Василий Воронков
Песня песка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАС ТИШИНЫ

Иногда ей снилось, что она забыла, как его зовут.

После того, как он уехал в последний раз, всё вокруг изменилось. Люди на улицах говорили иначе. По-другому ходили поезда. Даже собственное имя казалось чужим.

После его отъезда никто не называл её по имени. Имя стало лишним, ненужным. Словно она уже умерла.

Анаади́тва. Яркое короткое ласкающее «а».

Он называл её просто Ана.

Дом, в котором они жили, медленно разрушался. Настенные росписи потускнели и облупились, старинные изразцы покрылись длинными глубокими трещинами. Люди, приходившие из окружной управы, говорили что-то о недопустимой осадке фундамента. Может, именно поэтому по вечерам стонали стены.

Весь старый район на севере города построили за много лет до рождения Аны – кроме огромного стального бадва́на, по которому, нарушая оцепенелое спокойствие окраин, проносились скорые поезда, увлекая за собой свои длинные неровные тени. Соседство с хага́той разрушало ветхие здания. Их дом собирались снести ещё в прошлом году, в канун праздника, но вместо этого раскрасили фасад, обращённый к рассвету, в притворно-яркие неестественные цвета. Видимо, кто-то решил, что в городе и так достаточно разрушений.

Квартирка Аны была на восьмом этаже, и поезда проходили под её окнами. Раньше Ана жила здесь одна, но теперь всё вокруг напоминало о том, что его нет.

Шум, неясный и волнующий, доносящийся с неспокойной улицы даже после того, как отключают бадван. Тихое шипение дхаа́ва, очистителя воздуха. Помехи вместо выпуска вечерних новостей. Шприц с вставленной ампулой на тумбочке у постели, предусмотрительно заготовленный перед сном. Затёртая карта линий скоростных поездов с отметками, сделанными его рукой. Старые механические часы – угловатый металлический корпус, четыре стрелки разной длины и ширины, указывающие во все стороны света одновременно.

Часы перестали ходить после его первого полёта в мёртвые пески.

* * *

В жаркий сезон в городе чувствовалось дыхание пустыни. Песок скрипел под ногами, осыпалась со стен песчаная пыль.

Весь праздник Ана провела дома – сидела у окна и слушала радио. Любимые волны молчали, словно в честь праздника их отключили от эфира, а по другим передавали одинаковые бесцветные новости. Ана думала, что всё, о чём рассказывает монотонный голос – неизменный, как ни настраивай частоту – происходило давным-давно, столетия назад, но её приёмник уловил отголоски старых передач только сейчас, когда они уже не имеют ни малейшего смысла.

Вечером приём ухудшился, и Ана выключила радио, устав от треска помех. По бадвану пронёсся грохочущий состав. Ана оделась и вышла на улицу.

В старом районе было на удивление безлюдно. Все уехали в центр, в раскрашенные к празднику кварталы, где намечалось народное гуляние или парад.

Ана села на поезд на ближайшей станции – в залитый электрическим светом вагон, – и огромный яркий состав отправился на запад, к завершению дня.

На каждой станции в поезд заходили люди, которые возвращались домой или только ехали на праздник – определить было невозможно. Кто-то смеялся, громко разговаривал, шутил, но большинство вело себя как обычно, как и в любой другой день.

Раньше Ана отмечала праздник красок не одна.

Нив всегда тщательно планировал их маршрут. Они ездили весь день на поезде. Ана задыхалась, но не подавала виду – не хотела, чтобы он волновался. Она была счастлива. Нив рассказывал о чём-то – общая протяженность транспортных путей, самое высокое здание, самый древний храм, – а поезд с надрывным грохотом проносился над сверкающими улицами, город был ярким, живым, и даже ночь уступала права праздничным краскам и электричеству.

Теперь же за окном было темно.

Рядом с Аной со вздохом уселся седой обрюзгший мужчина. Он мельком взглянул на неё и тут же отвёл глаза. От незнакомца разило перегаром.

Ана ссутулилась, пряча лицо в дыхательной маске. Широкие улицы, над которыми громыхал состав, тонули в серости – лишь изредка внизу мелькали газовые гирлянды или цветные фонари.

Седой мужчина сказал что-то на га́ли – невнятно, заплетающимся языком, грубо выплёвывая слова, – но Ана ничего не поняла. В поезд набилась целая толпа – как в будни, в утренние часы, – и в этой шумной толкучке не было уже ничего праздничного.

За спиной громко разговаривали, Ана различала лишь отдельные слова и фразы, резкие и бессмысленные, точно кто-то неумело подражал человеческой речи.

Вскоре бадван пошёл ввысь, и старинный поезд со скрежетом и воем понёсся над плоскими крышами однотипных жилых домов. Казалось, что о празднике в этом году и вовсе забыли, но потом, после неприметной станции, на которой никто не вышел, они шумно влетели в недавно отстроенный район, и Ана даже прикрыла глаза от разноцветного сияния – ночь закончилась, не успев начаться, и наступил ослепительный электрический рассвет.

Город и вправду стал живым – как когда-то, в воспоминаниях Аны. Горели тысячи огней, по улицам искрил ток. Поезд пустел с каждой остановкой, люди выходили в обморочное сияние, в зарево гирлянд, которыми украсили перроны. Сосед Аны тоже вышел, и теперь она сидела одна.

Она смотрела в окно.

По стеклу, исцарапанному, с серыми клочками оборванных объявлений, скользили отблески городской иллюминации – переливчатые гирлянды, уличные фонари, круглые, как наполненные электричеством планеты, красные маячки, синхронно мигающие на остроконечных крышах абити́нских башен. Отражения двоились и расходились по затёртому стеклу неровными волнами, ярко вспыхивали и гасли, а когда поезд пролетал рядом с бессветными кубами муниципальных зданий, исчезали совсем, и на мгновение стекло темнело, отражая её лицо в дыхательной маске.

Ана чувствовала, как от жёсткого сидения телу её передаётся частая судорога вагона. Кругом что-то поскрипывает, пробивается шум ветра, и столетний поезд, чудом ещё ходящий по линии, несётся, превозмогая усталость металла, сквозь какую-то ненастоящую, расцвеченную яркими огнями ночь.

От города в окне, освещавшего тысячами огней пустоту ночного неба, Ану отвлекала лишь музыка – то протяжная, то ритмичная, – которая играла в вещателях всякий раз, когда поезд, усиленно замедляя ход, приближался к очередной станции.

Она проехала мимо вида́я-ла́я, в которой работала. Северная линия слилась с окружной, и поезд повёз её обратно. Ана представляла, что Нив сидит рядом, они оба устали под конец праздничного дня, и ей уже не хочется выходить на станциях, чтобы посмотреть на сверкающие улицы. Они едут домой. Нив снова рассказывает о городе, но голос у него неловкий и тихий, словно он признаётся ей в чём-то.

* * *

Ана вернулась домой, когда огромные пушки – где-то за северной окраиной, в песках – уже стреляли по ночному небу. По городу разносились нарастающие раскаты, отражаясь от бесчисленных стен, сотрясая залитые искусственным светом улицы.

Небо, пепельно-серое в вышине, выжгли пальбой. Поезда всё ещё пролетали по бадвану – по изменённому в честь праздника расписанию, – ослепляя серую старую улицу безжалостным светом. Кто-то возвращался домой.

Ана не понимала, что может быть торжественного в оглушающей канонаде, которую устраивали по праздникам вместо часа тишины. Её пугали грохот и надрывная радость на грани истерики, но Нив любил салют, и они всегда возвращались домой до его начала. Тихие и заброшенные северные окраины превращались ненадолго в бушующий городской центр – многие приезжали, чтобы услышать пушки и посмотреть на росчерки огня над линией заката.

Внизу, у наэлектризованных путей, толпились разодетые горожане. Даже сквозь плотно закрытое окно до Аны доносились громкие голоса, хохот и крики.

Она вдруг вспомнила, как в последний раз среди дня включилась тревога, и за несколько минут всех смело с улиц. Посмотрела вниз, представила – вот сейчас свет в круглых уличных фонарях сменится с безразличного синего на безумный красный, и во всём городе с истошным воем замкнёт сигнальная цепь. Толпа, вначале ошалевшая от паники, быстро поредеет, растечётся с тесных кварталов – все убегут, надеясь, что их защитят осыпающиеся пылью дома. Наконец последние волнения на улицах улягутся, сирена захлебнётся воплем и замолчит – станет тихо, как после контузии – так, что от этой тишины заложит уши.

После того как отгремел салют, и последний поезд отправился в сторону ночи, люди и правда разошлись с улиц. Начался калавиа́т – час тишины. Ана хотела спать, но не ложилась – и сама не понимала, почему.

Она включила радио.

Небо, которое совсем ещё недавно озаряли багровые вспышки, наконец погасло, выгорело от праздничной пальбы. Радио молчало. Даже волны, по которым днём крутили бравурные поздравления и торопливые марши, отзывались тихим шипением помех.

Праздник закончился. Город засыпал.

Ана посмотрела в окно – не пронесётся ли внеурочный поезд, опаздывающий вернуться домой, – но нет, весь город парализовало до утра. Она подумала, что улицы сейчас бдительно проверяют патрули – непременно три человека, одного роста, в особой форме, которая сливается с темнотой.

Но внизу никого не было, никто не следил за тишиной.

Завтра ей нужно на работу – её ждали обжигающий глаза рассвет, утреннее недомогание, толкучка в поездах, – но она никак не могла заставить себя отойти от окна. Радио судорожно хрипело – центральная новостная волна передавала чьё-то больное дыхание. Иногда сквозь помехи пробивались голоса – они доносились издалека, из ночного сумрака, как эхо, и исчезали, стоило Ане лишь слегка изменить частоту.

Вдруг радио громко заскрежетало, точно обезумев. Через секунду в шуме прорезался голос, поздравляющий горожан с праздником, рассказывающий о том, какие волнующие события ждут их в течение дня. Это же объявление Ана слышала много часов назад. Утром, когда только занимался рассвет, запись с торжественными поздравлениями передавали по всем городским волнам. Время сбилось со счёту, и вместо завтрашнего дня скоро вновь, как заведённый, повторится минувший праздник – загорятся газовые иллюминации, захрипит торжественная музыка, и забитые гуляками поезда полетят по бадванам в самое сердце города, переполненные людьми и светом.

Ану напугала эта странная несвоевременная передача, и она резко повернула ручку регулятора. Радостный голос ведущего сменился холодной тишиной.

Вдруг небо над домами рассекла яркая вспышка.

Стёкла в комнате задрожали.

Ана поначалу ничего не услышала – ударная волна опережала звук, – и лишь через мгновение по улицам разнёсся гулкий раскат, как от залпа всех праздничных пушек разом. Ана успела подумать, что вновь, вопреки порядку, начался салют – и тут же над крышей соседнего здания поднялось ввысь огромное облако пламени, озарив пустое выгоревшее небо.

Страшный огненный выброс вздымался всё выше и выше, выжигая зыбкие ночные тени. Казалось, горит сам воздух.

Завизжали полицейские сирены. Несколько кораблей пронеслись над багровыми домами, оставляя после себя длинные полосы дыма.

Ана застыла от ужаса, глядя сквозь своё отражение на страшный столб пламени. Она никак не могла поверить в то, что это происходит в действительности.

Огненное облако медленно осело, растаяло в дрожащем воздухе. Иногда над угловатыми крышами всё ещё взмывали резкие всплески неестественно-яркого пламени, но тут же опадали, превращаясь в тонкие полоски дыма.

Ана замерла, затаила дыхание. Полицейские ви́маны с рёвом и сиренами пикировали над улицами, где ещё мерцал летаргический ночной свет. Однако небо уже заливало багрянцем, уже занялся огненный рассвет. Калавиат завершился громом, от которого содрогнулись стены сотен домов.

Радио шипело, как бы ненароком напоминая о себе. Ана покрутила регулятор – не передают ли что-нибудь о произошедшем, – но на всех каналах царила тишина, исчезло даже запоздалое поздравление, напугавшее её перед взрывом.

Шум за окном угас. Доносились лишь бледные отзвуки полицейских сирен. Языки пламени по-прежнему вспыхивали над крышей соседнего дома.

Ана ещё долго смотрела на багровую дымку над разбуженной улицей – пока хватало сил бороться со сном. Потом легла в постель, но уснула не сразу и сквозь дрёму думала о произошедшем.

Где-то совсем рядом, всего в нескольких кварталах от её дома, беспомощно борются с огнём. Ана представляла людей в огнеупорных комбинезонах, пьяных и неуклюжих, уверенных в том, что их затянуло в зыбучий ночной кошмар, и они в любую секунду проснутся. Пожарные окатывают пламя шипящей пеной, но это не помогает. Пена мгновенно испаряется, от жара плавится воздух. Пожарные кричат. Огнеупорная ткань их комбинезонов покрывается волдырями и лопается. Огонь заливает оголённую кожу. Пожарные погибают – неумолимо и быстро, так и не проснувшись. Потом пламя гаснет, и всё вокруг окутывает чёрная тишина.

Калавиат.

САМКАРА

Утром Ану разбудил громкий мужской голос – она забыла выключить радио перед сном. Ана даже не могла понять, что говорит ведущий – слова и интонации были знакомыми, но в то же время совершенно лишёнными смысла. Однако стремительный ритм речи и какая-то неестественная надрывная бодрость – на всей той громкости, которую способен был выдать её слабенький приёмник – заставили Ану поспешно встать с постели, превозмогая головную боль и тошноту.

Утренние сумерки за окном были неотличимы от вечерних.

Над соседними домами не взмывали языки огня, пожар потушили, полицейские корабли не пикировали с истошным воем над горящими кварталами – всё это закончилось, оборвалось, как сон. Городские улицы не сохранили следов недавнего светопреставления, утренний вид из окна был уныл и спокоен, как и в любой другой день, однако Ана чувствовала едва уловимые изменения вокруг – в зареве раннего рассвета, в чистом бесцветном небе, даже в домах на противоположной стороне улицы, всё ещё подёрнутых тенью. Как будто чего-то не хватало.

Голос говорил:

– Стал известен результат сложения общей площади. Как одна из возможных причин. Не исключается и настоящий момент магистрали. Далеко ведёт этот взрыв активности.

Левая рука заныла чуть ниже локтя – там, где краснели следы от уколов.

– Расследование для не успевших вовремя. Через прямую связь снова задерживается включение. Это не является первым признаком подобного. Но может стать усилением расчёта солнечной активности. Здесь, очевидно, отсутствует происшествие.

Комнату распаляла духота. Дхаав перестал работать – изношенный механизм в потёртом гофрированном корпусе не издавал ни звука. Приходилось дышать часто и глубоко, с силой втягивая в себя воздух.

Ане вдруг захотелось открыть окно. Не соображая, что делает, в сонной одури, она стала сдирать клейкую ленту с рамы, попыталась даже повернуть тугую, вросшую в оконный переплёт ручку, но вовремя остановилась.

Голос по радио говорил:

– Торжество проводов ночи кроется в причинах возникновения газа. Момент, когда представляется невозможным само представление, ради которого был перенесён час паники. Смысл становится понятен лишь через очертания трагедии.

Тошнота после укола усиливалась. Тёплый ком подступал к горлу, слезились глаза. Ана выключила радио, и ей полегчало.

День начинался.

Город в проеме окна казался бесформенным и пустым, как посмертный слепок.

* * *

До станции Ниварта́н, где Ана обычно садилась на поезд, нужно было пройти квартал пешком. Она не выспалась, и даже эта недолгая прогулка стала для неё мукой. Её тошнило после укола, лицо в дыхательной маске вспотело.

На фасаде одного из домов судорожно трепыхался синий флажок, призрак минувшего праздника. Ветер сдувал с высоких балконов пыль.

