# Самое лёгкое время

Галина Мамыко

Сборник рассказов о дружбе и верности, любви и надеждах, о счастье и…

## Красавицы

Женька – моя лучшая подруга. Нам четырнадцать лет. Мы считаем себя красавицами.

Мы вышли на вечернюю прогулку. Воркутинский мороз не останавливает. Перед выходом из дома мы долго крутились перед зеркалом.

От мороза накрашенные ресницы покрываются инеем, щёки деревенеют. Варежками мы растираем румяные лица и стреляем по сторонам глазами в надежде на интересную встречу. Интерес для нас представляют, конечно, мальчишки. При встрече мы делаем вид, что их не замечаем.

В нашем посёлке принято гулять по центральной части проезжей дороги. Машины здесь появляются крайне редко.

Случается, мимо проезжает армейский грузовик, тогда мы гордо не смотрим на смеющихся парней в солдатской форме. Они машут руками, называют нас «красотками», в душе мы счастливы. Машина исчезает в морозной дымке, доносится ещё гудение, а нам снова хочется услышать, что мы «красотки», и испытать волнение.

– Смотри, смотри! – Женька толкает меня и указывает глазами вперёд.

Армейский грузовик!

Но он едет нам навстречу, это означает, солдатики не увидят наши лица, не узнают, что мы красавицы, а потому нам никто не прокричит, что мы красавицы. А даже если и прокричит, то это будет не заслуженно, ведь со спины не видно, красавицы мы или нет.

Мы с Женькой разворачиваемся (и действительно, не всё ли равно, в какую сторону идти на прогулке), идём уже в противоположную сторону. Гудение всё ближе. У нас замирают сердца. Мы идём всё медленнее. Ещё мгновение, вот грузовик поравнялся с нами, мы приготовились, сейчас глаза всех солдат будут с восторгом устремлены на нас, и мы услышим долгожданные слова, что мы красавицы.

Мельком, с равнодушием на лицах, но с нетерпеливой тайной надеждой бросаем взгляд, и вот – вместо ожидаемых десятков восхищённых глаз видим: сено. Покрытый брезентом фургон утрамбован сеном.

Мы останавливаемся, смотрим друг на друга и валимся с хохотом в сугроб. Дубасим друг друга в избытке весёлых чувств. Потом бежим вприпрыжку, размахивая руками, непонятно куда.

Снег сверкает под фонарями. На чёрном небе – северное сияние. Мы стоим, задрав головы. Как хорошо. Всё вокруг переливается. Кажется, так будет вечно. Северное сияние, яркий снег, кипучий мороз, и такое же сильное, жгучее ощущение счастья.

Нам весело. Мы всё равно красавицы. Пусть даже никто нам сейчас об этом не сказал.

## Крымские шрамы

Родной Крым для меня ассоциируется в первую очередь не с его главными достопримечательностями, а с родителями. Крым удавалось увидеть только летом. Остальное время мы жили в Воркуте, куда папа-баянист и мама-детский врач поехали ещё в молодости (с нами, двумя маленькими девочками) зарабатывать на оплату новой трёхкомнатной кооперативной квартиры, да так до пенсии там и застряли. Летние месяцы проходили, конечно же, возле Чёрного моря. Мисхор со знаменитой русалкой, Алупкинский парк, Кореиз… Длинные очереди в столовую, забитый людьми пляж, утомительные взбирания по серпантину в гору, туда, где ждёт маленькая комнатка в фанерном домике, снятом по нынешним ценам за копейки…

Я уже давно не путешествую по Крыму, хотя и живу в центре его столицы. Но в фотографиях, сделанных папой и им же оформленных в десяти семейных альбомах, осталась та, счастливая жизнь, в которой тебя любили папа и мама и плескалось море.


На этих советских чёрно-белых фотографиях мы по утрам ловим рыбу на закидушку с больших камней-валунов в пустынной бухте Тарханкута. Рядом наши палатка и папин «Жигулёнок». Его он потом в начале перестройки продал за, казалось бы, неплохие деньги, но грянувшая никому из советских людей до того ещё не изведанная инфляция этот капитал превратила в бумажки.

