов. Зато дали пищу для сплетен и кривотолков среди знати, живущей здесь. Что же до свидетелей, никто из них не напоминал сообщников убийц, ибо у всех была работа, семьи и жизнь без преступных деяний. Но, учитывая особенность преступления, мы допускали, что и среди них мог быть убийца. Поэтому до конца расследования все трое были задержаны и отправлены в тюрьму Карсер Туллианум.

… Мы продолжили допросы. Среди свидетелей был некий торговец рыбой, поставлявший её в таверну. Им лично занялся Геллий. Показания этого человека и во время первого допроса вызывали подозрения: торговец запинался, постоянно поправлял себя, а глаза его бегали, словно он что-то недоговаривал. Во время второго допроса Геллий прямо уличил его в лжесвидетельстве, когда снова попросил описать момент убийства. Тот повторил, что сидел и видел как убийца наносит удары ножом. Тогда Геллий подметил, что тот сидел сзади и правее от них – а именно там он и сидел – и видеть, что они упали на пол, никак не мог из-за выступа в стене, в отличие от трактирщика и его слуги, которые стояли за прилавком и которые могли это видеть. Такое несоответствие смутило торговца. Геллий же, уцепившись за это, перешёл в наступление. С суровым лицом он схватил его за шею и припёр к стене.

– Отвечай как было на самом деле, – пригрозил он.

– Я ничего не знаю, я просто поставляю рыбу в харчевню, – испуганно бормотал торговец.

– Не ври мне, или пожалеешь!

– Клянусь, я сказал тебе то, что видел…

– Лжёшь! – Геллий надавил предплечьем на его шею.

– Я говорю правду! – взмолился он, задыхаясь.

– Дело твоё.

Геллий разжал пальцы. Затем вытянул меч из ножен к вящему ужасу торговца.

– Если ты лжёшь, то ты соучастник. Если ты соучастник гибели римского советника, ты враг Рима. Если ты враг Рима, ты отброс. Я имею право убить тебя прямо сейчас и мне ничего за это не будет. Говори или, клянусь всеми богами, твоё тело завтра выловят в Тибре!

Торговец рыбой упал на колени.

– Сжалься, советник. Они убьют мою семью!

– Нет, это прежде я убью тебя как их пособника!

– О нет, прошу тебя. – Он беззвучно заплакал.

– …Но если ты скажешь мне правду, я прикажу охранять тебя и твою семью.

Услышав это, торговец поднял голову. Затем поднялся с колен с надеждой посмотрел на Геллия. Геллий кивнул ему на стул. Тот присел. Геллий вложил меч в ножны и присел рядом, приготовившись слушать.

Торговец сильно волновался.

– Я правда могу тебе верить, что моя семья получит защиту? – спросил он с тревогой в голосе.

– Как и ты сам. Даю тебе слово.

Он налил ему воды.

– Это они научили тебя так говорить?

– Да, советник. Нас двоих.

Торговец залпом выпил воду, поставил кружку и вытер губы.

– Двоих? Как насчёт этого малого, слуги трактирщика? – спросил Гелий.

Торговец оглянулся по сторонам.

– Этот слуга – их человек, – полушёпотом сказал он. – Он сообщит им если почует, что я сказал правду.

– Откуда тебе известно, что он – их человек?

– Мне это неизвестно, советник, но я так думаю. Я видел, как тот, что в длинном плаще, подозвал его и они удалились для разговора.

Геллий вскинул брови.

– О ком в длинном плаще ты говоришь?

– Здесь был третий. Он пришёл спустя время, после того как вошли эти двое. Я говорю правду.

Геллий промолчал, подозрительно посмотрев на него.

– Если ты действительно говоришь правду, тебе нечего бояться. Но если ты лжёшь…

– Нет, я не лгу тебе.

– Ладно. Что было дальше?

Торговец снова налил воды в кружку и отпил из неё.

– Как я сказал, в харчевню пришёл третий – тип в плаще с капюшоном на голове. За всё время он не проронил ни слова. Он сидел в углу, молча наблюдая за двоими. Теми двоими, которые пришли раньше и подсели к вашему человеку, пытаясь его разговорить. Но он не хотел говорить. Мы почувствовали неладно, когда человек в плаще встал и направился к выходу. Но он не собирался уходить, а лишь задвинул засов с внутренней стороны.

– Ты видел его лицо?

– Нет, он так и не снял капюшона. Но когда он встал ближе к огню, я заметил длинный шрам на правой щеке, вот здесь… – и он прочертил пальцем по своей скуле.

Некая догадка блеснула в глазах Геллия. Он нахмурился, что-то вспомнил и задумался.

Он кивнул торговцу, давая знак продолжать.

– Это правда, я сидел чуть сзади справа, и не мог видеть вашего друга, – начал тот, – я лишь видел одного из двоих пришедших – того, что сидел за столом напротив него. У него было смуглое лицо и длинные волосы, и когда он поднялся, его волосы колыхнулись – и я заметил, как с правой стороны… вот здесь… у него не было уха…то есть, оно было отсечено. Он сидел боком ко мне. Я просто ел, когда услышал шум. Затем увидел, как смуглый быстро вскочил, и в его руке что-то блеснуло. Я тут же поднялся с места и выбежал посмотреть. Тут я увидел, как другой, рыжеволосый, держит вашего товарища сзади. Всё произошло быстро. Никакой драки не было. Смуглый ударил его кинжалом сначала вот так… Когда ваш человек схватился за бок от боли и сел на скамью, он снова ударил его в шею, вот сюда ближе к ключице… – и он показал в область сонной артерии. – У вашего друга брызнула струя крови. Он быстро слабел и так и не смог подняться. Он опустил голову на стол и замер. Мы были очень напуганы.

Лицо Геллия было спокойно, хотя внутри всё кипело.

– Продолжай, – сказал он.

– Тот, третий в длинном плаще встал, раскрыл плащ – и мы увидели меч. Он выхватил меч и подошёл к трактирщику. Схватив его за руку, он прижал её к прилавку и размахнулся, намереваясь отсечь ему кисть. Я не успел опомниться. Рыжеволосый был силен, он схватил сзади меня за руки, а смуглый приставил кинжал к моему горлу. Трактирщик завопил. Человек в плаще ударил мечом рядом с его рукой и разрубил доску. Затем швырнул трактирщика в угол и сказал что отрубит ему обе руки, а затем и голову, если он проболтается. И что если наши семьи хотят жить, мы должны говорить так, как он скажет. Клянусь тебе, это правда. И пусть Юпитер покарает меня, если я солгал тебе хоть в чём-то.

– Это всё, тебе нечего добавить?

Торговец задумался.

– Я слышал одну историю о купце, жившем в Первом Дистрикте, который разбогател на продаже тканей. Но вскоре выяснилось, что они из Карфагена. Они ввозились в обход запрета. Вскоре его обман обнаружился и его судили. Суд был закрытым, и он там назвал неких людей. После этого его нашли убитым в притоне, хотя все, кто знал его, утверждали, что он не ходит в притоны. Ходили слухи, что убил его некий вольноотпущенник, который работает на знатного человека. Это страшные люди, их боится весь Рим. Глядя на того со шрамом, я подумал об этом. Мне стало не по себе, – добавил он.

Геллий знал эту историю, которая случилась два года назад. Он вздохнул.

– Теперь я вижу, что ты – честный человек и любишь свою семью.

– Да, советник, это так. Помни, что ты обещал мне.

Геллий встал и направился к двери. Стукнув в неё три раза и отошёл. Дверь открылась и внутрь вошли два рослых стражника.

– Связать мерзавца и приготовить к отправке во Врата Цербера! – приказал он.

– Наконец-то! – потирая руки усмехнулся стражник. – Там тебе живо развяжут язык.

– Думал, мы не расколем тебя, ублюдок? – прибавил другой.

Торговец обомлел. Он испуганно поглядел на Геллия:

– За что? Cжалься, я сказал тебе правду. Я простой человек. Ты дал мне слово!

Геллий отвернулся.

– О, горе мне. О, мои бедные дети! – запричитал торговец.

Надсмотрщики крепко связали его. Геллий приказал усадить его на скамью, а самим удалиться.

Он подошёл к двери и, прислушавшись, плотно прикрыл её. Затем повернулся к нему.

– Я держу слово и приставлю людей к твоей семье. Это будет незаметно для них. Но ты должен помочь нам. Ты слышишь меня?

Тот не отвечал.

– Отныне для всех остальных ты – убийца римского советника, – продолжил Геллий. – Пусть настоящие убийцы поверят, что им удалось нас одурачить. Так мы быстрее нападём на их след…

Торговец поднял голову.

– Ты играешь со мной, – произнёс он сокрушённо. – Моя жизнь ничего для тебя не значит. Как я могу тебе верить?

– Я не убийца и не бандит. Я наделён властью, но я такой же гражданин, как ты.

– Почему я?

– Потому, что так нужно. Так мы быстрее их найдём. Именно во Вратах Цербера я гарантирую тебе безопасность. В этой тюрьме у них могут быть свои люди. Я могу отпустить тебя, но тогда я не поручусь за твою жизнь. Жизнь хозяина харчевни тоже в опасности. Но тебе решать.

– Есть ли у меня выбор? – c отчаянием в голосе произнёс торговец.

– Думаю, что нет.

О способностях пауков

Однажды, когда я был совсем мал, я заметил в саду большого паука величиной со здоровенный орех. Я не знал что это. Вид его был мне крайне неприятен; он внушал мне страх и любопытство одновременно. Хотя, как всякому ребёнку, пожалуй, больше любопытство, чем страх. Я тут же протянул руку, намереваясь дотронуться до него. Но тут же услышал строгий окрик. Мой дед вовремя одёрнул меня. «Non tangere, aranea est!» строго предупредил он. Затем подхватил меня на руки и, показав пальцем, сказал, что укус этого паука ядовит и у меня будет болеть рука. Потом дед рассказал мне о способностях пауков, главным образом, об их умении плести сеть для ловли добычи, добавив, что пауки всегда делают запасы еды впрок. Я спросил как паук плетёт сеть. «B его чреве созревает жидкость подобно молоку в чреве коровы, – был ответ. – Когда настаёт время, она появляется наружу и твердеет как остывший сахар. Паук вытягивает из неё нити». Я был удивлён как такое возможно. Это мне казалось волшебством. «Паук что, волшебник?» недоуменно спросил я. Дед опустил меня на землю. – «Нет. Просто боги дали ему такую способность. Хотя, думаю, все пауки смышлёные». После его слов я стал считать пауков едва ли не умнее людей. Потом я спросил деда для чего паукам столько ног. Дед прищурился: «скажи, а ты бы смог одновременно стоять, вытягивать нить и плести сеть, если бы у тебя было только две ноги?» сказал он и подтолкнул меня. Я упал и растянулся на траве, а он рассмеялся.

***

Вскоре мы поняли, что это подлое убийство тщательно планировалось, но оттягивалось до последнего, так как не было известно как Марциан будет действовать дальше. Только когда они удостоверились, что он вот-вот представит доклад, они решились на это. То, что некто снабдил их информацией, стало для нас совершенно очевидно – так же очевидно, как то, что у диверсанта в Риме остались сообщники. Местные они, или пришлые нам следовало выяснить.

Убийцы знали, что наш товарищ допоздна засиживался во Вратах, и знали, что нередко возвращался пешком, идя лишь по определённым улицам. Фосулла, тёмная улочка недалеко от Викус Селена, была выбрана идеальным местом преступления. Каллист опросил людей. Одна женщина сообщила, что слышала подозрительный шум и голоса. Другой проснулся, услышав собачий лай. Выглянув в окно увидел нескольких людей в плащах. Там, видно, негодяи поджидали его, но что-то пошло не так. Они не могли предусмотреть, что Марциан свернёт в харчевню. Так как он изменил план, им тоже пришлось менять свои планы. В «Трезубце» же, некстати для них, оказались лишние свидетели. Кто-то спросит: почему же они оставили улики, не убив остальных? Я не знаю почему, но, думаю, четыре убийства (вместе с Марцианом) было бы слишком для этого места как на Палатин, где проживала знать, располагалась четыре посольства и стояло два храма. Четверо за ночь было бы вызовом римскому правопорядку, а через него – общественности. Убийцы же, действуя не от себя, а будучи наняты кем-то важным, не хотели лишнего шума.

Поскольку Марциан вдруг изменил путь, дальше тянуть им было нельзя. «Трезубец» был последним местом для этого, сделай они это позже – их бы заметили, и ускользнуть было бы трудно. В самой же харчевне они тоже торопились потому, что ближе к утру туда могли нагрянуть патрульные, которые заходят сюда с Викус Селена перекусить…

После убийства их главарём была спешно состряпана байка с пьяной поножовщиной по вине Марциана, чтобы бросить тень на нашего друга.

Я прежде сказал о сомнениях насчёт тюремного секретаря. В день убийства он был допрошен и отпущен домой. Но на следующий день он не вышел на работу. Я отдал приказ срочно его разыскать. Увы, тщетно. Его не нашли. Он пропал, и никто его так и не видел. Люди, посланные к нему в дом, так же не нашли его там. Его исчезновение было весьма подозрительно. В тот же день у меня состоялся разговор с префектом, где я высказал ему подозрения относительно его дальнего родственника. Префект Полониан, к его чести, отнёсся к ним весьма серьёзно и обещал приложить все усилия, чтобы помочь мне в поисках… деликатно, однако, прибавив, что чем меньше людей будет об этом знать, тем лучше.

Вскоре у нас появились новые улики, доказывающие, что исчезновение секретаря было неслучайно. Это больше укрепило наши подозрения (помимо пропажи свитка с допросом) в прямой причастности этого человека к гибели нашего товарища.

Во-первых, я припомнил, что где-то пять дней назад я разговаривал с Марцианом, а секретарь как бы случайно прислушивается к нашей беседе. Марциан же мне тогда сообщал, что доклад вот-вот будет готов. Другим обстоятельством было то, что к вечеру накануне его гибели, конь для срочных поездок, припасённый во Вратах на разный непредвиденный случай, вдруг захворал. Обнаружилось, что захворал неслучайно: конюх увидел на его правом бедре глубокую царапину, вокруг которой ползла чернота – кончик острого предмета, которым была нанесена царапина, явно был смочен какой-то отравой. При допросе караульных один из них обмолвился, что случайно заметил, как секретарь выходил из конюшни. Это были серьёзные улики; это указывало, что убийцы хотели исключить возможность Марциану воспользоваться лошадью.

Нам предстояло срочно найти секретаря. Мы не знали прячется ли он, или уже лежит мёртвый под мостом с перерезанным горлом как человек, который сделал свою работу и теперь был ненужен. Чем дольше длились его поиски, тем больше мы склонялись ко второму. Хотя, по большому счёту, этот человек он был просто орудием. Кто были те, кто склонил его, вот что требовалось выяснить… Мои подозрения, однако, не пали на префекта. Интуиция подсказывала мне, что он тут совсем причём. Он был сильно обеспокоен своей репутацией, ибо обнародуй мы это, это грозило бы ему неминуемым скандалом. Маний Полониан был достойным человеком, с которым мы ни разу не испытывали трений за все годы службы. Он попросту мог не знать кто его дальний родственник.

Всё, что Геллий провернул с торговцем рыбой – то есть, намерение выдать его за убийцу – было сделано без моего ведома. В оправдание Геллий сказал, что тогда его просто «озарило», и он не мог терять время. Я сначала упрекнул его, но затем увидел, что эта ложь во спасение может принести результат. Тем не менее, я сказал ему впредь не делать ничего подобного, без совета со мной.

Мы уличили трактирщика и его слугу во лжи и пригрозили наказать за лжесвидетельство. Они были сильно испуганы. Мы сказали, что лучшим наказанием трактирщику за малодушие будет жизнь в страхе: мы выпускаем его и не предоставим ему защиты. Слугу же трактирщика мы придержали, опираясь на показания торговца, что он как-то мог быть связан с убийцами Марциана – до выяснения истины.

***

Прошёл сильный дождь. Я сидел в саду у того же самого места, как и в детстве.

Между ветвей я заметил натянутую паутину, но не заметил её хозяина, который определённо затаился где-то в листве или в ветвях. Возможно, паук тоже видел меня, хотя, говорят, что пауки плохо видят. Я знал, что век пауков короток: там не тот паук, которого я наблюдал в детстве, а его правнук или пра-правнук.

Поднялся ветер. Прозрачные капли висели на паутине и дрожали. Паук, несомненно, знал как дрожат нити от ветра или дождя – и как они дрожат от попавшей туда добычи. Он различал ложную тревогу от настоящей.

Боги бывают тщеславны. Иногда они воплощаются в смертных, стремясь показать как они превосходят нас во всём. Обретая плоть и кровь людей, боги, однако, не всегда оказываются так же искусны в чисто человеческих вещах. Например, в ремёслах. Когда они сознают, что переоценили свои способности, соревнуясь с людьми, а последние видя это, смеются над ними – это задевает их самолюбие, и тогда боги становится мстительны. Я слышал легенду об Арахне, превращённую Афиной в паучиху за то, что та превзошла её в искусстве ткачества. Araneus est. Арахне. Почему-то пауки везде похожи и внушают отвращение. Но внешность бывает обманчива. Несмотря на отвратительный вид, пауки полезны, так как уничтожают вредителей в садах.

Всё имеет свою противоположность, вопрос лишь как её принять. То, что делаю я, и что делают мои противники – сродни способностям пауков, добрых и злых. Для них мы – злые, так же, как и наоборот. Мы искусны в плетении сетей и фатальных укусах, парализующих жертву. Мы созданы, чтобы хранить сады от вредителей и научены различать добычу, попавшую в сеть, от ложных тревог.

Деба

Я всё же выкупил её у Ахаба. Теперь она служит в нашем доме.

Набатеец пребывал в восторженном состоянии от неожиданного разворота событий, несмотря на отсрочку выплаты долга солдатом, ибо я сдержал слово и уговорил префекта сделать его главой Коллегии Восточных Торговцев. Я ещё раз убедился, что поступил тогда правильно, сыграв на его тщеславии и, одновременно, сделав ещё более рьяным своим осведомителем.

Однако уже вскоре его жадное нутро взыграло в нем, и он стал прежним Ахабом. Мы прежде пришли к соглашению о цене в одиннадцать тысяч сестерциев. Однако в канун самой сделки, извиваясь как угорь и жалуясь на убытки, он чуть не рыдал, доказывая мне, что рабыня для него большая потеря – после чего начал перечислять как она красива, как много трудится, какая знахарка, как хорошо поёт; и когда поёт, народ толпой валит в таверну чтобы её послушать. Когда я прямо спросил его к чему он клонит, он намекнул, что неплохо бы приструнить сирийцев. Я напомнил ему, что два раза в его грузе обнаруживали подделку, а жрецы, возжигая его ладан в храмах, жаловались на запах гари, тогда как у сирийцев товар отменного сорта. Но мне нужна была эта рабыня, и пошёл на уступку этому пройдохе. Я пообещал, что решу вопрос, предупредив, однако, что если он снова вздумает хитрить, путь забудет о моей протекции.

***

Деба была одной из самых красивых рабынь, что я видел. Такие не прислуживают в тавернах. Из них делают элитных гетер как только они ступают с корабля на сушу. Среди торговцев, приходящих смотреть очередную партию рабов, как правило, всегда присутствуют несколько хозяек притонов (в отличие от греков и египтян, у нас это больше женское ремесло), которые не жалеют денег на покупку таких, как она. Для меня было загадкой почему Деба избежала подобной участи. Уже позднее, с её собственных слов я сам услышал как ей удалось этого избежать.

Ахаб использовал малейший случай, чтобы нажиться с нубийки, и не брезговал ничем. Когда Порцир, мой управляющий, появился на следующий день забрать её, он прошел внутрь в подсобное помещение. В одной из комнат он увидел толпу мужчин, включая самого Ахаба, которые облепили два окна выходящие на внутренний двор. Хозяин знал, что Деба усердно работала и ей, особенно в жаркое время, требовалось вода, чтобы помыться. Но он запретил ей выходить в город, чтобы омываться в купальнях для женщин. Он решил по-другому. Грязный плут. Он распорядился наливать тёплую воду в большую каменную чашу для мытья продуктов. Ровно к четырём часам когда лучи солнца падали прямо во двор-колодец, окруженный с четырёх сторон стенами, он приглашал всех желающих смотреть как нубийка моется, взимая за это по два асса с человека. Вода струилась по её голому телу, а она, закрыв глаза от наслаждения, смывала губкой пену со своей кожи, блестевшей от солнца. Для иной рабыни с Запада или Востока, зрелище устроенное Ахабом, было бы формой наказания со стороны хозяина; она испытывала бы стыд, и это отбило бы у ней охоту впредь хорошо трудиться. Только не для неё, южанки. Ей это было безразлично. На её родине было совсем иное отношение к наготе.

Когда она закончила и вытерла тело, Порцир сказал ей кто он, и от кого пришёл. Нубийка была поражена. Порицир заметил слёзы в её глазах. Она жила рядом с таверной в грязном каменном сарае, который был использован под склад. Она тут же побежала туда, чтобы собрать в сумку свой скарб.

***

Я не знаю откуда пошли эти слухи. Думаю, их пускали сами рабы. Мы слыли добрыми и справедливыми господами. Я, также, не знаю почему, но за десять лет мы продали лишь двоих. Один из них тайком выпил вина и сказал непристойные слова моей супруге. Другая украла её серебряную заколку и продала на рынке. Оба были наказаны, хотя и несоразмерно мягко тому, что они сделали. Самым же страшным ударом для них было намерение их продать. Они умоляли нас простить и были согласны на суровые наказания, лишь бы остаться. Но я был непреклонен.

У многих хозяев бытует мнение, что нельзя допускать, чтобы раб и хозяин имели что-то общее – между ними всегда должна быть глухая стена. А если такая стена падает, её нужно заново возвести. Например, не следует спрашивать мнение раба. Не следует хвалить и поощрять его за хорошую работу. И вообще делать чего-либо, что раб расценит как добрый знак или заботу. Речь, как они говорят, не о жесткости, а о том, что хозяин должен быть равнодушен и требователен – и раб должен это чувствовать. Я скажу, чем многие это объясняют. Во-первых, до двух третей, говорит они, всех наших рабов из приходят варварских земель – в первую очередь с Азии и Африки, где деспотии весьма сильны. Их правители всячески стараются подчеркнуть и увековечить свою мощь с помощью силы и жестокости. Людям в тех землях с детства внушается, что сила превыше добродетелей. Наказание за любое мелкое ослушание несоразмерно сурово. И если случается, что кто-то из таковых, будучи прежде сам рабом, страдающим он гнёта своего хозяина, делается по какой-то причине свободным, богатеет а, затем, сам становится господином – то нередко становится намного более жесток по отношению к своим бывшим собратьям, кем он был сам до недавнего времени. С этим, как говорят мои собеседники, ничего поделать нельзя, эти люди так воспитаны. Наше поощрение или, чего хуже, выказывание заботы, развратит их и воспримется как проявление слабости, а хозяин потеряет всякое уважение. Поэтому-то и следует выбрать разумную середину для них между страхом и разумное заботой – что как раз есть равнодушие и требовательность. Так они говорят.

Один из них, далее, привёл мне пример бунта в Кампании два года назад, где рабы жестоко расправились с господином – и этим доказывал мне, что это как раз произошло из-за незнания их природы. Я же, зная этот случай почти что досконально, возразил, что это было на вилле некоего Гая Фульвиция, сына богатого плебея. Если же называть вещи своими именами, он был ничтожеством, недостойным памяти своего отца. Получив от отца огромное состояние, он его прокутил менее чем за полгода. Деньги развратили его; он погрузился в пучину распутства и, как следствие, боги извратили его разум: он изыскивал все более и более изощрённые развлечений. Будучи римлянином по рождению, он был варваром в душе. Рабы восстали из-за его жестокости. Причиной тому стала казнь семьи раба за намерение к побегу, и остальных двенадцати рабов за то, что, зная об этом, не известили господина. Началось же всё с того, сказал я, что один раб был статен и красив, таков же был и его сын – мальчик одиннадцати лет. Господин отобрал его от отца и матери и развлекался с ним сам и потом давал своим гостям. В конце концов мальчик умер. Но у этого раба был другой сын. Семья раба замыслила побег. Кто-то узнал это и выдал их. Затем были пытки без разбору, и уже после этого произошёл мятеж… Я сказал, что не бывает следствия без причины. После этого кое-кто со мной согласился, но далеко не все. Взгляды как у нас с женой редкость среди римской знати. Но мы с Плинией до сих пор не изменили им, и со времени лишь убеждаемся в их правильности.

Я сказал, что моя супруга полностью разделяла мои взгляды. Но её отношения с новой рабыней превзошли мои ожидания. Я заметил, что Плиния общалась с ней, не подчеркивая свою власть. Сама же нубийка оказалась необыкновенно скромна и с душевными качествами редкими для молодой женщины. Видя, что Плиния так приблизила её, она никогда не позволяла себе возгордиться и хвастать о благоволении госпожи другим рабам, всем своим видом подчеркивая, что лишь одна из них; при этом её речь была неизменно учтивой, а поведение кротким.

Все выше к тому, что я знал множество примеров, когда господа, приближая рабов и поверяя их в свою жизнь, убивали остатки добродетелей, которые те имели, превращая их в жадных и развращённых существ. Плавт хорошо это показал в «Привидении».

Мой дом мне достался от отца, и когда отец умер, я решился на реконструкцию. Я расширил атриум, кое-где сделал перегородки, кое-где сломал стены. Многие украшали стены яркими фресками. Римляне далеко не мастера в этом. Другое дело, когда ты приглашаешь греков или этрусков, которые знают в этом толк; толк в секретах приготовления красок и технику мазка. Такие мастера очень ценились, ибо их роспись была превосходна. Нанять их было весьма дорого, и немногие из знати могли позволить себе это. Те же, кто хотел, но экономил на качестве, пользовались услугами низкопробных ремесленников – особенно разбогатевшие плебеи и вольноотпущенники: они раскрашивали стены немногим лучше, чем внутренности лавок и лупанариев. Мы с Плинией находили это безвкусным. У нас было мало фресок, то есть, почти что не было. Поэтому кто-то, возможно, находил наш дом скучным.

Кто-то, но не мы. Плиния, придумала так, что он по-новому заиграл красками. Она украсила двор и атриум (не говоря про прилегающую землю) редкими цветами и растениями, превратив наш старый дом в царство Флоры, и даже поставила её статую на лужайке. У неё был искусный помощник, Калх (увы, третий год уже как в мире ином), который ей во всём помогал и давал советы как правильно расположить растения, чтобы цвета не наслаивались друг на друга, или как правильно что-то посадить или подрезать.

Плиния искренне получала удовольствие от нового занятия, и уже через три года наш дом расцвёл. Не было ничего более умиротворяющего, чем летним днём сидеть в тени, созерцать цветы и слушать пение птиц.

… Но я ушёл в сторону от рассказа о новой рабыне. Итак, нубийка была поселена в комнату на двоих, предназначенной для служанок. Эта была чистая комната с отоплением, подававшимся через каменные воздуховоды (за такие инженерные изобретения я горжусь земляками), а рядом во дворе была каменная чаша, вода из которой шла из городского акведука – всегда чистая и свежая вода. Новое место было разительным контрастом с её прежней конурой с заплесневелыми стенами и кишащей мышами, где это создание жило.

Я сказал «создание». Я проговорился. Я испытывал к ней симпатию, и ничего не мог с этим поделать. Однако, здесь было и нечто другое – то, что мне подсказывала интуиция, а она подсказывала, что в этой рабыне есть какая-то тайна. Однако всё, что я сказал выше относительно моих ощущений, было лишь дополнением к главному. Главным же было то, что я выкупил её у набатейца только и ради Плинии, так как очень надеялся на её помощь жене. О том, что это будет за помощь, я расскажу потом.

У этой рабыни был особый тип красоты, отличной от Апеннинской, восточной или какой ещё. Вытянутое лицо, широкий лоб и тонкий подбородок. Тонкий правильный нос. Большие широко посаженные тёмно-карие глаза с почти детским выражением, при этом очень проницательные, с длинными ресницами и тонкими длинными бровями. Чуть припухлые губы, под которыми были белоснежные зубы. И черные как смоль густые волосы, которые она укладывала сзади и закалывала на затылке костяной заколкой. По римским или греческим меркам она была худа, и комплекцией, скорее, напоминала египтянку. В теле её не было лишнего жира, талия её была узка, у ней была красивая, правильной формы грудь. Походка её была плавной, осанка и посадка головы просто царственна. Для меня было загадкой почему такой сквалыга как Ахаб не нажился на её продаже торговцам плотскими утехами. Денег вырученных за её одну ему бы хватило с лихвой на пару новых лавок.

Она сама не знала сколько ей лет. Как-то взяв её в город, Плиния зашла в храм Минервы. Там у входа сидела гадалка, которая, по слухам, редко ошибалась. Плиния заплатила ей и попросила сказать кто эта девушка. Нубийка села напротив неё. Они долго смотрели в глаза одна другой. Гадалка сказала, что ей восемнадцать. Она, также, сказала, что Деба была из знатной семьи, но их землю разорили египтяне, а её саму продали в рабство набатейскому купцу.

***

Стоял прекрасный солнечный день.

Я сидел в кабинете и перебирал документы и не заметил когда она вошла. В её руке были восковые таблички, иначе церы, в которые я делал заметки.

– Мой господин забыть это в саду, – сказала она. – Госпожа найти это и просить меня передать ему.

Я кивнул. Мой стол был завален свитками.

– Поблагодари госпожу и положи это вот сюда, – сказал я, указав на широкую скамью рядом куда обычно приносили мне еду если я задерживался.

Девушка наклонилась. Она носила свободную тунику на восточный манер. Когда она наклонялась, мой взгляд невольно упал в широкую прорезь на груди. Я отвёл глаза.

Деба выпрямилась, и сделав поклон, собралась уйти.

– Постой, – сказал я. – Я хочу тебя спросить что-то.

– Что хочет спросить господин? – повернулась она.

– Ты сыта? Мне сказали, что ты мало ешь.

Она улыбнулась. Она была тронута.

– Нигде не спрашивать меня об этом, кроме как в этом доме. Я нигде не видеть, чтобы слуг так вкусно кормить. Но я привыкла есть мало.

– Тебе не нравится наша еда?

– Это очень вкусный еда, мой господин. Просто я другая. Я могу долго без еды. Но я могу много работать.

– Если ты не будешь есть, ты не сможешь много работать. Я прошу тебя есть как все.

– Как хочет мой господин, – сказала она и сделала короткий поклон.

Она молчала. Я смотрел на неё. Я не хотел, чтобы она уходила.

– Деба, я спрошу тебя кое о чём… Можешь не отвечать, если не хочешь.

– Господин не надо спрашивай меня хочу я или нет. Я служи ему. Я буду делать то, что он хочет. Господин может спросить меня всё, что он хочет. И я буду говорить правду.

– Хорошо. – Я сделал паузу. – Ты красива, Деба.

– Благодарю, мой господин.

– Наверное это тебе говорили и другие.

– Да, мой господин.

– Скажи… сколько мужчин было у тебя?

Я заметил румянец на её щеках.

– Когда я жила на мой родина, у меня был хашэ, как это…женх.

– Жених.

– Да, жених. Он был хороший человек. Его имя Тумо. Когда пришёл Египт, он защити меня. Египт убил его, – её глаза стали грустными. – Это был только мужчина я знай.

– И когда тебя продали никто не пытался завладеть тобой?

– Я хочу что-то сказать мой господин. Я не такая как все. Боги с мой земля дали мне что нет другие. Я могу лечить болезни. Но я могу делать плохо. Когда Египт продал меня Ахаб, он вёз меня на корабль. Люди с корабль платить ему, чтобы владеть меня. Он взял деньги и разрешить им. Их было четыре. Один из них имел кувшин со змей, он хотел продать змей в Рим для врач… Они схватить меня. И когда они подойти делать мне плохо, я стала молить богиня Мохаш с мой земля. Один раз в мой земля я спасла раненый змей и лечить его. Змей знать это и не кусай меня… Этот раз я сильно смотреть на кувшин со змей. Богиня Мохаш слышать меня. Она разбить кувшин. Змей ползти и кусай два человек. У этот змей сильный яд. Оба они умереть. За это меня сильно бить. И у хозяин Ахаб был страх. С этот день все называть меня… как это… ведьма. И больше ни один заставил меня силой любить.

После её слов с моих уст сошла горькая усмешка вроде «уж так устроен этот мир». Её история была, возможно, одна из десятков, а то и сотен ей подобных. Она смогла избежать унижения потому, что то ли ей в самом деле помогли её способности, то ли её боги. Но сотням другим таким же, как она, посчастливилось гораздо меньше.

Я был, однако, удивлён тому, что она сказала о себе. Моя интуиция не подводила меня: в этой девушке определённо есть тайна. И эта тайна начинает открываться.

Она подняла голову и вдруг тихо произнесла:

– Почему мой господин спрашивать меня это?

Я пожал плечами.

– Не знаю. Мне просто любопытно, – сказал я. И в самом деле, зачем задавать такие вопросы, не подумав как молодая красивая рабыня может это истолковать.

– Любо…что?

– Любопытно.

– Я понимай, – кивнула она.

– Мы говорим «я понимаю».

– Я панимайу.

– Так лучше, – сказал я. – Я хочу, чтобы ты подтянула латинский. Я найму тебе учителя, твоей госпоже нужна грамотная служанка.

– Я очень благодарна господину, – и она снова поклонилась.

– Расскажи ещё мне о себе.

Она посмотрела мне в глаза и тут же отвела взгляд. В Риме, как и везде, царило негласное правило, что раб не может смотреть долго в глаза своему господину. Поэтому даже среди свободных можно было легко определить вольноотпущенника по этой привычке, которая не пропадала с годами.

– Что мой господин хочет знать? – спросила она.

– Расскажи, что ты делала у Ахаба.