По утрам окрестности Нивартана тонули в шуме. В уши бил нескончаемый гомон. Люди в цветных одеждах толкались под бадваном, перекрикивая друг друга, пытаясь отыскать в слитном оре свой потерявшийся голос. Справившись с недомоганием и тошнотой, Ана наконец поняла, что вокруг никого нет – не проносятся над головой чёрные тени поездов, не слышно возгласов и шума шагов, никто не спешит на станцию. Царило удушающее затишье, как будто ночную тревогу ещё не отменили и по-прежнему запрещается выходить из домов.

Станция Нивартан занимала два первых этажа старого многоквартирного здания, построенного в абитинском стиле, который так нравился Ане раньше, когда она ещё обращала внимание на дома. Десятки этажей, очерченных тонкими карнизами, длинный заостренный купол на конической крыше, от одного взгляда на который, особенно если его скрывает утренний туман, кружится голова. Стены украшали округлые изразцы, которые побелели и потрескались от старости, но высокую арку над входом недавно отреставрировали, и влажная синяя краска смотрелась неестественно и чуждо на фоне поблёкшего фасада.

На первом этаже располагался плев, а второй выводил на перрон, похожий на длинный балкон с металлическим ограждением. Рядом с красивой синей аркой стояло несколько человек в красной полицейской форме. На плече у каждого висела отполированная автоматическая винтовка.

Ана растерянно остановилась, уставившись на полицейских.

Станция выглядела заброшенной, словно здесь уже много лет не ходили поезда.

Один из полицейских заметил Ану и раздражённо замахал руками. Ана собиралась спросить, что же произошло, откроют ли ветку к вечеру, но полицейский состроил презрительную гримасу и отвернулся.

Ана побрела обратно.

Через час солнце поднимется высоко над горизонтом, и начнётся иступляющая жара.

Добраться до видая-лая можно было и по другой линии, однако ближайшая станция, Самка́ра, находилась в семи кварталах от Нивартана. Ана редко ходила на такие расстояния пешком. Улицу, ведущую к Самкаре, не уродовал стальной бадван, и из-за этого обветренные своды старинных зданий казались выше, чем на самом деле.

Ана вздрогнула, когда за спиной забарабанил каменный град – с одного из фасадов отвалился кусок рассохшейся облицовки и, рассыпавшись в воздухе, упал на тротуар. Даже ходить по этим улицам было опасно. Ана вспомнила, как кто-то говорил ей – наверное, Нив, хотя ей редко доводилось забредать в такие опустошённые трущобы, – что нужно держаться подальше от стен. Дома здесь редко реставрировали, и те медленно разрушались, превращаясь в каменную пыль.

Ветер усилился и теперь дул Ане в спину. Она быстро устала. К тому же было трудно дышать – фильтры в дыхательной маске забились. Она судорожно, через силу втягивала в себя воздух.

Вскоре идти стало совсем тяжело.

Ана вспомнила странные и непонятные сны, в которых она снимает на улице маску, отдирая липкую резиновую кожу от лица, и дышит раскалённым воздухом, смертельно обжигающим лёгкие. С каждым вздохом дышать хочется только сильнее. Грудную клетку разрывает от боли. А улицу медленно затягивает сумрак, как во время затмения.

Ана разволновалась, вспомнив о своих кошмарах. Лицо под маской вспотело, и чёрная резина противно липла к коже. Она остановилась, чтобы передохнуть и, вопреки полузабытым советам, прислонилась спиной к пыльной стене.

Нужно продолжать идти.

Чем дальше она отдалялась от дома, тем более людными становились улицы. Куски облицовки больше не сыпались на тротуар, здания выглядели чище, многие даже сохранили следы бесчисленных реставраций, точно неудачных подтяжек лица. Скрипели передвижные лотки торговцев, слышались крики, хлопали двери подъездов. Раздался заунывный стон из невидимого вещателя, Ана попыталась прислушаться, но передача оборвалась.

От людей вокруг ей передавалось ощущение нервной спешки. Все шли в одном направлении, безвольно подчиняясь однообразному течению дня. Ана думала, что ей тоже следует поторопиться – она ещё не добралась до хагаты, а на работу придётся ехать с двумя пересадками, – однако поблескивающие вдалеке пути немного успокаивали, хоть и казались металлической челюстью, грубо врезанной в городской ландшафт.

Остаётся чуть больше квартала пешком.

Мостовая расширилась. Прохожие по-прежнему шли единым слепым потоком. Над улицей пронёсся чёрный полицейский виман, оглушив всю округу раскатистым рёвом моторов, но никто даже не посмотрел ему вслед.

Ана прошла под затейливой газовой вывеской, на которой тускло мерцали отдельные буквы, не успевшие остыть после ночи. Некоторые здания ближе к Самкаре выглядели новыми, однако, подойдя ближе, Ана поняла, что это всё те же столетние башни, покрытые толстым слоем белил и румянцем. Трещины на стенах замазали штукатуркой, оббитые изразцы размалевали узорами – точно покойника решили подкрасить и нарядить в последний раз.

Ане пришлось ещё раз остановиться, чтобы передохнуть – как раз рядом с таким, наштукатуренным к празднику красок домом, – но когда она вышла на забитую площадь перед Самкарой, её всё равно мутило от усталости.

У двух высоких винтовых лестниц перед перроном бушевало страшное столпотворение. Казалось, сюда согнали всё население города. Плева у Самкары не было, станция ограничивалась примыкающим к бадвану перроном, поэтому в огромный, открытый ветру накопитель превратилась вся городская площадь.

В разношерстной толпе часто мелькали броские фигуры полицейских. Можно было подумать, что они ищут кого-то, но прохожих полицейские не трогали, зато почему-то сгоняли с улиц недовольных торговцев.

У невзрачного приземистого здания напротив перрона грубо выворотили канализационный люк, и из круглого проёма валил густой прогорклый дым. Кто-то крикнул – совсем рядом с Аной, – и несколько человек в тошнотворно-красной форме устремились на крик. Ана невольно попятилась, испугавшись, что полицейские могут принять её за непонятного нарушителя, и попала под струю дыма из колодца.

Она прикрыла глаза, но было уже поздно.

Саднящая гарь чувствовалась даже через маску. Глаза слезились, как обожжённые кислотой. На несколько секунд Ана потеряла зрение – она видела лишь силуэты прохожих, которые сливались в клокочущую бурую массу, и неправильные, как в обратной перспективе, глыбы домов, скрывающие опустошённое небо.

Прохожие поглядывали на Ану с удивлением и даже опаской – она всё ещё стояла, оцепенев, в клубах дыма, прикрывая трясущейся ладонью уродливую маску, которая заменяла ей лицо.

Крик раздался снова, а затем сменился протяжным жалобным пением, как у бездомных, вымогающих подаяние.

Ана наконец выбралась из едкого чада и, по-прежнему загораживаясь рукавом – хотя ветер относил дым из колодца в противоположную сторону, – зашагала к бадвану.

Лестницы, ведущие к перрону, обступала яростная толпа.

Откуда-то сверху доносились отголоски объявлений, – наверное, сообщали о прибытии очередного поезда, – но Ана ничего не могла разобрать. Люди яро проталкивались на перрон, гремел резонирующий вещатель. Хотя одна из лестниц предназначается для подъёма, а другая – для спуска, все направления перемешались: те, кто торопился на поезд, пытались пробиться там, где спускались только что прибывшие, и на ступеньках образовалась сумасшедшая давка. Ана тоже полезла на лестницу, но её, как бездушное препятствие, снесла со ступенек вылившаяся из пришедшего состава толпа. Поезд лишь на несколько мгновений задержался на станции и пронёсся у неё над головой.

Ана укрылась в тени бадвана. Припекало, и у неё слиплись от пота волосы на лбу. Пролетел ещё один поезд, и линия замерла.

От раскалённого бадвана исходил жар.

Ана вытерла пот со лба. В это время она обычно готовится к началу урока в видая-лая. Исправно работают десятки очистителей, воздух пропитывает прохлада и свежесть, как ночью после пава́на-ваа́ри, чистого дождя.

Линию парализовало. Не звучали больше бессвязные объявления из вещателей, не громыхали тяжёлые составы. Ана вернулась на лестницу и в этот раз смогла подняться, но перрон по-прежнему переполняла осатаневшая толпа, и её оттеснили в самый конец балкона. Ана понимала, что нескоро ещё сможет уехать, даже если восстановится обычный ритм следования поездов.

Толпа внизу, в одеждах ярких цветов, модных в этом сезоне, редела только ближе к обступающим площадь абитинским башням. Дым всё ещё валил из незакрытого колодца. Полицейские не обращали на вывороченный люк внимания и с неизменным упорством преследовали тех, кто прятался от солнцепёка в тени зданий – как будто нарочно сгоняли людей к стальным колоннам бадвана. Поездов не было видно даже вдалеке – ни в одну из сторон.

Над головой Аны захрипел вещатель. Ровный металлический голос произнёс угнетающую бессмыслицу, похожую на радиопередачу, разбудившую её утром. Ана разобрала только «задерживается прибытие». По толпе прокатились недовольные крики.

Задерживается прибытие.

От прожигающих перрон запахов – пота, мочи, жжёной резины – не помогали даже дыхательные фильтры в маске. Глаза у Аны слезились.

– Задерживается прибытие, – настаивал голос. – Внимание сохраняет форму. Спокойствие выходит за линию ожидания.

Ана старалась не слушать неестественный голос, с металлическим звоном повторявший одно и то же, но тот упрямо преследовал её – хотелось зажать уши, лишить себя слуха, только бы избавиться от этой звенящей бессмыслицы.

Она была уверена, что провела на перроне несколько часов, когда за сверкающим изломом путей показались огни поезда. Она и в этот раз не смогла сесть в вагон, зато ей удалось пробиться к краю перрона.

Спокойствие выходит за линию ожидания.

Поскорее бы убраться с Самкары.

Ана сама поражалась, с каким слепым упорством проталкивалась к поезду, в который ей так и не удалось попасть. Её отпихивали, несколько раз она чуть не упала.

– Интервал поезда в движении, – сообщил голос из вещателя. – Сохраняйте спокойствие. Ожидание обретает контуры тишины.

Ана подумала, что, стоит ей уехать с Самкары, и невыносимое чувство губительного разлада, поразившего город с самого утра – как в мелодии, которую проигрывают задом наперёд, – тут же исчезнет. Весь этот день, наполовину сошедший с ума, станет точно таким же, как и сотни других дней до него.

Металлический голос за спиной неожиданной внятно произнес:

– Движение поездов восстановлено, – и затем снова: – Интервал поезда в движении. Важен только переход в ожидание. Важно только сохранение тишины.

Вдалеке засверкал на солнце ещё один состав.

Ана одной из первых оказалась в вагоне – толпа внесла её внутрь, едва открылись двери – и даже успела занять место у окна. Поезд пришёл на Самкару почти пустым.

Двери после упредительного гудка закрылись. Голос из вещателя, изрыгающий бессмыслицу, остался там, на заполненном перроне. Солнце уже не пекло голову. Никто не толкал. Ана могла отдохнуть.

Скоростной состав летел прочь от Самкары. Кто-то приоткрыл окно в лобовой части вагона, и в образовавшийся проём хлестал ветер. Разговоры людей сливались в неразборчивое усыпляющее бормотание, звучала негромкая электрическая музыка с примесью помех.

От Самкары Ана доехала до Келива́на, а там пересела на другую линию, где уже не было давки. Новый поезд, только стоячее место – Ана держалась за высокий поручень, до которого едва доставала рукой – и быстрое, под ритмичную, похожую на марш музыку путешествие до Хо́ры через весь деловой район. Потом Ана перешла на центральный бадван, и там ей снова пришлось пропускать поезда.

Она сильно опоздала, однако больше всего боялась не того, что дети ушли с урока, или что ей сделают выговор за поздний приход. Она боялась, что кто-нибудь из знакомых – И́ла или Сад – заговорит с ней, но она услышит лишь пугающую бессмыслицу, навсегда утратив способность понимать человеческую речь.

Коридоры видая-лая пустовали, как во время воздушной тревоги. Дверь класса, где по расписанию проходило занятие, была приоткрыта, но внутри тоже никого не оказалось.

Ана растерянно остановилась перед партами. Стулья отодвинуты – один даже опрокинулся, задрав кривые ножки. На полу – клочки исписанной бумаги.

Она неторопливо прошлась по комнате и села за учительский стол. Через несколько минут прозвучит быстрая мелодия из трёх нот, извещающая о конце урока. Ана вспомнила, что забыла взять в учительской журнал, вскочила, подбежала к двери, но остановилась. Дети же всё равно ушли, не дождавшись. Вряд ли ей потребуется журнал, чтобы обучать пустой класс иха́тра-вида́я.

И тут она поняла, что до сих пор не сняла дыхательную маску.

ПОЛЁТ ВИМАУНЫ

Когда-то давно, за много лет до встречи с Нивом, Ана ходила смотреть на запуск Вима́уны. Врачи тогда давали ей не больше года жизни, и она страдала от приступов по вечерам.

Самый большой па́тман в городе стоял на южной окраине – там, где обрывался недостроенный бадван, и простирался выжженный солнцем пустырь, одинаково безжизненный в любое время года. Именно в этом патмане и решили построить шахту для Вимауны, первого в истории космического корабля.

О таком торжественном событии – великом шаге в освоении пустоты – неоднократно сообщали по радио, не уточняя, однако, точное время запуска. Все другие полёты в тот день отменили, на территорию патмана никого не пускали, но целые толпы зевак всё равно с самого утра слонялись у высоковольтных заграждений.

Ана не пошла к врачу, хотя мучилась от удушья.

В тот день было на редкость пасмурно. Грозовые тучи, висевшие над раскалённым городом всю неделю, нарушали, как хотелось думать, законы природы. Бюро погоды неуверенно предупреждало о нечистом дожде, мизра́ка-ваа́ри, и рекомендовало горожанам оставаться дома.

Но Ана не боялась дождя.

Впрочем, и других не останавливали предсказания. Этот день был слишком важен, чтобы потерять всё из-за такой мелочи, как мизрака-ваари. Ана верила, что если не увидит взлёт Вимауны, то не доживёт до следующего рассвета. Ей не помогут ни осмотр у врача, ни выписанные лекарства. Вечерний приступ удушья станет для неё последним – весь обещанный год жизни промелькнёт за одно мгновение, закончится в тот самый миг, когда Вимауна оторвётся от земли.

Она и сама не понимала, почему её так волнует этот полёт. Она забыла о нём на долгие годы, и лишь случайная волна, пойманная, когда она настраивала вечером приёмник, напомнила о корабле, о котором она мечтала ещё в детстве, когда представляла его огромным, как самые высокие абитинские башни, способным весь город залить кипящим огнём из дюз. Но потом работы над Вимауной приостановили, и история о первом космическом корабле как-то позабылась, стёрлась в её памяти. Ане даже казалось, что она выдумала Вимауну от одиночества.

В детстве Ана воображала, что Вимауна – это гигантский межзвёздный ковчег, который строят для того, чтобы жители Дёзы улетели сквозь бесконечную ночь вселенной в другие миры. В миры, где после дождей не умирает земля, а воздух такой чистый, что даже она сможет дышать без маски. В миры, где днём, ещё до захода солнца, часто бывает холодно, и небо – всегда синее, а не жёлтое или белое, как соль. В миры, где нет песка, а вместо пустыни – обширные, до самого горизонта, поля, такого же невозможного цвета, как и небо.

Приёмник постоянно хрипел, сбиваясь с нужной волны, обрывая помехами тусклые голоса ведущих – как будто другая передача грубо вторгалась в эфир, – и Ана часто не слышала и половины из того, что рассказывали о Вимауне. Незавершённые фразы, чьи-то звучные имена, странные цифры, предназначение которых стирал похожий на ветер шум, лишали её сна, и она додумывала сама, вставляла пропущенные слова, завершала предложения, представляла таинственные места, искажённые названия которых пробивались сквозь помехи эфира.

Она была уверена, что когда вырастет – если вырастет, – то обязательно полетит в другие миры на этом корабле. В другие миры – насквозь синие, как безмятежный сон. Когда ей кто-то сказал, что только люди без… (Ана не разобрала слово) могут летать на ваха́тах, она всё равно была уверена. Никто не мог её разубедить. Ведь об этом говорили по радио.