В обеденное время, когда особенный зной, мы с завистью смотрим на прозрачную, сверкающую в лучах солнца, морскую гладь, но залезать не решаемся, ведь этот период времени уже давно взят в аренду местными змейками. С высоко гордо поднятыми головками, столбиками, они курсируют вдоль берега, с полным правом наслаждаясь своим местом под солнцем…

Зато возле нас пыхтит папин походный примус, на сковородке жарятся свежие, пойманные нами утром, бычки, и к ним мы дружным семейным кругом вскоре подсаживаемся…


Однажды среди ночи нас разбудили оружейные выстрелы. Мы лежали, притаившись, в палатке, и делали вид, что спим. Утром неподалёку в камнях увидели подстреленную чайку. Она прыгала с места на место, покрикивая. Я побежала к ней, схватила на руки, но чайка укусила меня за палец. Я заорала от боли, бросила птицу и помчалась назад за скорой помощью к маме. Мама перебинтовала кровоточащий палец, а раненая птица доскакала до моря и уплыла умирать. Шрам на пальце остался на всю жизнь.


Иногда наше уединение нарушали сельские коровы. Они задумчиво разбредались по берегу, оставляя кое-где свежие лепёшки. Вскоре на горизонте появлялся загорелый до черноты пастух. Он лениво помахивал кнутом и уводил коров в неведомые дали…

Как-то одна из коров пришла к нам в гости. Разморенные жарой и рыбным обедом, мы дремали внутри палатки, единственном месте, где можно было спрятаться от солнца.  Мы с сестрой спали и не видели, как, по маминым рассказам, нечто большое и тёмное просунулось внутрь нашего убежища. Мама проснулась и несколько мгновений они с коровой глядели друг на друга. По глазам коровы было трудно понять её дальнейшие намерения, то ли она вздумает зайти внутрь, то ли нет, но вот морду свою она не спешила убрать из нашего жилища.

Оказаться в роли сказочных героев Теремка, придавленных гостем-медведем, такой перспективы не хотелось. На каком языке говорить с бурёнкой? Какими доводами убедить её в нашем не гостеприимстве? Мама подумала, подумала, а потом загавкала. И не ошиблась. Этот язык корова понимала отлично. Она убралась восвояси.


Воспоминания о детстве – у каждого свои. Но есть нечто общее в них. Это теплота и любовь, которые согревают вблизи родителей.

## Картошка

Добрались до села, когда сумерки уже плотной синью охватили всё вокруг. Передавались от двора ко двору ауканья собак, гудел трактор. Мы шли по сухим кочкам ухабистой, каверзной дороги, с сумками, с хорошим настроением.

На дощатых самодельных столах, выстроенных в ряд, под навесом, теплилось в стаканах свежее деревенское молоко. Рядом – напаханные ароматными, ноздреватыми ломтями колхозные хлебы.

Свежий сентябрьский воздух, весёлый юный аппетит, радость от чего-то нового, что ждёт, и сильное желание спать.

Нас отвели в просторное, похожее на барак, помещение, внутри которого всё было заставлено железными кроватями, на кроватях, как и положено, матрацы, одеяла. Мы повалились, не раздеваясь, в своих спортивных костюмах, и уже не обращали внимания на зудение северной мошкары.

Сон сковал так чудесно, приятно.

На рассвете под тем же навесом нас снова угостили молоком с хлебом, и началась трудовая жизнь на картошке второкурсников из Сыктывкарского университета.

Картошку копали до ночи.

Кормили сытно – борщ, котлеты, каши, компот.  С добавкой.

Сельские женихи приходили глазеть на городских девчат. Предлагали покататься на тракторе с прицепом.

Боже мой, как легко, как чисто было на душе. Так может быть только в детстве.

## Чудесная помощь

Перед выходом из дома мама подходила к иконе и просила шёпотом Богородицу помочь ей продать одну, всего одну, картину.

Мама всю жизнь проработала врачом. Время на живопись появилось лишь после выхода на пенсию. Исполнилась её заветная мечта.

Папа к этим картинам делал рамки.

Выплату крохотных пенсий затягивали от месяца к месяцу. Старики повсеместно сидели без денег. Государство, говорили, в кризисе.

Зато мама целыми днями писала картины.

И картины в папиных деревянных рамах их кормили.

Мама и папа, как большинство советских людей, не ходили никогда в церковь. Но в девяностые годы родители повесили в спальне иконы Спасителя и Богородицы.

Мама доверительно мне рассказывала, что ничего не понимает, но после её обращения к Богородице появлялся человек, чтобы купить у неё картину.