– Я готовила. Я знай как готовить много вкусный пища. Ещё я знай травы и специи. Я убирала таверна. Ещё я могу петь. И когда я петь, в таверне ходил много людей слушать меня. И я могу лечить. Я лечить много людей. Ахаб знай это и брал много деньги за это.

– Я знаю, Деба. И я хочу, чтобы ты помогла своей госпоже.

– Я буду делать это с любовь к ней. Никто не относиться раньше ко мне так, как она.

– Хорошо, – сказал я. – Я многое узнал о тебе. Теперь я знаю, что гадалка, к которой вы ходили, сказала правду.

– Это я позволить ей. Если бы я нет, то она бы никогда не узнай это. Я позволить ей. Для господин и госпожа, – повторила она.

Я сделал непонимающее лицо.

– Я сказать раньше мой господин, что я не такая, как все, – продолжила она. – Я имею то, что другие нет. Я позволить ей читать меня. Но я сильнее, чем она. Когда она читать меня, я читай её. Только я не сказала, что я читай в ней. Я теперь знаю, что она теряй сына на войне, и что она очень-очень больна и скоро умирать.

Я промолчал и подумал, размышляя о предопределении, о котором я слышал у стоиков, что возможно, это девушка неслучайно оказалась здесь. Что-то вспомнив, я опустил голову. Затем снова взглянул на неё.

– Можно просить мой господин мне уйти? – робко спросила она. – Меня ждёт много работа.

– Да. Конечно. Ступай, – сказал я и сделал жест рукой.

Она поклонилась.

На моём столе лежали свитки из библиотеки. Один из них был из Египта. Я пытался прочесть его. Он был раскрыт и, упав, раскрылся ещё больше. Показывая ей жестом уйти, я нечаянно задел его рукой. Деба тут же присела его поднять. Складка туники на её плече соскользнула вниз, едва не полностью оголив её грудь. Нубийка, заметив мой взгляд, тут же смущённо прикрылась ладонью и поправила складку. Перед тем как отдать свиток мне, она взглянула на текст и чуть улыбнулась.

– Почему ты улыбаешься? – спросил я.

– Я прошу простить мой господин, – виновато сказала она.

– Тебе не за что просить прощения. Просто скажи что тебе показалось смешно.

Она посмотрела мне в глаза и поспешно отвела взгляд. Что за глаза у неё…

– Этот папирус, господин.

– Он что-то тебе напомнил?

– Не он, слова в нём.

Я поднялся со стула и подошёл к ней.

– Ты хочешь сказать, ты знаешь иероглифы…

– Да, мой господин.

– И ты говоришь на египетском?

– Да, мой господин.

Я был удивлён.

– Я его осваиваю с трудом. Я думал, я один из немногим в Риме, кто делает это. Ксэ шер мэдэв ти-бу кетте л'кемт?

– Тив, мэд са фу дар мхетек, и таа-би кемте ду нур фаем шхама, хемэфт…

– Довольно… и никакого акцента. Откуда ты знаешь язык?

– Египт второй язык в наш земля, господин. Но мы говорим на м'ера. Он родной язык нам. Мы зовём Египт «шамри».

– … а сами они себя зовут «тaмри».

– Мой господин хорошо заметить это, – улыбнулась она. – Это наша как это… игра слов. Шамри в наш язык значить э-э… червь, который пьёт кровь.

Я усмехнулся.

– Пиявка. Что ж, боги одарили ваш народ юмором. Но почему вы прозвали их так?

– Мы долго были вместе. И боги Египт были наши боги. Но многие из нас начали понять, что Египт хотят лишь наш земля и власть, – взволнованно произнесла она. – Они не хотят чтобы мы говорить наш язык. Они пришли с много солдат к нам. Они думай, что они лучше всех и только они могут решай за нас. Они приказывай служить другой народ, как и… – она вдруг резко замолчала.

Я подошёл ближе.

– Как и Рим?

Она тут же опустила голову.

Я протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову.

– Смотри мне в глаза.

Она посмотрела мне в глаза. Это были бездонные блюдца полные детского испуга.

– Я прошу простить, мой господин! Я неблагодарна ему. Я очень плохо сказать. Я не должна так говорить. Мой господин должен наказать меня! – У неё задрожали губы.

– Ты ещё ничего не сказала. Но то, о чём ты подумала правда для тебя. Твоя честность не заслуживает наказания. Тебе не за что любить Рим, как и Египет. Ступай, твоя госпожа ждёт тебя.

Она в слезах выбежала из моего кабинета.

Я двинулся в атриум, взял деревянный молоток и ударил по бронзовому гонгу, подвешенному рядом со статуей Флоры. Пришел Порцир и Малла, старшая служанка. Я дал знак Порциру удалиться.

– Малла!

Она поклонилась и приготовилась слушать.

– У нас новая служанка. Она трудолюбива и скромна. Но её одежда весьма открыта, а она из южных земель. Если она заболеет, госпоже придётся искать другую. Позаботься выбрать ей новую одежду.

– Всё исполню, господин.

Мне часто приходилось лгать во чьё-то спасение. Говоря это сейчас, я подумал о своём.

III

Папирий Курсор

У нас ещё гостила сестра Плинии. Септимия сказала, что её подруга дала ей деньги, чтобы сшить столу, платье для замужних женщин. В Ариминуме, где она проживала, не было искусных портных. Перед приездом она записала мерки, снятые с подруги, однако то ли потеряла, то ли забыла этот клочок папируса, и за это сильно корила себя. Когда Септимия увидела Дебу, то очень обрадовалась, ибо у рабыни был такой же рост и вес. Она пригласила портного, который снял мерки с нубийки.

Через четыре дня портной сделал работу и прислал готовое платье. Примерку решили сделать в атриуме, куда падало больше света. Я направлялся в сад и прошёл позади них по коридору. Мимоходом меня угораздило повернуть голову и бросить взгляд в тот момент, когда Деба сняла с себя одежду и взяла столу из рук Маллы. Каким-то образом нубийка почувствовала мои глаза и быстро повернула голову. Я отвернулся и проследовал дальше.

Я находился в саду некоторое время. Закрыв глаза, я практиковал упражнения персидского «слепого» боя, когда Ритигир разыскал меня.

– Господин! Важные гости посетили твой дом. Они ожидают тебя.

Моя туника была мокра от пота. Недоумевая, я умыл лицо и руки и поспешил посмотреть кто это.

… Жена с сестрой и рабыня находились ещё там. В следующий момент из вестибюля показались два человека. Один был в тоге с пурпурной окантовкой. Он был в годах, но хорошо выглядел. У него были короткие седые волосы, гладко выбритое лицо и надменный непроницаемый взгляд. Его звали Тит Папирий Курсор. Он был один из самых влиятельных людей в Риме. Его сопровождала красивая элегантная женщина на вид намного моложе его по имени Фабия Амбуста, которая была его женой. Рядом с ней стояла девочка, её дочь.

Я совершенно не был готов, что столь высокое лицо с семьёй посетит мой дом. Если такие знатные гости приходят без приглашения или уведомления накануне, это знак особого расположения. Но я не понимал, чем я заслужил его внимание.

– Сенатор, – сказал я растерянно, – это большая честь для моего дома. Я несказанно польщён визитом и прошу простить меня за ненадлежащий вид. Если сенатор даст мне время, я сейчас же переоденусь и распоряжусь накрыть стол для столь уважаемых гостей.

Он улыбнулся:

– Не стоит, советник. Это я должен извиниться за свой визит. Но я просто не мог не айти, чтобы увидеть славного патриота, о котором говорит весь Рим.

Вероятно, он имел в виду историю с поимкой карфагенина. Я сделал почтительный кивок. Следом Плиния. Следом её сестра. Следом Малла и Деба, которые склонили головы до пояса.

Тут я заметил, что Фабия, пробегая глазами по всему дому, вдруг неожиданно заострила своё внимание на нубийке. Её лицо сразу же переменилось. Вид рабыни вызвал у неё сначала удивление, а затем негодование. Склонившись к уху сенатора, она что-то быстрое ему зашептала. Деба же, как только увидела Фабию, вдруг побледнела, стала беспокойна и, казалось, дай ей волю, она тут же выскочит комнаты…

Лицо сенатора после слов его супруги тут же приобрело недовольный вид. Он кивнул, а его седые брови нахмурились. Однако, видимо, больше поддавшись замечанию своей жены, нежели тому что на самом деле он чувствовал, он, кашлянув, изрёк с несколько наигранным сарказмом:

– Советник Капитул. Гм… я так понимаю, это примерка? – он показал пальцем на Дебу – … но, тем не менее… тем не менее, стола – не просто наша одежда. Это наш символ. Свободные римлянки считают её предметом гордости. Многие из них сказали бы, что весьма оскорбительно видеть это на теле рабыни…

Я был смущён его фразой. Я совершенно не подумал об этом раньше. Плиния и Септимия, как казалось, смущены ещё больше.

Я кивнул.

– Это правда, и я благодарю сенатора за мудрое замечание. Я прошу прощения у достойных гостей и обещаю, что впредь не допущу подобного непочтения, – произнёс я и повернулся к Малле: – Немедленно снять!

Малла тут же подала знак рабыне – и они быстро удалились. Септимия последовала вслед за ними.

Я подозвал Плинию, и мы с ней подошли ближе к гостям.

– Достойный сенатор и его супруга окажут мне честь, если разделят нашу трапезу.

– Нет-нет, – повторил сенатор. Его лицо вновь приняло благообразное выражение. – Мы cыты. И, как я сказал, я зашёл лишь просто выразить тебе признательность лично от себя за поимку опасного врага Рима…

Я почтительно кивнул.

Он перевёл взгляд на мою жену и участливо поинтересовался:

– Как твоё здоровье, Плиния? Болезнь оставила тебя?

Плиния вздохнула и собралась ответить…

– Её болезнь подобно Борею, – опередил её я. – Треплет наш семейный корабль. Внезапно налетает и рвёт паруса, и так же стремительно уходит. Мы не знаем причин.

– А что говорит доктор Грациан?

Я вздохнул.

– Он делает всё, что возможно, и он весьма сведущ. Но, увы, как и мы, он не знает причину.

Папирий сочувственно покачал головой. На лице его жены, однако, я заметил, скорее, интерес чем сочувствие.

Возникла небольшая пауза.

Папирий огляделся.

– Я бывал здесь как-то давно. Ты был ещё мал. Я помню эти стены, когда твой отец приглашал меня. Но совсем не узнаю это место.

– Это правда, сенатор. Я перестроил дом. Можно пройти и посмотреть.

– Охотно. Пусть твоя жена сопроводит меня…

– Плиния, – попросил я.

Она кивнула и взяла сенатора под руку.

Я заметил, как Плиния, уходя, бросила мне через плечо тревожный взгляд. Они удалились.

Я подошёл ближе к Фабии.

Дождавшись когда они уйдут, я оглянулся по сторонам и тут же повернулся к ней, едва сдерживая себя:

– И у тебя хватает наглости приходить в мой дом!

– Она поправилась, – ухмыльнулась Фабия, кивая в сторону моей жены. – Ей следует пересмотреть диету и заняться гимнастикой, или дочь винодельщика растостеет, а тебе придётся искать любовницу в Субуре.

– Замолчи…

– Ты мог бы быть полюбезнее. Мы всё-таки оказываем честь тебе.

– Честь мне? Сколько в тебе яда! Оставь при себе внимание моей семье…

Я огляделся. Поблизости не было слуг.

– Зачем ты это делаешь? Зачем ты здесь? – тихо спросил я.

– Чего ты шепчешь? Ты чего-то боишься? – с усмешкой произнесла она. – Муж просто просил меня сопроводить его.

– И ты его послушала! Ему же всё равно, ты знаешь. Ты хочешь сказать, ты покорно согласилась, хотя могла бы отказаться, найдя тысячу причин не появляться здесь!

Фабия пристально посмотрела мне в глаза. Тот же самый. Тот же взгляд за столько лет. Она опять усмехнулась.

– Ты говорил, что не держишь на меня зла. Ты лгал мне, Луций.

– Не тебе, не тебе говорить о лжи.

Фабия не ответила. Отвернувшись, она медленно направилась в дом. Затем остановилась и оглянулась, видя, что я стою на месте, как бы приглашая меня проследовать за ней.

Она проследовала к атриуму и там остановилась что-то наблюдая.

Я, подойдя, остановился рядом.

Из атриума раздавались детские голоса и смех.

Квинт сидел на краю бассейна рядом со светловолосой девочкой его же возраста. Оба свесили голые ноги в воду и о чём-то оживлённо беседовали. Это была её дочь. Эмилия была очень похожа на неё.

Фабия повернулась и чуть улыбнулась:

– Ничего не напоминает?

Я вынужден был признать.

– Кто-то сказал: время повторяется в наших детях.

***

Нас связывала давняя дружба и уже назревавшая любовь. Мне казалось, что всё это теперь забыто и осталось давно в прошлом. Как бы прошлое не досаждало нам и не всплывало в памяти, я думал боги положили этому предел, и то, что произошло между нами, теперь лишь история.

Нам не суждено было быть вместе. Моей женой стала Плиния Орестилла, а не Фабия Амбуста. Всё это время я искренне надеялся, что разрыв с ней не сделает нас врагами, и я вёл себя с Фабией сообразно тому, что я думал. Но дальнейшие события показали, что я ошибся.

Вскоре после моей женитьбы она тоже вышла замуж. Мужем её стал человек известный – квестор Гай Эмилий Циск. Циск был старше её на двадцать один год. Я знал, что он любил и заботился о ней. Хотя, не был уверен, любила ли Фабия его так же, ибо ходили слухи, что она изменяла ему. Я, также, знал, что Циск хотел иметь сына. Но у них родилась дочь, появлению которой он, впрочем, тоже был рад.

Их брак был недолгий, ибо через четыре года после свадьбы её муж таинственно исчез.

Циск уехал по делам за пределы Рима. В своей миссии он был доверенным лицом сенатора Тита Эмилия Лентула, коему приходился племянником. Этот сенатор и ещё несколько с ним были в конфликте с Титом Папирием Курсором, нынешним мужем Фабии, и его друзьями. Причиной конфликта, как мне рассказывали, были земли на северо-западе недалеко от Вульции, где были обнаружены большие залежи меди. Обе группы, представлявшие интересы состоятельных людей, стремились как можно быстрее договориться с местным муниципием на право разработок. Сами же местные не выказывали никому предпочтения, так как и те, и другие предлагали равные условия. Таким образом, это был лишь вопрос времени – кто раньше доберётся до Вульции, чтобы провести переговоры, у того и будет больше возможности получить прииски. Я упомянул, что Эмилий Циск представлял одну группу. Другую группу от Тита Папирия Курсора представлял некто Тертулл. Этот Тертулл выехал из Рима раньше на день и поехал по довольно окольному, но лучшему пути, половину которого он проделал по мощённым дорогам. Ибо стоял октябрь и было дождливо. Циск же выехал из Рима на день позже, уже зная, что Тертулл опережает его. Для того чтобы добраться быстрее, он выбрал кратчайший путь через лес и поля. Однако, ни он, ни трое его сопровождающих так и не добрались до Вульции. Спустя пять дней после его исчезновения были организованы поиски, но они ни к чему не привели. В одном месте около дороги был обнаружен обширный обвал земли глубиной до сорока локтей. Местные говорили, что это зловещее место, ибо до того там стоял этрусский некрополь, который землевладельцы перенесли в другое место (а на самом деле просто свалили в кучу урны с прахом, многие из которых при этом оказались разбиты) а саму землю отдали по выпас скота. С той поры там начали случаться разные несчастья. Один раз молния ударила в хозяина поместья, убив его и его сына. Другой раз был падёж скота. И вот, в третий раз случился этот провал земли. Местные думали, что духи этрусков мстят за осквернение некрополя.

Так или иначе, муж Фабии пропал, и их недолгий брак закончился. После полугодового траура Фабия снова вышла замуж. На этот раз её мужем стал едва ли не самый влиятельный человек в Риме.

Род Папириев древний, но не такой знатный. Тит Папирий из семейства Курсоров был первый, кто взлетел столь высоко. При всех достоинствах, Папириев невозможно сравнивать с Фабиями – одних консулов там было семь со дня основания Рима, не говоря о сенаторах, военачальниках и множестве других чинов, что они получали на службе республике. Фабии очень влиятельны и богаты. Я догадывался о причинах их брака, и не только я. Фабия вряд ли бы охотно согласилась стать женой престарелого сенатора. Я, также, знаю, что не её родители выходили на него, а сам сенатор приложил усилия, чтобы заполучить её в супруги. Думаю, брак был даже не решением её отца, а решением их рода. Причины были политические. Для сенатора союз с Фабиями обещал поддержку его деятельности. Фабиям же этот брак давал следующее: Папирий уступал им половину в концессии по добыче железной руды в Умбрии, отдавал сто сорок югеров земли с виноградниками к югу от Лация, латифундию в Кампании с шестидесятью рабами, а также сто тысяч сестерциев непосредственно семье невесты. Была ли при этом счастлива Фабия с ним как жена и как женщина – этот вопрос я оставляю, так сказать, за скобками.

Знал ли сенатор о том, что у нас прежде были отношения с его женой? Разумеется, и, полагаю, наверняка держал в уме последствия когда у мужчины и женщины в расцвете лет, если им снова позволить видеться, может возгореться прежняя страсть. Но он, также, знал, что Фабия слишком умна, чтобы бросить на него тень. С другой стороны, он так же знал, что мой брак с Плинией Орестиллой не был желанием моих родителей, а исключительно моим, то есть, нашим желанием быть вместе… Но то знал он. Я же знал то, что ожидать от Фабии можно чего угодно. При этом она всегда выйдет сухой из воды.

Теперь я скажу несколько слов о самом сенаторе. Я в курсе чего он достиг в политике. Но я знал и о слухам, ходивших вне её. Например, что сенатор далеко не был идеалом супружеской верности: вплоть до старости он охотно проводил и проводит время с гетерами. От одной из них у него даже родился сын, которого он не принял, а выслал вместе с матерью за пределы Италии дабы избежать кривотолков. Его первая жена, которую он взял, когда ему было за тридцать – скончалась от эпидемии африканской лихорадки, бушевавшей в Риме. Она родила ему сына. Папирий очень любил его. Когда его сыну исполнилось восемнадцать, он хотел сделать из него офицера и направил к легату Юсту в числе делегации на Пелопонесс, где тот изучал военную подготовку спартанцев. Там произошло несчастье. Во время учебных стрельб, одна из стрел попала в его сына. Это был действительно несчастный случай. Стрела пронзила юноше шею – и он умер на месте. Папирий сильно переживал его смерть. Он сделался суеверным и стал думать, что, возможно, боги мстят ему за деяния его предков – у Папириев были основания для подозрений. Он стал посещать магов и оракулов по всему Средиземноморью. И вот некто Теобул, прорицатель в Галикарнасе, которого особо почитали, предрёк, что его женой станет римская женщина с именем на F; у неё будут светлые волосы и особый знак выше лобка – родимое пятно в форме морского конька, и эта женщина родит ему сына… Всё это я узнал от племянника сенатора, который был сильно пьян и оттого словоохотчив. Предсказание, кстати, оказалось необычайно точно. Я говорю это без всякой иронии. Но о последнем обстоятельство насчёт родимого пятна у Фабии я не знал: при всех моих с ней до моего брака отношениях, я не делил с ней ложа; сделай я это, то известил бы сенатора о родимом пятне столь редкой формы, избавив его от утомительного путешествия в Галикарнас – здесь я позволю себе толику чисто латинской иронии.

Меня всегда поражало как мы противоречивы: я имею в виду гремучую смесь латинского практического ума и этрусских суеверий. Это явно произошло от смешения кровей. Я, в отличие от Фабии (о ней рассказ впереди), не уверен, что двести лет назад моими предками были лишь латиняне. Из-за этого смешения у нас всегда, образно, две головы. Все римляне смотрят вперёд, но крепки задним умом. Глядеть «одновременно в разные стороны» есть природная черта римского характера. Не случайно Янус – только наш бог, и ни у одного народа нет похожего. Мы можем восхищаться логикой греков и делать точные инженерные сооружения, а на следующий день пойти гадать по печени животных и полёту птиц о своей удаче. Так мы уже живём много веков, и это кажется странно. Я мог бы развить тему, но боюсь обидеть наших богов…

Заканчивая об их браке добавлю, что Фабия была беременна от него, но у неё случился выкидыш и она потеряла ребёнка. У них должен был родиться мальчик. Так что прорицатель из Галикарнаса не солгал. Он также предрёк, что ребёнок сенатора будет наследником. И если умер первый, Папирий сделал вывод, что это будет следующий ребёнок. Но после выкидыша Фабия вот уже несколько лет не может зачать. Ходят слухи (сам я этого не знаю, и уж точно ни за что не стану её спрашивать, даже если б мы расстались друзьями), что дело, собственно, не в ней, а в старом сенаторе.

***

– Квинт, Эмилия, хватит плескаться… Ступайте в комнату, живо. Квинт, покажи Эмилии свои рисунки.

Услышав меня, дети послушно встали и ушли из атриума.

Фабия повернулась ко мне.

– Они милы, не правда ли?

– Пожалуй.

– Он очень похож на тебя.

Я промолчал.

– А твой младший на неё, – добавила она.

Я не хотел, чтобы она продолжала.

– Зачем ты говоришь это?

– Я лишь знаю, что когда придёт время у них может быть ровно так же. Ровно так же. Если захотят боги.

Мы вернулись в сад. Плиния и сенатор уже поджидали нас.

– Флора благословила ваш дом. Какой славный сад показала твоя супруга, – похвалил он.

Плиния скромно улыбнулась.

– Мне нужно поговорить с твоим мужем, – сказал ей Папирий.

Я догадывался, что он неслучайно пришёл ко мне в дом.

Мы удалились, а Плиния направилась к Фабии, которая стояла поодаль и рассматривала скульптуру аллегории счастья в виде нимфы играющей на кифаре. В отношениях моей жены и Фабии была неприятная предыстория, и я хорошо понимал, что Плинии будет нелегко оставаться наедине с ней. Но таковы правила патрицианского этикета – лицемерного свода правил, требующего чтобы жена патриция не оставляла в одиночестве другую жену, в то время как общаются их мужья. Обратное было бы расценено как непочтение. Хотя порой искренне непочтение лучше фальшивого участия.

***

Мы неспеша прогуливались по садовой аллее.

Сенатор по-отечески держал меня под локоть.

– Я вспоминаю твоего отца. Он гордился бы тобой, – сказал Папирий.

– Для меня честь слышать похвалу из уст благородного сенатора, – польстил я в ответ и, сделав паузу, спросил: – Могу я узнать как прошло голосование о квотах для кузнечных артелей?

– Было непросто. В сенате есть те, кто связан с торговцами из Тарента, а оттуда идёт дешёвый металл. Мы снизили квоты для наших артелей и увеличили пошлину на их изделия из бронзы. Но нельзя перегибать палку. Мы оставили ту же пошлину на медь.

– Весьма мудро. Весьма мудро, сенатор.

– Внешние связи ведут люди претора Лициния, но в последнее время работы прибавилось. Новые обстоятельства требуют новых решений, а почтенный Лициний не всегда к этому готов.

– Я много раз обращался к нему и всегда находил понимание, – заметил я.

– Это правда, но он стар и ему не уже хватает былой хватки. Ему нужен преемник.

– У сената уже есть на примете тот, кто его сменит? – живо поинтересовался я, ибо для моей работы было крайне важно знать кто будет новым. Претор по внешним делам не просто давал советы – он руководил префектом, которому подчинялась тайная служба Рима.

Сенатор кивнул.

– Да, у нас есть на примете один человек в самом расцвете сил, и у которого могло бы быть большое будущее в политике. Кроме того, он достойный сын отечества.

Эта фраза пробудила ещё больше любопытства во мне. Мне очень хотелось узнать кто будет влиять на мою работу.

– Я буду обязан сенатору, – сказал я, – если он приоткроет для меня завесу тайны и назовёт имя…

Он остановился и повернулся ко мне. В его холодных глазах блеснул огонёк, а губы растянулись в хитрую улыбку.

– Ты не догадываешься?

Я открыл рот…

– Рассмотрение твоей кандидатуры не вызовет долгих споров, – сказал Папирий. – Я имею достаточный вес в сенате. Даже мои недруги, прознав о том, что ты сделал для Рима, не будут возражать. Утверждение в народном собрании пройдет быстро. Риму нужны верные сыны.

Я не верил своим ушам.

– Это награда за твоё усердие, – добавил Папирий.

– Почему я?

– Потому, что ты это заслужил.

Я смотрел на него растерянно, так и не придя в себя от услышанного.

– Но это невозможно, сенатор. Это будет нарушение закона. Мне тридцать пять, а возрастной ценз для претора не меньше сорока.

– Это так, – ответил Папирий. – Но, учитывая твои заслуги перед отечеством, сенат сделает исключение.

Он вдруг взял меня за плечи.

– Это высокое доверие, которое сенат оказывает тебе, и это моё личное доверие. Я хочу доверять тебе. Доверять тебе как сыну, понимаешь? – Он испытывающе смотрел мне в глаза. – Что ты скажешь?

Не скрою, я был очень взволнован.

– Это великая честь для меня, но…

– Но?

– Мне нужно подумать.

Он отпустил руки.

– Тебя что-то смущает?

– Да, сенатор. Я думаю о работе, которую я оставлю. Она дело всей моей жизни. И я думаю о тех, кто рядом со мной, и о тех, кого уже рядом нет. И ещё: уходя на такой высокий пост, я боюсь утратить свои навыки…

– Тебя смущает только это?

– Нет, не только. Но это в первую очередь.

Он улыбнулся.

– Не думай, что работа претора будет легче работы старшего советника тайной службы. У Рима есть враги и друзья. Есть враги, которые притворяются друзьями, и наоборот. Твой опыт и знание людей пригодятся тебе. И не думай, что твоя прежняя работа останется без преемника. Рим не оскудел на людей чести.

Я отвёл взгляд, собираясь с мыслями. Наконец повернулся к нему.

– Сенатор, если такое доверие оказано мне, я буду обязан его оправдать…

– Несомненно.

Я подумал, что мог бы согласиться тут же, прямо сейчас, если бы думал лишь о карьере или положении в обществе. Но я не мог этого сделать. Мне нужно решить где я больше принесу пользы: на моём нынешнем или будущем месте… и, повторю, я был взволнован.

– Сенатор, это не вопрос чувства долга, а лишь вопрос оценки себя. Могу я просить дать мне некоторое время на принятие решения?

Папирий смотрел на меня и внимательно изучал моё лицо. Наконец понимающе кивнул.

– Риму не нужны тщеславные проходимцы. Я даю тебе неделю. После этого ты скажешь мне свой ответ.

***

Когда мы проводили их, Плиния направилась в свою комнату. Проходя по коридору, она заметила фигуру сидящую на корточках и прижавшуюся к колонне.

Подойдя близко, она с удивлением увидела, что это была Деба. Нубийка вздрагивала.

– Что с тобой, милая?

– Мне нехорошо, госпожа…

– Ты больна?

– Я не больна, просто я кое-что узнала.

– Что ты узнала?

– Это очень нехорошо, что я узнала…я прошу простить мою госпожу…

Она упала на пол без чувств.

– Малла! – закричала Плиния.

***

Моя жена сидела и плела украшения из цветных нитей. Рядом в бронзовой тарелке лежал серебристый бисер. Плиния искусно плела ожерелья и браслеты и, смею утверждать, они были лучше изделий кустарей продающих это на Виа Сакра, у храма Геркулеса или на Талусе, по два асса за штуку. Моя жена делала это красиво, и делала просто ради удовольствия. Изготовив, она сразу дарила их всем, кого знала. Плетя нити и насаживая бусины, Плиния говорила, что это её успокаивает и приводит мысли в порядок. Помню, когда я вернулся из Египта, где получил ранение, и вошёл в дом, а она вот так же сидела и плела нити. «Когда я останусь вдовой, я смогу этим зарабатывать на хлеб» потом грустно пошутила она. Мне не понравилась её шутка.

Плиния продолжала плести, опустив глаза и перебирая пальцами нити. Я подошёл и прикоснулся к её подбородку. Она посмотрела на меня и через силу улыбнулась, пытаясь этим показать, что всё хорошо.

– Она опять тебе что-то наговорила? – догадался я.

Плиния вздохнула. Её вздох означал, что Фабия-таки пустила в ход свой язык. Она снова перевела взгляд на нити.

– Зачем он приходил? – спросила она, продолжая плести.

– Мы говорили о некоторых делах. Прости, что оставил тебя наедине с ней.

– Нелегко быть женой советника Капитула.

Я положил руки ей на плечи.

– Женой претора Капитула, – поправил я.

Она прекратила плести и подняла глаза.

– Вопрос утверждения будет формальным. Мое жалование возрастёт в три раза. Претор Луций Капитул будет ходить в тоге с широкой красной каймой в сопровождении шести ликторов, поднимать правую ладонь, приветствуя толпу, вот так… – я вытянул руку и напустил важную мину на лицо, а затем рассмеялся. Потом произнёс вполне серьёзно: – Я больше не буду рисковать жизнью в мирное время, Плиния. Я, ты и дети будем вместе.

Глаза моей жены засияли. Она встала и прильнула ко мне, а я крепко её обнял.

Бисер в тарелке, который она опрокинула, вставая с места, серебряными брызгами расплескался по полу.

Фабия

Как я сказал, я знал её с детства. Наши семьи дружили, хотя спустя годы их отношения охладели – вмешалась политика. Родители наши часто приглашали друг друга в гости. Они любили посиделки по случаю какого-то торжества; посиделки с роскошными обедами, куда приходило ещё три-четыре семьи. Когда я узнавал, что мы идём в гости к кому-то, либо гости собираются у нас, для меня это было большим событием, так как я знал, что кто-то из гостей обязательно припас мне подарок, и что я увижу других детей, с которыми смогу поиграть.

Мы были одногодки. Я впервые увидел её когда мне было семь. Её отец подвёл ко мне девочку с золотистыми волосами и серо-зелёными глазами. «Это Фабия. А это Луций», – представил он нас друг другу и удалился.

В свои семь Фабия была очень умна. Она хорошо читала и знала много историй. Кроме того, у неё была восхитительная коллекция расписных глиняных фигурок, и когда она подарила мне одну из них, я был просто на небесах от счастья.

Прошло время. Мы не виделись шесть лет. Её отец был человеком сведущим в инженерном деле и часто уезжал по долгу службы в разные места. На сей раз его направили руководить строительством акведука на север Италии. Он уехал туда вместе с семьёй.

… Когда он вернулся в Рим, я снова увидел её. Фабия изменилась так, что я едва её узнал. Она стала на пол-головы выше меня. Голос её стал ниже, а на груди появились бугорки. Глаза её были чуть подведены и казались ещё выразительней чем прежде, а в ушах были тонкой работы золотые серьги. Именно тогда на её тонких губах появилась та улыбка, которая не спадает до сих пор. Язык у неё и раньше был хорошо подвешен, а теперь стал острым как бритва. Она часто подтрунивала надо мной, причём довольно едко и, думаю, нарочно в присутствии моих друзей. Помню, меня это злило. Как-то раз она вовлекла меня в спор о предках. Со мной стоял мой закадычный приятель Геллий. У меня были неплохие отметки в школе, но, тем не менее, она превосходила меня в истории и географии. Она заявила, что в её жилах течёт истинно латинская кровь без всякой «вольской, самнитской и прочей собачьей примеси». Я заметил, как Геллий, у которого отец был самнит, покраснел и нахмурился. Фабия сильно кичилась своими латинскими корнями и знала свою подноготную до шестого колена. Она гордилась белым цветом кожи и светлыми волосами. Когда я сбился на деяниях моего деда, она стала смеяться надо мной; а когда Геллий возразил, что люди менее знатные делали для отечества больше чем многие родовитые, она передразнила его самнитмкий акцент. Я пришёл в ярость от её насмешек, и едва не бросился на неё с кулаками. Но тут случилось неожиданное. Она вдруг переменилась в лице. Тонкая язвительная улыбка исчезла с её губ, а в глазах появилось сожаление. «Я редкая дрянь, Луций, я знаю это» тихо произнесла она. После этого подошла совсем близко, наклонила шею и поцеловала меня в щёку. Затем, видя моё смущение и даже испуг, ушла прочь.

Здесь я позволю себе немного отвлечься от своих детских воспоминаний, ибо то, чем хвасталась Фабия совсем не редкость а, скорее, правило для нас. Я убеждён, что мы – самая высокомерная нация в мире, а римские патриции – верхушка этого высокомерия. Наше чувство превосходства не имеет границ; это не просто сидит у нас в крови, это написано на наших лицах: где бы ты ни был, ты везде распознаешь чванливого соотечественника по глазам, губам и поднятому подбородку, даже не слыша его речи. При этом не имеет значения, что другие народы старше и мудрее нас. Те же, чьи корни подобно Фабиям, идут из Лация от начала Рима, такие считают себя избранниками богов и сливками нации. Они чрезвычайно горды за своё происхождение, которое они всячески выпячивают, начиная с архаичного произношения. Они могут время напролёт хвалиться своей родословной, и по два раза в день протирать пыль с бюстов предков, но им никогда не придёт в голову задаться вопросом по праву ли являются теми, за кого себя выдают.