Только потом Ана узнала, что Вимауна – это беспилотный корабль, управляемый сложной сангана́кой, вычислительной машиной. Он пролетит через солнечную систему и сгорит в огне ближайшей звезды.

Прошло более десяти лет, когда по радио вновь заговорили о запуске корабля. Как-то, делая себе утренний укол, Анна решила, что должна непременно его увидеть. Тогда ещё не открыли новых лекарств, мучительно продлевающих жизнь, и Ана думала, что ей осталось совсем немного – в лучшем случае она увидит ещё один холодный сезон, ещё один или два павана-ваари, после которых расцветает пустыня, а потом умрёт от удушья во сне.

Полёт Вимауны.

Ана повторяла эти слова, как молитву, хотя не особенно понимала, зачем Вимауну отправляют в космос.

Корабль должен был пересечь солнечную систему, посылая на Дёзу – через равные промежутки времени, соблюдая предписанный ритм – закодированные сигналы, похожие, как почему-то казалось Ане, на завывание помех. Сигналы эти принимала бы гигантская, построенная за городской чертой ла́мбда, приёмная станция в мёртвых песках. А потом Вимауне суждено было сгореть на солнце.

По радио это объясняли тем, что корабль всё равно не смог бы развить какую-то невероятную скорость, необходимую для того, чтобы вырваться из притяжения звезды. Но Ана считала, что в этой запланированной гибели сокрыт особенный, мистический смысл.

В день запуска Вимауны Ана поехала в загородный патман ещё ранним утром, взяв с собой лишь кружку с заваренным супом и бутылку воды. Она боялась, что может пропустить взлёт – ведь точное время так и не сообщили.

Поезд довез её до последней станции, от которой она долго шла пешком, задыхаясь от грозовой жары, а потом весь день, до позднего вечера, когда даже пасмурные облака затерялись на фоне сумеречного неба, провела у высоковольтного заграждения. Ветер приносил с заброшенных свалок сладковатый запах гнили, и Ана ощущала эту вонь даже через фильтры дыхательной маски.

Постепенно у заграждений собралась целая толпа.

Люди приходили, чтобы, как и Ана, посмотреть на взлёт корабля, о котором так взволнованно говорили по радио, однако на территорию патмана, давно уже закрытого для обычных полётов, никого не пускали. Недовольные зеваки шумно толпились у электрической ограды, пытаясь разглядеть, что происходит в порту. Сам корабль, поднимавшийся из глубокой шахты, походил на абитинскую башню с длинной конической крышей, которую венчал тонкий, отводящий грозовые удары шпиль. Невозможно было поверить в то, что эта монолитная, вросшая в каменную площадку громадина способна подняться над землёй. Вимауна больше напоминала гигантскую бутафорию, построенную, чтобы развлекать зевак.

На пустыре у заграждений постоянно слышались деловитые голоса, многие показательно возмущались, что их не пускают к кораблю. С Аной никто не говорил – её сторонились, как заразной. Она стояла одна, поодаль от остальных.

В то время урахкса́ту находили лишь у одного на тысячу, и увидеть человека в медицинской маске доводилось нечасто. Большинство спокойно переносило выжженный воздух Дёзы, но Ана могла дышать только благодаря уродливому устройству из чёрной резины, закрывающему половину лица. Из-за маски голос её становился тусклым и неживым, и она не узнавала саму себя. Резкий, обжигающий нёбо запах защитных фильтров лишал обоняния – Ана не различала ароматы духов, сладких напитков, растворимой еды из концентратов, которую продают на площадях, – однако саднящую вонь со свалок или тяжёлую гарь хагаты не мог остановить даже фильтр, и весь этот смрад отравлял ей дыхание.

Ближе к вечеру, когда обещанный дождь так и не начался, все подходы к патману наводняла шумная и пёстрая толпа. Люди расстилали на земле цветные вылинявшие тряпки – устраивались, как на празднике солнцестояния. Объявились из шума и гама приставучие торговцы и заладили свои надоедливые речёвки, предлагая сушёный хлеб и холодную воду.

Ана сжимала в руке принесённую с собой стеклянную бутылку. Горло у неё пересохло от жажды. Вчера она думала, что сможет быстро снять маску, задержать дыхание и сделать несколько глотков, однако у неё тряслись руки, когда она представляла, как откроет посреди этой вони лицо. Страх был сильнее жажды.

По-прежнему ничего не происходило.

Все устали от монотонного ожидания. Казалось, Вимауна и правда вмурована в глубокий ракетный колодец и никогда не взлетит. В порту стояла сонная тишина, как будто запуск давно отменили, но не удосужились об этом сообщить.

Ана закрыла глаза и представила, как двигатели корабля, скрытые в шахте, изрыгают кипящий огонь, от которого плавится камень. Взлётную площадку застилает чёрный дым. Земля под ногами сотрясается так, что теряешь равновесие. Проходит минута, из ракетного колодца вырываются с электрическим треском искривлённые молнии и скользят по отливающему холодом металлу корабля. Вимауна вздрагивает и через мгновение с грохотом взвивается в небо.

У пожилой женщины неподалеку от Аны оказалось переносное радио и, долго мучаясь с настройкой, вращая в разные стороны погнутый обруч приёмной антенны, та смогла наконец поймать неустойчивую волну, по которой рассказывали о корабле.

Люди вокруг оживились.

Ана сидела на земле, подстелив под себя куртку, как остальные, и наблюдала за неподвижным изваянием корабля. Рядом с Вимауной нарисовались люди в унылых робах – точно актёры немого театра. Они бегали по взлётной площадке между кораблём и приземистыми строениями патмана. На взлётной площадке вспыхивали красные огоньки.

Ведущий безымянной передачи торжественным голосом говорил:

– …самый значительный и смелый проект по исследованию велаа́ндри, великой пустоты. Сложно даже представить, каких…

Голос смешивался с помехами, и пожилая женщина нервно покрутила антенну. Передача на несколько секунд забилась шумом. Когда соседка Аны настроила приёмник, голос зазвучал тише, словно ведущий говорил благоговейным шёпотом, восторгаясь величием корабля:

– Хотя многие считали, что такой полёт невозможен, и даже учёные были долгие годы уверены в том, что не представляется возможным построить такой летательный аппарат, который сможет вырваться из гравитационного колодца Дёзы…

Серые тени людей за электрической оградой скрылись в одноэтажном строении, и взлётная полоса вновь опустела, однако сигнальные маяки замигали ярче и чаще, как нарастающий от нервного напряжения пульс.

– В отличие от вахатов, – доносилось из приёмника, – которые преодолевают зону молчания благодаря тому, что поднимаются к атмосферной короне, в пояс ветров, двигатели Вимауны обладают достаточной… вырваться из пояса ветров… преодолеть… молчания… навсегда…

– Пояс ветров – это же пустыня! – крикнул кто-то.

– Там наверху, – послышалось в ответ, и Ана невольно посмотрела на небо, – тоже есть пояс ветров.

Приём резко ухудшился, пожилая женщина подёргала антенну, но только впустила больше помех.

– Трудовой подвиг… – продолжал ведущий, которого бесцеремонно перебивал хрип неисправной радиолы. – …чем было доказано, что перед… не устоит даже непокорный…

Вимауна полыхнула, как факел – свет, бьющий ключом из взлётной шахты, заливал металлический корпус корабля. Ана не понимала, что происходит. Кто-то из стоявших позади предположил, что прогреваются двигатели. Одна из вспышек едва не выжгла глаза, и Ана, охнув, отвернулась. Когда она вновь посмотрела на Вимауну, то над взлётной площадкой уже вился дым.

Пожилая женщина опять сделала что-то с антенной, и голос ведущего зазвучал громче:

– Лучшие инженеры долгие годы… не покладая рук… над этим проектом. При постройке корабля впервые были использованы…

Передача затерялась в ряби помех, а когда голос, окрепнув, наконец заглушил шипение и треск, то ведущий рассказывал уже о чём-то другом:

– …антенна, самая большая из когда-либо построенных. Её размер превышает суммарные размеры…

Маячки на взлётной площадке на несколько секунд погасли, а потом замигали чаще, как аварийные огни – вспыхивали у ракетного колодца и тут же расходились широкой световой волной.

– …специальная приёмная ламбда, которая начнёт работу сразу после… – Снова шум помех. – …и будет получать от корабля…

Свет в шахте погас, и последовательность световых сигналов изменилась. Было совершенно непонятно, что творится в патмане – дым рассеялся, а вокруг корабля опять сновали люди в серых робах. На серебристом корпусе Вимауны мелькали стремительные отблески от сигнальных огней.

Диктор по радио увлечённо говорил о невероятном подвиге инженеров, работавших над Вимауной, и о громадной значимости этого дня для всей истории Дёзы. Многие так разволновались, что наверняка давно бы полезли через ограду, если бы не ток.

– План полёта был просчитан… – вещал ведущий. – …сразу же после выхода из атмосферной короны двигатели Вимауны, самые мощные из когда-либо…

Пожилая женщина подняла радио над головой.

– …придадут невероятное ускорение… превышающее силу притяжения Дёзы в…

Голос ведущего на секунду слился с шипением.

– …вырваться из колодца…

Ана заметила, что у пожилой женщины задрожали руки.

– …отключиться навсегда.

Точное время взлёта было неизвестно, и по радио никак не объясняли происходящее в порту. Казалось, ведущий и сам ничего не знает, а лишь тянет время, в который раз рассказывая об устройстве корабля.

Внезапно в ракетной шахте что-то засверкало, и всю взлётную полосу затянуло густым дымом – исчезли даже пульсирующие красные огни.

Ана подумала, что это не может быть обычной предполётной подготовкой. Наверняка у людей за оградой, пытающихся оживить огнедышащую громадину Вимауны, что-то не ладится, и огромные двигатели, самые мощные из когда-либо построенных человеком, сбоят, захлёбываясь огнем.

Однако ведущий невозмутимо продолжал:

– Особый код, над которым работали лучшие… специальная последовательность сигналов, в которых важна как тональность, так и… Это послание из… которое… сквозь… будет услышано… изменит навсегда…

Пожилая женщина раздосадовано застонала, руки её устало поникли, и приёмник, только что возвышавшийся над головами, опустился к самым ногам.

Голос дрогнул, исчез на какое-то время, провалился в удушающую тишину, а затем громко и удивительно чётко произнёс:

– Хотя многие считали, что такой полёт невозможен…

Передача пошла по кругу, с самого начала. На небе сгущались облака.

* * *

Прошло несколько часов.

Смеркалось. Ана уже не чувствовала жажды – лишь сухую горечь во рту. Двигатели корабля по-прежнему включались со строгой периодичностью, озаряя пустырь и угловатые строения патмана похожими на молнии разрядами, окутывая взлётную полосу чёрным дымом, который ветер относил к высоковольтным ограждениям.

Люди расходились.

Пожилая женщина упрямо настраивала приёмник на другие волны, но прямого включения так и не нашла – только помехи, музыку или всё ту же зацикленную передачу о священной миссии корабля. Женщина выкрикнула что-то на гали, сплюнула себе под ноги и побрела в сторону хагаты, обхватив, точно ребенка, свой истошно хрипящий приёмник. Ана с тоской посмотрела ей вслед.

Торжественный голос ведущего, в который раз сообщавшего о вкладе в освоение космоса, беспомощно бледнел и отдалялся.

Толпа у ограждений изрядно поредела и затихла.

Говорить было не о чем. Никто теперь не надеялся увидеть хоть что-нибудь, кроме дыма и сигнальных огней. Люди просто не решались уйти, простояв у электрических заграждений весь день.

Когда в очередной раз из шахты взвились молнии, никто не придал этому значения.

По всей округе разнеслась оглушительная сирена. На взлётной площадке разом загорелись все сигнальные огни. Двигатели работали, воздух вокруг дюз кипел, и Вимауна вмиг потеряла реальность и плотность, превратившись в дрожащий от зноя пустынный мираж.

Через несколько секунд сирена оборвалась. Откуда-то снизу, из чёрной горловины взлётного колодца, поднимался ровный нарастающий рокот, от которого – в точности, как представляла Ана – задрожала закованная в камень земля. Чудовищные раскаты двигателей усиливались. Гарь от выхлопов застилала патман.

Ана не могла поверить в то, что это действительно происходит – что корабль, о котором она мечтала в детстве, сейчас поднимется в облаке огня над землёй, сожжёт тёмный вечерний воздух, насквозь прорежет пасмурные облака.

Она стояла, не двигаясь, застыв от ужаса.

Земля под ногами дрогнула, и Ана чуть не упала, беспомощно всплеснув руками. Рёв от двигателей стал настолько сильным, что вызывал почти физическую боль. Из взлетной шахты в небо взметнулись полосы огня, и чёрная гарь заволокла корабль. Люди у заграждения напряжённо всматривались в клубящийся дым, но в следующее мгновение корабль просиял уже высоко над землёй, рассекая в ореоле пламени вечернее небо. Вимауна быстро превращалась в бьющуюся огнём точку, а вскоре и вовсе исчезла в беззвёздной пустоте.

Люди ещё долго стояли у заграждений даже после того, как скрылся корабль, и погасло небо. Радио ни у кого не было. Все молчали. Только потом, когда даже обжигающая гарь от выхлопов развеялась, а спустившаяся темнота напомнила о приближении ночи, все медленно побрели в сторону хагаты.

Ана уже направлялась к станции, когда над её головой что-то вспыхнуло, и огромный чёрный шрам располосовал небо, протянувшись от облаков до горизонта.

Кто-то испуганно охнул, люди зашлись криками.

Через секунду за барханами взметнулся высокий столб огня, и ударил раскатистый грохот, от которого Ана на несколько секунд потеряла слух.

В патмане загорелись аварийные огни. Люди в комбинезонах выбежали на взлётную площадку. Врезались в небо ревущие виманы.

Ана долго смотрела на висящее в воздухе облако песка. Казалось, начинается песчаная буря, которая скоро накроет весь город.

КАРТА ГОРОДА

По радио в учительской передавали статистику по заболеваниям дыхательных путей. По заверениям ведущего, процент умерших в этом году сократился на одну целую и три десятых процента, тогда как, к примеру, количество погибших от несчастных случаев в хагате увеличилось почти на три процента. Более того, настаивал ведущий, общее количество погибших в результате несчастных случаев значительно превышает количество умерших от заболеваний дыхательных путей.

Все это говорилось таким тоном, как если бы ведущий сообщал долгожданную радостную новость, часто вздыхая от волнения. Ана подумала, что ещё ни разу не видела несчастные случаи в хагате, но ей всё чаще попадаются люди в медицинских масках.

В учительской было прохладно.

Трудолюбиво шелестел на стене промышленный дхаав, однако лицо у Сада всё равно раскраснелось, а на лбу выступили капельки пота. Сад вытер лоб тыльной стороной ладони и расстегнул воротник рубашки.

– Драапа! О вчерашнем по-прежнему ни слова! – Он раздражённо покосился на приёмник.

– А много пришло? – спросила Ана.

– Трое или четверо. – Сад кашлянул. – И это со всех классов.

– И что, неужели никто не предупредил?

Сад махнул рукой.

– Да я их понимаю! Когда последний раз было такое? Ладно – дети! Из учителей с утра была одна Ила! В общем… – Сад потёр ладонью лоб. – Из управы до сих пор никаких распоряжений. Всё как обычно.

– А вечерние точно придут?

Сад пожал плечами. Вечерними называли подготовительную группу, в которую записывали детей, не успевающих по каким-либо предметам. Ана вела у вечерников ихатру-видая.

– Я переключу? – спросил Сад.

Он поднялся с кресла, радостно заскрипевшего, освободившись от его веса, подошёл к приёмнику и быстро крутанул регулятор, попытавшись с наскоку поймать нужную волну. Послышался ровный, хорошо поставленный голос. Сад удовлетворенно хмыкнул, присел на край стола и стал аккуратно поворачивать регулятор, избавляясь от шипения.