Свой товар она относила на стихийный рынок самодеятельных художников.

В подземном переходе, рядом с Центральным рынком, вдоль стен кучковались люди возле выставленных ими на продажу пейзажей, натюрмортов.

Они с удивлением наблюдали за успехом маминой торговли. «Вы знаете какой-то секрет», – говорили ей.

Мама молчала про Богородицу. А когда возвращалась домой, шла к иконе благодарить.

## Сокровища Вадерпаля

Каждый день я слышу вокруг себя музыку. За левой стеной – играют на баяне. Справа – рояль. За дверью, по другую сторону коридора, контрабас, кларнет, аккордеон…

Если выглянуть из комнаты, то увидишь длинный коридор с портретами знаменитых композиторов, и множество обитых коричневым дермантином дверей. И вот за каждой из них – жизнь музыки.

Мне семь лет. Мы только-только приехали из Крыма в Заполярье. Родители ради хорошей северной зарплаты решились на непростое путешествие, которое затянется для них где-то на двадцать лет.

Наша семья живёт в здании детской музыкальной школы. Здесь нам предстоит прожить весь учебный год – 1966-1967. Мой папа поначалу – завуч, а вскоре – директор Горняцкой детской музыкальной школы в городе Воркута.

Квартиру нашей семье дадут, когда я перейду во второй класс. А пока будни превратились в настоящую музыкальную сказку в окружении фантастических симфоний, арий… Моя жизнь протекает под разучивание гамм, скрипичных концертов, хоровое детское пение.

Я – хозяйка одноэтажного длиннющего здания, напоминающего снаружи обычный барак, но за внешней простотой, уж я-то знаю, таится непередаваемая атмосфера счастья. Здесь целыми днями не просто обитает Царица Музыка, но ещё вместе с ней, Музыкой, дышат ветры, плещется море, летают птицы, мчатся огромные львы навстречу знойным лучам солнца, взмывают ввысь орлы, а дети звонко поют: «Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца!»

Я могу по вечерам ходить по опустевшим классам, слушать вместо привычной музыки тишину, трогать инструменты.

Мой самый любимый кабинет – тот, где стоит в углу огромный контрабас. У него говорящие низким шёпотом струны, у него блестящий живот, он толстый и красивый, я его люблю. Он выше меня, и он мне друг.

Но ещё больше в этом кабинете я люблю широченный, добродушный и, конечно, гостеприимный стол. Это стол Вадерпаля. Так зовут высокого могучего дядю с густой русой бородой, он является распорядителем и контрабаса, и всего кабинета. Его стол полон сокровищ. Они находятся в выдвижном ящике.

О, великий Вадерпаль, я так и не запомнила его имя, но меня настолько околдовал его стол, что и сама фамилия его хозяина мне представлялась такой же волшебной. Ва-дер-паль. У этой фамилии, несомненно, было своё музыкальное звучание. Наверное, такое же мощное, как и у контрабаса, принадлежащего Вадерпалю, такое же загадочное, как звон железных сюрпризов из стола Вадерпаля.

Я с замиранием сердца на цыпочках приближалась к двери его кабинета и слушала, как он играет на своём потрясающем контрабасе. Моя душа уносилась туда, где бродили величественные призраки эпох и времён, где рокотали века и рождались звёзды, где открывалась завеса предстоящих свершений, грядущих катаклизмов, мне казалось, я видела будущее и слышала прошлое. Я была переполнена музыкой Вадерпаля, я жила величием его творчества, он исполнял многое, что сам придумывал, и это ещё сильнее очаровывало.

Этого великана с добрыми синими глазами, умеющего широко улыбаться, я с горячей верой детского сердца считала в музыкальной школе самым главным. В глубине души я полагала, Вадерпаль не спроста занимает самый просторный кабинет, имеет самый огромный музыкальный инструмент, и обладает самым большим выдвижным ящиком в самом большом рабочем столе. И сам богатырский внешний вид Вадерпаля указывал мне на то, что да, это он, Вадерпаль, а не директор, и не завуч, является хозяином. Пусть говорят, что тут есть руководители. О, нет. Главное то, чего никто не знает: управляет всей этой сказкой – Ва-дер-паль. Он властелин сокровищ, которые здесь на каждом шагу, он повелитель тайн, которые буквально витают в воздухе. И это не просто сольфеджио или дуэты, гаммы или академические концерты. Это гораздо большее: тайна тайн.