Продолжу о Фабии. Тем временем, круг её общения расширился. Я узнал что среди её знакомых появилась некая Цецилия Спурина – девица, которая была старше её на два года, но в свои пятнадцать выглядела на все двадцать. Про неё ходили разные слухи, о которых не принято говорить, разве только на ухо друг другу. Случилось так, что она затащила Фабию в Субуру, одно из самых злачных мест в Риме, кишащее всяким сбродом. Там она нашла в одном из борделей смотрителя, с которым до этого договорилась за пару сестерциев позволить наблюдать из укромного места все сцену между девицей и клиентом. Но вышло так, что когда они возвращались назад, то натолкнулись на патруль. Офицер хорошо знал её отца, человека уважаемого в Риме. Он задержал их и сразу послал человека к её отцу. Если отец Цецилии был разбогатевший простолюдин, то отец Фабии был человек из знати с безупречной репутацией. Он был в гневе от известия где нашли его дочь. И он позже наказал её так, что та запомнила на всю жизнь… Офицер поклялся ничего не говорить. А смотрителя борделя прежде грозились заключить в тюрьму за нарушение статьи Туллиева закона «О нравах», но ограничились тем, что заставили заплатить штраф, приказав строго-настрого молчать. Обо всём это я узнал гораздо позже…

И вот день спустя, когда наша семья пришла к ним в гости, я не увидел Фабии. Я спросил её отца где она. В ответ он буркнул «занята!». Наши матери ушли в сад, а отцы стояли в атриуме, беседуя. Её отец что-то оживлённо расказывал моему. Наконец мы все вышли из дома и, минуя сад, пошли по дороге, ведущей к конюшням. Встав неподалёку, я увидел, как перед конюшней находится повозка набитая навозом. От навоза порядком воняло, и я не понимал почему мы пришли сюда. Два раба выгребали навоз, грузя его в тележку, которую третий раб вёз в сад, чтобы удобрить землю. Теперь я думаю, её отец нарочно подвёл нас, чтобы мы видели это. Потому, что там была она. Для неё же то, что мы видим её (и особенно я) было гораздо большим унижением, чем то, то это видят рабы. Захлебываясь от слез, растрёпанная и жалкая, она делала то же, что и они. За одним исключением. В то время как рабы это делали деревянными лопатами, она делала это голыми руками. Её тонкие белые руки были покрыты зловонной бурой слизью. Маленькая гордая патрицианка, соль римской земли, вдруг оказалась не солью, а тем, что она переносила холёными руками. Отец хотел унизить её. Вытаскивая очередную охапку из телеги, Фабия споткнулась и упала, перепачкав лицо и волосы, под смех рабов и кривую улыбку отца. Её плач перешёл в истерику. Тут она поймала мой взгляд. Думаю, она умереть была готова, лишь бы только здесь не было меня. Наши родители развернулись пошли дальше, я же остался на некоторое время и продолжал смотреть. Странно, но то, что я видел совсем не вызывало у меня злорадства. Я сочувствовал Фабии. Наконец она бросила навоз и встала, замерев на месте, глядя в мою сторону. Она смотрела в мою сторону, но не на меня. Сжав губы, она исподлобья смотрела в спину своего отца.

Жизнь продолжалась. Где-то через месяц с небольшим я узнал невесёлые новости из их дома: случилось несчастье. Её отец потерял зрение. Предположительно, из-за сильного отравления. Некий раб затаил злобу за то, что был несправедливо наказан – до этого он не должным образом завязал седло на лошади хозяина, вследствие чего отец Фабии упал и вывихнул руку так, что врач еле её вправил. Раб сделавший это, вины не признал, утверждая, что проверил всё сам два раза, а как развязался ремень он не знает. Но его наказали. Раб этот был родом из скифских земель и обладал буйным нравом. Едва оправившись от наказания, он затаил злобу на хозяина. Его изобличила Фабия. Она сказала, что видела, как он пробрался на кухню и тайком подсыпал что-то в чашу, предназначенную для господина. Когда его схватили, он клялся, что это был не он, а молодая госпожа обозналась. За то, что сделал, раб этот был наказан смертью. Отец же Фабии остался незрячим до конца жизни… Тем не менее даже оставаясь незрячим, это достойный человек продолжал трудиться. Обладая хорошей памятью и опытом, он руководил строительством самых разных сооружений и, даже не имея возможности видеть, составлял точную картину на слух из рассказа своих подчинённых. Я не слышал, чтобы хоть одно из его построек разрушилось вследствие ошибки.

***

Прошло ещё четыре года и я повзрослел, а Фабия из девочки превратилась в красивую девушку. Родители баловали её во всём. Характер Фабии мало изменился. Её высокомерие, бившее прежде из неё ключом, никуда не делось. Но если раньше оно отталкивало, то теперь, как ни странно, притягивало. Я говорил, что Фабия с детства была умна. С тех пор багаж её знаний вырос и теперь она блистала эрудицией: свободно говорила по-гречески, брала уроки риторики и хорошо играла на арфе, занималась скульптурой, делая достаточно талантливые фигуры. Её познания не только превосходили мои, но даже многих взрослых. При этом она умела одеваться и была весьма изысканна в выборе украшений. В компании своих сверстниц Фабия задавала тон; она была выше на голову любой и поэтому, несмотря на своё высокомерие, была объектом всеобщего восхищения. Думаю, Фабия чувствовала это и умело пользовалась, ибо уже тогда у неё выработалось умение подчинять себе людей.

Я уже сказал, что Фабия к шестнадцати годам расцвела, и многие мужчины заглядывались на неё. Не скрою, мне весьма льстило быть с ней. И не только потому, что она была красива, но потому, что я ощущал себя несомненно более взрослым в её присутствии. Ей, по правде говоря, полагалось иметь в компании не меня, а юношу за двадцать лет, бросающего деньги направо-налево, сына какого-то сенатора. Была в ней и другая черта, связанная с проницательностью необыкновенной для её лет. Она изучала человека и затем выносила оценку. Этой оценкой было или «да», или «нет». Или чёрное, или белое. Если она находила кого-то для себя положительным – что было довольно редко ввиду её высокомерия, то она восхищалась им, или ей, без всякой меры, не позволяя и йоты сомнения или полутонов. А если же играла на чьей-то слабости, то играла весьма жестоко. Я расскажу об одном случае, когда я невольно стал свидетелем, увы, не сказать инициатором такой игры.

Был летний день. Мы гуляли по Авентину и свернули в сторону Скобяного Рынка.

Фабия была в тот день особенно хороша. Говоря о предках и латинской крови, она тем не менее, надела этрусский хитон зелёного цвета (к слову, опять о том насколько противоречива она была), который ей очень шёл.

Проходя мимо кузнечных рядов, Фабия обратила внимания на ковку. Точнее на того, кто это делал. Это был рослый раб. На его голое по пояс тело был надет кожаный фартук. Пот и копоть покрывали его торс, игравший мышцами от каждого удара молотка. Красный от огня металл гулко звенел, искры дождём сыпались вниз. Фабия задержалась у изгороди и стала смотреть на него широко раскрыв глаза. Раб заметил это, и украдкой бросив исподлобья быстрый взгляд, продолжал стучать молотком. Фабия не сводила с него глаз. Раб чувствовал это. Наконец он опустил молот, поднял голову и распрямился. Их взгляды пересеклись. Взгляд Фабии спускался вниз по его телу. Она приоткрыла рот. Затем отведя голову и закрыв глаза, провела пальцами от уха вниз до ключицы. Раб не отрываясь смотрел на неё. Это было очень дерзко с его стороны. Фабия подняла подбородок и медленно пошла. Он стоял, опустив молот и провожал её взглядом. Он не отводил взгляд – пока хозяин не заметил это и не накричал на него.

Она рассмеялась и повернулась ко мне:

– Видишь, мне по силе соблазнить любого, Луций Капитул, никто не устоит передо мной!

Я перевёл взгляд на убогого человека в грязной тунике с клеймом на плече, выбирающего гвозди.

– Даже такого? – спросил я.

– Даже такого.

Я покачал головой.

– Это невозможно. Ты не сможешь соблазнить раба как бы ты ни старалась, ибо в последний момент он вспомнит о суровом наказании. Это отрезвит его как бы сильно ты не возбудила в нём страсть.

– Заключим пари? – предложила она.

– Идёт. Делай ставки.

Она чуть подумала и произнесла:

– Если я соблазню раба, мы пойдем в храм Венеры на праздник… – она чуть замедлилась, на ходу придумывая… – ты там снимешь тунику… упадёшь ниц и воскликнешь громко, чтобы все слышали: «не Венере поклоняюсь, но тебе, Фабия Амбуста, богиня соблазна!».

Я догадывался, что она будет играть по-крупному. Но не думал, что настолько.

– Это будет богохульство и меня накажут, – сказал я.

– Мальчик испугался? – она прищурила глаз.

– Нет, я согласен. Моя очередь.

– Говори, что ты хочешь.

Я смотрел на неё, бегая глазами по её уже зрелым формам и думая: а не сыграть ли мне так же, как она. Не очень чистые мысли против моей воли лезли ко мне в голову. Я проглотил слюну и тут же укорил себя за это. Даже если это пари, моё чувство к Фабии уже нельзя было назвать просто дружбой. Однако это не было и любовью, скорее, это лишь зарождалось. То, что зарождалось во мне было возвышенно и без всяких грязных… скажем, не таких грязных мыслей, хотя я и боялся поддаться безраздельно своей природе: Венера уже пробудила во мне мужчину. Мне было только шестнадцать, но уже думал о той, кто помимо страсти, разделит мои самые сокровенные тайны и которая станет мне верным спутником на всю жизнь. При всей моей тяге к Фабии, я колебался, ибо я видел в ней то, что смущало меня, а иногда даже пугало.

– Я хочу, чтобы ты, – сказал я, перебирая в голове возможные варианты, и брякнул первое и не самое умное, что мне пришло в голову, – … что бы ты поцеловала Геллия.

Она удивилась:

– Самнита с лицом проснувшегося филина?

– Когда-нибудь тебе подрежут твой острый язык, – усмехнулся я. – Ну, так что, богиня соблазна?

Она положила руки мне на плечи.

– А разве тебе мой поцелуй не нужен? – спросила она.

– Это само собой.

Она изогнула брови с притворным негодованием и бросила словно актёр невидимым зрителям:

– Само собой. Гляньте-ка! И этот наглец что-то болтает о моей гордыне.

***

Я проиграл пари. Но в своё оправдание скажу, что Фабия схитрила. Тот раб был пьян и глуп. Перед этим она, взяв меня за руку, приволокла в какую-то таверну поблизости; причём во внутренний двор, заставив сначала ждать, затем делая знак быстро бежать за ней, чтобы проскользнуть мимо глаз прислуги, и спрятаться за телегой. По поведению Фабии я догадывался, что она на ходу придумывала что ей делать, сама ещё не зная как она поступит. Однако я не понимал почему мы должны прятаться здесь, как какие-то воры. Вскоре, однако, выяснилось, что вором там был другой. Но обо всё по порядку…

Греки разбавляют вино водой сильнее чем мы, поэтому, как мне кажется, оно у них менее терпкое и более пресное. Наши сорта вроде рецинского или мулсума принято пить малоразбавленными; оттого они более вкусны, но, вместе, больше пьянят. По этой же причине греки не боятся давать своего вина рабам, которое, как они думают, их лишь бодрит. В Риме давать вино рабам запрещено. Также, заметил я, что если человек не пил вина долгое время (например, солдат лишенный его в походной жизни), а потом в какой-то день выпил, то пьянеет он намного быстрее, и от меньшего количества выпитого, нежели тот, кто пьёт регулярно. Что касалось рабов, то были случаи, когда кто-то из них совершенно отвыкнув от вина в рабстве, но, получая неожиданный доступ, крадёт и выпивает, думая что это никак не повлияет на него, ибо до рабства он пил даже больше – на самом деле становится быстро пьян уже после одной чаши, не управляет собой, а затем совершает что-то преступное. Хозяевам на этот счёт предписывалось строго следить и наказывать виновника.

Как я сказал, тот раб, прислуживавший в таверне, был вором. Мало того, что вором, он вёл себя гнусно, не заботясь ни репутации своего хозяина, ни о том, что если б он был болен чем-то, то мог заразить посетителей, когда таким образом пил вино. Всё сказанное мной вот к чему… Мы заметили, как он, подойдя к одной и амфор, прислонённых к стене, вместо того чтобы взять её и тащить в таверну, отошёл в сторону и что-то извлёк из трещины в кладке стены. Когда он вернулся к амфоре, мы увидели в его руке два прута. Оглянувшись по сторонам, он одним прутом проткнул воск запечатавший горло амфоры, проделав там дыру, а затем вытянул его. Снова оглянувшись и убедившись что никто его не видит, он быстро вставил другой прут, который оказался не прутом, а длинной тростинкой – мы поняли это потому, что он склонился и стал пить. Так он стоял согнувшись и сосал, как комар кровь, вино через эту тростинку, пока вдоволь не напился. Затем вытянул тростинку вытер губы и плотно запечатал воск. Однако нести амфору он не спешил. Он присел на скамью перед дверью.

Дальше случилось вот что.

В самом центре двора стояла каменная чаша с водой. Фабия вышла из укрытия и, как бы не видя его, двинулась к этой чаше. Там она, всем своим видом показывая, что страдает от зноя и, стоя спиной к месту, где находился я – сначала оголила плечо, спустив хитон до локтя. Затем взяла в левую пригоршню воды и отёрла его. Я, понятно, видел лишь её лопатку, но тот раб, полагаю лицезрел грудь Фабии. Этим она дразнила и меня. Я чувствовал себя на месте раба и моё сердце колотилось. Потом, невзначай оглядевшись, заметила, что раб уставился на неё – она улыбнулась ему и тут же, якобы, стыдливо спохватившись, натянула край хитона на плечо, закрыв свою грудь. Меж тем, раб уже был на ногах. Как бы случайно оглядевшись кругом и чуть задержавши свой взгляд на месте где был я, Фабия хитро скривила губы, словно говоря «а теперь смотри, что будет дальше» и вновь повернулась к рабу. Она подобрала края хитона и оголила бедро. Раб смотрел не моргая. Зачерпнув в ладони воды, она стала отирать бедро. Выше колена. И ещё выше. Точно так же другую ногу. Закончив, она вновь зачерпнула пригоршню, направила её к губам и, надув щёки, дунула на неё. Брызги разлетелись вокруг. Она засмеялась. И это дуновение было подобно спущенной тетиве. Ибо раб, прежде стоявший как заколдованный, сорвался словно пёс с привязи и, забыв о страхе и чувстве верности хозяину, стрелой ринулся к ней. Так я убедился, что Фабия Амбуста сполна владела искусством соблазна.

… Я всякий раз с отвращением вспоминаю это пари; потому что мог прекратить это как только увидел, что раб обезумел и бежит к ней – я мог бы остановить его. Но я чего-то ждал. Мне, к моему стыду, было любопытно увидеть что он будет делать. Мне до сих пор унизительно от того, что я выбежал из укрытия лишь в тот момент, когда он повалил её на землю и стал рвать на ней одежду, а Фабия истошно вопила, не на шутку перепугавшись. Я же был тогда словно заколдован и, что самое постыдное, оттащил его не я, а другие люди. Прошло много лет, но я до сих не могу это забыть и вспоминаю это с великим стыдом и отвращением к себе.

Без сомнения, раб тот был подл, глуп и похотлив. Что же касалось Фабии, она подвергала себя большой опасности. Она явно переиграла и была напугана: нельзя было предугадать как раб поведёт себя. Он мог бы её сильно ударить, а то вовсе убить, ибо был не в себе. Когда же на её крик сбежались люди, он протрезвел. Он плакал и умолял простить его, прекрасно понимая, что ему за это грозит. Его хозяин, чтобы замять скандал с дочерью из такого семейства был готов на всё. Фабия, к тому же сказала, что он воровал вино. Наказание раба было очень суровым. Я сказал Фабии, что боги видят: это мы сами виноваты и за воровство раба следует крепко выпороть, на не наказывать за попытку насилия над ней. Она, однако, настояла на своём. Я узнал, что его пытали раскалённым железом пока не прожгли ему внутренности и он умер в страшных муках. Так закончилась его жалкая жизнь. Но, всё же, то была не скотская, а человеческая жизнь, с которой мы так жестоко решили поиграть…

***

Я сдержал слово. На празднике в храме Венеры при большом скоплении людей, я сбросил с себя тунику, оставшись в узенькой повязке едва прикрывавший мне промежность – и пал ниц перед ней. Прерывая пение гимнов, я прокричал так, что эхо стен отразило мои слова: «не Венере, но тебе поклоняюсь, Фабия Амбуста, богиня соблазна!»

Пение гимнов оборвалось, воцарилась тишина. Жрец гневно посмотрел на меня, а люди обомлели от моей наглости. Под возмущенные крики, я бы схвачен и вытолкан вон…

Я не помню когда в последний раз мой отец был так зол. Когда я вошёл в его комнату, там стояла прислуга, и он отдавал распоряжения. Он выгнал прислугу и закрыл дверь. Он велел мне стоять и слушать. Я стоял, низко опустив голову, и слушал, а он ходил вокруг меня и говорил. Он начал тихо, но раздражаясь всё больше, повышал голос. Он сказал, что я опозорил наш род, а для патриция нет ничего хуже родового позора. Он сказал, что его брат, сенатор Луций Ветурий Филон отчитывал его как мальчишку. Он сказал, что его самого хотели выдвинуть на важную должность, но теперь из-за меня об этом можно забыть. Я чувствовал стыд. Я молчал и смотрел в пол, так как мне нечего было сказать. Наконец он успокоился. Он спросил меня был ли я пьян тогда. «Нет, – ответил я. – Я не был пьян. Это было пари. Это было делом чести. Я проиграл пари, отец». Он долго смотрел мне в глаза, словно желая прочесть в них ответ. Думаю, мой ответ ему не был нужен. Он догадывался, что здесь была замешана Фабия. Он лишь глубоко вздохнул и сказал, чтобы я убирался с его глаз долой.

Отец сделал щедрые пожертвования храму Венеры. Помимо них за мой проступок курия назначила мне общественные работы сроком на месяц при храме, где я наряду со слугами и рабами подметал полы, подливал масло в светильники, мыл колонны и стены, что-то переносил, и всё тому подобное. Работа внутри храма была легче для меня чем вне его из-за шуток и насмешек. Когда я мёл прихрамовую площадь, молодые загорелые торговки в теле перешёптывались и откалывали что-то вроде «ну-ка, обнажись передо мной, красавчик, чем я хуже?». Я краснел, отшучивался или не отвечал вовсе.

Плиния

Всё произошло именно так: быстро и неожиданно, словно невидимая рука направила нас друг к другу. И за это мы оба теперь несказанно благодарны судьбе.

Ей был девять, когда они приехали в Рим из Пиценума, спасаясь от галльских набегов. Её отец был незнатного рода и имел сабинские корни. На севере у её отца был земельный надел, и он занимался виноградарством. Продав землю за гораздо меньшие деньги чем она стоила, он купил землю в Лации, чтобы продолжить дело. На остатки денег он нашёл полуразваленный домик на окраине Рима, куда отправил семью, состоящую из жены, троих детей и одной служанки. Отец навещал их два раза в неделю, но и иногда и того реже. Воспитанием занималась мать.

Вскоре Плиния и её сестра пошли в школу. Наше образование позаимствовано у греков. Их же система разнится от сословия к сословию, так же и у нас: люди с достатком нанимают для своих отпрысков именитых педагогов, как правило греков, которые учат детей на дому, в то время как родители небольшого достатка отправляют детей в частные школы – там преподают учителя за гораздо меньшие деньги. Бедные же учат детей в общественных школах или людусах, где из предметов преподаётся лишь письмо и счёт. Считается, что ученик обученный педагогом на дому, лучше успевает по-сравнению с теми, кто ходит в школу. Но это не совсем так. В Риме есть две частные школы (об одной из них я расскажу позже), где уровень педагогов очень высок.

Первые два года в Риме, по признанию Плиния, были тяжелы для неё. Помимо холода зимой, нехватки денег на уголь и скудной пищи, были и тяготы душевные, ибо для неё, привыкшей к тишине, природе и простору, жизнь в городе казалась невыносимой. Но прошло два года, и жизнь наладилась. Её отец хорошо разбирался в сортах винограда и выбрал те, которые пригодны для здешней почвы. Кроме того, он знал толк в смешивании и умел выбрать нужную пропорцию для того, чтобы вино обрело свой «нрав». В своём труде он не забывал воздавать почести Вакху и Церере, жертвуя суммы на устроение празднеств – а боги, очевидно, благоволили ему в ответ. Поэтому, имея небольшое имение и малое число работников, он добился того, что его вино заслужило похвалу среди знати. Ещё больше лести его вину добавил Велий Фортунат, известный римский гурман; человек жизнерадостный и большой знаток вин, он однажды распробовал его вино и раструбил об этом всему Риму. Таким образом дела отца Плинии резко пошли в гору. Вскоре он купил новый, более просторный дом и теперь постоянно проживал с семьёй в Риме, а в поместье нанял толкового управляющего.

Мы познакомились на званом ужине. Помню, как я открыл дверь и вошёл. Плиния сидела возле окна и что-то тихо напевала. На коленях у неё была видна маленькая кошка, которая подпевала своим мурлыканьем. Плиния была смущена. Увидев меня, она погладила кошку и, поцеловав в темя, поставила её на пол. У Плинии были большие карие глаза, овальное лицо и волнистые волосы. Когда она заговорила, я услышал мягкий голос. Моя будущая жена была мила и привлекательна, но не ослепительная красавица. Или, как бы это сказать лучше… она не стремилась подчеркнуть это. Она была не так щепетильна к своей внешности, как Фабия. Она не использовала масла для кожи или искусно увивала волосы, или подводила глаза и губы. Она не стремилась утвердить себя перед мужчиной с помощью чего-то внешнего. Её красота была другая и в другом. Но это я разглядел уже после.

Как всякая девушка, Плиния мечтала найти достойного и любящего супруга. Но в Риме лишь отцы определяют судьбу дочерей. Она была готова смириться с выбором отца. Тем не менее неустанно молила Юнону о том, чтобы та направила мысли отца на верную стезю в поиске мужа для его дочери. Теперь, оглядываясь назад, когда мы счастливы в браке и имеем детей, я вижу, что Юнона услышала её.

Странно, но после первой встречи мы не искали повода встретиться вновь. Новые встречи произошли непредвиденно. Следующая случилась через шесть дней после первой и, опять же, после визита их семьи в наш дом. Точно так же и другая. Третья, однако, была только между нами. Она произошла случайно на одной из улиц Рима, где я встретил её в сопровождении подруги. Кажется, это было недалеко от портика Руфия. Я говорю так потому, что ни я, ни она, на самом деле не питали никаких планов о продолжении знакомства, а всё, что произошло после, произошло как бы волею судьбы.

Эта третья встреча решила всё. Плиния попрощалась с подругой, и мы остались вдвоём. Мы долго гуляли. Я что-то ей говорил, уж не помню что, а она с интересом слушала. Затем уже я слушал её рассказ о галлах, и том как им чудом удалось избежать плена. Это был грустный рассказ. Я проводил её до дома. После чего спросил, могу ли я прийти к ней, чтобы снова увидеть её. Она ответила, что почтет это за большую честь.

***

Здесь я хотел бы немного отвлечься от воспоминаний о свиданиях с моей будущей женой и вспомнить одно поразительное событие, которые случилось именно в ту, третью встречу. Тогда я не придал этому значения, но теперь, с годами, размышляю над тем что я видел и слышал, и это не выходит у меня из головы.

Как сейчас помню, день близился к вечеру, и я провожал Плинию до дома. Мы находились в районе где-то между Мугонием и Велией. Мы шли и разговаривали. Затем мы свернули на Виа Сакра и прошли шагов сто вдоль древней стены, известной у нас как Энейская. Люди, проходящие мимо нас, не вызывали нашего любопытства. За исключением одного человека. Этот человек заметно выделялся из толпы. На первый взгляд, он был совершенно растерян. Вид его был таков, будто или заблудился, либо не понимал как он сюда попал. Так бывает с чужестранцами, либо с теми из стариков, у которых отшибло память. Я сказал про стариков, потому что на вид тому человеку было не меньше семидесяти. Щеки его покрывала густая щетина с проседью, а само состояние его было крайне усталым, не сказать, измождённым. Однако он твёрдо стоял на ногах, бросая удивлённые взгляды по сторонам. Я не придал бы этому значения – мало ли какие люди бродят по Риму, если бы не одно обстоятельство: когда он обратил взгляд на меня и Плинию, он моментально преобразился и сделался необыкновенно взволнован. Мы с ней заметили это. Увидев нас, он тут же вытянул руку, видно, стараясь привлечь наше внимание, но вдруг опустил, словно сожалея, что заставил нас остановиться. Мы, однако, остановились и посмотрели на него с удивлением. Вдруг губы его задрожали, а из глаз потекли слёзы. Я тут же подошёл к нему, оставив Плинию в стороне. Теперь я рассмотрел его лучше. Лицо его было ничем не примечательное. Но оно чем-то напомнило лицо моего родного деда. Что-то удивительно знакомое было в его облике; нечто неуловимое из Ветуриев, я затрудняюсь сказать что именно – его ли голос, лоб, разрез глаз или пропорции тела. Но он этот человек показался мне удивительно знакомым. Когда я подошёл к нему, он увидев меня, опустил глаза, видимо стесняясь своих слёз не приличествующих мужчине, и лишь тихо вздыхал. «Что такое? Что случилось, почтенный? – спросил я, осторожно тронув его за плечо. – Тебе нужна помощь?». Он не отвечал мне. Наконец поднял глаза. Посмотрев на меня, он вдруг успокоился и попробовал улыбнуться. Он долго рассматривал меня с некоторым интересом и удивлением. Как я сказал, этот старый человек при многом том, что имел во внешности свойственного нашем роду, совсем не был моим родственником. Ни ближним, ни дальним. Я подумал, что Рим – большой город и здесь масса похожих людей, если уж я сам видел молодых людей похожих на меня, а мои друзья путали меня с другими на улице. Тут я увидел в его левой руке один предмет, который не заметил раньше. Это были вавилонские часы, вещь крайне редкая для наших мест. Я видел их лишь единственный раз (уж не помню где) и был восхищён простотой их работы и искусством стеклодувов. Заметив, что я бросил на них взгляд, он переложил их в другую руку. Они теперь стояли у него на ладони и он разглядывал их с удивлением, словно ребёнок увидевший необычную игрушку. Песок струился из одной сферы в другую.

– Ведь так не должно быть, правда? – наконец медленно, слегка сдавленным голосом, словно человек который не слышит самого себя, произнёс он.

– Что-то не так? – спросил я.

– Песок, – кивнул он. – Он не должен уходить снизу вверх.

Я опять поглядел на часы.

– Он и не уходит cнизу вверх. Он падает сверху вниз, – сказал я.

– Ты просто этого не видишь. Но ты… ты будешь это видеть.

Я опять удивлённо посмотрел на него. Он не пояснил своих слов.

Я собрался ещё спросить его, как вдруг он перевёл глаза с меня на Плинию. Увидев её, он вдруг снова испытал непонятное волнение, и я вновь заметил, как слёзы снова выступили у него на глазах. Я обернулся и тоже посмотрел на Плинию, пытаясь определить что же так опечалило его, потому что ничто в Плинии не вызывало моего беспокойства. Увидев как я обернулся, она улыбнулась мне. Я снова посмотрел на него. Его поведение было странным, хотя по виду он не был пьян и не казался сумасшедшим.

Мне отчего-то стало жаль его. Я не знал причину его горя, но мне захотелось ему помочь. Возможно, Плиния напомнила ему кого-то – может быть, жену, дочь или сестру, не знаю. К тому же, я хоть и сказал, что внешность тут не при чём, но, глядя на него, невольно вспомнил о дедушке Сиксте, который не так давно умер и которого я очень любил. Слёзы в глазах человека так похожего на моего деда, тронули меня.

Я было открыл рот, чтобы снова спросить что его так печалит… Но он опередил меня и произнёс те самые слова, над которыми я размышляю до сих пор.

Он перестал смотреть на Плинию и перевёл взгляд на меня.

– Когда наступит тот день, пусть она не возвращается, – произнёс он.

– Какой день? – спросил я, недоуменно глядя на него.

– Пусть она не возвращается принести что-то назад.

– Что принести? О чём ты говоришь?

Мы стояли и смотрели друг на друга. На его же лице тревога перемежалась с грустью. Я так и не понял что он говорил, и не стал допытываться. Как я сказал, вероятно у него было какое-то горе, либо он в самом деле страдал душевным расстройством. Я лишь вздохнул и, развернувшись, направился к Плинии.

– Кто он и чего ему нужно? – спросила она.

– Я не знаю, – пожал я плечами. – Он странный. И говорит странные вещи.

– Что он говорит?

– Неважно. Пойдем.

И мы снова двинулись в сторону её дома. Сделав шагов двадцать, я бросил взгляд через плечо. У Энейской стены уже никого не было.

***

После той встречи, я снова пожелал увидеть Плинию, но не смог. Я захворал. У меня случился жар, и я слёг на две недели. Не скрою, я очень хотел знать что она думает обо мне. Но я, также, понимал, что с моей стороны будет бестактно спрашивать её об этом, потому что она скромна и никогда сама этого не скажет…

Когда я выздоровел, я пришёл в их дом. Она была не первая кого я там встретил. Я увидел её брата Децима – шустрого и разговорчивого малого, который исполнил моё желание о тайных мыслях Плинии. Как я понял, она не знала, что я был болен и истолковала это по-своему. «Привет тебе, славный Луций, – тараторил он, жуя грушу и громко чавкая, – … матушка ей говорит «чего ты ревёшь, глупая?», а она: «Луций больше не придёт, я что-то не то сказала ему!», и сильней ревёт, а матушка ей: «что ты что себе вообразила, глупая? Ты неровня ему, они знатные патриции».

Если бы я мог описать глаза Плинии, когда она увидела меня тогда. Я впервые обнял её.

Всё это время я держал в уме наши отношения с Фабией: я знал, что рано или поздно Плиния о них узнает и мысленно готовился к этому.

Мы встречались всё чаще и чаще. В отличие от Фабии, моё чувство нарастало очень быстро и вскоре перешагнуло грань дружбы, хотя не достигло такой же ясной неопределённости как в отношениях с Фабией.

Я не оговорился, назвав эту неопределённость «ясной», ибо наши с Фабией отношения достигли кульминации, когда мне лишь следовало сказать себе самому (и заодно ей тоже) просто «да» или «нет».

Вы тогда спросите, что же я чувствовал к ним обеим? Мой ответ будет таков. Я чувствовал, что огонь, оставленный в моём сердце после свиданий с Фабией был ярок, но быстро прогорал. После же встреч с Плинией моё сердце было подобно сосуду наполненному тёплым маслом, которое грело ещё долгое время. Боюсь, и это будет неточное сравнение. Я плохой поэт и мне далеко до метафор.

Я не прилагал никаких усилий и не торопил время. Наконец настал момент, когда я и Плиния решили что будем вместе… Но чем больше наше чувство росло, тем более я замечал как её глаза вдруг без видимой причины делались грустны, словно некая тайная мысль терзала её. Она не назвала мне причину, как я не выспрашивал. Вскоре, однако, я догадался что тяготило её. Она узнала о Фабии.

Тогда я честно рассказал ей, что мы дружим с детства. Но я сказал, что мы не сделали выбора и, конечно, мы с Фабией не делили ложа. Она внимательно слушала мой рассказ. Когда я закончил, она посмотрела на меня и проговорила, едва сдерживая слёзы: «Я не хочу мешать вам. Фабия Амбуста красива и умна, у ей знатная семья. Зачем я тебе нужна, Луций?» – «Ты нужна мне потому, что я искал тебя всю жизнь, – сказал я и добавил: – Теперь мой поиск закончен. Просто скажи согласна ли ты стать моей женой.» Ответ я прочёл в её глазах. Они сияли как солнце после дождя.

Фабия же, видя мою перемену, не могла понять что со мной произошло. Мы виделись всё реже и реже. И вот, настал день когда я и вовсе перестал заходить к ней и отвечать на записки её посыльных. Вскоре у нас произошёл окончательный разрыв, о котором я ещё расскажу.

Я помню день, когда пришёл к отцу для разговора. Отец стоял у окна, держа листок какого-то растения из гербария и рассматривал его. Я спросил как он находит Плинию Орестиллу. Отец молча продолжал рассматривать листок. Затем сказал, не поворачиваясь: «она славная девушка и, наверное, станет кому-то доброй женой». Я сделал шаг вперёд и произнёс: «она станет моей женой, отец». Он тотчас обернулся и внимательно посмотрел на меня. Затем подошёл ко мне. Он вдруг понял, что с Фабией у меня было кончено. Я подумал, он спросит почему. Но он не спросил. И, думаю, вряд ли хотел знать причину. Тогда я сказал: отец, я прошу твоего благословения на брак. Он долго не отвечал, затем вздохнул и промолвил: «Ты знаешь наши традиции. Но есть традиции в традициях. В роду Ветуриев отцы никогда не принуждали сыновей к выбору жён. Не буду я и. Если ты решил, да будет так».

Я преклонил колено. Он возложил ладони мне на голову.

Ода шесту канатоходца

Я прежде рассказал об отношениях с Фабией с нашего детства и до шестнадцати лет. Теперь я расскажу о них, когда нам стало по двадцать и до того, как я встретил Плинию.

Так принято, и это дань традиции происхождения, что, встречаясь, молодые люди и девушки из нашей среды держатся чопорно и несколько зажаты из-за довлеющей ответственности за слова и действия, которые могут быть истолкованы превратно или, чего хуже, перерастут в слухи и сплетни. Дело не в возможном вреде для их юношеской репутации (хотя и это тоже) а, главным образом, для репутации их родителей и рода как такового. Репутация для римского патриция это всё. Знать печётся о репутации с пелёнок, ибо без неё не построить ни карьеры, ни заиметь симпатий простых граждан.

Всё это, однако, не касалось нас с ней. Мы умели лицедействовать, ибо без этого римской знати никуда. Просто тогда, как для многих это было естественной чертой характера, для нас это было лишь игрой. Мы, особенно, Фабия – умели различать фальш за фасадом правды. Мы сохранили всю нашу детскую искренность друг к другу и к тем, с кем были близки.