– …вчерашнем гулянии собралось почти двадцать тысяч человек! – радостно выпалил ведущий. – Это самое большое…

– Драапа! – выругался Сад. – Они совсем уже!

Он попробовал открутить регулятор назад, на волну, по которой рассказывали о несчастных случаях и заболеваниях, но не нашёл ничего, кроме помех, и раздражённо щёлкнул тумблером на крышке приёмника.

– Ничего не понимаю! – Сад повернулся к Ане. – Как будто вчерашние новости весь день крутят.

– Да уж, – сказала Ана.

– Говорят, здесь тоже какие-то проблемы с подстанцией. В некоторых зданиях отключался на время свет.

Сад слез со стола и прошёлся по комнате. Широкое окно в учительской старательно завесили шторами – комната находилась в восточном крыле, и днём её выжигало солнце.

Раздался пронзительный скрип – Сад снова уселся в расшатанное кресло.

– Вообще не представляю, как ты добиралась! Вся твоя линия перекрыта!

– Не лучший, конечно… – начала Ана.

Говорить было тяжело – горло воспалилось так сильно, что, казалось, ещё немного, и она начнёт отхаркивать кровь, вместо слов.

– Я отойду, – сказала Ана.

Она поднялась, в глазах у неё потемнело, и она ухватилась за спинку стула.

– С тобой всё в порядке? – спросил Сад.

Ана улыбнулась.

– Всё отлично. Слишком резко встала.

Она медленно, стараясь не показывать вида, вышла в коридор.

Коридор окутывал лёгкий сумрак – половина потолочных ламп не горела, а единственное окно вдалеке загораживал старый седой шкаф, который кто-то вытащил из класса. Ана шла, касаясь одной рукой стены, как слепая.

Дышалось в коридоре уже не так легко, как в учительской – воздух был спёртым и пах пылью.

Ноги подгибались от слабости. Ана остановилась и несколько раз глубоко вздохнула, опираясь о стену. Одна из круглых ламп над головой несколько раз мигнула с противным сухим треском.

Ана пошла дальше.

В туалете было светло и прохладно, однако всё портил въедливый запах нечистот. Ана открыла кран и подставила под клокочущую струю руки. Несколько раз промыла лицо.

У неё закружилась голова, она испуганно схватилась за раковину, руки предательски заскользили по влажной поверхности, но головокружение быстро отпустило.

Ана вздохнула и посмотрела на себя в зеркало.

Из-за жёлтого освещения лицо её выглядело выцветшим и уставшим. Следы от зажимов маски – вокруг носа и у висков – покраснели. Ана потёрла воспаления пальцем. Кожа в этих местах истончилась и отзывалась болью даже на лёгкое прикосновение.

Из коридора полилась странная ритмичная музыка.

Отрывистые сбивчивые удары – будто кто-то отсчитывал колебания воздуха – сменялись незатейливым струнным переливом, напоминающим журчание воды.

Ана вышла из туалета. Коридор по-прежнему пустовал. Всё так же горели заплывшие грязью лампы на потолке, двери в классные комнаты были закрыты, и обшарпанный шкаф с белесым налётом на лаке загораживал единственное окно, оставляя лишь тонкую полоску света.

Ритм мелодии ускорялся.

Теперь это походило на сердечный пульс страдающего от одышки больного. Ана уже не держалась за стену. Она с любопытством оглядывалась по сторонам, а музыка то усиливалась, то затихала.

У прохода на лестничную площадку она столкнулась с Илой.

– О! – воскликнула Ила. – Ты меня напугала!

Ана виновато улыбнулась в ответ.

Они вместе зашли в учительскую.

Сад снова колдовал над приёмником. Увидев Илу, он распрямился.

– А вот и наша героиня! – выпалил он.

– Да ладно! – заулыбалась Ила. – Я ведь живу неподалеку. Представь, каково ей, – она глянула на Ану, – было добираться.

– Это да! Тебе как, лучше? – спросил Сад и тоже посмотрел на Ану.

Ей вновь стало тяжело дышать – дыхание сбилось из-за навязчивого внимания.

– Всё хорошо. Просто я немного… – и, не договорив, она коснулась тыльной стороной ладони лба, хотя и сама не понимала, что должен означать этот жест.

– Кстати, новый звонок просто отличный! – усмехнулась Ила. – Я, правда, всё никак не пойму, что это урок кончается.

– Привыкнешь! – фыркнул Сад. – Уж получше, чем раньше. Как сирена аварийная. Сегодня это было бы явно…

Радио, убавленное почти на нет, тихо шипело на столе. Сад вернулся в кресло, которое опять страдальчески застонало под его весом.

– Что-нибудь передавали? – спросила Ила.

– Да уж, драа… – Сад с трудом удержался, чтобы не выругаться. – Даже не спрашивай! Весь день какую-то ерунду крутят.

– Понятно, – сказала Ила.

Она присела рядом с шипящим приёмником и коснулась захватанного регулятора. Толстая красная стрелка на длинном табло неохотно сдвинулась с места.

– Бесполезно! – сказал Сад. – Лучше просто выключи его.

– Кстати, у меня только что был рекорд посещаемости на сегодня! —сказала Ила. – Целых пять человек!

– Ну, пять человек… Хотя на сегодня это и правда рекорд.

Ила наконец оставила в покое приёмник.

– А пойдемте в сама́д! – предложила она.

– Идите, – махнул рукой Сад. – Меня сегодня мутит от одной мысли о еде.

* * *

Самад – большое квадратное помещение с раскрашенными в разные цвета стенами – находилось на подземном этаже, и Ила нередко шутила, что эта размалёванная столовая является по совместительству ещё и га́тикой, противовоздушным убежищем. Солнечный свет в самаде круглосуточно заменяло электричество, а вместо окон на стенах висели картины с похожими на ставни рамами, изображающими то неправдоподобно звёздную ночь, то хмурый облачный рассвет.

Обычно в середине дня в самаде топились дети, гремела посуда, играла музыка, возбуждающая аппетит, но сегодня Ила и Ана сидели одни в тишине – лишь уборщик зашёл на несколько минут, передвинул пару стульев, забрал непонятно откуда взявшийся пустой поднос и удалился в подсобку.

Они разместились у стены, рядом с картиной, изображающей закат над дюнами – песок походил на пепел, а небо, меняющее оттенок с тёмно-серого на масляно-красный, напоминало зарево от костра.

– Диковатое место, – сказала Ила, – когда здесь нет детей.

– Мы как будто совсем одни здесь, – сказала Ана. – Точно тревогу объявили.

– Это недалеко от правды. Я не про тревогу, а…

– Да, я поняла.

– Даже не представляю, как ты сегодня намучилась! Ты ведь через Самкару ехала, да? Утром ещё передавали о том, что там творится, пока не начался этот заговор молчания. А раз уж сообщали в новостях…

– Меня утром не пустили на Нивартан. Наверное, вся линия отрубилась.

– Нивартан? – хмыкнула Ила. – Да они почти все северные отключили! Страшные дела. Была бы эта до́лия побольше, от города бы ничего не осталось. Говорят, она распалась на несколько частей, и все упали на севере! Такого, по-моему, ещё никогда не случалось.

Ана поняла, что так и не рассказала никому о том, что видела вчера.

– Один ведь упал не так далеко от тебя, – задумчиво произнесла Ила.

– Да, я видела ночью, – сказала Ана. – Как раз, когда собиралась идти спать.

– И ты об этом молчишь!

Заиграла музыка, но быстро затихла – кто-то в подсобке игрался с приёмником.

– И как это было? Что ты видела? – Глаза у Илы странно загорелись.

– Да просто пламя над домами поднялось, высокий такой столб огня с дымом, и небо озарилось, как при рассвете. Повсюду виманы кружили. Я, признаться, и не сразу поняла, что происходит.

– Кошмар! Я бы, наверное, от ужаса в обморок упала.

– Да нет, ты знаешь, всё как во сне было. Хотя, может, это потому, что я сонная была.

– Кошмар! Но я бы точно перепугалась. Ведь он мог и на твоей улице упасть.

Ана нахмурилась – она даже не думала об этом. Но сейчас эта мысль совсем не вызывала у неё страха. Всё уже произошло, ничего нельзя изменить.

Ей показалось, что в самаде стало темнее, чем раньше. Длинные газовые лампы, установленные в карнизах – там, где стены переходят в потолок – горели совсем тускло, как будто наступали медленные подземные сумерки.

– Меня больше пугает, как я поеду обратно, – сказала она. – Опять через Самкару придётся, наверное.

Ила вздохнула и покачала головой.

– Погоди. Наверняка же можно как-нибудь по-другому. У тебя нет с собой карты? Глянули бы.

Ана запустила руку в карман. Растрёпанная схема линий – та самая, которую оставил ей Нив – действительно лежала там. Она и сама не помнила, как взяла её с собой.

– Так!

Ила нахмурилась, изучая переплетения путей.

– Да, можно ведь, наверное, и так, или… Вот, смотри, можно проехать здесь, – Ила провела пальцем по схеме, – и к дому тебя выведет уже вот эта линия.

Ана недоверчиво покосилась на тёмно-красную полоску, по которой Ила водила ногтем.

– Ты приедешь на Га́рни. А это всё же ближе, чем Самкара.

– Гарни?

Ана никак не могла вспомнить, когда в последний раз ездила куда-нибудь через Гарни, хотя станция находилась в паре кварталов от её дома.

– Так, конечно, получается длиннее. И, сама понимаешь, никаких гарантий. Но можно попробовать.

– Не знаю, – вздохнула Ана. – Я не уверена, что вообще когда-то ездила по этой линии. К тому же там тоже может быть давка. Да и я наверняка запутаюсь.

– Да ладно, как тут можно запутаться? Садишься на поезд, едешь до нужной станции, пересаживаешься на другую линию. Потом повторяешь всё с самого начала. И так до тех пор, пока не окажешься дома.

– Угу, – сказала Ана.

У неё совсем не было настроения шутить.

– Вообще, если ты боишься упа́дры, то добраться до дома можно и не самым прямым путем. В принципе несложно догадаться, на каких станциях будут толпы.

– И проехать зигзагами через весь город?

– Не всё так плохо! – Ила ткнула пальцем в переплетение цветных жилок. – Вот здесь, например. Прямо перевалочный пункт какой-то. Ясно, что сюда лучше не соваться.

Ила покрутила карту перед собой, будто маршрут мог измениться в зависимости от того, под каким углом на неё смотреть.

– А знаешь, давай попробуем, – сказала она. – Вполне может получиться.

Она достала из кармана ручку и стала что-то чертить на карте поверх пометок, оставленных Нивом. Ана дёрнулась, но Ила лишь махнула рукой и пододвинула схему поближе к себе.

– Погоди, погоди, не суетись. Мне кажется, я знаю…

– Но эта карта… – начала Ана.

– Старая? Да, но вроде давно ничего не менялось. Не беспокойся, здесь всё верно.

Ана покачала головой. В конце концов, это всего лишь карта. Старая схема транспортных линий, которую она уже несколько лет носит с собой.

Ила хмурилась, пристально разглядывая схематичные пересечения путей.

– Интересно, а какой здесь масштаб? – проговорила она.

Наконец она закончила расчерчивать маршрут и показала карту Ане.

– По-моему, это безумие, – сказала Ана.

– Может быть! – рассмеялась Ила. – Утром я бы, наверное, так ехать не стала. Ты и без того постоянно опаздываешь. А вот после работы можно попробовать. Вряд ли это хуже, чем на станциях толкаться.

Схема линий лежала на столе. Аляповатые стрелки, нарисованные Илой, пересекали, словно вычёркивая, надписи Нива.

* * *

– Точное количество погибших не известно. Спасательные работы ведутся до сих пор. Людей достают из-под завалов. Один из взрывов практически целиком разрушил жилое здание. Также выведен из строя участок хагаты протяженностью в…

Сад угрожающе возвышался над приёмником, опираясь о стол, и покачивал головой. Лоб его был влажным от пота. Радио ближе к вечеру заработало хуже, и диктора заглушали помехи, из-за которых казалось, что тот сбивается от волнения, проглатывая целые слова.

– Спасатели считают, что много выживших может до сих пор находиться под развалинами. Они будут… всю ночь…

– Драа́па, да что с ним сегодня! – Сад хлопнул по крышке приёмника, но помехи только усилились.

– Последнее время вечерами часто так бывает, – сказала Ана.

Сад покачал головой.

Ведущий опять говорил о том, что подсчёт погибших ещё производится, а спасательные бригады продолжают доставать из-под развалин выживших. Они будут работать всю ночь, и на следующий день, пока… Ана подумала, что новости закончились раньше эфирного времени, и ведущий пытается заполнить чем-то пустоту между отчётом о трагедии и рассказом о погоде на завтра.

– Да, а по сути ничего и не сказали! – вздохнул Сад.

Ана молчала, глядя на работающее радио. Ей почему-то хотелось убавить звук.

– Ладно, попробую добраться до дома, пока опять давка не началась, – сказала Ила, подходя к двери. – Надеюсь, успею до упадры.

– До завтра, – улыбнулась Ана.

– До завтра, – сказала Ила.

– У тебя вечерники через час? – спросил Сад, когда они с Аной остались одни.

Ана кивнула.

– Надеюсь, не сорвётся! – поморщился Сад. – Я звонил родителям, но, как ты сама понимаешь…

Он несколько минут нервно расхаживал по комнате, а потом как-то спешно выбежал в коридор, громко хлопнув дверью, вспомнив, наверное, о чём-то важном, что нельзя было откладывать ни на секунду.

Настенные часы показывали приближение сумерек.

По радио забренчала музыка – торопливо и суматошно, словно опаздывала куда-то. Заблеял фальцетом солист. Помехи усиливались, и козлиный голос певца тонул в отвратительном треске – казалось, его заглушает шум нарастающего пустынного ветра. У Аны от этой какофонии разболелась голова. Рука её невольно потянулась к тумблеру на крышке приёмника. На сегодня было достаточно новостей и помех.

Ей сразу стало легче.

Она откинулась на спинку стула и вздохнула. Потолочная лампа на секунду мигнула и разгорелась вновь, судорожно наливаясь жёлтым светом. Ана удивлённо посмотрела на потолок. Опять перебои с электричеством? Сад говорил что-то о проблемах на подстанции, но в новостях об этом не упоминали. Впрочем, если проблемы и были, то вовсе не обязательно, что их вызвал вчерашний пожар. Может, просто в видая-лая, построенной десятки лет назад, пришла в негодность старая электрическая сеть.

Лампа на потолке вновь замерцала – с тонким, чуть слышным потрескиванием, как от закоротившей проводки. Ана потянулась к круглой кнопке у двери – голая стена качнулась ей навстречу, шатко заскрипел стул – и выключила свет.

Стало темно настолько, что Ана даже вздрогнула от неожиданности. Затянутое плотной шторой окно совсем не пропускало свет. Поначалу Ана ничего не могла разглядеть. Комната опустела. Всё вокруг исчезло – приёмник, настенные часы, любимое кресло Сада. Однако она почувствовала себя лучше. Дышалось в темноте почему-то легче. До занятия с вечерниками оставался почти час, и Ана подумала, что могла бы провести всё это время одна, в наглухо закрытой комнате.

Под дверью тихо бледнела невыразительная полоска света.

Ана закрыла глаза. Смотреть всё равно было не на что.

Вскоре из-за двери просочились встревоженные голоса. Ана решила поначалу, что задремала, и непонятный шум ей только снится, однако гомон в коридоре усиливался. Полоски света под дверью больше не было. Ана потёрла глаза.

Раздался резкий, отдающийся в стенах грохот. Кто-то грубо распахивал двери – из глубины коридора, неумолимо приближаясь к Ане.

Она испуганно вскочила.