Чуть ли не каждый день я с восхищением созерцала сокровища Вадерпаля. Я подходила к заветному столу, вскарабкивалась на высокий стул, и, болтая ногами, выдвигала, наконец, огромный деревянный ящик. Чего только тут не было! Мне было неизвестно предназначение некоторых предметов, но их обилие, их сверкание, или, напротив, пыль, ржавчина, всё невообразимым образом воздействовало на мою впечатлительную натуру.

Я обожала карандаши, с обратной стороны которых выглядывал ластик. Ими можно было стирать то, что нарисовал на бумаге. Мне нравились старые дверные замки разного калибра, десяток больших и маленьких ключей, перемешанных с другими вещицами, а ещё блестящие винтовые стержни с красивыми рукоятками, позже я узнала, что они называются «штопоры», коллекция сломанных наручных мужских и женских часов, с ремешками и без них, был там самиздатовский миниатюрный фотокалендарь с портретами Сталина на каждой страничке, точилки, парафиновые свечи, фонарики, спички, перьевые ручки, блокноты, компас, и даже театральный бинокль и несколько премаленьких игрушечных машинок, а также фигурки оловянных солдатиков. Находились там и совсем непонятные мне охотничьи принадлежности, а ещё гайки, гвозди, кнопки, железный молоточек, плоскогубцы, почтовые марки. И много чего другого. Всё это пребывало в состоянии хаотичной кучи, что придавало богатству в моих глазах ещё большую ценность.

Конечно, подобный многоценный клад досконально изучить можно было далеко не за один раз, а разве что за год. Вот как раз года и хватило для детального ознакомления с выдвижным ящиком стола контрабасиста Вадерпаля.

Периодически сюда, в моё отсутствие, когда Вадерпаль находился на работе в своём кабинете, добавлялись его богатырской рукой новые вещицы. Это доставляло мне потом, во время секретных набегов к Вадерпалю в его владения, огромную радость.

Конечно, тайну подобных путешествий я тщательно оберегала от взрослых.

Засыпая, я смотрела в окно, за которым обычно ничего, кроме снега, не было видно, но я тем не менее видела звёзды, небо, космос, вечность, всё то, чем был заполнен минувший день в поющих живых стенах музыкальной школы.

Утром я в валенках выходила на крыльцо школы и оказывалась в снежном туннеле. Снега накапливалось обычно выше уровня окон. Сугробы плотной стеной опоясывали школу, подпирали крышу, наглухо закрывали окна, вот почему и нельзя было разглядеть изнутри в окне ничего, кроме снега.

Учителя с помощью лопат прокладывали внутри снежной крепости дорогу к двери.

Конечно, в ту волшебную пору я хотела учиться музыке, разве могло быть иначе. Меня привели на прослушивание. Я как можно громче спела свою любимую песню «Чёрный кот». Все почему-то засмеялись. Мне казалось, я красиво пела. Ведь такую замечательную песню петь некрасиво просто невозможно. Я была уверена, меня зачислили в первый класс «музыкалки» именно потому, что я спела про чёрного кота. «Жил да был чёрный кот за углом, и кота ненавидел весь дом…»

В новой квартире на следующий год мы поставили сверкающее чёрное пианино. Несколько лет мне предстояло разучивать пьесы. Теперь это был труд. Сказка закончилась.

Но вот ощущение счастья, восторга, тайны, всего того, что я каждый день переживала в свои семь лет на протяжении года, в окружении той непередаваемой атмосферы, той таинственной жизни музыкальных звуков, всё это не прошло бесследно. А как бы наложило восхитительный отпечаток на дальнейшую жизнь, оставило в душе какое-то неизъяснимое сияние чистоты и радости.

## Новогодние приключения

Мы вышли на прогулку. А ещё в магазин. Покупать мне подарок. Ведь у меня шестьдесят второй день рождения. Да и Новый год ночью. Как тут без подарка.

2021-ый на смену 2020-му. Люди по такому случаю теперь говорят так: с отступающим!

В городе почти демонстрация – народу! Все оживлённые, настроение приподнятое, праздник.

Тепло. Плюс шестнадцать. Пахнет весной. Солнце. Небо ясное. Крымский Новый год.