Вспоминая о своих чувствах к Фабии тогда – я подчеркиваю, тогда – я думаю, что она была мне как сестра. Порой циничная и язвительная. Порой надменная и жестокая и, вместе с тем, очень ранимая. Порой необыкновенно бескорыстная и готовая на всё ради меня. Это при том, что, как я говорил, внутри она была вся сплошь соткана из противоречий. Но как сестра, не возлюбленная. В этом была вся правда.

Мне было легко с ней. Мы не следили за языком и говорили как простолюдины, заливаясь смехом от собственных шуток, порой достаточно плоских. Мы знали, что есть правила и отступления от них есть признак дурного воспитания, ибо знать можно всегда различить по речи, манерам и выражению лица… Но, тогда на скамейке в саду перед фонтаном, мы жевали виноград и выплевывали косточки. Мы словно плевали на эти правила. Мы могли шутить, сплетничать и обсуждать что-то или кого-то, не стесняясь в выражениях. Фабия, при этом, несмотря на свой острый язык, всегда знала границы со мной. Других же она не ставила ни во что. Если бывало так, что я воспринимал на свой счёт что-то как обидное или насмешку, она тотчас извинялась и не позволяла себе подобного со мной впредь. Я ценил это. Я понял, что она очень дорожит дружбой со мной. Вскоре по мере взросления наша дружба стала переходить в нечто большее…

Здесь я вплотную подошёл к ответу на вопрос: а любил ли я её. Фабия Амбуста, как полыхающий огонь, была способна воспламенить страсть в любом молодом человеке моих лет. Говорят, любовь без страсти – как вино со вкусом воды. Мои чувства к ней тогда были, как и она сама, противоречивы и колебались от восторга до неприятия. Так, по сути, было с самого детства. И вот, спустя время я понял, что моя страсть к ней любовью не была, как я тогда себя ни старался убедить в обратном. Было бы лицемерием скрывать, что к двадцати годам я едва сдерживал эту страсть – полагаю, Фабия тоже испытывала подобное ко мне, и мы оба были в шаге чтобы её разделить. Но мы, также, знали, что наши рода древние и уважаемые, и вещи само собой разумеющиеся для простолюдинов у нас имели бы иной толк. Если бы наша близость была раскрыта и она не закончилась бы браком, это был бы вызов нравам и наши семьи подверглись бы осуждению. Страх за безрассудство довлел над нами.

Юношеские фантазии далеко уводили меня – и во вне, и наяву. Я не без оснований думал, что в Эрот пустил стрелу в её сердце, на наконечнике которой было выбито её имя… но, смею утверждать, рассудка и зрелости у ней было намного больше моего. Это не я, это она сдерживала меня, так как если бы она захотела, давно могла бы меня соблазнить – и этим принудить жениться на ней. Однако Фабия было честна со мной. Тогда я ещё не набрался храбрости спросить что она думает… или лучше так: могла ли бы она представить себе супруга с набором таких качеств как у меня? Поэтому для начала я спросил об этом самого себя.

Я пришёл к мысли, что в самом начале наших отношений Фабия с её умом выверяла всевозможные варианты – я снова говорю о тех молодых патрициях, отцы которых сватались к ней. Среди них были всякие. Были и откровенные дурни, но были и весьма достойные молодые люди. Поэтому, когда наши отношения были ещё просто дружескими, и наши родители не договорились породниться, я подчас видел её проводящей время с очередным ухажёром, и уже представлял, что скоро я узнаю о её помолвке – и я нисколько не ревновал…

Но шло время и ничего не менялось. Она не находила себе будущего мужа. Отец Фабии мог бы настоять на собственном выборе, устав от капризной дочери. Думаю, Фабия держала это в уме и нарочно гримасничала, чувствуя, что очередной кавалер не из её представлений о супруге. Она нарочно вела себя так, чтобы вызвать ответное неприятие. В чём-то Фабия была подобна мне: она искала идеальную половину, и на меньшее согласна не была. В силу сложного характера и ума, она, как математик, искала идеальное решение. Ей требовался тот, кто понимает и принимает её во всём. Как это ни странно теперь звучит: спустя годы, несмотря на все беды, которые Фабия нам принесла, я всё-же хочу быть справедлив и не могу не воздать ей за её честность тогда.

***

Я расскажу об одном дне, который мне особо запомнился. В Риме тогда происходило грандиозное торжество в честь Юпитера Капитолийского. Народ наводнил улицы. Мы с ней уже достаточно долго гуляли. Проследовав с Викус Тускуланум мимо храма Конкордии, мы свернули на форум, где разворачивалось основное представление.

Мимы, фокусники, танцоры и музыканты сменяли друг друга под рукоплескания толпы. Артисты стояли на ступенях портика чтобы публике было видно их издалека. Сзади проход между колонн был частично задрапирован – что, очевидно, служило артистам кулисами.

Мы появились к моменту, когда готовилось выступление канатоходца. Как и сцена, загодя для канатоходца с противоположных сторон были приготовлены высокие деревянные башни, сделанные из разборных брусков. Башни эти располагались на расстоянии в тридцать шагов друг от друга и были не менее тридцати локтей высотой. Они напомнили мне по форме осадные башни – и, может, были таковыми в некотором метафорическом смысле, так как были назначены осаждать вкусы публики. На каждой из таких башен я увидел пару человек. Между самими башнями был туго натянут не слишком толстый канат. Высота была довольно приличной в том смысле, что опасной для канатоходца, а площадь была вымощена камнем, поэтому при падении он мог запросто разбиться. Прямо под канатом внизу я заметил два больших медных чана. В нескольких шагах от них стоял декламатор в жёлтой накидке поверх одежды. Трагическая маска скрывала его лицо, и через его плечо был перекинут ремень. Чуть подальше находился другой человек из их же труппы, но без маски. Большой цилиндрический барабан стоял на земле перед ним. Публика располагалась полукругом и хлопала в ладоши в ожидании действия. Сюжет самого действия, как позже выяснилось, был посвящен опасному пути Орфея в Царство Теней.

Гул от голосов не смолкал.

Декламатор прошёл несколько шагов вперёд и, выставив ладонь, сделал знак публике замолчать. На площади воцарилась полная тишина, изредка прерываемая чьим-то кашлем либо детским возгласом.

Представление началось.

«В один из дивных летних дней бродил средь леса Аристей,

И вот средь тишины и скуки он услыхал веселья звуки.

Что за весёлый там народ? То был девичий хоровод.

Средь них игрива, солнцелика, была младая Эвридика.

Она сама того не зная, воспламенила в нём желанье

И вот уж пылкой страсти жар в нём скоро перерос в пожар…»

Он сделал паузу, сбросил ремень, что был перекинут через плечо. Я увидел дорийскую лиру в его руках; она была скрыта у него за спиной. Его пальцы осторожно коснулись струн. Он вытянул несколько мелодичных аккордов, которые застыли в воздухе. Потом ещё. Мелодия из его лиры плавно лилась над площадью. Он играл примерно минуту, и вдруг резко оборвал мелодию. Затем продолжил декламировать:

«С собой бороться было поздно: зачем она так грациозна,

Чей томный лик и гибкий стан в любви уносят океан?

Так думал средь дерев теней, томимый страстью Аристей.

От красоты её немея и зная о любви Орфея,

Он сильным чувством воспылал и Эвридику возжелал…»

Фабия сделала мне знак наклонить голову.

– Известно ли тебе, что Аристей – гнусный насильник? – спросила она вполголоса с сарказмом в интонации. – Он – божья полукровка, сын Аполлона и смертной женщины. Он хотел овладеть Эвридикой, но та сбежала. Спасаясь, она наступила на аспида и умерла от его укуса. Отец Аристея нисколько не осудил сына за это. Не говоря о том, что его драгоценный отпрыск разрушил жизнь Орфея. Не отвратительно ли это?

– Фабия, о детях богах, делающих пакости, слагают гимны, а детей людей, делающих то же самое, проклинают. Ты этого не знала? Так устроен этот мир, – сказал я с усмешкой.

– Старая отговорка.

– …хотя, возможно, боги знали всё наперёд. Может, в их планах было, чтобы Аристей овладел ей и она родила бы от него, вместо Орфея. Но тут вмешался случай.

Она усмехнулась.

– Что может родиться от насильника, хотя бы и сына бога?

– Герой, например. Или гений. Юпитер много раз овладевал женщинами без их согласия, и они рождали таковых.

– И даже это его не оправдывает.

– Богов всё оправдывает, Фабия.

– Эй! – раздался сердитый голос пожилого мужчины за моей спиной, – Стойте тихо, или идите отсюда и болтайте сколько влезет!

Я обернулся.

– Прости, почтенный. – Я склонился к её уху: – Но разве женщина не желает родить … нет, не от бога, а от сильного и умного мужчины? Многие женщины спят и видят как бы кто их завоевал.

Она прищурилась:

– Ты-то откуда это знаешь?

– Разве красивые и достойные женщины не вынуждают мужчин устраивать поединки, чтобы потом отдаться сильнейшему, или они не благоволили победителям в Олимпии и Дельфах? И порой войны бывали из-за них.

– Возможно. Но если они думают только об этом, мне их жаль.

– Я не понимаю тебя.

– Ты назвал этих женщин красивыми и достойными. Красивые могут быть и продажными, что же до достойных: ни одна благородная женщина, если мы говорим не о варварах – не станет вынуждать мужчин состязаться ради того, чтобы набить себе цену. Если же так, значит она глупа и тогда поделом ей, чтобы она нашла такого же глупца себе в пару. Либо Венера обделила её даром любви, и всё её чувство к нему как у курицы к петуху.

– Я не стану спорить с тобой, Фабия. Но останусь при своём.

«… когда раздался ветки хруст, он роковой нанёс укус.

Слабели силы Эвридики, младой, красивой, солнцеликой

И словно стаю стимфалид послал за ней гонцов Аид,

Когда сомкнутся её веки, чтоб унести к себе навеки!»

Декламатор снова сделал паузу и взял в руки лиру. На сей раз музыкальный пассаж длился дольше; он был более печален, и в нём, как мне показалось, я отчётливо расслышал мотивы «Оды Юности» Пиндара. Жаль, что грек не сочинял оды канатоходцам.

– Нет, я не имею ничего против, – возвратилась к разговору Фабия, – если порядочная женщина в самом деле хочет, чтобы мужчина её добился, при условии, что она испытывает к нему приязнь. Заставляя его ждать, она лишь проверяет его чувство, но не унижает его. Унижения достоин глупец или ничтожество, и таковым всегда следует сразу дать понять кто они есть. Но никак не благородный человек. Если же она откажет благородному человеку, то только потому, что либо посчитает себя ниже его достоинств – к его же, между прочим, благу – либо потому что поймёт, что они слишком разные, чтобы быть вместе.

" … от потрясения немея, борясь с заклятием Морфея,

желая пробудить от сна, целуя хладные уста,

не верил в смерть супруги милой, лобзаньем воскрешая силы.

Но не раскрыть уж ей очей – и безутешен был Орфей… "

… и последовал самый печальный и, вместе с тем, очень красивый проигрыш на лире.

– Я тебе давала Гиппаса, ты прочёл? – спросила Фабия, имея в виду одного пифагорейца.

– Да…то есть, нет, не успел. Ты же знаешь, в греческом я не особо силён.

– У него я прочла о предопределённости душ. Он пишет о небесных архонтах, которые вселяют души в людские тела из множества плером. В тонких эфирах души объединены по многим сходным признакам: ум, характер, привычки, схожесть в ощущениях, и так далее. Попадая на Землю, эти души назначены найти подобных себе. Если на небе есть такие хранилища, и если боги создали мужчин и женщин, значит просто нужно лучше искать …

– Просто лучше искать. Это хорошо звучит. Но скажи, как быть, если искать можно долго, даже всю жизнь, а тебе нужно продлить род? Например, когда людей косит голод или болезнь. Или когда была война и погибло множество мужчин. Что делать женщине, искать родственную душу, быть разборчивой? Будешь ли ты разборчива в пище, как гурман на пиру у Теренция Флора, когда ты умираешь с голоду? Речь не о выборе, а о выживании, Фабия. Или так: богам было угодно, чтобы у одного народа народилось больше женщин. Или, наоборот, мужчин. Так было в истории Рима. Вспомни похищение сабинянок.

– Так и знала, что приведёшь этот пример…

– Но это так!

– Ты меня не понял. Я не имела в виду выбор между жизнью и смертью. Я просто говорила о надлежащем выборе.

– Хорошо. Будет ли выбор надлежащим, если муж женщины окажется из других народов? Например, представь, ты узнала, что твоя кровь от далёкого предка с Юга…

– В моих жилах течёт истинно латинская кровь! – возвысила голос она.

– Ты повторяешь это много раз, – усмехнулся я.

– Заткнитесь и дайте послушать! – раздражённо сказала полная женщина, стоящая впереди нас.

Мы примолкли.

Декламатор взмахнул рукой, показав вверх. Молодой человек в короткой тунике наверху кивнул в ответ и подтянул за конец длинный шест, прислонённый к башне.

Декламатор со стиха перешёл на прозу:

«…мрачен и тягостен был путь Орфея в Царство Теней. Темнота и опасности подстерегали его. Не видя пути, брёл он по узким тропам средь скал, под которыми чернела бездна Тартара».

После этих слов помощник, стоявший на башне сзади, вынул чёрную ткань и повязал на глаза канатоходцу, осложнив этим ему и без того непростой путь по канату.

Гулко ударил барабан. Это другой участник труппы, стоящий внизу, начал громкий, размеренный отсчёт. Канатоходец перехватил шест двумя руками и, чуть качнувшись, нашёл идеальный баланс. Он осторожно вытянул правую ногу и сделал первый шаг…

Барабан бил. Публика, вытянув шеи и затаив дыхание, смотрела на путь канатоходца в противоположный конец. Он прошёл уже половину. Но тут уверенность подвела его: занеся левую ногу, он отступился, покачнулся и едва не упал. Публика ахнула. Он сильно присел на правую ногу; другая нога свешивалась вниз. Канат от резкого колебания качался вверх-вниз, вверх-вниз. Каким-то неуловимым движением, сидя на одной ноге и неимоверно вибрируя шестом, он кое-как сохранил равновесие – и вот, уже найдя баланс, медленно поднялся во весь рост.

У-фф!

Площадь в унисон выдохнула. Канатоходец встал на обе ноги. Он продолжил свой путь.

Барабан смолк. Декламатор вновь подал голос:

«Один неверный шаг – и не видать ему прекрасной Эвридики. Но Орфей использовал свой дар, играя на волшебной лире, которая умиротворяла даже злых чудовищ. Но, что это… его музыка разбудила древнего дракона из самой темноты Эреба. И выпустил дракон смрадный дым из своей пасти…»

После его слов из-за кулис показался человек с зажжённым факелом в руках, который подошёл поочерёдно к двум чанам, стоявшим на земле под канатом. Яркое пламя вспыхнуло из них. Пламя это, однако, быстро прогорело и перешло в густой дым, который подымался вверх.

Вновь гулко ударил барабан. Путь канатоходца сделался ещё более сложным.

… Но сквозь клубы дыма он дошёл до конца. Сделав последний шаг, канатоходец ступил на порог башни. Молодая женщина сняла чёрную повязку с его глаз. Они слились в долгом поцелуе под овации публики.

Декламатор возвысил голос, стараясь перекричать толпу:

«Он волей наделён был твёрдой

За ней спуститься в Царство Мёртвых

И сквозь опасности и тьму он разыскал любовь свою.

И нету тьмы, один лишь свет для тех, кто не боится бед.

А вы, смотревшие за ним, на что способны для любви?»

– У этой истории хороший конец, – сказал я.

– Это середина, а не конец, – поправила Фабия. – Конец печальный. Она так и осталась там, а Орфей вернулся назад в мир живых.

Как и все, я аплодировал выступавшему. Зрители расступились. Я увидел девочку семи-восьми лет, которая, как я предположил, была дочерью канатоходца. Девочка шла сквозь толпу с корзиной в руках и зрители стали бросать туда монеты. Прежде всё это время она стояла внизу в передних рядах толпы и видела то же, что и мы. Я охотно положил в её короб пару монет. Помню, глядя на неё, я поймал себя на мысли, что на месте канатоходца не позволил бы своему ребёнку наблюдать за столь опасными трюками. Но, видно, девочка была так уверена, что её отец всегда благополучно перейдет на другой конец, что это никак не отражалось на её лице, даже когда её отец оступился – нам, взрослым, порой так не хватает детской веры в благоприятный исход…

Выступления артистов продолжились. Но мы решили уйти, чтобы посетить другие места.

Когда мы уже отошли достаточно далеко и шум с площади был неслышен, Фабия вдруг остановилась и повернулась ко мне:

– Скажи, ты вправду поверил что он чуть не упал, когда оступился?

Я кивнул.

– Конечно. А разве не так?

– Это был наигранный трюк для публики.

***

Когда та девочка собирала деньги, уже после того как я бросил в её коробку монеты, я оглянулся и посмотрел ей вслед. То, что я увидел, поразило и несколько испугало меня: предплечье её левой руки со спины вплоть до плеча как бы блестело и переливалось словно стекло, а в следующий момент часто замерцало, делаясь то обычным, то вообще исчезая из виду, затем снова появляясь.

Потрясенный, я дёрнул за руку Фабию. Она повернулась ко мне.

– Смотри, смотри же! – воскликнул я, показывая пальцем.

Фабия сморщила лицо, вглядываясь в сторону куда я указывал:

– Что, что там такое?

– Девочка!

– Какая девочка?

– Та, что собирает деньги.

Фабия вытянула шею.

– Что у ней такое?

– Рука, её левая рука!

Она долго вглядывалась в ту девочку, пытаясь понять что так удивило меня.

– Рука как рука, – наконец ответила она, повернувшись ко мне.

– Разве ты ничего не видела?

– Что, скажи, я должна была видеть? – непонимающе произнесла она.

Я был обескуражен. Посмотрев по сторонам, я не заметил, чтобы кто-то кроме меня удивлялся на девочку. Буквально ещё через минуту я увидел, как девочка возвращается. Пройдя мимо меня, она как-то странно улыбнулась мне и направилась дальше к колоннаде. И опять чудеса: её левая рука была прежней, словно ничего не происходило.

После этого случая я подумал: боги, должно быть дурачатся, вызывая такие видения… если, конечно, это были они.

***

Вернусь, однако, к рассуждениям Фабии. Через несколько дней после того дня она увлечённо рассказывала мне про эрос и прагму, о которых прочла у Аристотеля. Эрос, пояснила она, основан на желании, а прагма – на рассудке Эти два вида любви должны уравновешивать друг друга подобно противоположным краям шеста канатоходца, который должен сохранять баланс, двигаясь по канату, и это неперменно должно происходить в движении, ибо если канатоходец будет стоять на месте, он упадёт. Сам же канат, сказала она, это жизненный путь двух людей, соединённых брачными узами.

Я не мог не восхититься такому остроумному поэтическому сравнению, в котором крылась глубокая аллегория.

Думаю, Фабия неспроста сказала мне об этом: она так говорила о себе. В иносказательной форме она давала понять мне что она сама хочет, и что ждёт в ответ. Как я говорил, она могла, но не хотела соблазнять меня, подталкивая к браку; она хотела быть честной и намекала, что моё решение должно быть рассудочно. Но я колебался. Я медлил. Я молчал, ибо, как я сказал раньше, моё чувство к ней было очень противоречиво – противоречиво, как она сама. Я стоял на месте с трудом балансируя. И, поскольку она видела во мне лишь страсть (о которой я думал как о любви), это не отличало меня никак от других. Она ждала, когда моя страсть уляжется и уступит место рассудку, который уравновесит это подобно шесту в руках канатоходца, который остановился… но лишь на время, чтобы продолжить путь.

Far

Я уже упоминал, что в венах моей жены течёт сабинская кровь. Таким образом, я буквально «похищал сабинянку» как гласило наше старинное предание, и что стало предметом шуток среди моей родни, ибо по традиции в разгар пира и веселья мужу надлежало взять жену, положить её на плечи слово пастух козу и, неважно сколько ты выпил, твёрдой походкой направиться в покои.

Плиния призналась, что переволновалась накануне свадьбы.

Приготовления римской невесты – крайне утомительный ритуал. Традиция требует соблюсти все детали и формальности, а в её случае на латинские традиции накладывались сабинские.

В свадебных приготовлениях моей невесты особо усердствовали её родственницы, каждая из которых, похоже, считала себя сведущей больше чем другая. Неразбериха и разногласия между женщинами затянули дело: начавшись с рассветом, приготовления закончились едва ли не в полночь, и Плиния едва не забыла снять лунулу и положить её на ларариум.

Все римские девушки до свадьбы носят медальоны в виде лунного серпа. Считается, что лунулы дают защиту от порчи и сглаза. Они – символы покровительства богини Лýны, которая хранит наших девственниц, и которая сродни греческой Селене. Вечером, накануне дня свадьбы невеста должна снять с себя лунулу и положить на домашний алтарь. Если она этого не сделают до полуночи, лары внушат ей тоску по отчему дому.

Лунулы носят все незамужние девушки и девочки с пяти лет. В «незамужних девочках» нет оговорки, ибо римские законы разрешают браки для женщин с двенадцати лет. Среди знати ранние браки не приветствовались, и я лично не помню, чтобы среди моих знакомых невеста была младше шестнадцати, а жених – восемнадцати, чего не скажешь о простолюдинах; там такое сплошь и рядом. Девочки-жёны, перед тем как уйти в дом мужа, так же клали на домашний алтарь свои лунулы и, вдобавок, должны были сжечь все свои домашние игрушки. Непросто для детской души. Но таковы наши обычаи.

Ещё кое-что о наших обычаях, вспоминая приготовления Плинии.

Так, чтобы сабинская жена была плодовитой, по их поверью волосы девушке расчёсывали на пять рядов, хотя у латинян их расчёсывали на шесть. Число 5 считалось у них сакральным. Каждая прядь волос символизировала добродетель. Примечательно, однако, не как это делалось, а чем – наконечником копья, которую они называют curis. Предмет этот у них передавался из рода в род как реликвия. Разумеется, он давно затуплен. Я видел его, он вправду очень древний. Кажется, ему более двухсот лет? Теперь он наш, и Плиния хранит его в шкафу в спальне. Она рассчитывает передать его нашей дочери. Она хочет, чтобы у нас ещё родилась дочь. Я, признаться, плохо представляю как можно расчесать женские волосы затупленным наконечником копья, хотя, например, Гекатей утверждал, что галльские ведьмы причёсываются пятерней и, якобы, для этого цели на левой руке растят ногти, которые мажут костяным клеем и красят в красной краской – смею утверждать, что длинные ногти более удобны как гребень, чем сабинский наконечник копья. Впрочем, тётка Плинии была ловка и быстро управилась. Так я убедился, что легенды не лгут, и сабиняне действительно хорошо владеют копьями – в том числе в качестве гребней.

На этом ритуалы невесты не заканчивались. В каждый ряд волос невесты должны быть вплетены 5 шерстяных нитей 5-и цветов: красного, зеленого, голубого, жёлтого и белого. И на каждой пряди нужно сделать 5 витков. Сделать это должна девочка 5-и лет от роду. После этого 5 женщин, сменяя одна другую, должны уложить волосы невесте, произнося 5 благодарственных гимнов богине Фидес. Затем приступали к одежде. Там было ещё запутанней: длина платья, цвет и тип материала. Платье должно быть исключительно белое (хотя сабиняне допускали голубой цвет) и из цельной ткани без швов, и обязательно до щиколоток, а покрывало поверх него только оранжевое. На голову невесте водружался венок из цветов. Синие, жёлтые и белые цветы там допускались, но только не красные. Красные цветы в венок вплетать запрещалось – отчего, мне невдомёк. Далее был пояс невесты, и непременно с пятью узлами. Эти узлы завязывались на нём по кругу цветными шерстяными нитями, как и нити в волосах, и тех же цветов. Узор этих узлов был крайне сложный. Обычно узлы вязала мать невесты, или та женщина, кто была старше и хорошо знала её. По сути, это было узловое письмо – сабинская тайнопись, назначенная не для глаз людей, а для пенатов, хранителей очага в доме мужа. Искусство свадебного узловязания очень ценилось, ибо с помощью узлов зависело как пенаты прочтут историю о невесте: насколько она будет правдива, настолько они к ней и будут относиться… и так далее, всего не перескажешь. Воистину, приготовления римских невест мудрёны.

…то ли дело женихов. В день накануне свадьбы к нам в дом пожаловало шестеро самых уважаемых членов нашего рода. Мне было велено встать в атриуме у бюста Ветурия Мамура, нашего пращура и первого жреца Марса. Сами они с важным видом расположились полукругом вокруг меня. Нараспев произнеся гимны Марсу, каждый взял ивовый прут обёрнутый алой лентой и, затем, один из них приказал мне обнажиться. После того как я снял тунику и стоял нагой, каждый по очереди хлестнул меня по туловищу, восклицая «время!». Затем я обнялся с каждым, после чего они разошлись. На этом, приготовления римского жениха заканчивались.

Теперь стоит сказать о свадебном обряде. У нас существует несколько видов таких обрядов, и они разнятся по древности и происхождению: чем выше происхождение, тем будет сложнее и торжественней обряд. Первые Ветурии были жрецами и оружейниками. Так пошло, что древний свадебный обряд люди нашего рода продолжают соблюдать неукоснительно. Он называется фар (far) в честь сорта дикой пшеницы. Какая связь между женитьбой и этим словом мне до сих пор неясно – может, разве лишь та, что после окончания церемонии молодожёны должны съесть по куску хлеба, испечённого из такой пшеницы…

Благоприятное время для обряда считается полдень. На Капитолий к храму подходили семьи жениха и невесты. Они должны были подходить разными путями, либо не в одно и то же время; по крайней мере, ни в коем случае не видеть друг друга перед свадьбой, даже если это свидетели и родня, не говоря о брачующихся – это считалось дурной приметой.

Все они встречались у ступеней храма, чтобы начать торжественное шествие. Так было и у нас.

***

Гай Корнелий Бальб, верховный понтифик, шёл впереди, чуть сзади шли двое фламинов с дымящимися чашами, в которых курился ладан. Далее шло трое людей, которые несли чаши с водой. За ними трое, которые несли чаши с огнём. После них шёл я с пятью моими свидетелями. За мной Плиния со своими свидетелями. Замыкали шествие трое людей с миртовыми ветвями. Именно так. Все должны были идти строго в таком порядке.

Мы проследовали к алтарю. Перед тем как верховный понтифик скажет что угодно богам, следовало произвести гадание. Если свадебный обряд это ритуал, то гадание – ритуал в ритуале.

Одетый в бело-пурпурную трабею, нас встречал авгур. Это был старый и опытный авгур. Здесь же на привязи стоял белый ягнёнок, который встретил нас весёлым блеянием и удивлённо на нас глазел… ещё не зная о своей судьбе.

Процедуру гадания мы переняли у этрусков. Все предыдущие ритуалы: подготовка к свадьбе, процессия и клятвы верности – были не так важны, как это гадание, ибо лишь от него зависела судьба брака. Это было самым волнительным, самым роковым моментом всей церемонии, потому что никто не знал как оно закончится. Всё зависело от опыта авгура, и от самого животного, по которому он будет гадать. И, разумеется, от воли богов. Если бы в печени ягнёнка авгур обнаружил изъяны: белые волокна, вздутия, уплотнения или то, что напоминало зловещий символ – это было неблагоприятным знаком. Боги не благоволили бы нашей свадьбе. Тогда всё напрасно, и свадьбу пришлось бы перенести на неопределённое время, в том числе отменить пир и распустить гостей. Спустя три месяца, не раньше, следовало снова испытать судьбу. И снова будет подготовка к свадьбе. И будут опять накрыты столы для пира и приглашены гости. И та же самая церемония, и те же гимны. И опять всё до момента гадания…И если и во второй раз авгур увидит неблагоприятные знаки, это окончательно и бесповоротно. Третьего раза не дано. Это означает, что боги не благоволят жениху и невесте, и этому браку не суждено состояться.

Я с большим сожалением говорю об этом. Не мне только, но многим другим кажется это пережитком старины и крайне несправедливым как этрусское суеверие может в одну секунду разлучить любящих людей и перечеркнуть их судьбы. Но таковы римские устои.

…Издав предсмертное блеяние, ягнёнок застыл. Его большой чёрный зрачок безразлично смотрел в небо. Авгур вынул нож из его шеи, чтобы снова вонзить в живот. Сделав широкий разрез, он отложил нож. Тело ягнёнка ходило волнами пока он нащупывал внутри печень. Наконец, нащупав, он уцепился и вытянул её. Стоял июнь, но первый месяц лета был холодным. Его рука была по локоть в крови и от неё шёл пар – в ладони авгур сжимал небольшой красный кусок. Запах ягнячьей крови и внутренностей доносился до нас. Мы с Плинией сидели на ступенях, покрытых медвежьей шкурой, в то время как остальные присутствующие стояли. Авгур положил печень на серебряное блюдо. Затем взял нож и разрезал её надвое. Сейчас он будет гадать. Стояла тишина, лишь тихо пощёлкивало горящее масло в чашах – а нас, словно бич, «щёлкал» каждый его вздох; каждое движение его бровей и поворот головы. Он гадал по внутренностям, а мы гадали по нему. Он исследовал кусок ягнячьей плоти, расправляя её красными от крови ладонями и вглядываясь туда как в свиток, где были написаны буквы, ведомые лишь ему одному. А мы исследовали его лицо и пытались прочесть его мысли. Он гадал по печени. Мы гадали по его сердцу. Потому что из его сердца будет исходить желание сделать нас счастливыми или несчастными…

Наконец старый авгур закончил, вздохнул и отложил чашу. Затем сделал нам знак подняться и подойти. Мы тут же встали и подошли. Его лицо было серьёзно, даже я бы сказал, напряженно. Глядя на его лицо, ко мне и Плинии стали подступать тревожные предчувствия. Усугубляя их, он, кажется, нарочно держал долгую паузу, которая нам казалась пыткой. Затем он посмотрел на каждого и произнёс «добрые знаки». И уже громче: «добрые знаки!», на сей раз с улыбкой. Свидетели радостно закричали. Я засмеялся. Плиния закрыла ладонями лицо. Мы были счастливы. Авгур макнул средним пальцем в кровь ягненка и прочертил линию от лба до переносицы носа сначала мне, затем Плинии. Боги благоволили нам.

После того как мы произнесли клятвы верности и съели ритуального хлеба, понтифик накрыл покрывалом голову и взглянул на меня. Я уже знал что мне нужно говорить. Я спросил «скажи, где ты теперь и какое теперь твоё имя?». Неважно как её звали. Она ответила как то предписывал наш обычай: ubi tu es Lucius, ibi ego sum Lucia. Где ты Луций, там и я, Луция.

О геометрии лжи в симметрии отношений

Позже я узнал, что у Фабии было очень сильное чувство ко мне. Никто не виноват, что всё вышло по-другому; тем более я не испытываю даже малейших угрызений совести за то, что выбрал не её. Ибо из дальнейших поступков Фабии, я понял, что та её часть, которую я отторгал, возобладала и подчинила всё хорошее, что восторгало меня в ней. Однако не буду забегать вперёд.

Повторюсь, что двадцати годам Фабия сделалась одной из первых красавиц Рима. Знатные и богатые семьи сватали своих отпрысков к ней, и те порой стояли в очереди подобно женихам Пенелопы. Фабия говорила, что после того как её отец ослеп, он чаще стал советоваться с матерью и братом. Отец её, также, хорошо знал, что мы встречаемся. Я, в свою очередь, знал, что её отец прекрасно относится ко мне. В один из визитов наши отцы решили это обсудить. Я был недалеко. Стоя за деревом в саду я ненароком это подслушал, когда они проходили мимо. Я отчётливо услышал фразу из уст Марка Амбуста: «Пришло время. Боги благоволят нашим детям».

Теперь я могу сказать: есть слепцы, которым боги, подобно Тиресию, открывают дар пророчества, ибо пророчество – тот же род зрения. Марк Фабий Амбуст не был одним из них. Он знал свою дочь хуже, чем я.

До всего же вышеописанного – то есть, желания наших отцов породниться – я уже упоминал, что Фабия никогда не вела себя со мной так, как с прочими молодыми людьми; это их, богатых, но порой недалёких и лишённых остроты ума, она своим поведением дразнила, затем ставила впросак и зло высмеивала. Мне было жаль их, часть из которых я знал лично, ибо попасть под язык Фабии и не выглядеть глупо было сложно – но, вместе, было страшно любопытно слушать её рассказы о кавалерах, ибо она не делала из этого тайн для меня.

Вот одна такая весёлая история, которую я перескажу по памяти её же языком:

«… мне сразу стало ясно кто он, и дальнейший разговор для меня уже не имел смысла, если бы не дурацкие правила этикета, требующие провести с ним некоторое время, прежде чем попрощаться. Клянусь венцом Селены, я уже научилась по лицу обнаруживать присутствие ума в таких: его сладострастные глазки, оттопыренная нижняя губа и привычка покачивать головой для придания значимости своим словам показывали, что он туп и самодоволен, при том настолько уверен, что я именно его хочу в мужья, что я просто не смогла отказать себе в удовольствии повеселиться. Я не стала разубеждать его…

– Знает ли благородный Гней, что многие из молодых людей мечтают заслужить моё расположение? – спросила я.

– Конечно, о Фабия.

– На что ты готов ради меня, Гней?

– На всё, богиня.

– Не кощунствуй. Боги мстительны. Они могут наказать смертью, если девушек называют богинями.

– И пусть, и пусть. Я готов умереть за тебя, божественная Фабия!

– Вот слова настоящего мужчины, – похвалила я.

Я подвинулась вплотную.

– Никто мне не говорил этого. Обними же меня, славный Гней.

Он вытянул руку и с силой прижал меня.

– О, какое объятие. Но умей сдерживать свою страсть, Гней…

Он, часто дыша, ослабил объятие.