Глаза её так и не привыкли к темноте. Она неуверенно подалась вперед в поисках включателя и невольно вытянула руки, как слепая. Задела за что-то ногой, чуть не упала. Плечо её упёрлось в стену. Она провела по шершавой поверхности ладонью, но круглая кнопка как будто исчезла. Тогда она попыталась переместиться к противоположной стене, но её нога вновь за что-то зацепилась. На секунду потеряв равновесие, Ана привалилась к заскрипевшей двери.

В коридоре было светлее.

Лампы на потолке не горели, но свет падал из открытых дверей, пробивался через перегороженное шкафом окно вдалеке. Однако больше всего Ану пугало то, что не слышалось привычного шипения дхаавов. Во всём здании отрубился ток. Ана тут же почувствовала, как налился свинцовой тяжестью воздух. Каждый вздох вызывал ноющую боль в груди.

Она пошла куда-то вперёд, к призракам бледнеющего света, упираясь в стену и жадно, судорожно вздыхая. В конце коридоре объявился Сад и, помахав Ане, быстро засеменил ей на встречу.

– Линии гиира́зы работают! – крикнул он. – Но это всё! Драапа, хорошо хоть детей уже нет!

Лицо Сада казалось пунцовым даже в темноте.

– Что… что случилось? – с трудом произнесла Ана.

Дышать становилось всё тяжелее – как будто из видая-лая медленно выкачивают воздух.

– Подстанция! – брызнул слюной Сад. – Сегодня во всём районе были периодические отключения. Они, драапа, уверяли, что у нас всё будет в порядке! Что, понимаешь, у нас самый высокий приоритет! Я и поверил, а тут…

– И долго так будет? – выдохнула Ана. – Дхаавы не работают.

– Да, всё отключилось. Только гииразы – линии ещё работают. Я звонил, обещают, что всё наладится через несколько минут. Но, драапа, днём они обещали, что всё будет в порядке!

– Воздух… – пробормотала Ана.

Она невольно попятилась и уткнулась спиной в стену.

– Что? – спросил Сад. – Электричества нет буквально несколько минут. Ты никак не можешь…

– Мне нужно выйти на улицу. Я…

Сад хотел что-то сказать, но так и замер с приоткрытым ртом. Ана побрела по коридору. От волнения дыхание окончательно сбилось, и она решила, что начался приступ. Ноги задрожали, но она продолжала идти.

Впереди прорезался чёрный проём лестничной клетки.

Ана спускалась на первый этаж, наваливаясь всем весом на скрипящие перила, когда раздался отрывистый гудок, и над головой у неё вспыхнула газовая лампа.

* * *

Из группы в двенадцать человек на занятия пришла половина. Дети выглядели невыспавшимися, хотя за окном уже смеркалось, а на некоторых зданиях рядом с бадваном даже зажглись синие огни.

– Кто из вас помнит, какие города находятся на севере? – спросила Ана.

Класс молчал.

– Я даже подскажу – самый ближний называется Северный…

– Бахи́с? – попытался угадать кто-то.

– Нет, – улыбнулась Ана. – И поднимай сначала руку в следующий раз, договорились? Ближайший к нам город называется Северный Магхава́н. Вы, кстати, уже должны были это знать.

Ана подошла к доске и взяла мел.

– Что ж. Начнём в таком случае с самого начала.

Она рисовала на доске. Мел сыпался у неё в пальцах так, словно его вылепили из песка. Ана вывела неровный овал – столицу. Небольшой круг строго на севере – Северный Магхаван. Ещё один круг к северо-востоку…

– Сугу́ру? – спросил мальчик с первой парты. – А какая линия взорвалась вчера?

Ана опешила.

– Вчера ничего не взрывалось, – выдавила она из себя. – Некоторые линии на севере вышли из строя. Из-за этого сегодня и были проблемы. Но очень скоро линии заработают снова.

Мальчика не слишком удовлетворил её ответ.

– Но отец мне говорил, что линии взорвались! – повторил он.

– Дети, – покачала головой Ана, – давайте сосредоточимся на уроке. Движение по северным линиям скоро возобновится. Я…

– А когда? – спросил мальчик.

Ана вздохнула.

– Дети, я не знаю, когда. Об этом наверняка в ближайшее время сообщат в новостях. А пока нам нужно подготовиться к пересдаче зачета. Ну, никто не вспомнил северные города?

Дети молчали. Ана повернулась к доске и снова выводила мелом круги.

– Итак, ближайший к нам город – это Северный Магхаван. Он находится на расстоянии в пятьсот миль. Магхаван – небольшой город. Он на севере. На северо-востоке от нас – Качханта́. Это второй по удалённости город. Он находится от нас на расстоянии в тысячу сто миль. Третий город… Неужели никто не вспомнит третий?

Поднятых рук не было.

– Это же совсем просто!

Никто не решался ответить. Ана подумала, что нелегко будет подготовить детей к пересдаче за несколько дней.

– Третий город называется Южный Хапу́р. – Ана зачем-то заштриховала мелом самый дальний из кругов. – Южным он называется потому, что есть ещё и Северный Хапур – далеко-далеко на севере от нас. Но и Южный Хапур от нас на севере – тут важно не запутаться. Южный Хапур находится на расстоянии более четырёх…

Ана отложила мел и потёрла глаза. Пальцы у неё были в меловой крошке, и она испачкала лицо. Кто-то хихикнул.

– Нет, извините. Третий город – это Бахис. Бахис – на северо-западе от нас, и до него более тысячи четырехсот миль.

Дети молчали. Ана искала в сумке платок, чтобы вытереть лицо.

– К северу от Бахиса… – продолжала она.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ

Поначалу Ана думала задержаться в видая-лая после занятий, переждать упадру, самые напряжённые часы, однако побоялась, что снова отключат электричество.

Она вышла из видая-лая одна.

Вечер встретил её невыразительным небом и резким кислотным запахом, который издавали фильтры в дыхательной маске. Каждый вздох снова обжигал лёгкие.

В квартале за видая-лая быстро росла вечерняя толкучка, но из-за парализованного бадвана, похожего на огромный каркас недостроенного здания, весь город казался мёртвым.

Ана достала схему линий с пометками Илы, пробежала глазами и спрятала в карман. Она не была готова к такому путешествию, ей просто хотелось домой. И она влилась в толпу, которая донесла её до ближайшей работающей линии.

Первый же поезд пришёл почти пустым, как ночью, перед самым калавиатом. Ана пристроилась у окна и закрыла глаза.

Поезд со скрежетом летел над улицей. Ветер с хлопками и свистом бил в приоткрытые окна. Раскачивались пустые вагоны.

На Хоре Ана вышла, чтобы пересесть на соседнюю ветку. С приближением ночи похолодало, усилился ветер, и песчаная пыль под бадваном летела в лицо. Фасады городских домов выглядели унылыми и серыми, потеряв краски с приближением сумерек. Улицы были неотличимы одна от другой.

Нового поезда Ане пришлось ждать долго.

Поначалу на станции слонялось лишь несколько человек – один скучал в плеве, а двое других сонно бродили, словно лунатики, по перрону, – но постепенно, шаг за шагом, выросла взволнованная говорливая толпа. Все обсуждали, почему не приходит поезд. Кто-то кричал, что движение приостановлено на всей ветке.

Когда вдалеке засверкали огни прибывающего поезда, Ана поняла, что стоит на самом краю перрона, ей некуда отойти из-за плотной толпы за спиной, и её сметут приехавшие на Хору.

Однако состав оказался пустым.

Поезд замер напротив перрона с закрытыми дверями. По вещателям ничего не объявляли. В пустых вагонах горел ровный и яркий свет, угловато вытягивались жёлтые отражения окон под ногами. Казалось, этот призрачный состав совершает бессмысленный круговой объезд по всему бадвану, не забирая с переполненных станций ни одного пассажира.

Люди на перроне нервничали. Кто-то ударил ладонью по закрытым дверям. Взорвались возмущенные крики.

Наконец прогудели дребезжащие вещатели, решив вдруг сообщить о прибытии поезда, который стоял на перроне уже несколько минут, и двери с натужным сипением открылись. Ану втолкали в вагон, она споткнулась о металлический порожек и чуть не упала, успев ухватиться за металлическую колонну, подпиравшую потолок.

В вагон набилось столько людей, что двери не закрывались. Кому-то прищемило полу длинной куртки. Ану едва не оттеснили вглубь вагона, и она с трудом удержалась за колонну. Все и правда были уверены, что следующего поезда придётся ждать всю ночь.

Наконец, через силу, двери сомкнулись. После очередного протяжного гудка поезд тронулся и стремительно покатил прочь от станции. В вагоне было трудно дышать. Ана пожалела, что не осталась на станции. Руки у неё тряслись, лицо покрылось холодным потом, а маска больно вреза́лась в кожу. Лёгкие сводило от боли. Это походило на начало приступа – вдалеке от дома, без Нива, в вагоне, полном людей.

Ана постаралась успокоиться.

Это обычная усталость под закат заполненного суетой и болезнью дня. Поезд с головокружительной скоростью проносится над сверкающими улицами, с каждой секундой она приближается к дому, и этот безумный день подходит к концу.

Она стояла, прижавшись к колонне.

Вагон перекашивало, когда поезд разгонялся или тормозил. Обжигающий запах фильтров в дыхательной маске стал вдруг невыносимым – как те странные, отравляющие дыхание препараты, вонь от которых насквозь пронизывает отделения для безнадёжно больных. Ану подташнивало. Она боялась, что её может вырвать в маске. Рука невольно потянулась к тугим зажимам на затылке. Что бы ни говорили, ей не может стать ещё хуже – надо избавиться от этого отвратительного запаха, сорвать с лица удушающую маску. Но тут Ана поняла, что все остальные пассажиры, множество осатаневших людей вокруг, смотрят на неё с тупым безучастным интересом. И ждут, когда она откроет отравленному воздуху лицо.

Ана остановилась.

Ей нужно выходить на Келиване, почти через дюжину остановок, потом пересесть на другую линию и ехать до Самкары, а потом…

Она вышла на следующей станции.

Ноги сами принесли её в плев, и она села на единственную свободную скамейку напротив гииразы.

Кто-то входил и выходил. Широкие двери распахивались на тёмную улицу. Бесцветный вечер плавно перетекал в непроницаемую ночь.

Ана закрыла глаза и откинулась на спинку скамейки. Голоса людей стали приглушенными, затих грохот поездов. Она плыла по немому безвоздушному пространству. Вонь от фильтров не беспокоила, дышалось легко, тошнота прошла.

Вдруг над головой что-то пронзительно засвистело.

Ана вздрогнула и открыла глаза. Вещатель у потолка на секунду замолк, захлебнулся собственным ором, а затем в уши ударил резонирующий голос – что-то о поездах, увеличенных интервалах и путях объезда. Ана не вслушивалась – боялась, что вновь, как и утром, перестанет понимать человеческую речь.

Она осмотрелась.

В плев-заа́ле оставалось не так уж и много людей. Видимо, все, кто хотел уехать, поднялись на перрон, чтобы с боем пробиваться в переполненные вагоны.

Невысокий мужчина разговаривал о чём-то с полицейским, и полицейский отвечал нехотя и недовольно, часто хмурился и покачивал головой. Женщина в длинной тёмной одежде сидела на скамейке у стены и что-то медленно разворачивала, комкая в руках кусочки серебристой фольги, а перед ней переминался с ноги на ногу мальчик, совсем маленький, с лысой непокрытой головой.

– Да́ддхи! Даддхи! – клянчил мальчик.

Казалось, все эти люди и не собираются никуда уезжать.

Ана подумала, что именно так и представляла себе это раньше – сумерки, плев с сонными горожанами, чувство странной, сводящей с ума свободы, которую ощущаешь, когда уходишь, чтобы никогда не вернуться.

День, когда она покинет Нива, чтобы он не видел, как она умирает.

Откуда-то сверху полилась сдавленная музыка, которую вскоре заглушил шум прибывающего состава. Через минуту беспорядочная толпа хлынула по лестницам в плев.

Ана много раз представляла себе, как это будет.

Выписанные врачом препараты перестанут помогать, вызывая лишь головную боль и тошноту. Она не пойдёт за новым рецептом – в очередную ага́да-ла́я, где воздух пропитан вонью лекарств, – понимая, что ей уже ничем не смогут помочь.

Она не сразу убедит себя в том, что это необходимо.

Она раз десять отложит свой неотвратимый уход, придумывая повод, чтобы остаться с Нивом ещё ненадолго, провести с ним последний выходной, последний вечер, последнее утро. Но дышать с каждым днём будет всё труднее. Она уже не сможет скрывать приступы удушья. И тогда наконец решится.

Она проснётся ранним утром.

В их комнате, обращённой окном к рассвету, ещё тает прохладная свежесть после беззвёздной ночи. Тихо, стараясь не разбудить Нива, она сделает себе укол – самый последний и уже совершенно не нужный. Она почувствует себя значительно лучше, чем обычно – в это тихое, с лёгким налётом пустынной пыли утро. Силы ненадолго вернутся к ней, дышать станет легко.

Ана понимала, что не сможет: попрощаться с Нивом, послушать в последний раз приёмник, выпить горячего ха́раса, заварить себе сладкий суп на завтрак. Сложно будет бороться с желанием задержаться хотя бы на несколько минут, разбудить Нива, услышать его голос, насладиться прикосновением его губ. Но она знала, что стоит ему сказать лишь слово, и она уже не сможет уйти.

Поэтому она спешно оденется, натянет уродливую маску и тихо прикроет за собой дверь.

Вся улица покажется ей истошно-жёлтой, как на старом испорченном снимке. Ветер поднимет волны колючей пыли, словно в город идёт песчаная буря, и скоро все дома заметёт песком.

Несмотря на ранний час, на станции окажется людно и шумно.

День, сбившись с привычного ритма, заведётся раньше обычного, точно спешащие часы – загремят с металлическим звоном вещатели, предупреждая о прибытии бесчисленных поездов, заиграет постоянно повторяющуюся песню радио. Из-за столпотворения на перроне ей как обычно придётся пропустить несколько поездов.

Наконец она с трудом протиснется в переполненный вагон, встанет у самых дверей и увидит, как до отвращения знакомый перрон с огромной вывеской «Нивартан» застынет на секунду в исцарапанном стекле и унесётся с пугающей скоростью прочь, исчезнет в солнечной вспышке.

Состав раскачивается, как воздушный корабль, летящий над выгоревшими улицами в потоках раскалённого ветра. Ане кажется, что все вокруг говорят на языке, который она не знает, который она никак не может понять. Она закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на дыхании.

Выдох. Глубокий вдох. Запах кислоты в маске.

Постепенно – по мере того, как нарушающий законы тяготения поезд удаляется от дома – опустеют вагоны, затихнут разговоры, перестанут заходить на станциях люди. Ана проедет мимо видая-лая и выйдет через несколько остановок. Она пересядет на другую линию, и новый поезд понесёт её дальше на юг. Потом она пересядет снова. Во всём – в оттенках неба, в ветре, хлещущем в окна вагонов, даже в навесных перронах – чувствуется неумолимое приближение пустыни. Шумные улицы станут безлюдными проулками, широкие проспекты превратятся в строительные пустыри, заваленные медленно разлагающимся мусором, отходами жизни.

У Аны будет особый план – карта последнего пути, с кривыми стрелками, отмечающими направления. Она нарочно попытается сделать своё путешествие как можно более запутанным и длинным, опасаясь, что Нив может поехать за ней вслед, или что она сама захочет вернуться.

И вот она уже садится на последнюю линию.

В вагонах почти никого нет. Не слышно надоедливых разговоров. Несколько минут её окружает полная тишина.

Поезд плывёт в безвоздушном пространстве.

Звук возвращается постепенно – Ана слышит чьё-то дыхание, обрывок разговора, шипение в вещателях над головой. Солнце в окнах кажется огромным и страшным, как в самом сердце пустыни. Воздух пропитывает песчаная пыль. Музыка, играющая перед каждой станцией, напоминает заунывные, лишённые мелодий песни, которые звучат во время погребальных церемоний.