На площади Ленина украшенный гирляндами и лампочками новогодний пластмассовый треугольник, чуть ли не выше Дома правительства. Это как бы ёлка. Почти.

В магазине «Ева» мне повезло с подарком. Вместо одного крема для лица дали два за полторы цены, акция.

Напротив «Евы» на скамейке сидит Дед Мороз. С мешком. Посмотрел на нас и что-то крикнул. То ли «шире круг», то ли «шире шаг». Думаю, надо ускорить шаг, чтобы не приставал со своей рекламой. «Пошли, пошли», – тороплю, а сама шаг ускоряю. Оборачиваюсь, вижу – сын остановился. Ковыряется в своём ботинке. А, понятно, что ему Дед Мороз кричал. Шнурок развязался. Я с благодарностью смотрю на Деда Мороза. Спасибо, думаю, за внимание к человеческим проблемам.

В телефоне – пропущенный звонок. Ё-маё! Курьер! Подарок же от дочери мне привезти сегодня должны! Ну, всё, проворонила, доставку перенесут, и я останусь в свой день рождения без дочкиного подарка. Набираю курьера. «Ой, я уже уехал из вашего района, еду в другую сторону, на следующий заказ, – говорит жалобно, извиняется. – Вы не ответили, я звонил вам. А возвращаться – это, понимаете, неудобно, мне ещё в контору надо за зарплатой. Если опоздаю в контору, то без денег останусь». Что поделать, думаю, лучше я – без подарка, чем человек без зарплаты. «Ладно, пусть будет, как будет, – говорю курьеру не без сожаления в душе. – С Новым годом!». Он обрадовался, благодарит. Мне тоже как-то весело стало. За человека порадовалась. Да, без подарка в день рождения – вроде неинтересно, но разве не подарок – сделать приятное другому человеку. Тем более у меня есть на сегодня уже один подарок, от сына. А от дочери тогда четвёртого января. Будет ещё один повод вспомнить про свой день рождения.

Нагулялись по аллеям парка. Идём домой. Праздничное состояние вокруг не унимается. Все Новый год ждут с неубывающим хорошим настроением, с покупками в руках, каждый спешит куда-то. Людей по-прежнему много. А где-то во дворах уже, слышно, постреливают этими, всякими, взрывными устройствами праздничными.

Идём мимо заполненной людьми остановки. Сын оглядывается, один раз, другой. Я тоже оглянулась, вижу, в толпе выделяется парень молодой – чернявый, смуглый, высокий, будто на нас смотрит, громко говорит что-то кому-то. Алексей замедляет шаг, снова оглянулся. Я ему: «Да что ты всё оглядываешься. Он по телефону говорит. Это не к нам». Но всё же останавливается и возвращается к парню. Оказывается, к нам, Алексей не ошибся. Парень протягивает ему наполовину опустошённую двухлитровую бутыль с пивом: «Выпей за моего сына!»

Я со стороны молча смотрю на чужое, отпитое незнакомым человеком, пиво, в моей голове – туча беспокойных мыслей о вирусах и заразе.

«Неужели он притронется к бутылке, неужели согласится пить из горлышка, из которого только что пил неизвестный человек, бр-р».

Алексей смотрит на пиво и говорит: «Это что, пиво?»

«Ну, конечно, пиво, а что же ещё, – возмущается парень. – Да ты выпей. Выпей. За сына!»

Алексей берёт бутылку, делает глоток.

Парень в восторге говорит: «Во-от! Видишь. Здорово!». И с обидой добавляет: «А то, эти, в автобусе, никто не захотел».

Мы уходим. Я оглядываюсь и улыбаюсь парню. Он тоже провожает нас взглядом. В его красивых, восточных глазах – счастье. Он подмигивает мне и что-то говорит ещё своё, счастливое. Я понимаю, что у него сегодня родился сын. Я больше не думаю о вирусах и заразе. Фиг с ней, с заразой.

Мы идём дальше, у меня замечательное настроение. Хорошо от того, что стал причиной того, что стало хорошо другому человеку. Тут, правда, не моя заслуга, а моего сына, но я избавилась от плохих мыслей о заразе, я улыбнулась тому парню, а он мне, мы поняли друг друга, ведь у него родился сынишка. Я чувствую себя причастной к счастью этого парня и его новорождённого сына.

У меня сегодня день рождения. Как много подарков за один день. Как много приключений.