– Ты умеешь хранить секреты? – сказала я и таинственно посмотрела ему в глаза.

Он закивал.

Вздохнув, я прошептала ему на ухо:

– Признаюсь тебе, я очень порочна. Я участвовала в оргиях Волупии. Да будет тебе известно, Гней, Волупия наделила меня даром неуёмной любовной страсти. Мне нужен не просто любовник, мне нужен самый пылкий любовник в Риме. Готов ли ты быть им? Готов ли утолить мою страсть, Гней, хватит ли у тебя сил?

Я видела, как слыша мой шёпот, он прерывисто дышит, лицо его краснеет, а глаза блестят похотливым блеском. Он сглотнул слюну и пробормотал:

– Клянусь всеми фавнами земли… смогу, царица. Смогу, прекраснейшая Фабия. Я приму снадобье, которое увеличит мою мужскую силу вдвое.

Я одобрительно кивнула.

– Это славно. Но ни одно снадобье не сравнится с Дарами Сатира. Это семена мне привезли из Каппадокии. Сила их огромна, мужчина съевший их получит похоть Луперка и мощь Приапа.

Я взяла со стола мешочек, и развязала его:

– Когда они начнут действовать, ты сам почувствуешь это. В доме лишь только мы, да пара слуг. Родителей нет. Мы уединимся, чтобы сполна разделить нашу страсть.

Гней задрожал от восторга.

– С радостью. C радостью, божественная Фабия. Ты увидишь, я не подведу тебя.

– Дай же мне свою ладонь, славный Гней.

Он вытянул руку и я высыпала в неё все семена мешочка:

– Съешь эти семена. Одной пригоршни будет довольно.

– Ты сводишь меня с ума… – бормотал он, набив щёки и жуя. – Я готов на всё. Скажи – и я умру за тебя, богиня.

И тут мрачная догадка мелькнула на моём лице…

– Стой, стой… ты уже проглотил это? – Я выпучила глаза.

– Да, да, о чудная Фабия.

Я ахнула.

– О, Гней, Гней. Прости меня, я вспомнила, но не успела тебя предупредить… О, боги, – возопила я громко, закрыв лицо. – Горе мне! Я всё перепутала! Я взяла Слёзы Стикса вместо Даров Сатира.

– Что такое Слёзы Стикса? – поморщился он.

– Яд! – произнесла я шепотом с ужасом на лице. Сначала у того, кто это ест, гниют внутренности, потом мутнеет разум.

Он оторопел.

– Значит… я умру?

– Да, – произнесла я обречённо. – Но прими это с достоинством, славный Гней. Да будет твой путь в Мир Теней лёгок. И горе мне, я буду до конца вымаливать у богов прощение за свою ошибку! – Я вскинула руки вверх и всхлипнула.

Испарина появилась у него на лбу. Он надул щёки и сплюнул на пол остатки.

– Что же ты наделала! – вскричал он чуть не плача. – Дай мне гусиное перо, чтобы я мог пощекотать глотку и исторгнуть это вон!

– Поздно, Гней, поздно. Это действует очень быстро. Мне так жаль! Но будь мужественным. Не ты ли мне сказал, что готов умереть за меня?

– Но я не хочу умирать за тебя! – заорал он так что, что задрожала ваза с цветами, а у меня чуть не лопнули перепонки.

И тут Гней испустил смрадный запах.

– Вот, это начинают гнить твои внутренности, – погрозила я пальцем. – Немедленно выпей воды, чтобы замедлить действие.

И он тут же выпил воды, от которой слабительное действует лишь сильнее…»

После её рассказа я хохотал до коликов в животе. Были у Фабии в запасе и другие истории, с которыми она делилась со мной, не скупясь на подробности. Но, думаю, о разговорах с действительно достойными юношами, Фабия предпочитала умалчивать.

Так или иначе, все эти встречи-смотрины ни к чему не привели. Она так и не выбрала себе жениха, а её кавалеры не получали того, что ожидали. Её родители всё больше и больше злились на неё, но Фабия оставалась Фабией…

Когда она узнала о Плинии, то подумала, что я переменил к ней отношение, так как расценил её поведение как лицемерное: делая всё, чтобы распалить во мне страсть, она оставалась неприступной – из чего Фабия сделала вывод, что у меня просто лопнуло терпение и я пошёл искать девицу посговорчивей. Так она решила. Узнав же о моих встречах с Плинией, она приревновала к ней – и именно через это чувство ревности обнаружила, что на самом деле сильно любила меня. Плиния, обычная незнатная девушка из плебейского рода, которой далеко до её красоты, изысканности и ума сумела переманить меня, полагала она. Для таких, как Фабия, осознать это было крайне унизительно. Если бы всё это произошло, когда у Фабии была уйма женихов, из которых ей было что выбрать, а со мной была неопределённость, она бы не придала значения. Но слухи про её характер быстро разносились по Риму, и молодые люди уже думали дважды, прежде чем посвататься за неё. Фабия поняла, что ей либо нужно переменить себя, чтобы найти супруга, либо определиться в отношениях со мной. Первое для неё оказалось труднее второго, ибо для этого ей бы пришлось подстраиваться, а со мной она была самой собой. Я же, как я сказал раньше, стоял на месте и «балансировал на канате».

… Но вот я встретил Плинию. Фабия, узнав о ней и сопоставив с собой, решила, что та не идёт ни в какое сравнение с ней, и если уж Луций позарился на неё, значит было только одно: эта девица затащила его в постель. Луций будет обязан взять её в жёны, чтобы избежать скандала. Такая мысль о, якобы, низости Плинии не давала ей покоя; при том, Фабия, считая себя благородной, думала, что сама давно бы могла сто раз соблазнить меня, но не пользовалась этим. Ревность, которую она обнаружила в себе, распаляла её всё больше и больше. Вскоре она решила положить конец неопределённости. Она сама отправилась к Плинии для разговора.

Об этом я случайно узнал от её брата. Децим стоял поодаль, всё видел и слышал. Он рассказал, что Фабия приходила к ним в дом. И по тому как он это описал, я понял, что Фабия сделала это нарочито, выказывая своё происхождение и состоятельность: четверо рабов несли её лектику, в которой она возлежала как знатная матрона, пятой была рабыня с опахалом; пеплум Фабии был расшит золотом и схвачен на плечах двумя персидскими фибулами, инкрустированных изумрудами по полторы тысячи денариев каждый. Весь её надменный вид говорил о том, что она делает честь посещая их скромный дом, в котором она никого не считает себе за ровню.

Известие, что Фабия заявилась в дом Орестиллов было неприятно мне. В тот же день от Фабии пришёл раб с запиской для меня. Фабия в записке призналась, что пришла к Плинии чтобы «прояснить вещи» и заодно «открыть ей глаза на себя». Открыть глаза на себя! Кто-то другой мог бы принять это за несколько ничего не значащих фраз. Но я-то знал как это переводилось с её языка. Это означало поток желчи и насмешек, запас которых в Фабии был неисчерпаем. Я только мог представить что чувствовала бедняжка Плиния! Самое же скверное было то, что Фабия всё перевернула. Это я уже узнал позже. Она сказала Плинии, что мы давно уже любовники, и у нас вот-вот будет свадьба. После этого разговора Плиния ушла в слезах. Она поверила этой лжи.

Я пришёл к ней, чтобы расставить точки раз и навсегда. Я пришёл, также, – неважно что она сама хотела мне сказать – услышать зачем она явилась туда, чтобы унизить Плинию; а то, что это было намерение именно унизить и ни что больше, мне было совершенно ясно. И прежде Фабия делала поступки от которых мне было не по себе, но этот перешёл всякие рамки, и теперь у меня совершенно изменилось мнение о ней.

***

Она догадалась что было причиной моего плохого настроения, но не подала виду, как будто ничего и не произошло. В этот вечер она была изысканно одета и умащена, словно это было назначенное свидание. Её левое плечо стягивал серебряный браслет в виде змеи с крохотными глазами-изумрудами, который служил ей талисманом. Дом был пуст. Я узнал, что родители, забрав почти всех рабов, уехали на виллу.

В этот раз я демонстративно сел напротив, а не рядом как раньше.

Фабия сквозь силу улыбнулась.

– Мне казалось, что мы всегда были друзьями, Луций. И даже больше, чем друзьями. Но ты скрыл это, хотя у меня не было тайн от тебя. Я рассказывала тебе о всех, с кем я встречалась… – начала она.

– Ты рассказывала уже зная, что они не годятся тебе, – перебил я. – Ты говорила это после того, как всё заканчивалось. Найди ты себе пару – и ты не сказала бы мне ни слова. Потому что то, что было между вами, было бы слишком лично для чужих ушей.

– Ты хочешь сказать, ты нашёл себе пару?

– Да.

– Ты в этом уверен?

– Да.

Она промолчала и опустила глаза.

– Даже если это так, – сказала она вздохнув, – я не заслужила, чтобы не знать этого. Ты прекратил всякое общение со мной, будто мы и не были знакомы.

– Если ты имеешь в виду только это, прими мои извинения. К тому же я две недели был болен. Теперь скажи, для чего ты пришла к ней?

Она промолчала. Встав с кушетки, она сделала несколько шагов и встала спиной ко мне, глядя в окно. Был вечер. Солнце клонилось к закату. Фабия умела хорошо делать скульптуры, но не лучше Гелиоса: лучи закатного солнца, бьющие из окна, идеально высекали её формы под полу-прозрачным платьем. Она не оборачивалась.

– Очевидно, я поступила дурно, – наконец произнесла она после паузы.

– Так оно и есть.

– Я прошу простить меня.

– Я постараюсь. Хотя намеренную ложь трудно простить, Фабия. Ты говоришь о дружбе, но ты солгала мне, солгав ей …

– Я солгала ей потому, что не могла лгать себе, – резко оборвала она меня и обернулась.

– Ты хочешь сказать… – Наши глаза встретились. В них я вдруг прочёл то, что подтвердило мою мысль. – Это так? Ты в этом уверена?

Она кивнула и, глубоко вздохнув, отвернулась.

Это было правдой. Это не было её игрой.

Я тоже вздохнул.

– Прости, мне очень жаль. Я этого не знал. Но теперь уже поздно. Теперь уже ничего не изменишь.

– Почему?

– Ты знаешь почему. Это не зависит от нас.

– Я знаю, у меня множество недостатков. Если боги сделали меня такой и хотят, чтобы я испытывала отвращение к себе, как мне быть? Но я знаю, что они дали мне и достоинства. Когда приходит чувство, ты не знаешь почему это так. Это просто происходит и всё. Скажи, чем она лучше меня?

Она обернулась и подошла ближе. Я продолжал сидеть.

– Ты сама только что сказала: это просто происходит и всё. Ты сказала: боги. Наверно, такова их воля.

Она усмехнулась.

– С каких это пор ты стал набожным, Луций Капитул? Это не боги, это ты. То есть, она…

– Послушай…

– Я недооценила её. Она совсем не простушка; она хитра и ловко использовала твои слабости…

Я было думал, она сожалеет. Но эти слова опровергли мои мысли. В её фразе, при всём, мог быть и пробный камень как я отвечу на её подозрение.

– Так вот оно что, – усмехнулся я. – Если у парня и девушки разного достатка и звания может быть что-то помимо ложа, это не укладывается в твоей голове?

Я вполне бы мог ей солгать. Но она знала, что я не стану лгать. По лицу Фабии было видно: моё хоть и косвенное признание, что я не спал Плинией, всё же возымело действие. Однако это не изменило отношения к ней в целом.

– Даже если это так, – задумчиво проговорила Фабия, – даже если это так, она – не то, что тебе нужно. Она совсем не для тебя.

Её назидательный тон лишь подлил масла в огонь.

– Не хочешь ли ты сказать, что мне следовало спросить тебя о своём выборе, или ты знаешь меня лучше, чем я сам?

– Я – женщина, Луций. И когда одна женщина видит другую женщину, она видит то, что сокрыто от глаз мужчины.

– И что же ты увидела?

Фабия пристально посмотрела на меня. В её взгляде сквозило недоумение: слишком искреннее, однако, чтобы принять его за подлинное даже по меркам патрицианского умения лицемерить.

– Только дочь винодельщика с большими глупыми глазами. Только это, – произнесла она, адресуя это не мне, а как бы всем – как актёр бросающий реплику публике.

Я с досадой вздохнул.

– У тебя все глупы кто добр, простодушен и имеет задних мыслей. Ей далеко до тебя. Ей не пришло бы голову так лгать…

– Счастье, которое ты ищешь с ней, обманчиво, Луций Капитул. Ты ищешь тепло и заботу. Но ты поймешь, что такая жизнь не будет твоей.

– Что ты несёшь, Фабия?

– Ты пытаешься обмануть себя, ища семейное счастье. Но семейное счастье ещё не всё между женщиной и мужчиной. Между избранными женщиной и мужчиной, – многозначительно прибавила она.

Её туманные слова не столько запутали, сколько добавили раздражения.

– Не много ли ты на себя берёшь, предрекая мне судьбу?

Она изогнула брови:

– Скажи, как ты видишь себя, скажем, этак лет через тридцать? Уютное гнёздышко, курица-жена под боком и ты, старый, подстригающий ножницами розы. Званые обеды. Походы на ристалища. Идиллия. Но, вспоминая свою жизнь, ты осознаешь, что мало чего добился и стал лишь одним из них.

– Из них? Ты о ком?

– Ты действительно хочешь этого? Ты хочешь такого счастья как вся эта римская шваль?

– Я не понимаю твоих намёков…

– Это курятник, Луций Капитул. Аркадия для латинян.

– Ты пьяна…

– Я всегда ценила в тебе волю. Волю и решимость быть полезным Риму. Твой ум. И твоё сердце, Луций.

Я пристально посмотрел на неё. Мы встретились глазами.

– Значит, это правда, – произнесла она насмешливо, что-то прочтя в моём взгляде. – Ты хочешь такой жизни. И для этого ты подыскал себе глупую курицу-наседку.

Её тон взбесил меня. Я ошибся, думая, что моя снисходительность к её поступку встретит ответное сожаление. Но Фабия опять показала свой истинный цвет.

Я вскочил с места.

– Замолчи, клянусь, я не стану больше терпеть твой язык…

Она вдруг подошла ко мне близко. Я слышал её прерывистое дыхание. Она заговорила быстро и тихо:

– Я давно знаю тебя. Знаю даже лучше, чем ты сам. Ты сказал, что это было как прозрение. Но допусти, что у меня тоже прозрение. Неужели ты сам ничего не видишь? Ты думаешь, я не задавала себе вопросов? Ведь это не случайность. Так было с детства, Луций. Мы нужны друг другу. Мы были созданы для этого. Боги сделали так, чтобы мы стали единым целым… Я знаю, что я бываю плохой и ненавижу себя за это. Но у меня есть то, что нет у тебя. Мы должны дополнять друг друга. Таково наше предначертание. Такова их воля. Пенаты не будут благоволить тебе, потому что тебе благоволят Юпитер и Марс. Ты был создан для власти и обретения славы, а я была создана для тебя… Нет и не будет другой женщины в Риме, Луций, чтобы привести тебя к славе, как я. Я помогу тебе в этом. Я вижу будущее. Прислушайся. Слышишь? Консул Луций Ветурий Капитул! Люди на форуме рукоплещут и приветствуют тебя. Сенаторы встают при твоём появлении. На площадях стоят твои статуи, а историки описывают твои дела. А когда ты состаришься, ты увидишь, что всё это время с тобой рядом была я, твоя Фабия. У нас будут красивые и умные дети. В них будет течь латинская кровь без изъянов. У наших детей будут свои дети. Они будут править миром…

Она подошла и прижалась ко мне.

– Как я ждала этого дня, Луций, – прошептала она. – Я хранила себя для тебя.

Она сняла заколку с волос. Локоны упали ей на плечи.

Аромат её масел пьянил как вино. Моё сердце учащённо билось.

Она обняла меня, и её влажные губы припали к моим…

Я очнулся словно от наваждения. Мои руки упёрлись в её плечи, и я силой отстранил её.

Горькая улыбка скозь слёзы появилась на её лице:

– Как ты глуп, как же ты глуп, Луций Капитул! Ты не знаешь чего ты лишился.

– Боюсь, я слишком хорошо это знаю.

Мы оба молчали.

– Однажды в детстве я встретила человека возле храма Боны Деи, – вдруг тихо произнесла она, прерывая молчание и задумчиво глядя в сторону. – Там были другие дети, но он подозвал только меня. У этого человека не было ноги. Он сказал мне: «запомни мои слова, девочка: ты рождена, чтобы привести к славе человека, которого ты однажды полюбишь!».

– И что, он жив, этот козлобородый старик, который чем больше пьёт, тем больше пророчествует?

– Прошу тебя…

– …и ты приняла это за чистую монету?

– Умоляю, не надо! – у неё дрогнул голос.

– «Умоляю»! А куда девалась твоя надменность?

– Чем она лучше, просто скажи, – всхлипнула она.

– И ты, ты с твоим умом не можешь этого понять?

Она горько улыбнулась.

– Сложно понять как мышь из винной бочки прыгает в одну самых достойных семей Рима, … если она только не мышь из Субуры.

Я вскипел.

– Не смей, – я выставил указательный палец, едва сдерживаясь. – Ты и волоса не достойна с её головы!

– Набей себе подушку шерстью этой сабинской овцы!

Её слова вывели меня из себя. Я не сдержался и ударил её по щеке.

– Лучше убей меня! – закричала она.

– Сделай это сама. Давай, ну же!

Фабия зарыдала.

– Почему ты так жесток со мной?

– … говорит та… кто ослепила собственного отца, – вдруг вырвалась из меня мысль, которую долгое время я отвергал как страшную и нелепую. – Ты, ведь, ты это сделала?

– Он унизил меня, унизил так, что мне не хотелось жить. Но мне стыдно… о-о, как же мне стыдно… прости меня, – она зарыдала ещё сильнее и закрыла лицо ладонями.

– Ты просишь прощения у меня… вместо него? Ты сама ответила на свой вопрос.

Я развернулся.

Она упала, обняв мои ноги. Она была в совершенной прострации.

– Смотри… смотри как Фабия валяется у твоих ног… наслаждайся! расскажи всему Риму… пусть они узнают….мне всё равно, – она задыхалась. – Только не уходи, заклинаю тебя…

– Заклятия тебе не помогут.

Я освободился от её рук и направился к двери.

Именно так мы расстались. Но это был не конец. Я слишком хорошо знал Фабию, чтобы думать, что всё закончится именно так.

***

Эта тягостная встреча случилась спустя три дня. А за три дня до неё я, как обычно, пришёл в дом Орестиллов и был очень удивлён, когда мне с порога заявили, что Плиния не хочет меня видеть. Не понимая в чём дело, я пришёл следующий день, но услышал то же самое. Я был огорчён, так как Плиния не называла мне причину. Моя горечь от нежелания просто выслушать перешла в досаду, и эта досада уже задела мою гордость. Придя к ним на третий день, я попросил восковую табличку, на которой быстро настрочил короткий текст и велел служанке передать его. Я написал, что хочу извиниться и пусть отныне она забудет меня навсегда. Сделав это, я развернулся и собрался уйти. Но тут опять передо мной, как призрак, случайно возник её брат Децим – хотя уж не знаю почему «случайно» в наших с ней отношениях превращалось в «закономерно» – и рассказал мне как всё было, хотя Плиния строго-настрого запретила рассказывать про их встречу с Фабией. Теперь я думаю, если б не его рассказ, нам бы не быть вместе…

Моё послание вкупе с рассказом Децима изменили положение дел. Плиния вышла ко мне и у нас состоялся долгий разговор. Я объяснил ей всё так, как мог. «Она солгала тебе, – сказал я. – У нас не было близости, и вопрос о свадьбе нашими родителями не решён, а лишь предполагался. Общение с молодыми людьми укрепляло её во мнении, что лишь она имеет право отвергать других, но не другие её. Она узнала про тебя, и это не укладывалось в её голове, так как она считала тебя ниже во всём. Поэтому она решилась на ложь».

Плиния, слыша мои слова, была очень взволнована. Она просила простить её и сказала, что теперь сама не считает себя достойной быть со мной, так как позволила усомниться в моих чувствах. Я сказал, что это теперь неважно, потому что мы оба хотим быть вместе.

Наша свадьба состоялась в конце июня. Мы принесли обеты верности в храме Юпитера.

Образ аллегории прошлого

Когда я думаю об аллегории прошлого, мне на ум приходит история с кошкой, которую подобрала с улицы моя бабка. Кошка эта оказалась своенравным и избалованным существом; постоянно пакостила и была неласкова со мной, а в ответ на мои попытки завязать с ней дружбу – лишь шипела как змея и топорщила шерсть. Дед ругался и клялся натравить на неё пса, когда однажды увидел как она, воспользовавшись его рассеянностью, забралась на стол и искромсала когтями навощённую доску, на которой он по старинке вместо папируса писал воспоминания о путешествиях – так ему было легче исправлять. Завидев деда, кошка пыталась удрать, но высвобождая одни лапы из воска, опиралась на другие, которые вязли. Со стороны это было похоже на кошачий танец. Быстро переминаясь с лапы на лапу, она, наконец, освободила себя, этим окончательно искромсав когтями воск вплоть до дерева – а потом выпрыгнула в окно, вовремя избежав дедовской затрещины. Это было бы забавно, если бы не так печально, ибо благодаря кошке за несколько секунд исчез плод его многодневного творчества. Тем не менее дедушка Сикст, отойдя от негодования на зловредное создание, написал другую историю. Два дня спустя он торжественно зачитал её перед публикой в доме Гая Флакка, где собирались престарелые патриции, пробующие себя в литературе. Эта была история о кошке, которая уничтожила его мемуары, описанная им с необыкновенным юмором. Его рассказ вызвал восторг, и мой дед был удостоен оваций, и сам Анний Калликрат торжественно возложил ему на голову венок.

Припомнив этот случай, я подумал: весьма символично, что кошка стёрла одни воспоминания и этим породила другие. Так, многое из нашего прошлого подобно воску для её лап – не отпускает и напоминает о себе в тот самый момент, когда мы хотим отвязаться от него…

Теперь из прошлого, так же как кошка из воска – в окно, я прыгну в недавние события. Ибо эта аллегория вот к чему.

Со времени визита сенатора Папирия с семьей в мой дом прошло два дня. Настали нундины, дни покупок и отдыха. Я с утра ушёл на важную встречу, а ближе к полудню Плиния в сопровождении Дебы, Клеона (повара) и другого раба, вышли из дома и отправились в центр. Там их пути разошлись: Клеону и его помощнику надлежало пойти на рынок недалеко от святилища Лар, чтобы набрать корзину устриц. Устрицы эти, выловленные в Ионийском море, продавались нечасто и были необыкновенно вкусны, поэтому я не скупился. Торговец знал Клеона, а я всегда расплачивался с ним вперёд – в то время как Плиния и Деба, разойдясь с Клеоном и побродив по торговым рядам, продолжили путь в сторону Эскулетовых Дубов, где у святилища Дианы мы и условились встретиться.

… Встретившись там, мы двинулись назад. И вот, пройдя шагов двести и свернув на Викус Аренула мы, к нашему удивлению, увидели перед собой тех, пройти мимо которых было бы невозможно для людей нашего круга – это опять были сенатор Папирий и Фабия в сопровождении трёх рабов. Плиния при виде их вздохнула и изменила лицо на вынужденно-приветливое. А я краем глаза заметил, что нубийка как и во время их визита в наш дом когда она увидела Фабию – как-то странно заволновалась.

После приветствий и пары формальных фраз, мы с сенатором отошли сторону и обменялись мнениями о последних событиях в Риме. Я ожидал, что он спросит о моём решении – и он в самом деле спросил меня. Я сказал, что всё ещё думаю, и если он соблаговолит подождать, я извещу его через четыре дня, при этом опять не забыв поблагодарить за столь высокое доверие. На это ноте мы вернулись к женщинам.

Когда я приблизился, я услышал как Фабия что-то говорила жене. Я не знал о чём речь, но догадался, что это нечто из предметов женского обихода…

– Ну-ка подойди и передай это, – вдруг переведя взгляд на Дебу, приказала она.

Странно почему Фабия сама не передала это Плинии.

Деба, взглянув на Плинию и получив от неё утвердительный кивок, подошла к Фабии. Фабия кивнула рабу-носильщику – и тот раскрыл короб. Она вынула из него какой-то флакон, судя по всему, с маслом или душистой эссенцией – и протянула нубийке. Но тут случилась непредвиденность. Фабия то ли не дотянула к ней руку, то ли слишком быстро разжала пальцы. Склянка упала на мостовую и разбилась вдребезги. Мне же, наблюдавшему это (и, думаю, Плинии тоже) показалось, что Фабия нарочно быстро разжала пальцы чтобы Деба не успела перехватить флакон из её рук.

– Неуклюжая дрянь, – выпалила Фабия… и вдруг, размахнувшись, наотмашь хлестнула ладонью по щеке нашу рабыню.

Я нахмурился. Или так, через много лет, это было ответом мне за ту пощёчину?

– Госпожа простить меня, – пробормотала Деба, своим ответом приняв на себя вину.

– «Госпожа простить меня», – передразнила Фабия, – почему за столько лет в Риме ты не можешь выучить наш язык, тупица?

Деба молчала.

– Я скажу. Вот почему. Потому, что боги ограничили ваш разум. Вы созданы, чтобы быть в услужении тем у кого он есть, подобно скоту в услужении людей. Умная человеческая речь вам не под силу, и вы ничего не понимаете кроме языка плети. Тебе нечего сказать мне, безмозглая дура?

У Плинии всё было написано на лице. Но она тут же взяла себя в руки, стараясь не выказывать своих чувств. Я молчал. Я не сомневался, что Фабия нарочно вела себя так, дабы узнать выкажу ли я сочувствие рабыне перед сенатором, слывшего суровым господином – в то время как он, прищурив левый глаз, изучал меня. Без сомнения, она мне мстила за прошлое.

– Твой муж слишком мягок к этому отродью, а зря, – всё более распаляясь, повернулась она к Плинии, – Без наказания они не способны хорошо работать, но всякий раз норовят украсть и обмануть своих хозяев. Если идут с рынка с продуктами, обязательно тайком что-то запихнут в свой грязный рот, а если работают, то постоянно ломают инструменты. Мягкость их портит и делает ротозеями, впрочем… – она осмотрела нубийку, – эта недурна… ты, наверно, была шлюхой прежде чем попасть к своим хозяевам, не так ли? – Фабия скривила губы в едкую улыбку.

Деба молчала и не поднимала головы.

– Ну что за тупая курица, – усмехнулась Фабия. И затем повернулась к моей жене: – Если бы это произошло в моём доме, я бы немедленно приказала высечь её, чтобы впредь была расторопней. – Фабия снова бросила презрительный взгляд на Дебу.

Сенатор саркастически улыбнулся.

– Семья советника пожинает свои плоды, – изрёк он медленно и подчёркнуто назидательно, глядя на неё, но на самом деле адресуя это мне. – Я согласен с тобой. Из-за мягкого обращения раб теряет внимательность и становится ленив. Однако, нам пора.

И они двинулись прочь.

Комментарии к басне

Тем временем в расследовании убийства Марциана появились новые сложности.

Я прежде сказал, что исчез тюремный секретарь и его поиски ни к чему не привели.

Спустя несколько дней префект вызвал меня для разговора. Полониан сказал, что у него есть несколько новостей для меня. Одна из них хорошая, а другие – и тут он загадочно взглянул на меня – зависят от того, как я это восприму. Но обо всём по порядку.

С его слов, пятого дня претор Лициний Силла приказал ему явиться с докладом о положении дел в тайной службе. В здании претории, к его удивлению, его поджидали трое сенаторов, «весьма видных», как он заметил мне. Префект представил свой доклад (на основании моего доклада) о проделанной работе, от успеха которой зависело новое выделение средств из казны. Зачитав доклад, он лестно упомянув меня и моих подчинённых, включая покойного Марциана, не забыв напомнить о помощи его семье. Претор и сенаторы остались довольны. Вопрос выделения новых средств был, кажется, решён. Это было хорошей новостью. Заседание на этом закончилось. Претор Лициний покинул его. Префекта же сенаторы попросили остаться. После этого у них произошёл несколько иной разговор.

Они снова вернулись к убийству Марцина а, также, к удивлению префекта, к исчезновению тюремного секретаря, и высказали озабоченность о затруднении следствия. Один из них, «самый видный», больше других задавал ему вопросы и проявлял тревогу о безопасности узника. Стоит подумать, сказал тот сенатор, как уберечь его от возможного устранения как человека, который слишком много знает. Этот узник, сказал он, ценный источник информации, и если уж враги Рима убили секретаря (хотя даже мне не было известно убили они его или нет!), то следует подумать о более подходящем месте для него. Всё это было изложено в форме пожелания и окончательное решение оставалось за префектом. Но Полониан знал, что значат пожелания от таких людей как он. Я же, со своей стороны, не мог понять почему история с поимкой диверсанта так сильно переполошила их.

Разумеется, услышав это из уст префекта, я был озадачен. На мою просьбу назвать имена сенаторов он ответил отказом, сославшись на то, что они взяли с него слово не рассказывать про их разговор, а он говорит это мне по большому секрету. После его слов я стал гадать кто это мог быть, перебирая в уме всех с Капитолия кого я знал. Я плохо знал теперешний состав за исключением, десятка-другого. «Пролистав» его в уме, я так и остался в догадках.

Моё настроение менялось. Мне, скажем мягко, было непонятно их намерение повлиять на расследование смерти Марциана, не говоря о попытке склонить префекта на перевод карфагенянина в другую тюрьму…

Полониан не хотел меня расстраивать, если бы назвал эти новости плохими, подозревая как я на них отреагирую – и он бы не ошибся. Ибо последняя новость окончательно испортила мне настроение: сенаторы рекомендовали префекту взять нового дознавателя вместо погибшего Марциана. Его звали Гай Фабриций Cкарон. Я снова стал гадать с какой целью они это делают, чего хотят, и почему вмешиваются в мою работу.

Я знал того человека. Скарон был армейским командиром и, затем, возглавлял суды над дезертирами. Я подумал, что мои люди вряд ли найдут с ним общий язык. Не сказать, чтобы он был глуп, но до ума Марциана ему было далеко. Он был не так образован, весьма вспыльчив и, к тому же, любил выпить. Я подумал, что от узника он мало чего добьётся – а тот, раскусив его, будет нарочно выводить его из терпения… Пока я главный, я не допущу этого, решил я, и сам лично буду проводить дознание. Раньше я слышал краешком уха будто должность военного судьи Скарону помог получить Тит Папирий Курсор. Если это так, значит Папирий и был одним из «весьма видных», кто говорил с префектом. Скарон, посему, назначен быть его глазами и ушами при мне. Это было уже любопытнее: если сенатор «одной рукой» благоволит ко мне и выдвигает меня на должность претора вместо Лициния, «другой» же навязывает своего человека, даже не посоветовавшись со мной, значит он играет в куда более сложную игру, нежели я предполагал. Чего он хочет? Однако ж, подумал я, я тороплюсь, и им мог быть совсем не Папирий. Я призадумался. Кто вообще они, и почему они так хотят влиять на нашу работу? Всё это следует хорошенько проверить. Но проверить не мне лично. Я решил, что поручу это Геллию.

Итак, я был более чем раздосадован, что мне навязали нового сотрудника. При этом, возражение ни моё, ни префекта не сыграло бы тут никакой роли, ибо претор, который выше по субординации, одобрил это прежде. Надо признать, у них были рычаги воздействия на престарелого Лициния… Предположим, я ошибся о Скароне как чьём-либо ставленнике – но почему они вообразили, что у меня нет на примете своего человека? Их решение было неуважением ко мне, так как этим они перечёркивали мои заслуги, о которых сами и говорили.

Когда я это довольно резко высказал Полониану, он согласился, но развёл руками, изрекая избитую, не сказать, глупую фразу «сенаторы, дожно быть, мудры и разбираются в людях».

Я саркастически усмехнулся и покинул префектуру с тяжёлым сердцем.

На следующий день я встретился с Геллием и пересказал ему наш разговор. Его реакция была схожа с моей. Он подтвердил, что так же слышал о Гае Скароне как о человеке Папирия. Я просил его передать остальным нашим держать ухо востро с новым сотрудником.

В тот же день ближе к вечеру я опять явился к префекту.

Я сказал, что у нас есть верные сведения, будто Карфаген послал лазутчиков возмущать народ в Самниум – в наше «подреберье», где остаётся много сепаратистов, и я собираюсь отправить туда Геллия сроком на месяц для предотвращения смуты. Пололониан одобрил это.

По правде говоря, для того чтобы послать Геллия мне не требовалось его одобрение, но вспомнив вчерашний разговор, я намеренно сказал ему это на случай если он перескажет это Лицинию, а тот – сенаторам. Я хотел, чтобы сенаторы были уверены, что Геллия в Риме нет.

То, что Карфаген посылал провокаторов в Самниум было правдой. Неправдой было то, что я собрался направить туда своего друга. Геллий по моему плану останется здесь, и об этом буду знать лишь я, Атилий, Каллист и Непот. Я солгал префекту, но эта была благая ложь. Геллий, как я сказал, тайно останется в Риме для выполнения задания.

Подумав как его лучше законспирировать, мы решили что он перевоплотится в бродячего аскета-проповедника. Причём эта мысль пришла в голову ему, а не мне. Сказано-сделано. Мы порепетировали пару раз. Он напялил потёртую овчину; поверх неё длинный плащ из сермяжного сукна, взял в левую руку посох и, скривив глаз и выставив указательный палец правой руки вверх, возопил к небесам «терпение богов не беспредельно, вы, нечестивцы, погрязшие в пороках, вернитесь к древним добродетелям предков!.. ну, как тебе?» осторожно поинтересовался он как актёр-новичок, пришедший на пробы в труппу. – «Бесподобно», ответил я.