И вот поезд приходит на конечную. Город в пыльных окнах неотличим от песков.

Ана представляла, как спустится в плев, сядет на скамейку и закроет глаза. Долгий путь утомил её, она задыхается от усталости. И она снимет дыхательную маску – здесь, на конечной, маска уже не нужна.

Ана много раз воображала последний путь.

Ей снились сны, в которых она добиралась до самого края города – через десятки линий и пересадок – и видела, как бадван обрывается посреди улицы, как улица, наполовину стертая её воображением, переходит в бесконечные пески. Ей снилось, как она уходит в пустыню – навстречу страшному, поднимающему песчаные волны ветру, каа́ре, как называл его Нив. Ей снилось, как она бесцельно бродит по окраине – по улице, пролегающей между дюнами и старыми выцветшими домами, которые тоже постепенно превращаются в песок.

Но она не понимала, куда же ей в действительности нужно идти. Последний путь обрывался у края карты, и ей оставалось лишь вернуться обратно, домой, пока Нив ещё спит.

Или же и правда уйти в пустыню.

Уйти, обмотав лицо покрывалом вместо дыхательной маски, как паломники из древних писаний, которые всегда куда-то уходили, оставляя за собой тающую на ветру вереницу следов, и никогда не возвращались.

Но время шло, а последний путь – бегство от Нива, чтобы тот не видел, как она угасает – так и оставался её печальной фантазией, похожей на воспоминания о ночном кошмаре, которые не блекнут даже по прошествии множества лет.

И только потом она поняла, что в действительности никогда не сможет уйти. Даже если уколы перестанут действовать, а врач на очередном приёме скажет, виновато отвернувшись, что бессилен ей помочь. Нет. Она проведёт с Нивом всё время, которое у неё осталось – до самых последних минут, самого последнего вдоха. И только если он…

Мальчик, клянчивший что-то у матери, наконец успокоился. Мужчина, говоривший с полицейским, ушёл, и полицейский расхаживал теперь со скучающим видом у лестницы, поглядывая на свои отполированные ботинки.

В плеве появлялись другие люди. Они были взволнованы, в них чувствовался холод ночного города.

– Внимание! – заскрежетал вещатель. – Поезда идут с увеличенными интервалами! Выбирайте пути объезда!

Ана достала из кармана карту и развернула её, неспешно и аккуратно, как будто боялась, что та рассыплется у неё в руках. Маршрут, нарисованный Илой, уже не казался безумным. Она всё ещё могла воспользоваться её наметками – перейти на соседнюю ветку, а там пересесть на поезд до самого Келивана. Получалось гораздо длиннее, чем обычно, но если движение не восстановится, то она просидит в плеве до самого калавиата.

Ана поднялась со скамейки, вздохнула и вышла на тёмную, почти ночную улицу. Долгое путешествие пугало её, но ей не хотелось ждать поезда, который может никогда не прийти.

Она быстро добралась до западной линии. На перевалочной станции оказалось людно, несмотря на поздний час, но Ане удалось пробиться в первый же поезд и даже занять свободное место напротив уклеенной объявлениями стены.

Когда поезд уже подходил к Келивану, раздался чей-то удивлённый возглас. Люди облепили окна, Ана не могла ничего разглядеть. Поезд замедлил ход, бадван огибал район полукругом. И тут Ана увидела в окнах в конце вагона то, что так поразило остальных.

Абитинская башня раскололась пополам.

Вся верхняя часть здания обрушилась, точно её срезали под кривым углом. На нижних этажах в окнах горел свет, мерцали приделанные к стенам ночные фонари, даже переливалась неестественно-яркими цветами призывная иллюминация, верхняя же часть здания была черна, как от копоти. Из отверстого жерла башни уродливо торчали осколки каменных плит и согнутые стальные сваи. Над полуразрушенным зданием завис огромный воздушный корабль, похожий на пассажирские челноки, которые летают через пустыню. Неповоротливый виман ощупывал рваные стены мощным прожекторным лучом. Луч поднимался над чёрными запавшими окнами, выхватывая из темноты глубокие трещины в фасаде.

Виман направил луч на самый край разрушенной стены, луч скользнул в зияющую горловину здания – и башня вместе с кораблём скрылись за поворотом.

МУЗЫКА

Ночью Ана никак не могла уснуть. Воздух в комнате был сухим и тёплым – как на окраине города в середине дня, где часто волнуется ветер, и песок быстро забивает фильтры у маски. Исправно гудел комнатный дхаав, каждый вздох обжигал лёгкие.

Ана порывалась встать, заварить себе хараса, настроить радио на запоздалую волну, но никак не могла решиться – признаться себе в том, что уже несколько часов кряду не может заснуть. Она верила, что вот-вот провалится в сон. Ещё немного, и волнения завершившегося дня поблекнут – бессвязный бред в вещателях утром, страшная духота в видая-лая, долгое возвращение домой… Если же она встанет, если включит хрипящий приёмник и пригубит терпкого кипятка, то уже точно не сможет заснуть всю ночь.

И она ворочалась на постели, не открывая глаз.

Наконец, устав притворяться, что засыпает, Ана поднялась и подошла к окну. Над городом медленно плыли редкие облака, освещённые снизу прожекторными лучами, но ей вдруг привиделось, что это ветер поднял в беззвёздное небо тучи песка, и скоро разыграется буря, ураган, какой бывает лишь в самом сердце спящих земель. Песок забьёт воздуховоды, станет нечем дышать.

Ану подташнивало, пить харас не хотелось. Она включила свет – темнота угнетала её, как если бы именно из-за сумерек затруднялось дыхание. Лампа на потолке злобно сверкнула, и Ана прикрыла ладонью глаза.

Вид за окном преобразился. Улица, бесплотно проступающая сквозь отражение комнаты, стала призрачной и пустой. Тёмные силуэты домов сливались с ночным небом.

Ана присела у окна. Сон совершенно развеялся, заняться было нечем. Она включила радио.

Из вещателя в комнату полилось заунывное завывание, сквозь которое неуверенно пробивался голос ведущего запоздалых новостей и музыка, медленная и сумеречная, едва различимая в шипении помех. Две волны гасили друг друга. Ана повернула регулятор, отрывистое бормотание новостного выпуска оборвалось, как тонкая нить, а музыка вместе с раздражающим шипением заиграла ярче – казалось, по ночной волне передают шум ветра и старую бесцветную песню, которую пели сказочные паломники в песках.

Ана вспомнила о чём-то.

Она выдвинула ящики стола, забитые ненужными вещами. На пол посыпались сломанные карандаши, сменные стержни для ручек, детали от старой радиолы, которую Нив когда-то разобрал.

Наконец нашла.

Потёртая кассета с магнитной плёнкой лежала в самом нижнем ящике под стопкой увядшей бумаги и альбомом с вырезками из газет. На железной крышке криво скалился ярлык с длинным многозначным числом – вроде порядкового номера у записей из архивов. Ана наткнулась на плёнку ещё до последнего отъезда Нива. Гу́птики у них не было, и она сама бы никогда не притащила заезженную кассету домой. Она собиралась спросить Нива, откуда взялась эта штука с непонятным номером, но забыла.

Кассета в металлическом футляре, раздражённо лязгнув, упала на стол.

Что это? Тайное послание, передача с исчезнувшей волны, а может, просто музыка, медленная пустынная песня, которую Нив хотел послушать вместе с ней, но не успел, отправившись в свой последний полёт?

Ана вспомнила, как Нив сетовал на то, что у них нет гуптики, как они присматривали вместе новенький проигрыватель, собираясь вскоре его купить.

После того, как он вернётся из-за стены.

* * *

В коридорах видая-лая голова кружилась от шума и духоты.

Первое занятие у Аны начиналось после полудня. Она приехала во время перемены, когда все этажи заливал звонкий детский гомон. Дхаавы не справлялись, под потолком блестела пыль. Ана шла по коридору, не сняв чёрную маску, и дети испуганно на неё косились.

По пути она чуть не столкнулась с учителем гали, который забавно пятился задом из класса, обхватив короткими толстыми лапками огромный проигрыватель.

– Добрый день! – сказал учитель.

Вместо приветствия Ана отрывисто кивнула и, осознав, что до сих пор выглядит, как песчаный паломник, стянула с лица маску.

– Вы позволите?

Учитель зашагал по коридору, крепко обнимая старую гуптику и покачиваясь при ходьбе.

Ана поморщилась. Кто-то вытащил из коридора шкаф, и яркое полуденное солнце било в глаза.

В учительской проходило внеплановое собрание.

Сад стоял у двери и вытирал платком пот со лба. Он был похож на ораторов, которые по праздникам выступают с трибун на городских площадях, обливаясь от пота. Незнакомый молодой мужчина – видно, из недавно принятых учителей – занял его любимое кресло. Вайс, учитель а́гка-вида́я, листал журнал, присев на край стола. Ка́нти, пожилая женщина, которая раньше вела занятия у вечерников, пристроилась на перекошенном стуле у стены.

Илы не было. Ана поморщилась, вспоминая, во сколько у подруги начинается первый урок…

– Ты как раз вовремя! – выпалил Сад. – У нас сегодня целый букет новостей!

– Говорят, это может произойти снова, – добавил сидящий в кресле.

– Что произойти? – спросила Ана.

– То же, что и вчера. Вернее, позавчера.

Сад нервно расхаживал по комнате, комкая в руках платок.

– Это просто смешно! То они перед самым падением не могут дать тревогу, то вот решили предупреждать заранее. На всякий случай, так сказать.

– А что, логично! – заявил Вайс. – Потом всегда можно будет оправдаться. Дескать, мы же предупреждали!

Сад покачал головой.

– А это точно? – Голос у Аны дрожал.

– Да нет, конечно! Упадут-то они точно – так, по крайней мере, сейчас заявляют, – а вот куда упадут и когда… Пока что утверждается, что есть небольшая вероятность. Знаю я эти их «небольшие вероятности». Драапа!

Приёмник внезапно взвизгнул и зашипел. Вайс извинился и поспешно выкрутил громкость на нет.

– По радио об этом ещё не сообщали, – сказал Сад, подозрительно уставившись на приёмник. – Пока не хотят обнародовать. Только избранным по секрету, на ушко, так сказать, в порядке, как они там выражаются, приоритета.

– И что мы должны делать? – спросила Ана.

– В этом-то весь вопрос. Они хотят, чтобы мы возобновили учения – в смысле, устраивали два раза в неделю учебную тревогу и собирали детей в гатике, то есть, в нашем самаде.

– Они там и так каждый день на обед собираются! – осклабился Вайс. – Миссия, можно сказать…

– Прекрати! – перебил его Сад. – Тебе лишь бы шуточки! Указание дано сверху. И мне лично совсем не до шуток.

Мужчина, сидевший в кресле Сада, хмыкнул. Канти скорбно прикрыла ладонью глаза.

– А это гениальное указание, которое дано сверху, – разве не шутка? – скривил губы Вайс. – Ты уж извини, но ни на что другое оно не тянет. Если здание обрушится, нас в этом самаде похоронит заживо.

– Не спорю, – пробурчал Сад. – Не зря тогда всё это отменили. К тому же дети и так напуганы, устраивать сейчас эти представления – не лучшая мысль. Но таково распоряжение, драапа!

– Может, стоит просто объяснить им ситуацию?

– Думаешь, я не пытался? – Сад протёр лоб платком. – Это, кстати, ещё не всё. Я как раз говорил, когда ты вошла. – Он взглянул на Ану. – Они собираются по закрытой волне делать передачу для всех видая-лая первой ступени. В учебное время, разумеется. Что они будут там передавать – непонятно. Но уже через четыре дня нам нужно организовать мероприятие. Со всеми, так сказать, подобающими…

– А у нас гаандха́рва-заа́ла ведь… – начал Вайс.

– А я, думаешь, забыл об этом?! – взревел Сад. – Третий год уже жалобы пишу, а сегодня утром встал и – забыл!

– Так, а делать-то что?

– Четыре дня, – повторил Сад. – Стулья, конечно, там сами не появятся, но ничего, будем стоять, как во время торжественных речей, драапа!

– Да что стулья, там вся аппаратура не работает! – всплеснул руками Вайс.

Они стали спорить. Вайс что-то упорно втолковывал про антенну, но Сад с ним упорно не соглашался. Он спрятал захватанный платок в карман и вытирал пот со лба уже рукавом. Лицо у него раскраснелось даже сильнее, чем обычно. Ана подумала, что они будут препираться так, пока не начнётся её урок.

– Извините, – сказала она, – но я…

Сад и Вайс замолчали и посмотрели на Ану.

– У меня не так много времени, – проговорила она. – Мне… У нас же есть гуптика?

– Что? Проигрыватель? – удивился Сад. – Тот, который был здесь, взял Икапада. А зачем тебе?

Ана замялась.

– Да нереально это! – не унимался Вайс. – Ты хоть сам видел, что там творится? Давно туда поднимался?

– Драапа! – Сад нервно закашлялся. – Так! – Он ткнул пальцем в Вайса. – Вот давай и сходим туда! Хватит уже тут…

– Давай сходим, – согласился Вайс и слез со стола.

Сад уже стоял в дверях, по лбу у него стекал пот. Он панибратски подтолкнул Вайса в коридор и повернулся к Ане:

– У меня есть ещё один, в кабинете. Можешь воспользоваться, только никуда не выноси. Он, правда, не очень хорошо работает. Но уж что есть.

– Спасибо, – сказала Ана.

– Так что, идём? – поторапливал его Вайс.

* * *

Запись начиналась с тишины.

По какой-то причине Ана была уверена, что тишина эта, как чей-то бесплотный голос, неведомым образом записана на плёнку.

Выжидающее молчание длилось, впрочем, недолго – меньше, чем глубокий вдох. В наушниках что-то едко, прерывисто зашипело. Ана поморщилась – запись подмывало выключить, рука сама потянулась к кнопкам. Но тут шипение оборвалось резким и громким треском, как во время вечерних выпусков новостей, когда голос ведущего неожиданно уходит в истерический шум, будто несколько радиоволн сливаются в один, мощный поток звука.

Последовало быстрое чередование высоких сигналов, вызывающее в памяти электрическую музыку из поездов. Ана представляла себе колебания маятника, удары которого обращаются в звон, и при этом ритм с каждой секундой усиливается, маятник звучит всё пронзительней, с нарастающим раздражением, пока вдруг не замолкает, резко, как оборванный крик.

Ана даже проверила, работает ли ещё гуптика.

В наушниках послышался тусклый шорох, шум осыпающегося с барханов песка, от которого стало спокойно и тепло – захотелось откинуться на спинку кресла, глубоко вздохнуть, расслабиться, закрыть глаза.

Сквозь шелест ветра пробился судорожный и высокий голос. Это походило на старинную песню, испорченную помехами так, что Ана не могла разобрать ни слова. Голос вздрагивал, растворялся в окружающем его шуме или срывался на пронзительный фальцет, точно кто-то пытался перекричать вой надвигающейся бури.

А потом проигрыватель остановился.

Ана долго сидела, уставившись на гуптику. Ей вдруг пришла в голову мысль, что число на кассете – это бессмысленный набор случайных цифр, вроде того, который выдают машины для предсказаний на основе радиопомех.

Запись испорчена.

Наверное, она размагнитилась. Нив взял домой старую никому не нужную плёнку на случай. И ей он не сказал, потому что такая мелочь не стоила упоминания.

Или же это одна из тех искажённых радиопередач, расшифровкой которых занималось бюро. Нив зачем-то притащил её домой, нарушив десятки правил, и спрятал в столе, надеясь когда-нибудь разгадать потерянное в песках послание, хотя у них не было даже проигрывателя.

Но нет, это совсем не имело смысла.

Сад предупреждал о том, что гуптика не очень хорошо работает. Наверняка ей не пользовались уже несколько лет. Может, она даже испортила запись.

Ана вздрогнула, содрала со штекеров кассету и быстро промотала плёнку вручную, но не нашла никаких повреждений.

Она поставила кассету на место.