Родиться в Новый год – это, пожалуй, самое интересное приключение, длиною в целую жизнь.

## Крутой дворник

Крымская осень так долго сохраняет тепло, что и в октябре можно, не боясь простуды, сидеть на скамейке под тёплым солнцем и листать книгу. Полчаса свежего, пронизанного солнечным светом, воздуха – что может быть лучше.

Когда чуть ли не каждое утро ты отдыхаешь на скамейке в одном и том же месте, то имеешь возможность заметить того человека, которого многие как бы не видят. А тем не менее этот человек тут, в сквере Республики, рядом с величественным зданием Госсовета, играет важную роль, и является он, можно сказать, неофициальным директором этого самого сквера. Седой, лет семидесяти, крепкий загорелый старик в оранжевой жилетке дворника с раннего утра и до самого обеда чистит тротуарную плитку, метёт, скребёт. Иногда рядом с ним останавливаются знающие его прохожие и ведут беседы, слушателем одной из которых я невольно и оказалась.

– Дядя Петя, здравствуйте, как дела, рада вас видеть, – к дворнику подошла худощавая женщина лет сорока, в джинсах и спортивной куртке, с пустой хозяйственной сумкой в руке.

– А, привет-привет, племянница! – дворник опёрся на свою метлу и приготовился к разговору.

По моим наблюдениям, племянниками он в шутку именовал тех, кто его называл «дядей».

Итак, они разговорились, и Клава (так к ней обращался дядя Петя) спросила, не знает ли он, где есть свободное место дворника.

Дядя Петя был отлично осведомлён, где как платят дворникам, где какие льготы, о чём охотно поведал Клаве. Зарплата – восемнадцать тысяч рублей, сообщил он.

– Сходи в парк возле Куйбышатника, там на работу берут. Походи по другим паркам, загляни в Тренёвский, в Шевченковский, там есть шансы. Поспрашивай.

Он сообщил, что его рабочий день с шести утра до двух часов дня. А встаёт в четыре утра.

Слово за слово, и вот уже дядя Петя вспоминает интересные случаи.

– А то повадились сюда ездить эти, чиновники. Сама понимаешь, люди они важные, в пиджаках. Депутаты, или там ещё кто. А мне, знаешь, всё равно. Каждый посетитель сквера – это рядовой гражданин, с одинаковыми правами и обязанностями. А потому изволь быть как все: не мусорить. А они повадились. Подъезжают на машинах то один, то другой, выходят с набитыми мусором пакетами, и тащат сюда, ко мне, в урны! Из дома-то, видно, неохота идти до местного мусорного бака, им проще нырнуть в машину и – сюда, в центр, на свою высокопоставленную работу, а по пути и мусор в каком-нибудь парке закинуть в урну. Представь. Пришлось охоту объявить. Не так давно – тормозит машина, выходит один такой, открывает багажник. Я наблюдаю. Ага, пакет, значит, с мусором. Идёт прямиком к урнам, вон, возле каждой скамейки. На меня и не взглянул. Уверенно, будто бюллетеней мешок в урну для голосования несёт. Э, гражданин, притормози. Я ему мозги и вправил. Я ведь тридцать лет торговал запчастями, умею разъяснительные разговоры проводить. Объяснил культурно, что так делать нельзя, и пусть обратно уносит свои картофельные очистки. А если увижу ещё раз с его торбой, то на смартфон занесу, а фотографии мне ребята помогут (есть такие) переправить на самый верх, туда, главе Республики. Припугнул, словом. Надо отдать должное – он понял с первого раза. Извинился и двести рублей мне выдал. Я ему на это сказал: на эти двести рублей – и бутылку водки не купишь. Он просит: только не надо жаловаться никуда. Я, говорит, пост занимаю в городском Совете, мне неприятности не нужны. Я ему напоследок сказал: передай всем вашим, чтобы впредь никто не вздумал ездить сюда с мусорными мешками. Скажи: дворник крутой.

– И что, больше он не появлялся? – поинтересовалась Клава.

– Приезжал один раз. Но уже без мусора. «Я на работе рассказал про крутого дворника. Ребята решили: ты мало ему предложил». Улыбается. И сто рублей вынимает. Добавил, значит.

– Да, бывает… – сказала Клава.

– А ты, Клава, походи, позаглядывай в парки, где-то и найдётся работа.