Я рос единственным ребёнком в семье. Моя мать по причинам здоровья не могла подарить мне брата или сестру. Но зачем мне брат, когда у меня есть мой Геллий. Не устаю благодарить судьбу за то, что она послала мне столь славного друга.

***

Небо было ярко-голубым. Солнце, зелень и мягкий ветер дополняли идиллию.

Мы гуляли в Садах Тарквиния Приска.

Он поднял голову и, зажмурившись от света, заулыбался.

– Что за чудным днём наградили нас боги. Пройдёмся, – предложил он и взял меня под руку.

Мы неспешно пошли.

– Твое усердие на благо отечества похвально, – важно произнёс он после минутной паузы. – Префект сказал, что очень доволен тобой.

– Благодарю. Моя работа шла бы лучше, если б не досадные недоразумения.

Он удивился:

– О каких недоразумениях ты говоришь?

– Недавно мне стоило больших усилий поймать злейшего врага Рима. Это было плодом труда всех моих людей. Мы были одним целым. Далеко не каждый годен работать в тайной службе Рима.

– На что ты намекаешь?

– Я узнал о новом человеке, которого прислал мне… почтенный Лициний, – я едва не проговорился «сенаторы», – которому надлежит подменить моего погибшего товарища.

Как я не пытался сдержаться, мой недовольный тон всё же вырвался наружу.

Папирий уловил это.

– Что же тебя смущает? Почтенный Лициний говорит, что он будет хороший помощник тебе. Он опытный дознаватель, прошедший школу армейских судов.

– Может оно и так. Но я прошу сенатора принять во внимание, что судье Скарону…

– Теперь уже советнику.

– … советнику Скарону придётся долго входить в курс дела и искать подходы к узнику, в то время как я знаю его уже много лет. Я изучил его повадки. Изучил настолько, что могу предугадывать как он будет себя вести. Элий Марциан многого добился, сенатор, и я хочу продолжить его работу.

– Ты? – Он удивлённо посмотрел.

– Я не сомневаюсь, что смогу разговорить врага, и если и не склонить на нашу сторону, то хотя бы разуверить, что Карфаген примет назад после неудач. Гаю Скарону потребуется немало времени на это. А время для нас теперь дорого как никогда, сенатор.

– Тот погибший, знал ли он узника так же долго, как и ты?

– Нет, но он обладал большими способностями.

– Думаешь, Скарон обделён такими способностями как этот…

– Марциан.

– Всё время забываю его имя…

– Да, сенатор.

– Тогда скажи мне, как человек, обладающий такими способностями как он, мог напиться и играть в кости с каким-то сбродом?

Я нахмурился.

– Это ложь, сенатор. Я не знаю кто распространяет такие слухи. Но это делают те, кто хочет бросить тень на тайную службу. Я ручаюсь за своих людей, и я был уверен в советнике Марциане как в себе самом.

– Но, ведь, вы нашли убийцу, не так ли? Он какой-то торговец…

Мне пришлось лгать из-за тогдашнего «озарения» Геллия.

– Он лишь подозреваемый, сенатор. Он признался, что напал на Марциана. Но он мог оговорить себя. Мы разбираемся. Если мы установим, что он и есть убийца, он понесёт наказание.

Папирий задумался.

– Я правильно тебя понял? Ты действительно хочешь сам взяться за карфагенянина? – снова спросил он, внимательно глядя на меня и подняв подбородок.

Я кивнул.

– Именно так, сенатор.

– Не слишком ли для старшего, у которого в подчинении люди и ещё масса других дел. Хватит ли у тебя времени?

– Хватит, сенатор.

Еле заметная тень досады на моё упорство мелькнула в его глазах. Он посмотрел в сторону что-то думая про себя.

– Скажи мне вот что. Он заточён во Вратах Цербера. Там свои способы дознания. Но этот узник слишком ценен для нас… то есть, я хотел сказать, для вас, для следствия. Ты уверен в своих людях? Не считаешь ли ты, что там могут, гм… перегнуть палку, а ведь ты сам сказал, что вы хотите разговорить его. Не думаю, что пытки лучший способ сделать это. Не считаешь ли ты что ему нужна другая тюрьма, помягче?

Если раньше у меня была лишь догадка, то теперь я всё больше и больше склонялся к тому, что он и был одним из трёх на встрече с префектом.

– Сенатор, я избрал это место лишь с целью обеспечить ему там безопасность, а не для пыток, – ответил я. – Это так, у Врат суровая репутация. Но это самое охраняемое место в Риме. Что же до методов, я могу заверить, что никогда не перегибаю палку без нужды. Я предпочитаю уговоры. Все мои люди подвластны мне. Они не сделают ничего, что было бы вне моих приказов.

– Ты уверен в этом? – он испытывающе взглянул на меня.

– Абсолютно.

– Тогда объясни: почему в тюрьме, где никто не делает что-то без твоих приказов, исчез протокол допроса?

Я был поражён его осведомлённостью. Факт пропажи протокола не знал даже префект. Я едва сдержался от того, чтобы расспросить его откуда он это знает, но всё же сдержался, так как это было бы самонадеянной ошибкой. Зато теперь мне было очевидно, что у этого человека есть какой-то свой источник…

Возникла долгая пауза. Мы внимательно смотрели друг на друга. Сенатор не был моим прямым начальником, но задавая подобные вопросы, вынуждал меня отчитываться ему как префекту, который интересовался куда меньше. Я, по правде говоря, вообще не был обязан отчитываться ему. Он, вероятно, знал это и испытывал меня. Догадывался ли он, что я чувствую? Возможно, моя неохота рассказывать про то, что вне его полномочий выдавало меня в голосе или по выражению лица. Но, возможно, он нарочно вызывал меня на откровенность чтобы так приблизить, ибо рассматривал мою излишнюю откровенность как плату… плату за будущую должность претора, которую я вот-вот получу. Я очень хотел бы ошибиться насчёт этого.

– Это был единственный случай за много лет, – ответил я. – Мы проводим расследование. Я сделал выводы и стал более тщательно проверять людей.

… разумеется, я не сказал, что взял на работу родственника префекта под поручительство последнего.

Затем вздохнул и продолжил:

– Поимка врага была плодом долгой работы, сенатор. Это длилось не один год, и многие люди погибли ради этого. Я хочу продолжить расследование и скоро обещаю представить важные сведения. Я знаю что и как нужно сделать для блага Рима.

– Вот слова настоящего патриота! – похвалил Папирий и одобрительно кивнул. Но в его голосе мне послышалась ирония.

– Ладно, я извещу о твоей просьбе претора, – добавил он покровительственным тоном.

… в моей же голове мгновенно родилось иное понимание его слов: ты делаешь ошибку, что упрямишься и не отдаёшь узника Скарону, и эта ошибка будет иметь для тебя последствия.

– Благодарю.

Он остановился. Остановился и я.

– Ты сказал: я знаю что и как нужно сделать, – вспомнил он. – Ответь, что тебе даёт такую уверенность? – он вопросительно посмотрел на меня.

– Я сказал так потому, что знаю это лучше, чем другие.

Папирий чуть прищурился.

«О, да, конечно» читалось в его глазах. Он по-отечески похлопал меня по плечу и улыбнулся.

Мы развернулись и двинулись в обратном направлении.

– Я вспоминаю себя в твои годы, – начал сенатор. – Как же во мне играла кровь. Мне казалось, что я могу горы свернуть. Я был молод и энергичен и мне, как тебе, казалось, что я всё знаю, всё вижу наперёд. Что было за время! Я тогда служил квестором и был в помощниках у сенатора Постума.

– Я слышал о нём.

– Я бывал на прениях в сенате. Не поверишь, но как же меня раздражали все эти тугодумы. Их медлительность, их долгие напыщенные рассуждения невозможно было понять, когда ответ казался так очевиден…

Он рассмеялся и, понизив голос, продолжил:

– Как-то сенатор Постум спросил меня что я думаю о двух политиках, которые выдвигались в консулы разными партиями. Один был молод, красив, имел дар речи и способность вести за собой массы. Когда он говорил, казалось, сам Меркурий вещал его устами и воспламенял сердце слушавших. Этот человек говорил о чести, равенстве и справедливости. Он раздавал бесплатную еду и устраивал зрелища. У нас дорогие ткани и продукты, говорил он, так давайте это изменим, давайте завезём их с Востока. У нас высоки налоги, так давайте снизим их втрое. Мы воюем с одним южным деспотом, эта война уносит жизни – давайте её прекратим и заключим мир. Я был восхищён им, и не скрывал этого. Другой же был стар, сварлив и всячески злословил первого. И он говорил прямо обратное чем тот, кем я был восхищён. «Кто, – спросил меня сенатор Постум, – по-твоему более достоин быть консулом, юноша?» Конечно, мой ответ разумелся сам собой. На что Постум сказал мне: смотри, тот кто восхищает тебя, видит не дальше своего носа. Нам нельзя снижать налоги, ибо астрономы предсказали затяжную зиму и неурожай. Нам нужно поощрять своих ткачей и крестьян; пусть это будет дорого, но затем это окупится и приведёт нас к процветанию. Нам нельзя потакать черни, ибо среди них мало людей чести, зато много воров и предателей. Тот, кто восхищает тебя, обескровит казну за полгода, а те кто сейчас носит его на руках, завтра будут искать его убить, ибо не простят ему голода и смуты. И нам нельзя останавливать войну с южным деспотом, ибо эта война несмотря на потери, сделает нас сильнее. Затем сенатор рассказал мне такую басню. Молодой ястреб однажды увидел старого орла на дереве. Он подлетел к нему спросил почему он не тронулся, когда в ста шагах пробегал заяц. «Я-то подумал, это был ёж, – сказал сконфуженно старый орёл». – «Э-э, да твоё зрение подводит тебя. Так ты останешься без обеда», – сказал ястреб и засмеялся, ибо его собственное зрение было чрезвычайно остро. – «Без обеда я не останусь потому, что обед сам придёт ко мне в когти, спасаясь из огня», – возразил орёл. Ястреб был удивлён. «От какого огня?» – не понял он.» – «У меня крылья больше твоих. Пока ты летал между верхушек деревьев искать себе пищу, – ответил орёл, – я залетел под самые облака и увидел, как приближается огонь. Пусть у тебя острее взгляд, зато я летаю выше и вижу дальше».

Папирий сделал долгую паузу, посмотрел на небо и затем продолжил.

– После этого Постум сказал мне следующее: никогда не спеши, мальчик. Никогда не спеши говорить, что ты знаешь что-то лучше других. Никогда не спеши с выводами. Не дай своей первой мысли возобладать над второй. Там, где причина кажется очевидной, твои глаза могут обмануть тебя…

Он обернулся ко мне:

– Политика – сложная вещь, советник, и лишь дальновидным боги оказывают милость.

Мы остановились.

Улыбка вдруг сошла с его лица. Оно сделалось будто каменным и непроницаемым. От его взгляда веяло холодом, а его глаза пронизывали меня насквозь, словно этим взглядом он меня о чём-то предупреждал. В следующее мгновение лицо вновь расцвело и на губах появилась улыбка.

Со многими его словами я был согласен. Но было и то, что я категорически не принимал, однако счёл благоразумным не высказывать ему. Это касалось упоминания о войнах, ко многим на протяжении истории мы не были готовы, и которые из-за нашей самоуверенности и тщеславия стоили нам многих потерь и несчастий. Не только он, многие другие с Капитолия рассуждали о богоизбранности Рима, подчеркивая, что через войны Рим делался великим – но вряд ли были на передовой, вряд ли они оплакивали убитых; вряд ли вытаскивали раненых под градом стрел как Марк Деций, или нищенствовали как калеки …

На том наш разговор, точнее, мой спонтанный отчёт о работе был закончен. Вопреки моим ожиданиям, он не внёс большей ясности. Но всё вышеописанное лишь предваряло главное. Главным же было то, что Тит Папирий Курсор ожидал ответа на предложение, сделанное во время визита в мой дом.

Ответ дался мне нелегко.

– Сенатор… – начал я медленно и с некоторой заминкой, – я долго размышлял, будет ли это правильно злоупотребить столь высоким доверием, оказанным мне не по возрасту или заслугам, но в надежде на будущую пользу Риму. В иное время я бы не колебался. Но теперь смерть моего друга и близость к разгадке большой тайны взывают к моему чувству долга, поэтому…

– Да-да, чувство долга! Великое чувство, – кивнув, вдруг оборвал меня Папирий.

По его реплике и выражению лица, я догадался, что мне не было смысла продолжать.

– … она красит и убелённых сединами стариков, и безусых юношей. И мужей в полном расцвете сил…

– Сенатор, я хочу сказать …

Он выставил ладонь, сделав знак мне замолчать. Возникла пауза.

Он посмотрел вдаль с мечтательным видом и продолжил с пафосом в голосе:

– Когда я был твоих лет, я восхищался делами достойных людей и стремился подражать им – людям, кто добился заслуженной славы, ибо что может быть лучше пользы отечеству и благодарности людей? Есть те, кто рождён боронить землю и изготавливать горшки. Таков их удел. Нет, он ни плох и ни хорош, он просто есть, ибо такова воля богов сделавших этих людей теми, кто они есть. Но есть и другие – те, кто был рождён управлять ими. Этих людей родили в знатных семьях, чьи предки заслужили почёт по делам своим. Боги наградили таких людей способностями, умом и знаниями. И через них их детей. И через их детей – детей их детей. Боги поставили их выше по праву. Но это право очень тяжёлая ноша, она подразумевает ответственность, которая многим не по зубам. Я видел тех, кто не выдерживал и сдавался. Но и были и те, кто верил в себя и в свою назначение. Будучи молод, я читал о делах наших отцов. Они не думали о славе, слава сама пришла к ним. Слава, что они заслужили, была следствием их дел, а не целью их жизни. Это был cursus honorum, путь чести. Я понял, что такой путь лежит через дела, и как бы боги к тебе не благоволили, если ты не оправдаешь их надежд делами, они могут сменить милость на гнев. Мой отец воспитывал меня для политики. Я изучал науки и искусства, но всё для политики. Я уже знал кем я буду и следовал не только воле отца, но и зову своего сердца…

Тит Папирий Курсор перевёл взгляд на меня. В глазах под белыми бровями появилась ирония.

– Но нынешнее поколение не очень-то верит в свое предназначение. Их чувство долга может подводить их как заблудшую овцу, примкнувшую к чужому стаду. Они теряют интерес к славе. Они хотят быть философами и довольствуются малым, как Диоген своей бочкой…

Сенатор рассмеялся с благодушным видом. Но я научился хорошо различать полутона его голоса, чтобы принять этот смех за искренний.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Оставайся там, где ты считаешь для себя нужным.

«Как заблудшую овцу, примкнувшую к чужому стаду». К чужому. Мне эта метафора показалась звучащей загадочно.

Я продолжал смотреть на сенатора. Его лицо источало радушие. Но в его глазах, властных и не привыкшим к отказам, я прочёл другой ответ.

IV

Деметрион

Сегодня мне не нужно было выделяться, и я не надел знака тайной службы. Но, не выделяясь как советник, я выделился как солдат возвращавшийся с военной кампании. Ибо поверх туники я накинул плащ-полудаментум, через плечо у меня висела походная сумка-локулус, а мои сандалии-калиги, подбитые короткими гвоздями с большими шляпками, цокали по мостовой в такт моему шагу.

В таком виде я пришёл на первую встречу в одно неприметное место недалеко от Бычьего Рынка, встречаясь с человеком из Библоса, который прежде знал меня как солдата. Он передал мне важное сообщение. Затем я проследовал на Палатин – в то место, о котором пойдёт речь ниже.

Ворота были распахнуты настежь. Слуги толпой стояли снаружи: они пришли забрать господских детей и проводить домой после занятий. Многие дети, тем не менее, не спешили уходить. Маленькие со смехом гонялись по двору друг за другом, тогда как те, кто постарше, стояли группами что-то обсуждая. Иные же практиковались в меткости: круглыми камушками следовало с десяти шагов угодить в горлышко амфоры, наклоненной под углом сорока пяти градусов.

Я вышел во двор и проследовал к арочному входу. Дети, снующие туда-сюда, бросали на меня любопытные взгляды или вовсе не обращали внимания. По обоим сторонам коридора стояли бюсты известных римлян и греков. Какой-то невысокий седой человек из прислуги кивнул мне. Я по привычке кивнул в ответ. Я не знал кто это, но, возможно, он знал кто я.

– Скажи, где я могу найти Деметриона?

Он стал жестикулировать, показывая ладонью направление.

– Где-где?

Он издал несколько невнятных звуков. Я понял, что он – немой, кто-то из прислуги.

– Библиотека?

Он закивал.

Я поднялся по лестнице. Открыв массивную дверь из тёмного дерева, я увидел человека, сидящего на скамье у окна. Перед ним был низкий стол, на котором лежало несколько свитков. Он что-то читал. Увидев меня, он улыбнулся, отложил свиток и встал.

– Для меня всегда честь видеть тебя в этих стенах, советник.

Ему было за пятьдесят. Обликом своим он напоминал одного из философов, кто увековечен у них в мраморе: чёрная окладистая борода с редкой проседью покрывала его щёки, а карие умные глаза из-под густых бровей, спокойный мягкий голос и умение слушать собеседника – безусловно располагали с первых минут к общению. Он и был философом.

Деметрион приехал в Рим примерно двадцать с небольшим лет тому назад. Сам он родился в Смирне, там же увлёкся учением Платона. В девятнадцать он покинул родной дом и отправился в Афины, чтобы учиться в Академии. Там в течение пяти лет он слушал лекции Аркесилая. Однако финансовое положение его отца, состоятельного торговца, ухудшилось, и Деметрион перестал получать деньги на оплату учёбы и своё содержание. Предоставленный сам себе, он не знал, что делать, пока случайно не встретил Клодия Маката, римского богача, который приехал в Афины, чтобы подыскать учителя для своих двух чад. Так Деметрион получил работу литтератора (так у нас зовут частного учителя) с неплохим жалованием.

В течение пятнадцати лет в Риме качестве литтератора, он учительствовал сначала в доме Mаката, затем у Ливия Друза, затем в других домах, стяжав себе на этом поприще имя хорошего педагога и заработав деньги. После чего решил открыть собственную школу. Для своей цели ему удалось найти попечителей и заинтересовать префектуру. Так был основан Paedagogium на Палатине. Под него курия распорядился отдать недостроенный храм в честь Латоны. Здание это реконструировали: удлинили и сделали двухэтажным, затем огородили стеной с воротами. Вскоре в его Педагогиуме появились первые ученики.

В числе попечителей его школы состоял и я. Раньше я обучал здесь своего старшего сына Квинта, но затем, по настоянию Деметриона, перевёл его в школу другого грека – Поликарпа, где детям склонным к искусствам и риторике давали возможность больше раскрыть себя.

Все дети были разделены на три группы: младшую – от шести до восьми; среднюю – от восьми до одиннадцати, и старшую – от одиннадцати до пятнадцати. Плата за обучение была высокой. Я платил около тысячи сестерциев в год за обучение сына, при том, что годовое жалование центуриона нашей армии составляло полторы тысячи. Плата же за учебу с полным пансионом (ибо здесь проживали и питались двадцать с небольшим учеников из других мест Италии) как раз достигала жалования центуриона. Кто-то найдет эту плату за обучение детей непомерной. Но в эту сумму было заложена оплата педагогов, которых Деметриону удалось выманить из Аттики: грамматика и ритора Алкмеона, Эвфидема – математика и геометра, и географа Пелагия. Сам же Деметрион преподавал историю и греческий. Кроме них были здесь и другие учителя ниже рангом, но не менее усердные и достойные. Помимо них, было несколько уборщиков из рабов и свободных, два повара и трое из прочей прислуги.

Первый выпуск был пробным камнем. Но уже он дал свои плоды: знания детей оказались столь глубоки и обширны, что многие молодые люди, учившиеся в Греции, были посрамлены, когда дети намного младше их оказывались на голову выше едва ли не в каждой дисциплине. После этого у Деметриона уже не было недостатка в учениках.

Всякий раз, когда мы общались, наша беседа, пусть даже самая короткая, оставляла много пищи для размышлений. Во-первых, он был философом. В его речи тут и там проскакивали глубокие мысли – порой спорные, порой несомненные, но всегда интересные, которые он излагал легко, как бы «между прочим» в дополнение к теме разговора, сопровождая это паузами, во время которых бросал добродушный, чуть насмешливый взгляд из-под густых бровей, словно оценивая как сказанное воспринял собеседник. Во-вторых, он излагал сложные вещи простым языком без напыщенного мудрствования. Его манера общения и его мысли подталкивали, приглашали развить дискуссию, которая могла состояться… будь на то у нас обоих время. Однако, пару раз мы всё же долго и жарко дискутировали. Я находил Деметриона одним из самых интересных людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни. Со своей стороны грек поощрял мой интерес к рождению истины в споре.

Я, однако, никогда не приходил сюда только для бесед с ним. Вот и в этот раз я пришёл сюда, чтобы проведать одного из воспитанников. О том кто это, я упомяну в конце.

… а сначала я расскажу что этому предшествовало.

Место, где я застал Деметриона, было библиотекой, предназначенной для учащихся. В правом крыле располагалась другая библиотека уже для педагогов, служившая заодно местом их совещаний. Мы обменялись несколькими фразами вежливости. Перехватив мой любопытный взгляд на множество свитков лежащих на столе, он признался что исследует события истории, поскольку задумал написать историю Рима начиная от недавней войны с Карфагеном. Я приветствовал такое намерение. Тогда он обратился ко мне с просьбой. Он слышал о последних событиях по поимке врага Рима и попросил меня позволить ему упомянуть это событие в своей книге. Он будет мне благодарен, если расскажу о себе и моих товарищах, увековечив, тем самым, нас для следующих поколений. Я был польщён, но пока расследование не закончится, сказал я, рассказать об этом я не имею права.

Дальше мы коснулись дел попечительства. Крыша была отремонтирована и водоотведение завершено так, что вода теперь скапливается в нужном месте и стекает точно в чаны, расставленные по периметру, а оттуда идёт на хозяйственные нужды. Он поблагодарил меня за это и за другое содействие: где-то три месяца назад было решено открыть коллекцию древностей и несколько попечителей дали на это деньги. Я, со своей стороны, попросил знакомых торговцев и капитанов судов, которых я знал, купить что-то из его списка в странах, куда они отправлялись. Так в школьной коллекции оказались египетские статуэтки, персидские монеты, аккадская клинопись, украшения с Крита, и многое-многое другое.

… Неожиданно дверь отворилась.

Громко разговаривая и смеясь, в комнату вошли два мальчика с церами в руках. При виде нас они тут же замолчали и, сделав короткие почтительные поклоны, направились к полкам со свитками. Один из них придвинул вплотную треугольную лестницу. Второй, отдав свои восковые таблички первому, быстро поднялся по ней. Перебирая шнурки с деревянными бирками, свисавшими со свитков, где были указан автор и название – он, наконец, нашёл нужный. Осторожно вытянув папирус, он спустился. Ровно то же проделал и другой. Взяв свитки, они направились к столам, где умело растянули их. Затем раскрыли церы и стали делать заметки, водя стилусами по воску.

– Если ты не возражаешь, уйдём. Не будем мешать им нашими разговорами. Они готовятся к диспуту, – вполголоса сказал Деметрион.

– Конечно, – сказал я и кивнул.

Мы вышли из библиотеки.

– Их зовут Проб и Валент, – сказал грек. – Оба весьма способны. Они изучали жизнь и дела Алквиада и Гая Марция. Завтра у них состоится диспут, где каждый будет приводить аргументы. Один за первого, а другой за второго. Они сами должны определить кто из этих двух мужей достоин осуждения, а кто одобрения.

– А разве это не определено в книгах историков, или на твоих уроках?

– В книгах, да. Но не на моих уроках. Я просил их самих прочесть и сопоставить источники. Они должны составить своё мнение. Судьёй в их диспуте я назначил Тиция.

– Тиция? – удивился я.

Грек кивнул.

– Его. Пусть он вынесет решение кто из двоих будет убедительней.

Мы прошли далее по коридору и спустились вниз во двор. Там мы присели на каменную скамью возле раскидистого можжевельника. Примерно в двадцати шагах от нас играли дети, бросая на меткость камушки в амфору.

Я вспомнил, что только что услышал от него.

– Позволь мне спросить…

Он повернулся вполоборота.

– …и восприми мой вопрос лишь как любопытство, но не порицание.

Он приготовился слушать.

– … Мне кажется, детям не стоит давать взрослеть раньше времени. Это подобно одежде взрослого на ребенке: от того, что он её носит, убеждая себя, что он взрослый, он не делается взрослее, а лишь путается в её складках. Скажи, так ли идут детям такие игры, где судья в диспуте учеников тоже ученик, а не учитель?

– Мне уже задавали этот вопрос.

Он сделал паузу и продолжил:

– Я родился на полтора века позже и не застал Сократа. Но я бы отдал всё за несколько минут беседы с ним. Сократ учил открывать скрытое в себе. В каждом есть солнце, говорил он, просто дайте ему светить. Для него было важно не то, что ты усвоил истину, а почему эта истина кажется тебе правильной. Он всегда требовал объяснить почему что-то важное – важно именно для тебя.

Грек мечтательно посмотрел вдаль.

– Я учу детей размышлять, и говорю это делать другим педагогам. Мы должны лишь дать пищу для размышления, а ученик сам должен составить мнение о событиях и вещах. Это порой бывает сложно сделать детскому уму, но именно так он становится самостоятельным. Мы хотим помочь так, как делает друг. Наш возраст не препятствие дружбы. Мы хотим быть друзьями с детьми. Я так и говорю учителям: не требуйте дружбы в ответ, но сами будьте друзьями.

Он перевёл взгляд на меня:

– Кто такой друг? Друг – это почти что ты сам, и даже лучше, чем ты сам, если он настоящий друг. Друг тот, кто знает тебя, кто искренен с тобой, и всегда готов тебе помочь. В обучении нет ничего хуже принуждения. Когда кто-то хочет, чтобы ты выучил что-то, стоит у тебя над душой и требует – да, ты делаешь это с неохотой. Но когда друг делится тем же самым, у тебя меняется желание узнать просто потому, что если это интересно ему, то будет интересно и тебе. Друг говорит тебе «смотри, я сам этого не знал, но это оказалось так любопытно». Он не заставляет тебя что-то зубрить, он просто делится с тобой узнанным. Когда ребёнок видит в учителе друга, поверь, это творит чудеса. Ум ребёнка раскрывается и воспаряет вверх подобно птице. Или это подобно тропе для разных ног. Кто-то бежит быстро по песку, кто-то не падает на скользкой траве, а кто-то любит идти вверх по холму. В конце их пути есть то, что каждый узнает о себе. Это природный дар, который дали тебе боги, скрытый в тебе, но ты видишь его как путеводную звезду, которая укажет тебе верный путь. Наша задача распознать это. Задача учителя – направить ребёнка на правильную тропу. Но не вести его. Идти он должен сам.

Я не мог не согласиться с его мыслями – глубокими, в то же время изложенными простым языком.

– Ты не только отыскал тропу для Тиция, но научил ходить его, – сказал я. – Я благодарен тебе.

Деметрион кивнул и продолжил:

– Педагогиум – необычная школа, и даже не школа вовсе, а, скорее, содружество взрослых и детей, которым нравятся науки. Многих это удивляет. Например, у нас нет отметок. Когда кто-то делает ошибку показывая знания, мы лишь поправляем и говорим как будет правильно. Мы не порицаем за неправильный ответ. Я заметил, что отметки порождают между детьми взаимную зависть, либо чувство вины. У нас есть традиция, если один из детей узнал что-то новое, или не согласен с тем, что уже узнал – он высказывает это перед другими. Помимо того, что это учит грамотно излагать мысли в споре, это учит искренности, – закончил он.

Мой младший, Меций, посещал эту школу в течение года. Но я заметил у него тягу к военному делу, а военную науку здесь не преподавали – как и не учили азам владения оружием. Из подвижных упражнений детям предлагался бег, гимнастика, игра в мяч и метание камней на меткость. Поэтому я и перевёл его в другую школу – туда, где учились дети офицеров, которые выбрали своих для детей военную стезю.

Когда я однажды спросил грека почему школа для мальчиков не имеет учителя военного дела, наш разговор постепенно перерос в спор. Этот спор, в котором грек привёл мне свои аргументы, заставил меня задуматься. После этого спора я подумал, что Клодий Макат, соблазнивший тогда Деметриона на переезд в Рим, возможно лишил Грецию одного из самых блестящих умов. Останься грек – и он стал бы большим философом, основал бы свою школу и приобрёл бы последователей.

Я расскажу о том нашем споре, который по остроте, возможно, не уступит одному из «Диалогов» Платона.

***

Девять месяцев назад. Палатин, Педагогиум. Где-то после полудня.

Тогда я застал его в библиотеке для преподавателей. Он с гордостью показал собственные переводы на латынь. Не помню, кажется, это был «Цефал» или «Ответ Лисию». Потом мы начали беседу, постепенно переросшую в спор. Этот спор, начавшись с целесообразности преподавания военного дела в стенах его школы, плавно перешёл на общие темы.

Грек считал тягу к насилию, и вообще приобретение преимущества одних над другими с помощью силы – изъяном человеческой природы и полагал, что детей не стоит к этому приучать. Ибо фехтуя на деревянных мечах, ребёнку даётся убеждение, что конечная цель такого боя лишить другого жизни, когда один понарошку «убивает» другого, а другой притворяется что «умирает». Так в детской игре принимаются правила игры взрослых; правила суровые и жестокие, гласящие, что победа над другим с помощью силы есть часть природы человека, а убийство – само собой разумеющаяся вещь. В действительности же неокрепший детский ум, сказал Деметрион, не знает что такое настоящая смерть, боль и страдание через пролитие крови: сделай ребёнок такое на самом деле со своим товарищем, или даже врагом настоящим мечом, он бы повредился рассудком. Если нам, продолжил Деметрион, в отличие от варваров с рождения свойственно охранять детей от наблюдения сцен жестокости – например, забоя скота или публичной казни, и если родителя уличат в этом, он будет наказан по закону как оскорбитель нравов, то не более ли странно приучать детей к неизбежности насилия с помощью таких забав?

– Это же просто игра, – возразил на это я. – И играя в неё, он «убивает» не друга, а злодея, воображая себя Тесеем, поражающим Минотавра, либо римским воином в битве с врагом. Кроме того, в игре они меняются ролями. И если убийства есть в наших сказаниях или истории, это никуда не выкинешь.

Он кивнул.

– Если цели такой игры благородны и насилие нужно, чтобы предотвратить зло, это одно. Но твоя фраза, Луций, это не ответ на вопрос. Это ответ на ответ.

Я не совсем понял его мысль.

– То, что дети, взрослея, понимают, что мир совсем не тот, о котором они знали из сказок – так оно и есть, – пояснил он. – Тигрица кормит детёныша до времени, затем бросает его, вынуждая добывать самому себе пропитание и убивать других. Но это следствие, а не причина.

– Причина чего?

– Заблуждения, что природа человека устроена так, что лишь сильнейший достоин уважения. Если же кто-то добивается, используя силу, ещё и власти, это истолковывается что ему покровительствуют боги. – Его взгляд был саркастичным.

– Но разве не так было устроено от начала мира? Разве не боги пожелали, чтобы у людей выявился сильный: человек, племя, народ? А когда такие появились, боги оказывали им благоволение по праву сильного… до той поры, пока не появится сильнейший. И так бесконечное число раз. Боги желают постоянного соперничества между людьми. Таков был их замысел.

– Это не их замысел. Их замысел был в том, чтобы создать нас. Но не их замысел заставить нас состязаться друг с другом и, тем более, убивать ради того, чтобы выявился сильнейший. Боги не желают войн. Думаю, они вообще ничего не желают. Всё мифы о богах придуманы людьми. – Грек усмехнулся.

– То есть, ты полагаешь, что мы, делая им жертвы…

– … просто просим, чтобы они не мешали нам жить как мы хотим, вот и всё. Правда, они иногда помогают, но не часто. Но многие, как ты, думают, что они благоволят сильнейшим. Это заблуждение.

Я был удивлён его словам.

– Тогда как ты объяснишь, что могущество одной страны устанавливается путём побед? А победы добываются в войне. Я против войн, но история доказывает обратное примерами. Война стала высшим родом соперничества. Разве не сказал Геркалит, что война одних сделала богами, других людьми, одних – рабами, а других – свободными? – спросил я.

– Он, также, сказал «характер определяет жизнь». Он противоречил себе множество раз и порой намеренно. За это его прозвали Тёмным. Сократ ценил его, но с оговоркой: чтобы понять его, нужно стать делосским ныряльщиком. Гераклит говорил противоречиво, жил противоречиво, и его смерть была символична: будучи поклонником огня, он умер от водянки. Я чту этого философа, но не за его фразы о войне.

– Разве царь Александр не превратил Македонию в невиданную державу путём войн? Никто не мог противостоять его искусству боя. Если ему не покровительствовал Арес и Апполон, которых он всегда щедро благодарил, как можно объяснить, что он побеждал? Он сам задавался таким вопросом почему он побеждал. Он получил ответ в Дельфах, когда пифия предрекла ему быть непобедимым. Это означало, что боги благоволят ему. Разве нет?

– Заключение будет верно, если оно исходит из истинных посылок, достойный Луций.

– Ты хочешь сказать боги не благоволили ему?