Это и есть запись, которую Нив по непонятным причинам прятал от неё в столе. Странный шорох, молчание, нервная ритмичная музыка и чей-то высокий голос.

Ана прослушала плёнку пять раз подряд и вдруг почувствовала, что её собственное дыхание подчиняется звучащему в наушниках рваному ритму. Это чувство было несложно спутать с началом приступа, но она совсем не испытывала страха.

Ана сняла тяжёлые наушники и помассировала виски. Постаралась дышать глубоко и ровно, по советам врачей, но это не помогало. Она ощущала странный пульсирующий ритм во всём теле – с каждым вздохом, каждым мгновением. Даже тесный кабинет, ровные стыки выбеленных стен, идеальная плоскость потолка – все эти параллельные поверхности, пересекающиеся прямые – стали продолжением той сложной ритмической закономерности, которая таилась на магнитной плёнке.

Запись уже не была бессмысленным хаосом из радиопомех.

Ана неосознанно, интуитивно понимала её – как речь на чужом языке, в котором не разбираешь ни слова, но в самих интонациях, в придыхании, в повисающих паузах между фразами, во время которых говорящий делает глубокий вдох, даже в звенящих окончаниях слов ощущаешь некую тень, ускользающий призрак смысла.

Ана надела наушники и поставила ленту на перемотку. Дышать было тяжело, словно теперь ей даже в помещении требовалась маска.

Гуптика щёлкнула – запись готова к прослушиванию. Ана неуверенно нажала на затёртую, сохранившую отпечатки тысяч прикосновений кнопку, и в наушниках разлилась глубокая осмысленная тишина.

Лентопротяжный механизм чуть слышно поскрипывал, и гуптика часто вибрировала от напряжения. Ане показалось, что в комнате мигнул свет.

Вернувшись вечером домой, она спрятала кассету в стол. И подумала, что лучше бы никогда её не находила. Вечером ей не хотелось слушать радио. Не хотелось спать. Не хотелось выходить из дома. Она стала готовить себе ужин, хотя от одной мысли о еде её мутило.

Утром следующего дня её стошнило после укола.

НОВЫЙ ВРАЧ

Ана ненавидела уколы, с которых начинался каждый её день. Она старалась подготовиться заранее – многоразовый шприц с заправленной ампулой ещё с вечера лежал на тумбочке у постели, – но было так трудно заставить себя встать, зная, что тебя ждёт лишь очередной укол, после которого весь день болит голова, а есть приходится через силу.

Но после того, как к ней переехал Нив, утренние уколы перестали быть мучением.

Всё теперь делал он.

У него отлично получалось, он умело обращался со шприцом, и Ана порой не успевала ничего почувствовать – ещё не проснувшись, ещё не восстановив ту тонкую связь с реальностью, которая отличает бодрствование от сна. Это и был их странный ритуал пробуждения. После него сон окончательно отступал, и начиналось светлое пустынное утро – с поцелуя и лёгкой тошноты от внутривенных лекарств.

Перед последним, самым долгим своим отъездом Нив сильно переживал, как Ана справиться с уколами сама – как будто ему не приходилось уезжать раньше, как будто Ана до их знакомства не жила много лет одна.

Ане нравилась его преувеличенная забота.

В те последние дни Нив каждое утро объяснял ей, как делать уколы без боли, заставлял внимательно следить за тем, как он медленно и осторожно вводит под кожу иглу, а Ана лишь сонно улыбалась, слушая его тёплый голос – ей совсем не хотелось смотреть на шприц с хромированным поршнем, который Нив держал двумя пальцами, точно завзятый врач, ей хотелось закрыть глаза и поспать ещё немного, ведь мир, едва отошедший от ночи, был ещё так нереален, в комнате пахло духотой и приторным подсластителем для напитков, а за плотно зашторенными окнами уносились в самое небо первые скоростные поезда. Кровать пока сохраняла тепло их тел, но Нив уже оделся – в тёмные, пропахшие песком брюки, в наглухо застёгнутую рубашку.

Теперь же нереальным казалось то время, когда Нив был рядом.

* * *

Здание агада-лая ничем не выделялось среди обычных домов. Невысокое, подёрнутое пылью. В плеве на первом этаже плотно задрапировали все окна, и жаркое дневное солнце по обычаю многих городских заведений заменял газовый свет.

Новый врач встретил Ану приветливо и любезно – он поднялся из-за стола и сделал несколько шагов ей навстречу, словно она пришла не в лечебницу на окраине города, а в дорогой магазин.

– Я записывалась сегодня на приём, – сказала Ана. – Я – Ана-адитва.

– Да, да, я ждал вас, – сказал врач.

– Извините, я немного опоздала.

– Не страшно! – Врач улыбнулся. – Мы же никуда не спешим, верно?

Ана улыбнулась в ответ.

Врач выглядел не так, как она ожидала. Невзрачная серая одежда вместо белого халата, узловатые руки, усталый взгляд. Она почувствовала облегчение. Здесь всё будет значительно проще, без обследований и надоедливых вопросов – он выпишет ей новое направление, и она вернётся домой.

– Вы ведь в первый раз у нас? – спросил врач.

Ана кивнула.

– Меня перевели в эту агада-лая по рекомендации моего предыдущего врача. Сказали, что здесь используются какие-то другие…

– Хорошо, – сказал врач. – Очень правильно сделали, что перевели. Очень правильно.

Ана стояла в дверях, испуганно улыбаясь и не решаясь войти. Облегчение сменилось странной неприязнью к врачу. Было в его внешности что-то куда более жуткое, чем белый халат или смрад препаратов. Помятый костюм – на несколько размеров больше, чем нужно. Широкие рукава дрябло свисали с рук. Кожа на лице – бугристая, точно изъеденная молью. Ана попыталась вспомнить название кожной болезни – сложное мучительное слово, – о которой что-то слышала раньше.

Кабинет врача пронизывала резкая хвойная прохлада. Мощные дхаавы работали так складно, что на стенах едва не выступал иней. Дышалось необычно легко, и Ана совсем не чувствовала себя больной.

– Что ж, хорошо… – проговорил врач, усаживаясь в широкое кресло.

Ана наконец решилась к нему подойти.

На столе у него валялись стопки измятых протоколов, медицинские карты, пустые бланки для рецептов, отпечатанные на тонкой прозрачной бумаге с едва различимыми прожилками, но внимание Аны привлекла золотистая фигурка вахата – с длинным цилиндрическим корпусом и широко расправленными для горделивого полёта крыльями.

– Где-то у меня тут лежало… – Врач лениво искал что-то на столе. – Ах, вот!

Он вытащил из-под завала бумаг потрёпанную, с надорванной обложкой, медицинскую карту Аны.

– Хорошо, очень хорошо, – сказал врач. – Но где справка о…

– Справка? – не поняла Ана.

– Нет-нет, вижу! Всё вижу.

Врач с выражением лёгкой брезгливости внимательно изучал мятый листок, вклеенный в середину карты.

– Хорошо. Вы проходили последнее обследование четыре месяца назад, всё верно?

– Да.

– Хорошо. – Врач закрыл медицинскую карту. – Что ж. – Он потёр опухшие руки. – Это не займёт много времени. Нужно будет сделать один небольшой тест. Нам как раз недавно привезли новый аппарат. Такого в вашей старой агада-лая точно не было.

Ана вспомнила название кожной болезни.

– У вас как, есть какие-нибудь жалобы?

– Нет, в общем всё… – Ана замялась. – Конечно, после уколов меня немного мутит. Тошнота, головная боль…

Врач несколько раз кивнул с таким видом, как если бы Ана сказала именно то, что он ожидал услышать.

– Но мне говорили, что такое возможно, что это нормально, – поспешила добавить Ана. – Сегодня меня не тошнит.

– Хорошо! – Врач ещё раз дежурно улыбнулся. – Что ж, приступим! – и встал из-за стола.

Они прошли в комнату, пропитанную едким, щелочным запахом, как в палатах, где кто-то недавно умер.

У Аны закружилась голова.

В центре комнаты стоял длинный стол с покалеченными ножками. К столу намертво прикрутили внушительный аппарат, напоминающий человеческие лёгкие. Две стеклянные колбы крепились на изогнутом стержне, как на металлическом хребте. Из колб торчали тонкие трубки, которые соединялись вместе, как кончики сжатого пинцета, и были слегка приплюснуты на концах, точно кто-то судорожно сжимал их зубами от боли. Колбы почти до верха заполняла ядовитая жёлтая жидкость.

Врач показал на стул, и Ана послушно села. Сам же он встал напротив, перед аппаратом.

– Так, – сказал врач. – Я всё уже подготовил перед вашим приходом. Вам нужно просто дышать через трубки.

Ана нехотя наклонилась к аппарату.

– Нет, нет, дышите только ртом! – тут же поправил её врач. – Это очень важно!

Ана вдохнула через трубки.

Жидкость в прозрачных колбах бурлила и пенилась. Горло обжигало кислотой, лёгкие разрывало от боли.

– Что чувствуете? – спросил врач.

Ана отодвинулась от аппарата.

Губы горели. От её рта потянулась к сплюснутым трубкам тонкая ниточка слюны.

– Нет, нет! – запротестовал врач. – Продолжайте дышать!

И Ана продолжила дышать.

В аппарате что-то кипело и потрескивало. Ана делала вдох, и лёгкие её пропитывались едким паром, а рот наполнялся горькой слюной. Она боялась, что если проглотит эту обжигающую желчь, то её тут же вырвет, вывернет наизнанку.

Липкая струйка потекла у неё по подбородку.

– Вот, сплюньте! – Врач пододвинул к ней судно.

Ана отвернулась от аппарата и сплюнула в облезшее от постоянной чистки судно. Гортань воспалилась, как во время катаракты. Хотелось прополоскать рот водой, но она постеснялась спросить об этом врача. Тот молча нависал над ней, глядя, как она, согнувшись над судном, справляется с очередным рвотным спазмом, сплёвывает густую жёлтую слюну.

– Продолжайте дышать, – улыбаясь, сказал врач.

Он коснулся аппарата, повернул незаметный переключатель, провел пальцами по металлическому хребту, как бы убеждаясь, что с устройством всё в порядке, что Ана не нанесла этой изощренной конструкции вреда. Жидкость в округлых резервуарах заметно потемнела.

Ана вновь зажала губами плотные трубки.

Она представила, что едкий пар, выжигающий лёгкие, постепенно её исцеляет. Лечение болезненно, но нужно терпеть, нужно продолжать дышать – как можно глубже и чаще, пропитывая себя едкими испарениями насквозь. И после этого она излечится, после этого ей будет не нужна маска.

Она вдохнула пар через трубки и едва сдержала приступ кашля. Боль в груди нарастала. Рот сводило от горечи.

Пар вытравляет болезнь из её тела. Лёгкие судорожно расширяются, набирая воздух, пропитанный спасительным лекарством. Нужно немного потерпеть, совсем чуть-чуть.

Когда её рвало в судно, врач, наверное, продолжал заботливо рассматривать аппарат.

Потемневшая, спёкшаяся жидкость в стеклянных лёгких сильно пенилась, и пузыри оседали на стенках сосудов. Врач недовольно покачивал головой. Ана уже знала, что он скажет, когда поднимала голову, вытирая губы. Он так и не предложил ей воды.

– Продолжайте дышать.

Ана тяжело вздохнула, всё тело её дрожало.

– Но я больше не могу, – тихо сказала она.

– Плохо! – Врач покачал головой.

Это звучало как приговор. Ана пожалела о своих словах – ведь если она сделает над собой усилие, если попытается…

– Впрочем, – врач опять повернул какой-то регулятор на аппарате, – быть может, этого достаточно.

Жидкость в колбах постепенно осела, но так и не вернула свой первоначальный цвет.

– Да, к сожалению, не самая приятная процедура! – сказал врач, когда они вышли из комнаты. – Но необходимая. И весьма эффективная.

Он развалился в кресле. Ана примостилась на стуле напротив. Она взволнованно ждала, когда врач что-нибудь скажет, объяснит, почему дышать было так тяжело, почему жидкость в колбах потемнела и стала похожа на гной, насколько плохо то, что её стошнило, для чего вообще нужен этот чудовищный аппарат. Она пожалела, что не жаловалась на самочувствие. Возможно, тогда врач не заставил бы её дышать через это страшное устройство. В старой агада-лая её всегда подробно расспрашивали, уточняли каждую мелочь. Её не травили кислотой.

– Хорошо. – Врач даже не смотрел на Ану. – Неприятные ощущения скоро пройдут. У всех бывает такое после…

Он не договорил и что-то торопливо начеркал в медицинской карте.

– Вы знаете, – начала Ана и закашлялась, – вы знаете, мне… мне последнее время становится немного хуже… И мне кажется, что это… из-за уколов.

Врач наморщил губы.

– Но вы же говорили…

– Нет, я, наверное, не совсем так… не совсем так выразилась. – Слова застревали в горле. – Это происходит не всегда. Сегодня я чувствую… чувствовала себя хорошо. Но часто бывает так, что мне становится плохо именно после уколов.

– Что ж, это возможно. Это нормально. Лечение не всегда бывает приятным. Я, к сожалению, тут ничего изменить не могу. Но зато вот сейчас я вам выпишу направление. Будете принимать совсем новый препарат.

– И мне станет лучше?

– Конечно!

Врач схватил тоненький, с прожилками, бланк.

– Но… – проговорила Ана.

Она и сама не понимала, что хочет сказать. Врач протянул ей рецепт.

– Возьмите. Карта ваша останется у меня. А дра́вия у нас в плеве на первом этаже, не нужно долго искать.

Ана взяла рецепт, исписанный витиеватыми каракулями, которые невозможно было прочитать.

– Спасибо, – сказала она.

– Вам станет лучше! – добавил врач, но это прозвучало так неправдоподобно, что он даже виновато улыбнулся.

В дра́вия-ла́я для пациентов было пустынно и тихо. Ана протянула стоявшему за стойкой мужчине рецепт, опасаясь, что тот тоже ничего не сможет разобрать, однако мужчина тут же выдал ей несколько ампул. Она осторожно спрятала ампулы в карман, завернув их в платок.

Потом долго стояла посреди плева, где воздух пах так же, как после павана-ваари на окраине города. На неё стали удивлённо поглядывать другие посетители. Тогда Ана надела дыхательную маску и вышла на улицу.

* * *

Домой она вернулась уже под вечер, хотя и не понимала, как могла так долго ехать по линиям хагаты. Она ещё ощущала едкий кислотный привкус во рту и режущую боль в грудной клетке. Её мучила жажда – и сколько бы она ни пила воды, жажда не проходила. Она не помнила даже, как заснула – помнила только, что всю ночь почему-то работало радио, и в темноте тоскливо звучали песни, похожие на молитвы.

Проснувшись, Ана долго лежала в постели. Радио работало – и молчало. За окном давно рассвело. Шприц уже был заправлен ампулой с новым препаратом.

Ана взяла шприц. Села за стол. Выключила радио, которое всё равно передавало тишину. Потом спокойно и медленно, как учил её Нив, сделала себе укол.

Укол подействовал неожиданно быстро.

Тело налилось тяжестью. Мутило, как после скверной выпивки. Часы на стене неумолимо показывали приближение полудня, но Ана решила, что вполне ещё может немного поспать – или хотя бы полежать в постели, разглядывая солнечные блики на потолке. Нет нужды торопиться.

Она попыталась встать со стула – и не смогла.

Лёгкие вдруг стало распирать от боли, голова потяжелела. Ана забыла сделать вдох.

Она испугалась.

Нужно продолжать дышать, просто дышать.

Продолжайте дышать.

Ана как-то невольно ухватилась за край стола, точно боялась, что вся комната вот-вот перевернётся, и медленно вздохнула.

У неё закружилась голова.

Руки вспотели от волнения, сердцебиение участилось, но размеренное глубокое дыхание действительно помогало. Спёртый воздух в нагретой солнцем комнате показался свежим и прохладным, как в просторном плеве агада-лая. Ана дышала свободно и легко – даже когда вышла на улицу и надела маску.