– Надо попробовать. Ну, счастливо, дядь Петь, пойду дальше.

Клава улыбнулась.

Я тоже улыбнулась. И мне пора идти дальше. Сегодня у меня не получилось почитать свою книжку, да, бывает…

## Хрупкая дружба


Я услышала хлопанье крыльев близко над головой, и через секунду на перилах моего балкона сидел голубь. Он смотрел, склонив голову, мне в глаза. Я замерла с мокрой простынёй в руках, боясь спугнуть птицу. Не хотелось, чтобы голубь улетел от меня без угощения.

– Подожди, не улетай, сейчас я тебе хлеба принесу, – сказала я вежливым голосом.

Процесс развешивания белья пришлось отложить.

Видно, приветливая интонация помогла, и голубь дождался моего возвращения. Он внимательно наблюдал, как я крошу хлеб, но близко не подходил.

Хлеба он наелся, лишь когда я оставила его одного и ушла.

С этого дня началась наша дружба. Вместе со Смельчаком, такое имя я ему придумала, прилетала его подружка. Её я назвала Малышкой. В отличие от своего крупного, солидного кавалера Малышка была стройной, изящной барышней. Красотой оба не блистали, рядовые, сизые, но зато у Малышки спинка помимо обычной голубиной окраски высвечивала белыми вкраплениями.

Мы договорились с ними, что обедать они станут не на перилах балкона, а на кухонном подоконнике. Мне так удобнее. Они не спорили и стали частыми гостями. Остатки каш, старый хлеб, недоеденные салаты и прочие объедки – всё у них шло в ход. Прилетали они по нескольку раз в день и топтались по жестяному подоконнику. Очень скоро в их компанию стали напрашиваться воробьи, появились и новые голуби.

Смельчака от чужих я научилась отличать. У Смельчака была неестественно вывернута вследствие давней травмы лапка. Он был не только смелый, но и весьма напористый голубь. Чужаков он вытеснял с подоконника, напирая на них грудью и угрожающе хлопая крыльями. После того, как те улетали, с балкона к Смельчаку перебиралась Малышка, и они поедали лакомства. На юрких и крайне нахальных воробьёв, ворующих у них из-под клювов крошки, внимания уже не обращали.

По утрам теперь я слышала сквозь сон дребезжание наружного подоконника. Мои новые друзья явно удивлялись, как можно так долго спать, когда вовсю светит солнце, а мир наполнен птичьим пением.

Наверное, голуби считают нас, людей, крайне глупыми, думала я. В их понимании люди совершенно не ценят эту прекрасную, полную света и радости, жизнь. Ведь если бы знали цену этой жизни, просыпались бы вместе с восходом солнца и тоже пели бы песни, как делают это они, птицы.

Я поднималась и шла их кормить. Я понимала, наша дружба очень хрупкая, вот-вот, и кто-нибудь сломает её. Основания таким предчувствиям были. Жить в городе в пятиэтажном доме – не простое дело. Надо уметь ладить в первую очередь с людьми, ведь их так много вокруг. Пожалуй, не меньше, чем птиц в небе. Ладить с людьми – это ведь не менее важно, чем кормить птиц или кошек.

Ну вот, мои предчувствия очень скоро сбылись.

Однажды, когда я возвращалась из магазина домой, меня окликнул сосед с первого этажа.

– Галина, – позвал он меня в открытую форточку и помахал рукой.

– Здравствуйте, Николай, – сказала я. – Как ваши дела?

– Потихоньку, – ответил он и тут же сказал то самое, чего мне так не хотелось услышать.

– А вы не знаете, кто это у нас тут крошки под моим окном бросает? – сказал Николай.

Я оценила его деликатность, под которой он замаскировал обращённое ко мне обвинение в размножении мусора. Конечно, он прекрасно понял, кто именно устроил голубиную провокацию. Мне осталось вздохнуть и честно подтвердить вслух его тайные подозрения.

– Это я кормлю голубей на своём подоконнике, – сказала я.

Я знала, сосед трепетно относится ко всему, что касается территории под его окнами. Он расстраивается по малейшему поводу, а таких поводов жизнь ему подкидывает достаточно. Шумные детские игры или те же припаркованные «бессовестными нахалами» чужие автомобили вплотную к подъезду, аккурат под кухонным окном Николая. Это его так расстраивает, что он выходит на крыльцо и громко возмущается, а то и вступает в перепалку или с детворой, или с владельцами машин. Он даже нагромоздил под своим окном несколько крупных булыжников, как грозное «нет» стихийным автостоянкам.