Деметрион посмотрел мне в глаза, словно определяя насколько сильно я убежден в этом. Затем произнёс:

– Боги благоволили не царю Александру. Они благоволили грекам, а македонский царь лишь осуществил их замысел. Замысел же состоял в том, чтобы доблестью и умом этого царя создать эллинский мир. И он создал его от Египта до Индии, а войны были средством, а не целью. Есть войны, который сеют хаос и разрушение, творят жестокости и приносят горе. Но есть войны, которые приносят мир. Конечно, победы царя Александра несли несчастье для кого-то, например, для персов – хотя, как раз им это было воздаяние за деяния в Греции – но для многих они несли и благо. Его завоевания не сопровождались жестокостью и насилием. Многие правители стали его союзниками по доброй воле и не оказывали ему сопротивления. Александр роднился с поверженными царями, женясь на их дочерях. Это было далеко от того, что делали другие, создавая свои царства, например, ассирийцы. Это не было выявлением сильнейшего путём устранения других. Это было объединение других с сильнейшим.

Я усмехнулся и замолчал. Опустив глаза, я раздумывал.

– Мой ум не такой быстрый как твой, – признал я. – Мне нужно поразмыслить над твоими словами, прежде чем дать тебе ответ….

Деметрион бросил снисходительный взгляд:

– Мы можем оставить это до следующего раза.

Я поднял голову.

– Всё же не пойму, – сказал я, возвращаясь к предмету нашей беседы. – Почему ты считаешь, что в школе детей не следует обучать искусству боя и знакомить с оружием?

– Я не делаю этого потому, что не хочу дать волю детям увлечься вещами страшными, в которые они играют, но о которых не имеют представления.

– Иначе говоря, ты не хочешь, чтобы они были подготовлены к пролитию крови. Но жизнь потребует этого. Например, если случится война.

– На войне воют солдаты, не дети.

– Но дети, воспитанные как солдаты, воюют лучше. Будучи греком, ты знаешь это на примере воспитания в Лакедемоне.

Он усмехнулся.

– И что Лакедемон дал остальному миру, кроме солдат и Хилона? Был ли рождёны в Спарте философы, математики или врачи? Сущие единицы.

– Я думаю, одно то, что сделал царь Леонид и его воины стоит многих нерожденных учёных мужей оттуда.

В его глазах блеснула ирония.

– Все воздают хвалу спартанцам, но забыли про феспийцев. Славят подвиг трёхсот спартанцев, но не семьсот феспийцев. Знают про Леонида, но не знают про Демофила. Так пишется история, которая удобна одним и неудобна другим. Полагаю, ты не знаешь, что спартанцы хотели уйти, когда увидели персов и это феспийцы уговорили их остаться. Тебе это неизвестно, достойный Луций? – грек усмехнулся. – Вот почему я хочу заставить детей размышлять. Вот почему я прошу их самим читать и оценивать прочитанное. Я прошу их спорить и устраивать диспуты, чтобы выявить истину, а не принимать на веру даже сказанное историками…

Он вздохнул.

– Так позволь мне вернуться к твоему убеждению, что лишь сильнейшему благоволят боги, и я поясню почему считаю это заблуждением. Но прежде я спрошу тебя. Скажи, считаешь ли ты что целью познания является обретение мудрости?

– Считаю.

– И что, по-твоему, она такое?

– Совершенное знание. Знание скреплённое опытом. Умение видеть и предвидеть…и так далее.

– Согласен. А верно ли, что мудрость – свойство высшей природы, что отличает нас от животных?

– Похоже на то.

– А считаешь ли ты, что высшей природе свойственны рассудительность и справедливость?

– Считаю.

– Следовательно, мудрость, будучи целью познания, является благом?

– Получается, что так.

Вот они, сократовские приёмы. Грек владел ими как Ахиллес копьём.

– Теперь ответь, – сказал Деметрион, – свойственна ли мудрость лишь зрелому уму?

– Само собой.

– Почему?

– Это следует из того, что я сказал выше. Это соединение знания и опыта. Знание требует сил ума, а опыт – протяжённости лет. Мудрость всегда приходит с годами. Знание из книг, как бы оно велико не было, будет неполным, если не будет проверено жизнью.

– Совершенно верно, – согласился он. – Стало быть, ребёнок никогда не может называться мудрым?

– Естественно… если он только не дитя богов, – добавил я с усмешкой.

– Хорошо. Теперь перейдём чуть ближе к ответу. Скажи, может ли мудрость оправдывать насилие. Насилие ради насилия и насилие ради цели?

Я призадумался.

– Насилие ради насилия – мм-м…нет, ни в коем случае. Насилие ради цели…Это зависит от самой цели – благой или дурной. Например, насилие врача, который отсекает гниющую ногу, чтобы избежать заражения всего тела. Или насилие над врагом, замыслившим зло, чтобы предотвратить ещё большее зло…

Сказав это, я невольно подумал о том, что я делаю по долгу службы. Подозреваю, он тоже подумал об этом.

– Замечательно, – произнёс Деметрион. – Но если мудрость приходит с годами, может ли тогда ребёнок осознать справедливость необходимого насилия?

– Не может. Задача взрослых показать ему это.

– Как взрослый может это показать?

– Разными путями.

– Например?

– Сказать, что такова жизнь. Сказать, что так нужно для выживания. Сказать, что такие законы установила природа.

– То есть, не объяснять?

– То есть, не объяснять. До поры.

– До какой поры?

Я усмехнулся.

– Ты знаешь до какой, философ.

– Именно. Ты не поведёшь маленького сына, час назад игравшего с ягнёнком, на бойню, лицезреть как этому ягнёнку отрежут голову. Это не для детских глаз. Именно до поры.

Я опять усмехнулся.

– Но, видишь ли, есть и те, кто специально водит детей на казни и велят им смотреть как палач насаживает вражеские головы на колья. Так растят воинов.

– Конечно. Варвары, немногим отличные от животных. Но такие почитают исчадий ада, а не богов.

Я вздохнул и посмотрел ему в глаза.

– Хорошо, для тех, кто почитает богов. Скажи, как, по-твоему, вырастить настоящего воина?

– Я не знаю как. Знаю лишь, что воинами бывают не те, кто этому учится, а кто становится по необходимости. Как и знаю, что лицезрение жестокостей не сделает ребёнка храбрее.

Я кое-что припомнил…

– Год назад я слышал историю о мальчике двенадцати лет, которого славили как героя. Было это на севере. Галлы захватили деревню, разграбили и убили всех мужчин. В одном доме муж семейства вступился с ними в схватку. Он был калека, но галлы убили и его, а затем надругались над его женой. Совершив это, они затем устроили попойку, после чего улеглись спать. Ночью этот отрок заколол одного ударом в сердце, другого тяжело ранил. На шум прибежали остальные и схватили его. Пришёл и их вождь. Он сказал: «ты убил моего воина, змеёныш, и за это я предам тебя смерти». На что этот отрок ответил: «твой воин – жалкий трус, убивший калеку. Я не боюсь смерти. И я убил бы тебя, если бы смог!». Поражённый его храбростью, вождь галлов повернулся к остальным и сказал: «вот, смотрите как нам надо воспитывать своих детей.» Он отпустил его, приказав не делать ему никакого зла. В этом же день все они ушли из деревни.

– Это хорошая история о юном герое, – сказал грек.

– Ты считаешь, ему не следовало этого делать?

– Им двигала месть, и он излил её сполна. Эринии оказали ему покровительство.

– Ты считаешь его месть недостойным чувством?

– Есть благородная месть, когда руку воздающего направляет провидение. И есть низкая месть несоразмерная нанесённое обиде. Но месть исходит из страсти сердца, а не из разума. Она не изменит причину зла.

Наш спор грозил пойти по кругу.

– Ты опять вернулся к причине, почтенный Деметрион.

– Я опять вернулся к причине, достойный Луций.

– Ладно. Просто ответь: ты не против обучения родителями детей воинскому делу?

– Конечно же не против. Просто моя школа для этого не годится. Я знаю, что для римлян война это святое. Я покусился на святое. Не бери в голову мысли старого святотатца. – Он улыбнулся.

– Значит, ребёнка все же нужно учить как побеждать врага…

– Есть враги, которых нужно побеждать. И есть те, кого ты сам делаешь врагом. Греки говорят своим детям, что персы их враги. Персы говорят так о египтянах. Египтянине о хеттах. Хетты об ассирийцах. И так далее, этому нет конца.

– Враги есть потому, что есть войны, Деметрион.

– Именно. О том и речь, – подчеркнул он. – Войны же происходят оттого, что есть враги.

Я опять задумался. Это походило на замкнутый круг. Теперь, как мне показалось, я уловил его мысль – если только это я уловил из кружев его рассуждений.

Я пошутил с невесёлой иронией:

– И ты, верно, решил разрубить этот гордиев узел, философ? Никто иной как ты. Ты, как Прометей, решил просветить людские сердца огнём истины, надеясь в одночасье изменить природу человека, внушая, что не говоря ребёнку о насилии, ты избежишь его?

– Не совсем так. Нельзя избежать того, что неизбежно. Но не нужно подталкивать к тому, что разрушает. Не нужно внушать, что убить хотя бы с целью избежать зла, принесёт тебе пользу и ты будешь счастлив, видя как твой враг умирает. Ибо нужен зрелый и мудрый ум, чтобы определить где зло, а где то, что тебе кажется злом. Для этого нужны годы и мудрость, о которой шла речь. Пусть он сам, когда вырастет, решит и тогда…

– Пока он вырастет, – перебил я его, – начнётся война, придёт враг, вырежет его семью и убьёт его самого.

– Враг может прийти завтра. И может не прийти ещё тысячу лет. Если мы сами этого не захотим.

Мои глаза сделались шире.

– Не захотим? Как это понимать?

– Боги знают что мы хотим, а что нет. Чем больше мы хотим убивать друг друга, тем больше это делается явным для них. Они видят наши желания и не препятствуют им. Мы сами, а не боги, искажаем нашу природу.

Нет, я преждевременно понадеялся, что понял его!

Я поёрзал на скамье.

– Скажи прямо: ты вправду думаешь что лишь нашими желаниями это определяется? Ты всерьёз думаешь, если мы сами не пожелаем новой войны с Карфагеном, они не нападут на нас?

– Если Рим захочет войны, это больше подтолкнёт войну. Так же, как и они. Я говорю «захочет», потому что знаю, что в любой стране есть те, кто желает кровавых состязаний на поле брани ради пьянящего чувства победы, этот тип людей известен давно. Этим был одержим Ахиллес, многие варвары и греки, искавшие в войнах собственной почести и славы, нежели блага других. Они есть и среди римлян, есть и среди пунов. Также, есть и те, кто наживал богатство на вражде народов. Такие тоже хотят войны. Но корень у этого один. Для войны нужна ненависть. Для чувства ненависти нужно чувство врага. Если нет чувства врага, это можно внушить разными способами. И тогда шестерни придут в действие и механизм заработает. Это и есть причина, о который я говорил вначале. Если же отвечать на твой вопрос случится ли война против нашей воли – этого ни я, ни ты, никто не может знать…то есть, ты, славный Луций, конечно же знаешь это гораздо лучше чем я, ибо больше осведомлён.

Он выдержал паузу.

– Конечно, Карфаген может напасть на Рим. Но я знаю, что если это произойдёт, вина будет на них. Им будет воздаяние.

Я снова задумался, затем спросил:

– Ты веришь в воздаяние со стороны богов или людей?

– Cо стороны богов. Это могут быть болезни или голод на их земле. И со стороны людей тоже, которых направят боги. Хотя боги перестали вмешиваться, но иногда снисходят, чтобы глянуть пару раз как там дела у их созданий.

– У пунов, между прочим, тоже есть свои боги…

– Конечно есть. Но мне почему-то в кажется, что боги пунов и римлян не станут вмешиваться в борьбу людей.

– Печально, если так, – усмехнулся я. – Они бы могли договориться между собой, чтобы растащить нас в стороны. Жрецы, вот, твердят: боги знают как управлять волей людей.

В глазах грека блеснул лукавый огонёк.

– Как они могут управлять нашей волей, если они не могут управлять своей собственной? Сколько раз Зевс изменял Гере, а та, возревновав, мстила другим за его похоть. Афина испытывала зависть. Посейдон приходил в ярость. Апполон строил козни, а затем раскаивался. Весь Олимп – сборище порочных интриганов.

Я улыбнулся:

– Ты святотатствуешь, философ.

– Но я же святотатствую здесь, а не в Греции. За то, чем философа бы напоили вином в Риме, в Греции напоили бы ядом, – произнёс он шутливо, намекая какой смертью умер Сократ.

Иногда я жалел, что не записывал некоторые из его афоризмов.

– Ты, что, впрямь считаешь, что мы свободнее чем греки? – спросил я. – Я-то думал как раз наоборот.

Он пригладил бороду.

– Да, я так считаю. Многие греки верят в свою исключительность и презирают других просто потому, что они другие. Большинство греков считает римлян варварами – хотя у нас общие боги – только не я. Но в наших городах есть тирания, у вас её нет. У вас я вижу большее чувство единения нации. Мы же были всегда разрозненны и веками воевали друг с другом: ахейцы с фессалийцами, Афины со Спартой, Спарта с Фивами, Фивы с Фокидой, Аттика с Македонией. И даже наши колонии не жили в мире друг с другом. Мир эллинов обширен, но разрознен, Луций. Всё что у нас осталось – общие боги, язык и обычаи. Но так было раньше. Теперь наши боги смешались, а язык и обычаи изменились. Каждый думает только о себе, и в минуты опасности никто не придёт другому на помощь. Рим это поймёт и рано или поздно это использует… себе во благо, – добавил грек, заменив «приберёт нас к рукам» на более расплывчатую фразу, дабы не выказывать неуважение к представителю римской власти.

– Вы другие, – продолжил он без лести. – Вы любите отечество и гордитесь им. Я нахожу многие ваши законы справедливыми и вижу, что народ не лишён своих прав. Есть злоупотребления властью и неравенство. Но оно есть везде. Простые люди в Риме очень открыты и искренни, и мне это импонирует. Вы кажетесь более сплочёнными и готовыми пойти без разговоров за своими вождями, если потребуется…

– То-то и оно. Всегда находятся горлопаны, которые умеют подчинять народ и вести его куда не надо. Как правило, это заканчивается гражданской войной. Так уже бывало в нашей истории.

– Разреши теперь мне спросить. Я знаю, что ты бывал в других странах. Скажи, что в твоём понимании отличает вас от других народов как в хорошем, так и в плохом?

Я выдержал паузу прежде чем ответить.

– Думаю, мы определённо не ленивы, мы бываем очень упрямы, – начал перечислять я, – мы горды, что мы те, кто мы есть. Мы ценим доблесть и мужество. Многие из нас презирают роскошь. Однакомы мы любим власть и бываем жутко тщеславны. Но подчас тщеславие бывает полезно: когда тебе кажется, что ты чего-то достиг, ты успокаиваешься; когда же ты говоришь себе «ты способен на что-то большее», это заставляет тебя совершенствоваться.

– Ещё.

– Многие из нас невежественны и грубы. Мы не так талантливы как вы, однако более набожны и суеверны. Главное же, что отличает нас, это наше чувство долга и верность клятве, нарушить которые, как мы полагаем, нет ничего хуже. Так же, как нет ничего хуже для нас – и, особенно, родовитых – осквернить себя перед предками. Мы боимся гнева предков больше гнева богов, потому что верим, что наши предки незримо присутствуют здесь и видят и благие и худые дела. Они воздают негодованием, если мы творим неправду, или помогают нам за наши доблести.

… Неожиданный порыв ветра из окна заставил раскрытые свитки покачиваться и шелестеть. Ветер приветствовал их, словно напоминая, что когда-то он уже их теребил – давным-давно, когда они ещё были листьями папируса.

Наш спор закончился так же спонтанно, как и начался.

Мы молчали. И каждый думал о чём-то своём.

***

Педагогиум, Палатин, 14 часов 20 минут.

Тот спор состоялся девять месяцев назад.

А теперь мы сидели и смотрели на детей играющих на школьном дворе.

И, вот, вдруг что-то безотчётно заставило меня сказать то, что я сказал:

– Мне кажется… что я уже видел это, – задумчиво произнёс я, показав пальцем.

– О чём это ты говоришь? – не понял грек.

– Да-да. Я это точно помню. Я сидел на этой же скамье и глядел как дети соревнуются в меткости.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Врачи говорят об ошибках памяти из-за перенапряжения ума, тогда наши глаза обманывают нас. У тебя, полагаю, было немало такого в жизни, когда …

– Смотри, смотри! – оборвал я его, снова показывая пальцем – сейчас во-н тот, мальчик….нет, не этот, а второй после высокого… угодит всеми пятью камушками. А затем он скажет «сегодня моя праща била лучше твоей…». Прошу тебя, встанем и подойдём ближе…

Он был удивлён моими словами и внезапной просьбой. Не совсем поняв чего я хочу, он всё же поднялся.

Мы подошли к детям и встали у них за спинами на расстоянии нескольких шагов.

…Мальчик с оттопыренными ушами в синей тунике взял с чаши пять камушков и переложил в ладонь левой руки. Взяв с ладони один указательным и большим пальцем правой – он вытянул руку и прищурился. Затем с короткого размаха бросил. Амфора издала глухой звук. Камень точно попал в её горло. Сверстники одобрительно переглянулись. Он взял второй. И ровно так же он угодил им в горло амфоры. И третьим. И четвёртым. Каждый раз, когда он попадал, одобрительные возгласы детей становились громче. Он взял пятый. На сей раз он долго выцеливал. Затем опустил руку. Затем снова поднял её. Дети молчали и затаили дыхание. Наконец бросил. Гримаса разочарования появилась на его лице. Бросок был слишком слабым. Но это был бросок своеобразной меткости: камушек каким то невероятным образом приземлился точно на верхнее ребро горловины, едва там держась.

Деметрион лукаво посмотрел на меня.

Я молчал.

…как вдруг камушек покачнулся и следующую секунду упал – но не наземь, а аккурат в нижний край горловины и затем пополз на дно.

Дети взорвались восторженными криками. Победитель запрыгал от радости. Сверстники похлопывали его по спине. Лишь один среди них стоял растерянный, это был тот высокий мальчик, с которым победитель, видимо, прежде поспорил.

Теперь уже я лукаво смотрел на Деметриона. Он кивнул мне в ответ, показывая взглядом «ну, хорошо, я признаю, но…». Но оставалась та фраза, о которой я сказал. И мальчик её не произносил….

Остальные дети, между тем, собирали с земли камушки, которые не угодили в цель – и клали их в амфору. Собрав и положив их все, они стали расходиться, спеша к слугам, которые уже заждались их у ворот. Но пара детей – этот высокий мальчик, проигравший спор, и ещё другой с ним – они не торопились. Они продолжали стоять и что-то обсуждать. Победитель же, помахав им рукой, направился к встречавшему его слуге, который вышел из толпы…

Я смущённо почесал лоб. Что-то было нет так. Я доверял своей памяти. Впрочем, памятью это было трудно назвать. Чем бы это ни было, оно сейчас обманывало меня. Выходит, то, что мальчик угодил всеми пятью камушками, было лишь совпадением. Просто совпадением. Или?

Видя растерянность на моём лице, Деметрион улыбнулся мне. На сей раз, скорее, сочувственно, чем насмешливо.

Я вздохнул.

Мы вернулись назад к скамейке и присели.

Я увидел, как мальчик-победитель и слуга направились к воротам.

Двое других детей также кончили разговор и пошли к слугам.

Амфора осталась одна. Она глазела на удаляющихся детей чёрным зрачком. Она была сыта по горло от их камней и, набив своё глиняное брюхо, захотела отдыха.

…Вдруг тот, кто победил в меткости, перед самым выходом высвободил свою руку из ладони слуги и побежал назад. Он и высокий мальчик увидели друг друга.

– Сегодня моя праща била лучше твоей! – прокричал он на ходу и, подпрыгивая, побежал назад. И вот уже они со слугой вышли из ворот и скрылись из вида…

Я выдохнул и посмотрел на грека:

– Теперь скажи откуда я это знал?

В его взгляде сквозила смесь изумления с недоверием.

– Нет слов! Воистину, воистину достойно удивления.

– Странно, не так ли?

– Более чем. Более чем, достойный Луций! Но оракулы – те же люди. Если дар предвидения событий есть у них, почему его не может быть у тебя?

– Оракулы говорят о чужом будущем, Деметрион. И они не видят своего, лишь чужое. Я же убеждён, что видел своё. Я не говорю, что это будет. Нет же, я говорю, что это уже было. В этом дело. И я будто вспоминаю это, но подчас очень смутно.

Деметрион поднял брови.

– Ты всегда можешь видеть… вспоминать такое?

– Нет, не всегда. Даже скорее нет, чем да. Это похоже на мутное стекло: иногда что-то проглядывает, иногда нет.

Его лицо вдруг стало сосредоточенным. О чём он подумал, не знаю. Он склонил голову ближе к моему уху и произнёс таинственной интонацией:

– Славный Луций, если такое происходит с тобой, знай, что ты – избранник богов. Такой дар есть у некоторых посвящённых в орфические мистерии… Признайся, ты не один из них?

Я покачал головой.

– Это правда?

– Клянусь тебе.

Я пребывал в своих мыслях, не сводя глаз с куста можжевельника. Он расплылся в зелёное море.

– Тогда скажи мне вот что, – грек ускорил свою речь. – У греков есть бог Хронос, он наш хранитель времени, а у римлян есть бог Янус. Вы считаете его могучим и справедливым богом, который влияет на ход событий. Мне рассказывали, если Янус кого-то выбирает, он наделяет способностями. Это происходит через посвящение, мистерии, иди через какой-то священный предмет, или это происходит где-то в самом храме. Может быть, в Януса храме есть тайная кладезь, где ты…

…Я очнулся от дум и повернул голову к нему.

– Что ты сейчас сказал?

– Что Янус может наделять кого-то…

– Нет, нет. Ты сейчас произнёс: «в Януса храме есть тайная кладезь».

Он посмотрел на меня, не понимая что могло меня так смутить.

– Да-да. Кажется, я так и сказал. Тебе показалось в моей речи что-то странным?

– Дело в том, что я уже однажды слышал, то есть, читал именно эту фразу. Я видел её написанной ровно так же и с такой же расстановкой: не в «храме Януса», а в «Януса храме…» и дальше так же: «есть тайная кладезь».

Деметрион посмотрел на меня с недоумением:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. Ничего, за исключением того, что ты мог бы передать свою мысль другими словами, но ты передал её так, как я и прочёл тогда – то есть, стихом. При этом ты сказал не «хранилище» или «секрет», а употребил архаичное «кладезь». Как и тот человек.

– Какой человек?

– Тот, у которого была записка, где это написано.

Деметрион шире раскрыл глаза.

– Видишь ли, – сказал я, – вероятность употребления слов в такой последовательности очень мала.

– Не намекаешь ли ты, что я это прежде сказал её тому человеку? – спросил Деметрион окончательно сбитый с толку.

Мы молча смотрели друг на друга. Я вздохнул.

– Забудь. Считай, что я ошибся.

«… хотя, не думаю» мысленно добавил я про себя.

Грек, чуть склонив голову набок, вопросительно – не сказать «с иронией» – посмотрел на меня – и уголок его правой губы медленно пополз вверх.

Я уловил это.

– Ты ошибаешься, я пока что в здравом уме, – произнёс я, хотя знал, что он вряд ли подумает такое обо мне. – Похоже, я здорово устал. Но я пока что в здравом уме.

– Абсолютно. Абсолютно, достойный Луций. И прости меня, что дал повод подумать так. Напротив, мы…. все философы чуть-чуть сумасшедшие… а некоторые и совсем не чуть-чуть. – и он рассмеялся, а затем, пригладив бороду, произнёс серьёзно: – Фраза, сказанная мной, лишь совпадение с той, что ты слышал раньше. Она совпадение, друг мой.

– Должно быть, так.

– Так и есть, – и он кивнул. – И даже сказанная в такой последовательности – всего лишь совпадение. Не стоит придавать этому значения. Ты устал. Я заметил это по твоему виду.

Думаю, он действительно так считал, нежели пытался меня успокоить.

– Ладно, – сказал я. – Но как быть с тем, что я только что вспомнил? Я не нахожу этому объяснения.

– И не нужно, не нужно искать! Гм…видишь ли, есть вещи, которым нет объяснения. Если ты не избранник Януса, не посвящён в мистерии, то… относись к этому, скажем, просто как к дару, природа которого тебе неизвестна. Например, как к дару какой-нибудь… музы, которым она наградила тебя, скажем, во сне. Вот, послушай. Я кое-что расскажу тебе.

Благодарность музы

– В Беотии жил математик Филоксен. Однажды ему предстояло рассчитать размеры водяной мельницы для города, в частности, сколько потока воды в минуту проходит по желобу, чтобы верно определить массу жернова. Если сделать меньше, не будет большой отдачи от работы, а если больше – не выдержит опора, к которой он крепится. Это была довольно трудная задача. Он считал всю ночь и совсем запутался в расчётах. Филоксен жил затворником на окраине города между пастбищем и рощей. Недалеко от этого места жила семья молочника. И вот, на утро к нему пришла молочница, девочка лет девяти, что приносила ему молоко. Увидев его за расчётами, она спросила что он считает. Он был удивлён её интересом, но рассказал ей. Тогда эта юная молочница сказала ему, что скорость потока такая-то, вес жернова такой-то, а опора для жернова не должна превышать столько-то. Филоксен был удивлён, однако не придал значения её словам. Под конец дня он закончил расчёты. У него была хорошая память и он запомнил то, что сказала та девочка. Каково же было его удивление, когда цифры в его расчётах совпали с её цифрами!

Когда на следующий день она снова принесла ему молоко, Филоксен спросил как она могла угадать эти цифры. На что она ответила: я не угадывала, я просто знала это. Он решил, что здесь кроется обман и захотел проверить. Он вынул записи, в которых были его прежние математические задания – и показал ей. «Здесь нужно определить сколько груза может выдержать судно. А здесь нужно рассчитать массу балки», и тому подобное. Ей достаточно было услышать вопрос и она тут же называла цифры. Она делала это быстро, без малейшего промедления. Филоксен, слушая её, сверялся со своими расчётами: так ли было то, что она говорила. Оказалось, всё что она называла полностью совпало, кроме одного. Но после того как девочка ушла, он сделал перерасчёт и увидел, что это он допустил ошибку, а она была права. Филоксен был так поражён, что и слова не мог сказать. «У тебя могучий ум, девочка, – наконец вымолвил он. – Мне, чтобы сделать хотя бы один расчёт, требовалось сидеть много дней, а ты делаешь это за несколько мгновений». – «Мне совсем не нужно считать», сказала она. – «Как же ты можешь знать результат без расчётов?», – изумился он. – «Я просто вижу ответ, вот и всё».

Филоксен рассказал о ней другим, и вскоре слух об удивительной девочке дошёл до ушей самого Эпаминонда, который лично пожелал увидеть девочку и послал за ней слуг.

Когда она с родителями пришла к нему в Кадмею, он услышал такую историю.

Не так давно эта девочка шла домой через низину от дома брата её матери, неся в сумке подарок: сыр и оливки. В той низине лежал огромный чёрный камень в человеческий рост и шириной в три обхвата, по прозванию Кратон, что значит «Держатель». Камень этот упал с неба давным-давно и от его падения образовалась эта низина. Камень этот обладал странным действием: если ты страдал болезнями крови или костей, ты мог прислониться к нему и чувствовать облегчение. Но когда ты прислонялся к нему здоровым, ты чувствовал лишь слабость и потерю сил. Ещё этот камень мог притягивать к себе железные предметы так, что многие висели на нём и не падали.

И вот девочка, проходя мимо, она заметила рядом с ним женщину, которая сидела и была без сил. Женщина это была необыкновенна красива, бела кожей и чисто одета. Весь её вид говорил о том, что она была нездешняя. Женщина вдруг назвала её по имени и попросила подойти. Когда та подошла, она сказала, что голодна и просила поделиться с ней едой. Девочка тут же дала ей еды. Женщина вкусила её еды, поблагодарила, потом встала и зашла за камень с другой стороны. Когда же девочка обошла вокруг камня, она никого не увидела. Тогда она пошла домой.

Она рассказала об этом родителям, но они не поверили ей, посчитав что она сочинила это, а на самом деле поделилась едой с попрошайками.

На следующее утро, когда мать пришла разбудить её, она увидела, что её дочь лежит на спине, а на лбу её сидит бабочка ярко-синей окраски, освещаемая солнечным лучом. Так мать стояла и глядела, пока бабочка не вспорхнула и не вылетела в окно. Тогда её дочь открыла глаза, улыбнулась и произнесла: «я – Лигия Ясноговорящая, и теперь я всё знаю».

Затем девочка рассказала о своём сне. Женщина, что была тогда у камня, приходила к ней во сне и сказала: «Здравствуй, Нисса. Я – Эпистема, муза тайного знания. Мой отец – титан Кесос, древний бог мудрости. Мой отец был проклят Зевсом и ниспослан в Ахронион или Безвременье, откуда ничто не исходит, ибо там нет ни времени, ни движения. Его мудрость обратилась в безумие, а я, как его дочь несущая печать кары Зевса, должна была угасать на земле. Но мне было пророчество идти в Беотию и найти камень Кратон. Он заберёт проклятие из мира богов если кто-то из людей даст мне пищу. Это оказалась ты. За то, что ты помогла мне, я награжу тебя необыкновенным даром. Ты будешь знать причину вещей и тайну сочетаний знаков. Ты будешь знать исход всякого вычисления и смысл тайного письма без всяких расчётов и раздумий, ибо ты ясно увидишь это в небесном хранилище Арифмее, скрытом от человеческих глаз. Отныне имя твоё будет не Нисса, а Лигия, что значит «говорящая ясно», ибо ты будешь ясно говорить о том, что ты увидишь.» Так она сказала и удалилась.

После того как Эпаминонд услышал это, он пригласил в Фивы учёных мужей со всей Эллады, и к ним вдобавок Полемона, Элевсинского иерофанта. И Лигия, так теперь её звали, рассказала им обо всём, а затем показала свой дар. И были все они поражены так же, как и Филоксен. И тогда Эпаминонд распорядился построить святилище в Фивах в честь Эпистемы, музы тайного знания, а юная Лигия стала его первой жрицей. И когда люди всех возрастов стекались в Фивы и делали там дары, они получали то, что просили. Многие дети преуспели в науках, старые люди до последних дней жизни сохраняли ясность ума и хорошую память. Полемон же, Элевсинский иерофант, написал комментарий к рассказу Лигии, который известен как «Благодарность Эпистемы». В словах музы он увидел символический смысл, ибо даром Ниссы стало лицезрение небесных истин, минуя логику земного ума. А в том, что муза попросила у Ниссы себе еды чтобы явить ей это – заключалось знакомство чистого знания с грубой материей для воплощения подобно тому чтобы сохранить невидимое, нужна видимая форма; чтобы сохранить жидкое, нужно твердое; чтобы излить воду, нужна чаша.

Деметрион закончил рассказ.

– Очень любопытно. Это легенда? – спросил я.

– Самая настоящая быль.

Тиций

Я упомянул, что пришёл навестить одного воспитанника. Мальчика этого звали Тиций, и он был весьма способен в науках. Это был именно он, кого Деметрион назначил судьёй в диспуте двух учеников, что мы видели в библиотеке. Тиций был одним из тех, кто здесь не только учился, но и жил. Раньше он проживал в обычном месте в Риме, но обстоятельства сложились так, что он больше не мог жить в своём доме, вернее, в комнате в одном из бедных кварталов Рима со своей матерью. Почему не мог – это отдельная история, о которой я расскажу позже.

Я справился о нём у грека.

– Он лучший среди всех в истории и грамматике, – похвалил Деметрион. – И он уже умеет сносно изъясняться по-гречески. Он просит ему дать читать книги по философии, но я нахожу это преждевременным. Ни моё, ни мнение других педагогов о нём не изменилось. Он очень способный, и здесь у него появилось много друзей.

Я одобрительно кивнул и повернулся, переведя взгляд на троих в самом конце двора. Они сидели на длинной скамье рядом с каменным забором спиной к нам и о чём-то оживлённо разговаривали. Среди них был и он. Поскольку Тиций сидел ко мне спиной, он не видел меня, иначе бы давно подошёл. Я безошибочно узнал его среди детей.

Замечание Деметриона, что у Тиция появились здесь друзья, было важно мне. Дети подчас не следят за языком и бывают злы в суждениях. Я со стыдом вспоминаю как сам в детстве дразнил мальчика, который сильно заикался. Тогда мой отец устыдил меня, рассказав историю о Демосфене, который преодолел этот дефект и стал знаменитым оратором.

Замечание Деметриона было важно, так как этот мальчик имел физический изъян и раньше испытывал насмешки.

Перехватив взгляд одного из учеников стоявших в отдалении, грек сделал знак ему подойти. Мальчик направился к нам. Это был ученик из старшей группы.

Он подошёл, вежливо поклонился мне и затем перевёл взгляд на Деметриона. Его вьющиеся волосы были перехвачены лентой. Над верхней губой еле проклёвывала растительность, а из-под чёрных бровей смотрели пытливые карие глаза.

Деметрион взял его за руку и начал что-то быстро говорить по-гречески. Мальчик закивал, слушая его. Затем что-то переспросил. У него был свободный греческий, и это меня очень удивило. Деметрион показал ему рукой на скамью у самой стены, и я отчётливо услышал «Тициос». Мальчик развернулся и направился в ту сторону.

– Он превосходно говорит по-гречески, – сказал я, кивая ему вслед. – Я знал, что здесь хорошо преподают языки, но не думал что настолько.

Деметрион улыбнулся.

– Это потому, что он сам грек.

– Грек?

– Да.

– Грек учится в Риме?

«Неужели Педагогиум стал настолько хорош, что теперь они посылают своих детей сюда?» возник вопрос в моей голове.

Деметрион рассмеялся.

– Он особенный грек. Он – мой младший сын.

Я смотрел в спину удаляющемуся мальчику.

– Мы знакомы давно. Ты никогда не рассказывал о детях, – сказал я.

– У меня их двое. Старший остался в Смирне и пошёл по стопам деда, а этот пошёл по моим стопам.

– У них, должно быть, есть мать, философ? – спросил я, и тут же спохватился не прозвучало ли это бестактно. Однако, Деметрион не воспринял это так.