Северная линия ещё была закрыта, и улица, отключённая от живой транспортной сети, выглядела заброшенной и пустой – оцепеневшей, как и Ана после укола. Всё вокруг двигалось неправдоподобно медленно, как если бы новый препарат искажал само течение времени. Полицейские на улице были похожи на окоченевших кукол – безвольные, обездвиженные. Громоздкий бадван над головой затмевал солнце, и всё мертвенно застывало в его неровной тени. Ане было сложно заставить себя сделать шаг – и не из-за того, что болели ноги, или расходился приступ удушья, а из-за какого-то упругого сопротивления окружающего пространства.

Чёрный полицейский виман, зависший над улицей на уровне бадвана, между сверкающими на солнце путями и цветной стеной жилого дома, медленно покачивался в кипящем воздухе. Его корма плавно поднималась и опускалась, как будто виман неподвижно плыл по невидимым волнам.

Улицы уходили в пустоту, небо было засвечено, как на фотографии. Толпа на площади сонно двигалась к винтовым лестницам. Ану никто не толкал. Все расступались перед ней.

Лишь подъезжая к видая-лая, Ана стала постепенно приходить в себя. Поезд нёс её к последней остановке. В вагоне звучала музыка, заглушая голоса людей.

ЗОНА МОЛЧАНИЯ

Передача должна была начаться в полдень, сразу после третьего урока, и Ана опять опоздала. Сад, с которым она столкнулась на втором этаже, возмущенно потряс руками, процедил сквозь зубы «драапа!» и потащил её за руку с таким видом, словно она едва не сорвала торжественное собрание.

Все и правда уже собрались.

В гаандхарва-заале от яркого света болели глаза. Ана не заходила сюда уже несколько лет. Зал когда-то закрыли на плановое обновление, на которое не выделили достаточно средств, и в итоге большинство теперешних учеников даже и не подозревало, что в видая-лая есть гаандхарва-заала. Впрочем, сейчас это больше походило на склад, пропитанный пылью. Краска на потолке выцвела и облупилась, стены заставили тяжёлыми на вид ящиками из тёмной морёной фанеры и старой мебелью, сломанной и давно списанной. Даже пол под ногами скрипел и прогибался.

Скамеек в гаандхарва-заале тоже не оказалось. Сад, впрочем, предупреждал, что на собрании всем придётся стоять, драапа, как на молитве. Однако электрика работала, и лампы на потолке выжигали глаза. Сад лично руководил восстановлением заалы и очень гордился тем, что им удалось починить приёмное устройство и древний, вышедший из строя усилитель, подключенный к десяткам вещателей у потолка.

Ана попыталась вспомнить, какие мероприятия устраивали здесь раньше – и не смогла. Зал завершался сценой, часть которой несоразмерно затягивал плотный занавес из грубой ткани – как перед началом непонятного представления.

Всё это огромное, занимающее треть этажа помещение, заполняли дети. Ученики, правда, вели себя на удивление тихо – казалось даже, что они чем-то напуганы. На стенах висели яркие таблички с изображением указательного пальца, поднятого к напомаженным женским губам. Вокруг шелестел взволнованный детский шёпот.

Несмотря на дюжину работающих дхаавов, в заале быстро сгущалась духота. Ана подумала, что вряд ли сможет дотянуть до конца эфира.

Невысокий сутулый мужчина – из новых учителей – нервно покашливал, прикрывая рот кулаком. Слышался обеспокоенный голос Канти, которая говорила с кем-то на гали. Шуршала одежда – что-то было потеряно и срочно искалось по карманам. В воздухе витала пыль.

Сад измождённо вздохнул и потёр красный лоб. Он всё ещё держал Ану за рукав.

– Я и не вспомню, когда мы собирались вот так последний раз! – улыбнулась Ана. – Столько детей в одном месте!

Они протискивались вглубь заалы и столкнулись с учениками, которые предательски отступали к выходу. Сад раздражённо схватил одного из беглецов за плечо и что-то прокричал.

Люди в гаандхарва-заале постоянно менялись местами, некоторые придвигались поближе к сцене, другие же, напротив, жались к стенам, где висели таблички, призывающие к тишине.

Сад наконец оставил в покое незадачливого мальчишку и снова потащил Ану сквозь толчею. Ана высматривала в толпе своих учеников, но не видела ни одного знакомого лица.

Над головами неожиданно расплескалась звонкая мелодия.

– Скоро начнётся! – прошептал Сад.

Ана заметила Илу – та мелькнула вдали от сцены и вновь утонула в толпе. На секунду Ана замешкалась, и Сад настойчиво потянул её за собой.

– Пойдём, уже скоро! Ты должна это увидеть! Мы полностью его восстановили!

Свет мигнул и разгорелся вновь, но уже не так ярко, как раньше. Ана вздрогнула, решив, что сейчас во всём здании отрубится ток. Сад тоже задёргался. Шум в гаандхарва-заале нарастал волной.

Многие уже не стеснялись говорить в полный голос. Музыка ускорилась и напоминала теперь гудки в хагате, извещающие об отбытии поездов.

Ана и Сад стояли совсем близко к сцене, всё ещё таинственно скрытой от глаз, хотя занавес уже покачивался, вздрагивая от нетерпения. Они столкнулись с Вайсом, и Сад по привычке принялся с ним о чём-то пререкаться, как вдруг замолчал.

Пыльная штора поднималась.

Стоявшие в первых рядах – в основном, взрослые – задержали дыхание от волнения. Остальные ещё не понимали, что происходит. Музыка заливалась над головой.

На сцене высилось угловатое устройство, от которого тянулось за кулисы множество проводов.

Тень от занавеса спадала. Аппарат ещё не работал.

– Неужели это… – проговорила Ана.

– Да! – заулыбался Сад. – Мы его починили! Он, конечно, не выдаёт такую мощность, как раньше, но вполне…

– А зачем занавес и вся эта музыка?

– Так это же первое открытие после стольких лет!

Сад немного смутился и полез в карман за платком, чтобы вытереть со лба пот.

На сцену вышел мужчина в серой спецовке, похожий на невзрачных техников из патмана, раболепно встал перед аппаратом на колени и стал копаться в переплетениях цветных проводков, торчащих из бесчисленных разъёмов. Сад нервно посмотрел на часы.

Музыка смолкла, прерванная на высокой ноте, и рассыпалась шорохом помех. Учителя и даже неугомонные дети послушно замолчали, уставившись на аппарат. В зале повисла тишина.

Сад напряжённо смотрел на сцену. Воротник его рубашки смялся и вылез поверх пиджака, однако он не замечал или не придавал этому значения.

Мужчина в спецовке поднялся и поспешно удалился за край сцены.

Ана вздохнула.

Уши заложило от низкого нарастающего гула, который не предвещал ничего хорошего. Аппарат включился.

Сад снова взглянул на часы.

Ничего не происходило. По всем вещателям передавали тишину. Зашелестел возбуждённый шёпот. Кто-то из детей позади Аны рассмеялся.

– Да кто это там?! – Сад гневно обернулся.

Передатчик молчал.

– Может, просто опаздывают, – сказала Ана.

– Сейчас должны начать, – сказал Сад.

– Нет сигнала? – громко предположил кто-то.

Ана вновь заметила Илу – та стояла с другой стороны сцены, рядом с приёмным устройством. Ила нарядилась в пёстрое праздничное платье с длинной бахромой на рукавах, но выглядела странно уставшей. Она обнимала себя за плечи, как будто её знобило, несмотря на духоту, и глядела, закусив губу, в сторону сцены.

Но смотреть было не на что.

Электрический гул со всех сторон нарастал, и Ана поняла, что это не придурь старых вещателей, забившихся от многолетнего молчания пылью, а сама, какая она есть, передача. Сад покачал головой.

– Уже должны… – пробормотал он.

Зазвенела высокая нота – электрическая машина безуспешно попыталась изобразить человеческую речь. Люди в зале разволновались. Стоял гомон, как в утренние часы в хагате.

– Драапа!

Сад забрался на сцену и протелепал за кулисы. Через минуту он вернулся вместе с техником. Вещатели под потолком дребезжали. Сад что-то настойчиво втолковывал технику, резко, как при конвульсиях, подёргивая рукой. Техник молча мотал головой.

Они остановились у приёмного устройства, и техник церемонно опустился на колени.

Сад обратился к залу:

– Извините! У нас небольшие технические проблемы. Но, поверьте, скоро всё…

Зал взорвался возмущёнными криками.

– Не волнуйтесь! Скоро всё заработает! – Сад покосился на техника, копошащегося в проводах. – Немного терпения, мы всё починим! Пожалуйста, успокойтесь!

Спокойствие выходит за линию ожидания.

Искажённая передача затихла и сникла – звук убавили до предела. Сад неловко потоптался на сцене, безучастно наблюдая за работой техника и спустился вниз. Он подошёл к Ане и, вытащив из кармана огромный мятый платок, принялся натирать им лицо и шею.

Звук усилился. Техник поднялся на ноги и в ответ на удивлённый возглас Сада развёл руками и громко прокричал:

– Всё в порядке! Именно это и передают!

Сад выругался.

Из вещателей полилась дикая какофония. Протяжная электрическая мелодия, напоминающая неверно сыгранный человеческий голос, резво вклинивалась в остальной шум, и с каждой секундой становилась всё чётче и ритмичней, точно неведомая машина потихоньку училась произносить слова.

Громкость нарастала.

У Аны потемнело в глазах. Она покачнулась и уткнулась в кого-то локтем. Её оттолкнули. Дышать было тяжело. Ана тужилась вздохнуть полной грудью, но вместо этого ослабленно хрипела.

Надрывная музыка, которую передавал трясущийся от напряжения аппарат, не отличалась от записи на кассете Нива.

Но это было невозможно! Невозможно! Невозможно!

Ана зажала уши руками.

Несколько секунд она ещё слышала ровные оглушающие удары – будто старое здание содрогалось от чудовищных подземных толчков, – а потом её с головой накрыла мёртвая тишина. Ана решила, что лишилась слуха.

Она опустила руки. Из вещателей сыпался треск – помехи приёмника со сбившейся частотой. Все вокруг смотрели на Ану. Она попыталась улыбнуться – как-то показать, что у неё всё в порядке – и не смогла.

Треск в вещателях затих, потекло монотонное шипение – и тут же оборвалось тишиной.

– Всё! Хватит! – крикнули в зале.

Его поддержали другие.

– Ахи́ эту трансляцию!

Кто-то из детей вдруг начал смеяться.

– Спокойно! Спокойно! – Сад перекрикивал возмущённые возгласы. – Давайте ещё немного…

Тишина вновь сменилась причудливым шумом, вещатели загудели, как в самом начале передачи, а потом прорезался пронзительный электрический голос.

Сад закашлялся – лицо его лоснилось от пота, даже на воротнике рубашки выступили тёмные пятна.

Ана испугалась. Воздух в зале раскалился. Из-за яркого света перед глазами плыли круги. Голос надрывно нарастал.

Дети плакали. Кто-то отрывисто крикнул – за спиной Аны. Ана обернулась – одновременно с Садом, лицо которого уже воспалилось от пота, – и в этот момент голос стал до невыносимости громким.

Ана зажала уши.

– Выключай! Выключай! – заорал Сад, взбираясь на сцену.

Двери заалы распахнулись. Все повалили к выходу.

* * *

В коридоре стояла неразбериха. Приёмное устройство наконец отключили, но Ана слышала разрывающий барабанные перепонки шум, как если бы всё здание видая-лая захлестнуло нескончаемое дикое эхо.

Сад стоял у стены и спорил с кем-то, яростно жестикулируя. Ана различала лишь отдельные слова.

Женский голос:

– Почему не выключили раньше… Были дети…

Сад:

– Я пытался… мы могли…

Ана искала в образовавшейся толкучке Илу, но её нигде не было видно. Со всех сторон раздавались детские голоса, крики, плач. Ане показалось, что свет на потолке начал мигать.

* * *

Учительскую заполняла глубокая тишина, дышать было нечем.

Сад расшторил окно.

Он стоял, сцепив за спиной руки, и смотрел на людный перекрёсток внизу. Солнце садилось, цвета вокруг потеряли жизнь и яркость.

– Ты уверена, что с тобой всё хорошо? – сочувственно спросила Ила.

Из кабинета Сада донёсся нервный трезвон гииразы, и тот, вздрогнув, понёсся к двери.

Ана сидела на стуле рядом с неработающим приёмником. Сейчас никому бы и в голову не пришло включить радио.

– Нормально, – сказала Ана и коснулась ладонью лба. – Прихожу в себя потихоньку.

– Да, это было как-то… неожиданно, – неуверенно проговорила Ила. – Что-то у нас всё в последнее время не ладится.

– Сад звонил в управу? – спросила Ана.

– Звонил, конечно, – ответил Вайс; он стоял у шкафа и, не глядя, перебирал классные журналы на полке. – Говорил я, что ничего не будет работать, но нет! Понадеялись непонятно на что. Надо было сразу им сообщить, что мы не располагаем…

Вайс достал один из журналов, перелистнул несколько страниц и раздражённо бросил его на полку.

– А теперь мы во всём виноваты! – фыркнул Вайс.

Ана непонимающе уставилась на него.

– В управе сказали, что проблема была на нашей стороне, – объяснила Ила. – Что-то с вещателями.

– Что-то! – усмехнулся Вайс. – Этому хламу лет тридцать, и последние десять им никто не пользовался!

– Но вы же проверяли! – удивилась Ана.

– Один раз. – Вайс снова листал журналы. – Как видишь, этого не хватило.

– Ладно, – сказала Ила. – Мало ли что говорят в управе. Может, это они сами и устроили, а теперь…

– Дорогая, ты как себе это представляешь? – спросил Вайс, не оборачиваясь. – Ты серьёзно считаешь, что так было во всех видая-лая? И они всех теперь убеждают, что это не их проблема? Смешно, да!

– Ой, ну всё! – Ила повернулась к Ане. – Давай в самад сходим? А то что-то здесь сегодня, – она показательно кашлянула, – дхаав плохо работает.

* * *

Когда Ана вышла из видая-лая, уже стемнело, и на стенах домов зажигались синие фонари. Она некоторое время стояла, вдыхая тусклый вечерний воздух, словно ожидала кого-то. Вдалеке, увлекая за собой длинные слепые вагоны, пронёсся поезд.

– Только бы не сегодня… – едва слышно проговорила она.

В вагонах оказалось не так людно, как она боялась. В первом же забравшем её от работы поезде нашлись свободные места.

Ветер хлестал в приоткрытые окна.

Улицы смеркались, небо меняло цвет с пепельного на тёмно-серый. Поезд увозил её в ночь.

Ана вновь поехала по западной ветке, опасаясь, что угодит в давку – и поезд провёз её мимо обрушившейся башни, над которой всё ещё кружил огромный виман, прощупывая длинными лучами страшные разломы в стенах. Ана подумала, что завтра дети опять спросят её, когда заработают северные линии, и что случится, если на видая-лая упадёт долия.

Вид разрушенного, расколотого пополам здания больше не пугал Ану. Руины уже стали частью города – такой же, как синие огни или толкучка в плевах по вечерам.

Ана вернулась домой ночью.

На самых высоких башнях северного округа зажглись мощные прожекторы и насторожено, как часовые, осматривали погасшее небо, высвечивая редкие перистые облака.

Ана включила радио.

В новостях никаких прогнозов не сообщали – говорили о восстановлении города и дожде из долий в мёртвых песках. По другой волне лилась музыка, по ещё одной – образовательная передача, бессмысленная в такой поздний час. В комнате было почти невозможно дышать.

Весь воздух выгорел за день, и дхаав лишь бессильно шелестел, прогоняя через себя углекислый газ. Ана попыталась настроить очиститель, выкрутила до упора мощность, изношенный механизм натужно раскручивал что-то в своих металлических недрах, пока наконец не выдохнул слабую струю воздуха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.