– Я женат. Боги даровали мне хорошую жену. Она живёт со мной в Риме.

Он посмотрел мне в глаза:

– Называя меня философом, ты делаешь мне одолжение. Философ из меня не получился. Философ тот, кто любит мудрость. Мудрость, по-гречески «софия»… и София, знаешь ли, очень ревнивая дама и не терпит соперниц, требует служить лишь ей, и лишь тогда платит взаимностью. Не знаю ни одного из философов, кто был бы счастлив в браке. Супружество для них было обузой. Но я не таков, я счастлив в браке. Я не стал философом, зато стал учителем.

– Ты замечательный учитель, Деметрион… но и философ тоже.

Тем временем его сын подошёл к скамейке и легонько похлопал по плечу одного из воспитанников, что-то ему сказав. Тот поспешно обернулся. Я вытянул руку и помахал ему. Мальчик с трудом встал и направился к нам, сильно хромая и опираясь на посох.

Подойдя к нам, он сделал уважительный поклон Деметриону:

– Учитель.

– Я оставлю вас, – сказал Деметрион и поднялся, чтобы уйти.

***

– Привет тебе, славный советник.

Мы обнялись. Тиций присел, положив посох рядом.

– Ты уже говоришь как взрослый. – Я улыбнулся. – Дай-ка я на тебя посмотрю.

Я отодвинулся и сел чуть боком, чтобы лучше рассмотреть его. Я не был здесь около месяца. У него были красивые глаза. Совсем как у его матери. Говорят, если первым рождается сын, он похож на отца. Тиций был исключением.

– Тебе хорошо здесь?

– Да, очень.

Я знал это. Я спросил просто так.

– И у тебя есть здесь друзья?

Он кивнул:

– Да. Они настоящие друзья. Они не смеются надо мной.

– Почему ты думаешь, над тобой должны смеяться?

– Раньше, где я жил, надо мной смеялись.

Он опустил глаза. Обычно, детская память не самая цепкая, что касается прошлого. Но Тиция она не отпускала.

– Те, кто над тобой смеялся не были твоими друзьями. Друг не видит недостатков в тебе, так и ты не видишь недостатков в нём. Он всегда старается тебе помочь и ценит тебя просто за то, кто ты есть.

Я вздохнул.

– Послушай меня. Тебе не нужно вспоминать то, что было в прошлом, ладно? Теперь для тебя всё по-другому. Так или нет?

– Конечно. Конечно, по-другому.

– Я знаю, что тебе непросто что-то забыть. Но это стоит сделать. Обещай мне, что не будешь вспоминать прошлое хотя бы при мне.

Он пристально посмотрел на меня.

– Я обещаю.

– Вот и славно. Деметрион сказал мне, что ты хочешь изучать философию…

– Он говорит, мне пока рано. Философия учит мудрости. Я хочу быть мудрым.

– Он прав. Ещё она учит стойкости.

Он повернул голову и посмотрел на меня чуть искоса. Как же это похоже на её манеру.

– А ты изучал философию, славный Луций?

– Если можно так назвать. Слушал лекции и прочёл пару книжек…гм, но не уверен, что всё понял. Между прочим, это сложная вещь, приятель.

– А Геллий изучал?

Почему он вдруг спросил о Геллии, ума не приложу. Но мне вправду трудно было представить моего друга за этим занятием. Разве сидящим за чашей фалернского и уплетающим луканскую колбаску с чесноком. Я усмехнулся и пожал плечами:

– Ну, этого я не знаю. Он мне этого не говорил.

Тиций отвёл от глаза, что-то раздумывая, затем вновь посмотрел на меня.

– Я хочу быть мудрым и стойким. Как ты, и как Геллий, – вдруг произнёс он совершенно по-взрослому.

Я напустил серьёзный вид, чтобы сдержать улыбку. Со стойкостью не знаю, но насчёт мудрости Геллия, тут он загнул.

– Что ж, учись. Как вырастешь, присоединяйся к нам.

Неподдельное удивление появилось в глазах мальчика.

– Я?

– Почему бы нет.

… но оно тут же сменилось грустью.

– Но это невозможно! Ты ведь сказал это, чтобы утешить меня, да?

– Почему ты так считаешь?

– Посмотри на меня. Разве могут такие как я ловить врагов Рима?

Я взял его за руку.

– Запомни одну вещь, мальчик. Никто из нас не совершенен. У нас есть хорошие лучники. Но самый лучший наш лучник в меткости уступит критянину. Критянин уступит мидийцу, а мидиец – скифу. Скиф же уступит нашему солдату в пешем бою. Всегда есть тот, кто лучше тебя в одном, но хуже в другом. Ты думаешь для того, чтобы ловить врагов Рима нужна лишь сила и быстрые ноги?

Тиций раскрыл рот. Я прислонил палец к его лбу.

– Вот что нужно. Без этого никуда.

Затем шутливо тронул его подбородок. Он смущённо закрыл рот и улыбнулся.

– А ты у нас умный. Учитель хвалит тебя. Только не зазнавайся.

– Значит, я вправду могу быть одним из вас? – В его глазах заискрилась надежда.

– Конечно. А ты хочешь?

– Очень!

Несколько детей из числа приезжих и живших здесь, прошли мимо.

Двое мальчиков очень похожих друг на друга с интересом посмотрели на меня. Я проводил их взглядом.

– Близнецы?

– Ага.

– Как Кастор и Поллукс…

– Ага.

– Твои друзья?

Он кивнул.

– Они видели тебя раньше. И спрашивали не мой ли ты отец.

– И что ты им сказал?

– Я сказал, что ты друг моей мамы. И мой тоже.

– Ты правильно сказал.

Я вздохнул. Я не хотел его спрашивать о том, что собирался: это касалось его прошлого, так как сам же сказал ему не вспоминать. Но мне теперь нужно было кое-что выяснить.

– Скажи, они расспрашивали тебя о родителях?

– Я не рассказываю всего. Я не говорю им о своём отце. Я лишь сказал, что он умер рано и что я его не помню. И это не совсем неправда. Но и не совсем правда тоже… Но это лучше, чем лгать. Я читал историю об одном мудром человеке. Он пишет, что так надо вести себя когда ты не можешь ни лгать, ни говорить правды.

– Я вижу, ты становишься мудрым.

– Иногда мне кажется, что ты говоришь со мной как с маленьким…

– Нет, что ты, я говорю что я вижу.

– Значит, я правильно им говорю? – спросил он.

Было видно, что для Тиция это было сделать непросто.

– Ты совершенно правильно говоришь.

– Но я ведь говорю это своим друзьям…

– Если это настоящие друзья, то даже если они когда-нибудь узнают правду, они не осудят тебя за то, что ты недоговаривал.

– Ты говоришь так, потому что у тебя самого есть такие друзья?

– Да, Тиций.

Мои слова успокоили его.

– А о маме я говорю, что она живёт в другом городе, – продолжил он.

– И опять ты правильно говоришь.

– …хотя она не живёт в другом городе.

– Так оно и есть. Но пусть для них она будет там, хорошо?

Он замолчал. И вновь печаль смешанная с обидой набежала на лицо мальчика. Он опустил глаза.

– Почему мама не приходит сюда? Она не была здесь ни разу. Мне так хочется показать ей как я живу и познакомить с моими друзьями. Почему я встречаюсь с ней в других местах?

Я вздохнул.

– Потому, что так надо.

– Ты не можешь мне сказать, это тайна?

– Небольшая.

– Но ведь мы друзья…

– Именно потому, что мы с тобой друзья, я скажу тебе правду: твоя мама меня попросила не говорить тебе.

– Это из-за её работы? Я знаю, у мамы очень, очень плохая работа, – он погрустнел. – Но я никому не говорю об этом. Я обманываю друзей.

– Ты ведь делаешь это потому, что любишь её?

– Да.

– Хорошо. Я открою тебе одну тайну. Твоя мама помогает нам, очень помогает. И она не приходит сюда потому, что не хочет чтобы об этом кто-то знал. Так нужно. Только никому не говори об этом.

– Это тоже тайна?

– Большая тайна, Тиций. Я хочу, чтобы ты её хранил.

– Я умею хранить тайны.

Он вздохнул.

– Что ж, если мама помогает вам, это очень хорошо. Геллий мне этого не говорил. Он возит меня в какое-то место, где я встречаюсь с мамой… но и сам навещает меня здесь.

– Здесь?

– Он навещает меня каждую неделю. Он славный, – он улыбнулся.

Странно. Мне Геллий не говорил, что навещал мальчика.

– Он подарил мне фигурку солдата, – продолжил Тиций. – Но теперь он не приходит. Он сказал, что уедет ненадолго.

– Это правда.

– Луций…

– Что.

Тиций вздохнул.

– Славный Луций, прости меня. Я сказал не подумав.

– О чём ты?

Он виновато засопел.

– Когда ты сказал, чтобы я учился и стал взрослым чтобы работать у вас, я согласился. Но я согласился не подумав. Вы с Геллием славные, н не рассчитывайте на меня когда я вырасту. Я не буду работать в тайной службе и ловить врагов Рима.

– Это будет потеря для нас, – сказал я с напускным разочарованием. – Но ведь ты неспроста сказал мне это. Ты хочешь стать кем-то другим, не так ли?

Мальчик кивнул.

– Я хочу стать историком и писать книги. Я напишу книгу. Книгу о вас.

– Ну, это неплохо. Ты говорил об этом кому-то ещё?

– Я говорил об этом Квинту.

Он имел в виду моего старшего.

– Вот так раз! – усмехнулся я. – Квинт не сказал мне, что ты ему говорил.

Я видел, что как бы хорошо ему здесь не было, жизнь в школе не даст ему чувства дома. Я видел как мальчик радовался, когда редко встречался с матерью, и радовался когда я приглашал в свой дом, где он мог общаться с моими сыновьями. Он очень подружился с ними – особенно с Квинтом, с которым у них оказались общие интересы.

… другой, несколько полноватый мальчик из приезжих прошёл мимо нас.

– Это Фавст, – шепнул Тиций. – Я тоже с ним дружу, хотя он бывает страшным занудой. Но он неплохой. Он подарил мне одну красивую ракушку. Его дом на Юге, около моря. Он рассказывал, как он с отцом ходил ловить рыбу.

Тиций мечтательно посмотрел в сторону и вздохнул.

– Наверное, ты тоже хотел бы увидеть море, – сказал я.

– Я никогда не был на море.

– Это надо исправить. Ты и Квинт поедите на море в каникулы.

Глаза мальчика загорелись.

– О, Луций.

Он поднялся со скамейки, чтобы обнять меня в порыве радости, но, неудачно опершись на правую ногу -

потерял равновесие и упал. Я помог ему подняться.

– Ну почему я такой, почему? – злясь на себя и чуть не плача проговорил он, отряхиваясь. – Боги наказали меня!

– Ты опять принялся за своё? – c чуть наигранным негодованием сказал я. – Ты же только что пообещал мне не возвращаться к прошлому.

Он смотрел виновато.

– Не сердись. Я больше не буду.

– Запомни, не следует сваливать на богов наши ошибки.

– Я понял. Я это понял.

Мы немного помолчали.

– Так я в самом деле могу увидеть море? – спросил он.

– Ты думал, я шутил?

Он улыбнулся.

– Тогда это здорово. Мне можно сказать об этом маме, когда я её увижу?

– Можно. Кстати… – спохватился я.

Я раскрыл сумку и вынул из неё небольшой предмет. Это был серебряный медальон на кожаном шнурке. Когда я получил его, я подозревал, что это амулет. Так оно и оказалось.

– Вот. Это она передала тебе.

– Что это?

– Это тебе лучше знать. И вот ещё. – Я достал записку с текстом и передал ему. – Читай. Ты, ведь, не забыл язык?

Мальчик взял записку и развернул.

– «Нар клан Тейте»… – прочёл он вслух и улыбнулся. – Да, это мне.

Он пробежал по строкам глазами. И вздохнул.

– Она пишет, что скучает по мне. И она пишет, что она хранит это от прадеда. Это пророк Амфар, покровитель знания и мудрости. Но я что-то не слышал о таком пророке…

– Это пророк из народа, к которому принадлежишь и ты.

Я взял амулет у него из рук и повесил ему на шею.

– Но я римлянин…

– Конечно. Но в твоих жилах течёт кровь древнего народа. Ты должен гордиться этим.

Я посмотрел ему в глаза.

– Ты не хочешь написать ответ? Ей будет приятно.

– Да.

Я снова открыл сумку и вынул кожаный футляр, прошитый серебряной нитью. Там лежали мои церы и стилус. Я вынул их из футляра. Пролистав пару дощечек со своими записями, я протянул Тицию.

– Вот, пиши здесь. И если захочешь, можешь что-нибудь нарисовать.

Мальчик положил церы на колени и взял стилус в правую руку. Он задумался.

– Тиций…

– Что?

– Напиши ей на том же языке.

– Почему?

– Ей будет приятно.

Я поднялся со скамейки и погладил его по голове.

– Пиши. А я пока пройдусь.

Я неспеша пошёл по дорожке к тому месту, откуда к нам пришёл Тиций. Я намеревался обойти здание, чтобы посмотреть как было сделано водоотведение, о котором говорил Деметрион. Но, сделав два десятка шагов, я остановился напротив чаши с камушками и посмотрел на амфору.

Она глазела на меня чёрным оком и будто затягивала мой взгляд, уводя его вниз, в своё жерло.

Повернувшись к чаше на деревянной подставке, я взял один белый камушек. Он был почти идеально круглой формы. Вытянув руку, я прицелился и, после короткого размаха – бросил. Я увидел, что камень угодил прямо в горло амфоры. Я был удивлён сам на себя. Но ещё больше был удивлён тем, что не услышал характерного звука камня о камень (то есть, об обожжённую глину). Это означало, что амфора уже полна камней, ибо я не расслышал звука, либо я не попал…хотя я отчётливо видел, что угодил прямо внутрь.

Я решил проверить. Подойдя к амфоре, я просунул руку в её горло по локоть – благо оно было достаточно широко, чтобы просунуть туда руку – и стал ощупывать стенки. Это были обычные стенки, на ощупь довольно грубые, не самая хорошая работа гончара. Я думал, она была полна камней, которые туда набросали дети, но я не почувствовал их. Тогда я просунул руку полностью, по плечо…Удивительно, но я не нащупал дна. Я вытянул руку назад. Затем снова проделал то же. Определённо, амфора была пуста, и я не чувствовал дна. Такого просто не могло быть. Значит, она была соединена с какой-то трубой и камушки струились по ней вниз. Зачем? Но я же видел, как дети их вынимали. Что за ерунда. Я вытянул назад руку и стал внимательно осматривать амфору. Она стояла в каменной клумбе на уровне пояса и была утоплена до середины в землю, поверх которой была насыпана галька. Я взял амфору за обе ручки и раскачал. Она поддалась. Затем с силой её выдернул из клумбы и опустил на землю, положив боком. Тогда я увидел закруглённое дно…

– Что ты делаешь? – раздался его голос за спиной.

Я обернулся. Тиций стоял передо мной.

– Что ты делаешь, зачем ты её вытащил? – удивился он. – Учитель нарочно поставил её под таким углом. Так он нас учит глазомеру. Когда она отбрасывает тень от солнца утром или днём, мы должны ровно по этой тени отойти прямо на десять шагов.

– Я этого не знал, Тиций. Я поставлю её назад.

– Ты там что-то ищешь?

– Я бросил в неё камень и увидел, как он угодил точно внутрь. Но я не обнаружил его там.

– Такого не может быть.

– Говорю тебе.

– Так давай проверим. Какого цвета был твой камень?

– Белый.

Тиций подошёл, сильно хромая и покачиваясь, и склонился над ней.

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

– Просто хочу перевернуть её.

– Не надо, я сам…

Я взял амфору за дно и поднял её. Мы оба отчётливо услышали негромкий гулкий звук чего-то катящегося по внутренней поверхности. Маленький белый камень показался из горла и выпал на траву. Лишь он один. Остальных камней, которые прежде туда положили дети, там не было.

От удивления я открыл рот. Я не верил собственным глазам. Тиций заливался смехом.

– Ой, если бы ты видел… у тебя сейчас такое лицо, – сквозь смех произнёс он.

Мы вернулись к скамейке и сели.

…Неожиданно я почувствовал, как сзади о мою ногу словно провели шерстью, а затем услышал тихий рокот. Я одернул ногу.

– Это Эпифан, – сказал Тиций. – Он хороший и очень умный.

Кот, услышав своё имя, промурлыкал. Он был крупный. У него была гладкая серая шерсть с полосками и большие глаза грязно-зелёного цвета, один из которых казался мне темнее чем другой.

Кот сел прямо напротив нас.

Тиций вытянул руку и погладил его.

– Мы знакомы. Он знает меня.

– Это хорошо.

– Он точно знает меня. И он благодарный. Однажды я угостил его кусочком мяса. За это он где-то поймал мышь и принёс её прямо к моей кровати. Но я не ем мышей, Эпифан, – обратился он коту, смеясь.

Кот мяукнул.

– Ты сказал, он умный…

– Он всё понимает. Если бы он умел говорить, он мог бы многое нам рассказать.

– Я тоже слышал о том, что коты умны. Когда я был в Египте…

– Ты как-нибудь мне расскажешь о Египте?

– Как-нибудь непременно. Так вот, когда я был там, то многие люди считают кошку очень умным животным с умом почти что как у человека. Кошка у них священное животное, и в их религии есть даже богиня с кошачьей головой. Я видел в Александрии храм в её честь. Но я сам так не думаю, что кошка умна. Собака кажется мне гораздо умнее.

– Нет, кошки вправду умны.

– Ты так считаешь?

– Конечно, не все кошки умные. Как и люди. Но этот умный, – сказал Тиций. – Ты сейчас сам это увидишь. Я покажу тебе.

– Как ты собрался то показать? – удивился я.

– Я буду задавать ему вопросы где нужно сказать «да» или «нет», а Эпифан будет по-разному мяукать, отвечая на них.

Я усмехнулся.

Тиций посмотрел на кота.

– Скажи Эпифан, верно ли что расстояние от Рима до Остии тридцать пять миль?

– Ми-уу, – нараспев ответил кот чуть качнув головой, словно подчеркивая утвердительный ответ.

– А теперь скажи, верно ли что лишь при царе Нуме двери в храме Януса были закрыты?

– Ми-уу.

Мальчик улыбнулся, и бросив на меня короткий «ну, я же говорил» взгляд, снова перевёл глаза на Эпифана.

– А скажи, Эпифан, верно ли что пять плюс пять будет пятьдесят?

– Мирр-уау! – проголосил Эпифан недовольно.

Я улыбнулся. Я догадался, что кот надрессирован, и эти вопросы, возможно, задавал не только Тиций и другие тоже, подкармливая его за правильные ответы. Зная, что кошки на слух хорошо запоминают комбинацию звуков, это было неудивительно.

– Можно я его спрошу?

– Пожалуйста, – сказал Тиций.

Я наклонился к коту.

– Скажи-ка, правда ли что в храме Януса есть тайная кладезь?

Мы смотрели друг на друга. Кошачьи глаза с чёрным продольным зрачком внимательно изучали моё лицо.

Эпифан молчал. Я поднял спину в исходное положение.

– Он знает ответ. Просто он видит тебя в первый раз и стесняется, – сказал Тиций.

Кот поводил мордой и, уловив запах, вильнул хвостом и неторопливо направился в сторону кухни.

– Ты написал что-то для своей мамы?

– Да, славный Луций. Я мог бы тебе прочесть, но ты не знаешь нашего языка. Я могу рассказать, что я написал.

Он передал мне церы. Одна страница была исписана полностью.

– Не нужно мне рассказывать. Это должно быть между вами… о, я вижу рисунок. – Я перевернул страницу. – Что это?

– Это я, мама, ты и Геллий.

– Постой, так мы…на корабле?

– Да, на большом корабле.

– А куда мы плывём?

– Не знаю. Мне просто хотелось, чтобы мы плыли куда-то.

V

Ветхий навет

Со времени моего визита в Педагогиум прошло две недели. За это время случилось то, что я никак не мог предвидеть и что, к несчастью, имело плохие последствия для меня. Как итог, теперь я находился на заседании комиссии, больше похожей на суд.

Претория Перегрина. Капитолий, Рим. 10 часов 00 минут.

– Данной мне властью я открываю заседание, – торжественно произнёс Лициний. – Мы собрались здесь, чтобы рассмотреть дело старшего советника Капитула. Пусть квестор Прокул объяснит цель нашего собрания.

Прокул поднялся с места.

– Я пришёл донести мнение комиссии сената о советнике Капитуле, прежде удостоенным быть твоим, почтенный Лициний, преемником на посту претора. Но недавние события изменили положение дел и заставили комиссию пересмотреть это решение. Сенаторы отозвали ходатайство и уполномочили меня лично расспросить советника Капитула, чтобы на месте принять окончательное решение.

Прокул, бросив беглый взгляд на меня, снова повернулся к претору.

– В ходе разбирательства раскрылись дополнительные подробности. Луцию Ветурию Капитулу… – он снова бросил взгляд на меня, – вменяются поступки порочащие звания тайного советника, а, именно: злоупотребление властью и неуважение к римским традициям. Началом разбирательств послужил конфликт в тюрьме Врата Цербера между ним и Гаем Фабрицием Скароном, в котором советник Капитул был определён виновным. Сразу после него префект, – он посмотрел на Полониана сидевшего рядом с претором, – назначил служебное расследование. К несчастью, подробности инцидента просочились наружу и стали обрастать слухами. Комиссия сената была вынуждена провести собственное расследование.

Претор удовлетворённо кивнул и, кашлянув, осведомился:

– Есть ли у тебя, советник Капитул, и у тебя, советник Скарон, какие-либо вопросы о полномочиях квестора?

Мы оба молчали.

– Есть ли возражения по факту расследования, назначенного комиссией?

Префект поднял руку.

– Позволь мне, достойный Лициний. Квестор Прокул упомянул, что советник Капитул был определён виновным. Кто и как определил это?

– Это было доказано из показаний советника Скарона, путём опроса сотрудников Врат Цербера и, в немалой степени, из выводов самой комиссии, – пояснил Прокул. – Также, накануне поступило письмо от человека, в котором говорилось о многочисленных случаях злоупотреблений Луция Капитула.

– Кто этот человек? – поинтересовался префект.

– Он подписался как «верный сын отечества».

– Так что, он аноним?

– Да, он аноним.

– Какие основания у комиссии доверять письму анонима?

– Кто бы он ни был, он изложил в подробностях факты из работы советника, правдивость которых не вызвала у комиссии сомнений. При этом он по своему усмотрению добавил личные наблюдения о советнике. В частности, о его нечестии и оскорбление римских нравов. Комиссия учла это, но будучи беспристрастной, назначила проверку изложенных фактов.

– И всё же, квестор, почему он открыто не назвал себя и не явился сюда, если у него есть такие факты? – опять спросил префект.

– Причина здесь только одна, и о ней он упомянул в письме, – ответил Прокул, взглянув на свиток. – Это страх мести со стороны советника Капитула.

Я лишь усмехнулся после его фразы.

– У меня больше нет вопросов, – сказал префект.

Претор кивнул.

– Хорошо, пусть квестор Прокул приступит к изложению решения комиссии.

– Если у присутствующих нет возражений, – сказал Прокул, пройдясь по нам взглядом, – я начну с конца, а не с недавнего инцидента в тюрьме… то есть, я зачту присутствующим само письмо, чтобы лучше понять выводы комиссии. Итак…

Он взял свиток и развернув его, начал:

– «Волею богов, я, верный сын отечества, спешу поведать о недостойных делах Луция Ветурия Капитула. Это человек, будучи наделён властью, всякий раз использовал её против неугодных себе, оправдывая своё низкое поведение нуждами безопасности республики …»

Не стану утомлять пересказом содержания письма. Текст этот был громко зачитан в присутствии меня, претора, префекта и Гая Скарона. Зачитан с расчётом не меньше чтобы мне сгореть со стыда и провалиться сквозь землю – и так лететь вниз до самого Эреба. Я же и глазом не моргнул, выслушивая это.

В письме этом (или навете) было изложено всё как бы в общем и нечего в конкретности; оно изобиловало «как рассказывали», «как известно» или «по мнению некоторых из его окружения». Лишь редкие факты, к моему удивлению, изложенные достаточно точно, могли бы служить основанием для выводов обо мне; тем не менее, они были явно преувеличены и притянуты за уши для оценки моей работы в целом.

Там были описаны случаи угроз (не Ахаба ли, набатейского кота, они прошерстили?), подкупа и растрат (хотя и претор, и префект хорошо знали, что деньги были потрачены на осведомителей), пыток (что применялось лишь для самых упорных негодяев), и так далее – но описано и перевёрнуто так, чтобы сложилось ощущение, что я делаю это постоянно и только и внушаю это делать подчинённым. Причём, как я сказал, всё это было перечислено достаточно точно и в подробностях; из чего я сделал вывод, что у этих людей либо существуют доносчики, которые тайно шастали за нами всё это время – что, учитывая нашу осторожность, было маловероятно и чревато для них быстрым разоблачением, – либо кто-то из префектуры тайно читал отчёты уже после того как они ложились на стол Полониана. Последнее было ближе к истине.

Я признаю, что в моей работе были недочёты, а я не был идеальным начальником. За некоторые вещи моя совесть корит меня постоянно. Но я, как и мои люди, всегда честно служил Риму и никогда не искал своего. Всё перечисленное в письме было издержками работы; работы трудной и смертельно опасной, но которая приносила плоды.

По выражению лиц и префекта, и претора я заметил, что они, слушая Прокула, если и не выражали недоумение о том зачем там подмечены такие мелочи (но специально поданы как изъяны!) – то уж были явно смущены этим, ибо оба прекрасно знали, что итог моей работы перекрывал их стократно. Мне показалось, что если почтенный Лициний (по объяснимой причине его зависимости от тех сенаторов) был безразличен, то Полониан явно чувствовал себя неуютно и раздражённо, слыша как в письме незаслуженно распекают его подчиненного.

… Кто-то, прочти он всё это, заключит, что текст довольно неплохо написан (что наводило на мысль о профессиональном красноречии), но не определит кто был его автор. Кто-то, но не я. По стилю и особенностям расстановки слов мне показалось, я знаю автора. Всё указывало, что им был Лоллий Герма, по прозвищу Струна, один из местных прихлебателей, сочинявший тексты политиканам. Много лет назад он приехал в Рим без гроша в кармане и питался объедками с богатых столов, сочиняя панегирики преуспевшим плебеям и выдумывая эпитафии на их могильных стеллах – до поры, пока мой дядя Луций Ветурий Филон не оказал ему любезность. Дядя пригласил его служить у себя в канцелярии. Его же, затем, отправил в Аттику, оплатив расходы на его обучение у толковых риторов. Говорят, времена меняются и люди вместе с ними. Разжившись деньгами, Герма быстро забыл о руке, которая его кормила. И вот, даже не вникнув в суть дела, он проворно строчит тексты на племянника того, кому он обязан благополучием!

И добро, если бы вся эта «критика» была справедлива. Но подобная смесь словоблудия и клеветы не вызвала у меня ничего кроме отвращения. Слушая это, в душе я ухмылялся никак, впрочем, не выдавая это внешне. Однако ж, Струна, подумал я, изложил это своим языком, а у текста был заказчик. Кто же он?

Я продолжал слушать Прокула с сарказмом. Вот отрывок из этого напыщенно-казуистического доноса (лживого, к тому же), стиль которого говорит сам за себя:

«… всё более и более упиваясь вверенной ему властью, Капитул склонял кого угрозами, кого ложью служить себе, увеличив таким образом число соглядатаев в городе в гораздо большем количестве, нежели того требовали потребности его службы, расточая казённые деньги без счёта, в то же время требуя ещё больших денег от префектуры. Осведомителям же не столько вменялось извещать о лазутчиках или о местных смутьянах, сколько упоминать его всякий раз лестными словами и хвалить без меры – и за тем тоже следили другие соглядатаи; слова же осуждения или попытки жалоб на него он пресекал самым нещадным образом…»

Следующий отрывок заслуживает особого внимания:

«Я уже поведал о злоупотреблениях Луция Капитула, а теперь хочу поведать о его вопиющем нечестии. Однажды в беседе с одним видным в Риме человеком, мы затронули тему традиций, а с неё перешли на последние события, где вспомнили о происках врага нашего, Карфагена. Мой собеседник сказал, что он весьма высокого мнения о деятельности советника, который предотвратил диверсию в Риме…»

… любопытно что будет дальше.

«Он повторил мне, что был высокого мнения об этом советнике и о его делах во благо Рима. Я же, зная достаточно хорошо об этом лицемере, возразил, что дела Капитула были плодом работы многих, а он из тщеславия присваивал их себе. Я, также, сказал, что как бы не были хороши его качества, без верности традициям и благочестия нет истинного служения отечеству, ибо я знал, что советник Капитул не чтит традиций. Слова насмешливые и возмутительные, пересказанных мне от людей, знающих его – о наших святынях или наследии предков были достойны варвара, нежели сына Рима. Мой собеседник в ответ сказал, что ничего не знает об этом, с грустью, однако, заметив, что муж наделённый властью «мог бы быть более благочестив и верен традициям предков». Тогда я попросил – нет, даже настоял, чтобы он пояснил что он имеет в виду. И вот он, уступая моей настойчивости, скорее с неохотой рассказал мне о вопиющем случае, который лично наблюдал у него в доме».

… вот здесь уже интереснее.

«Я замечу, что мой собеседник сказал об этом как-бы к слову – сожалея, но никак не осуждая Капитула. Я же, уже имея то, что знал о нём, не хотел расстраивать столь уважаемого человека, если бы рассказал ему противоположное – ибо он был столь высокого мнения об этом советнике, что всё равно бы мне не поверил. Упомянув же об этом случае – повторю, лишь к слову, а не с целью – он взял с меня клятву не рассказывать об этом никому. Я же нарушил свое слово и предал это гласности. Но могу ли я молчать? Могу ли быть безмолвен, зная, что разгласив это, навлеку на себя осуждение от столь достойного человека? Но уж лучше мне быть клятвопреступником и вызвать гнев богов, чем утаить от людей нечестие этого лицемера, засевшего в тайной службе Рима!»

… весьма пафосно

«Придя же к нему дом, он увидел там следующую картину. В атриуме стояла рабыня, одетая в столу, позируя с весьма гордым видом будто она достойна этого по праву. Все же ближние его, включая его самого, нисколько этого не смущались…»

…так вот кто был собеседник доносчика!

«Рабыня эта родом из варварских земель, которую он выкупил у набатейца, и прежде славилась тем, что занималась колдовством и возбуждала похоть у посетителей, бесстыдно моясь у них на виду. Эту варварку он одел в символ римского супружества и благочестия. Что же это, как не издёвка над нашими нравами? Мой собеседник, увидев рабыню в одежде римской матроны, смутился. И Капитул, больше откликнувшись на замечание гостя, нежели сам устыдившись того, что он сделал – приказал снять платье с неё. Задумайтесь, рабыня, облаченная в одежду римской матроны! Капитул притворно спохватился лишь когда ему указали на это посторонние. Говоря о нём как о главе семьи и примере для подражания, я оставляю его наедине с его совестью. Речь я веду не о примере супруга, а о служителе закона – и это достойно сожаления, ибо то, что может быть простительно обычному нечестивцу, непростительно мужу наделённому властью. Если сегодня рабыне позволено носить столу, завтра раб может надеть тогу и назвать себя консулом, думая так: не я, а Капитул подал мне пример, так что может быть постыдного мне в этом?».

Скажу честно, я не ожидал такого поворота. Но автор письма пошёл ещё дальше и приплёл сюда историю пятнадцатилетней давности в храме Венеры, когда я проиграл пари Фабии:

«Всё описанное неудивительно, ибо нечестие проявилось в нём с юности не только в тайном, но и в явном глумлении над святилищами и непочтении к богам…»

… и далее он описал всё в деталях. Слушая это я, при всей моей неприязни к Фабии, не думаю, что она сама рассказала об этом, ибо стыдилась того случая не меньше моего. Автор явно получил подробности от других – может быть, жрецов храма? И далее, используя софистические приёмы, он ловко подвёл их под недавний случай с платьем на нубийке, обобщив всё в одно. Так я стал «нечестивцем». Так я стал лицемером. Конечно, всё это было чушью, но чушью толково истолкованной (много извиняюсь за каламбур), на которую мне нечего было возразить. Мне, к тому же, не хотелось оправдываться. Я находил это фарсом, инспирированным против меня – я уже догадывался кем. И как бы я не возражал, я понимал, что исход будет не в мою пользу; вопрос лишь в степени – насколько строгой будет моя «кара». Впрочем, не буду опережать события.

… Прокул кончил читать. Сочинителя этого грязного доноса можно было бы установить, разыскав Герму и напугав так, чтобы Струна «порвалась». Но затем, я подумал, что автор – скорее всего разменная монета в игре; эти люди слишком умны, чтобы обнаружить себя, тут и концов не найдёшь. Следующей моей мыслью было то, что реального доносчика могло не быть вообще. Письмо это мог подсунуть Герме кто угодно, заплатив за согласие быть автором – и вероятнее всего тот, кто не хочет, чтобы я заставил заговорить узника: они уже догадались, что тот торговец рыбой, который сидит во Вратах – фиктивный убийца, и Геллий сделал это для того, чтобы выиграть время и сбить их с толку.

После этого у меня в голове снова всплыла гибель Элия Марциана. Невольно я подумал, что они так могут поступить и со мной. Годы назад, преследуемый в Египте, я мечтал возвратиться в Рим и ощутить безопасность от которой давно отвык; вдохнуть воздух родных мест, наполнявший меня крепостью духа и чувством защищённости. Рим казался мне цитаделью, неприступной крепостью. Неужели мои усилия были напрасны; неужели враг будет преследовать меня здесь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.