– Больше этого не повторится, – твёрдо сказала я.

Впрочем, не без грусти.

Мне не хотелось терять дружбу с моими Смельчаком и Малышкой. Но спокойствие другого человека всё же стояло выше голубиного счастья.

Николай остался доволен ответом.

И действительно, больше сверху ничего под его окно не сыпалось, и птицы больше не устраивали возню и потасовки между собой в борьбе за место на моём званом обеде. Всё, обеды закончились.

Но, ах, как горько было видеть мне через кухонное стекло их вопросительные взгляды, они топтались по вымытому мною, чистому подоконнику, в их глазках-бусинках я читала разочарование моим предательством. Ты нас приручила и бросила, как бы говорили они мне. Они ещё довольно долго прилетали на мой, отныне всегда пустой, и более не гостеприимный подоконник.

Моё сердце сжималось при их появлении. Они вновь и вновь удивлялись отсутствию угощений и вопрошающе заглядывали в окно.

– Я дала слово, что не буду мусорить, – говорила я им, но они не хотели меня понимать.

Сидя за своим утренним кофе с бутербродом, я не могла выдерживать их взгляды. Я задёргивала шторы.

Как и раньше, я выносила в дальний угол двора, к мусорному баку, нехитрые угощения для местной живности. Прибегали по обыкновению коты, налетала туча голубей, но среди них я не видела своих, теперь уже бывших, друзей – Смельчака со сломанной лапкой и его подругу Малышку с пёстрой спинкой.

## Самое лёгкое время

В день пенсии она покупала вкусненькое.

– Может, пиццу? – предложила мужу на этот раз.

Он сказал, к её удивлению, «нет»:

– Давай после всего этого…

– Чего «этого»?

– Ну, референдума ихнего… Я нервничаю. Не до вкусненького. Вот когда станет известен результат, тогда и…

– О-о-о! – она рассердилась. – Опять за своё.

– Да, – сказал он и отвернулся к стене, накрывшись подушкой.

Она сняла с его головы подушку и сказала, глядя на седой затылок:

– Как ты не хочешь понять, молиться на власть бессмысленно. Развалится Союз или не развалится, как там, на референдуме, проголосуют, какая будет власть, значения не имеет, потому что по большому счёту ничего не изменится.

Подумав, добавила:

– Главное, чтобы пенсию платили. Без пенсии остаться – это, конечно, ни в какие ворота.

Он молчал. Было слышно, как за стеной у соседей играют на пианино. С улицы доносились чириканья, голоса людей, шум машин. Солнечное пятно ползло по стене, перед самым его носом, внутри солнечного луча копошилась пыль. Он сморщился и чихнул.

Она подождала, и продолжила:

– Чем молиться на власть, так лучше Богу молиться. Только Он нас защитит, если захочет. А не захочет, и ладно.

Она передохнула. Он по-прежнему молчал и не шевелился.

На самом деле, она питала некую надежду на чудо. Она именно так и думала – будет чудом, если там, на самом верху, в их властных коридорах, произойдёт нечто неожиданное, чего давно-давно не случалось. А какое именно чудо, она по-настоящему толком не понимала. Больше всего ей хотелось убедить мужа перестать переживать, не думать об одном и том же, не ворошить в голове навязчивые мысли. У него была чуть ли не паническая боязнь перемены власти.

Она устала видеть его унылое лицо с тенью тревоги, со следами в глазах невысказанных страхов за будущее.

Они стали часто ссориться в этот, как оба считали, тяжёлый период приближения референдума. Он убеждал жену, что нужно и важно быть патриотом своей страны, которую надо сохранить во что бы то ни стало, – она отмалчивалась.

Он злился и уходил на утреннюю пробежку. Под хруст камешков под ногами соблюдал дыхание и раздумывал над доводами, которые приведёт ей в следующем разговоре.

Знал, что пока он тут, в одиночестве, посреди парковых аллей, возле блестящей озёрной глади, она – в церкви. Он считал ненужным делом ходить на церковные службы. И подсмеивался над её, как он говорил, фанатизмом. Она объясняла ему, что это его ошибка, без церкви он превращается в тёмного человека. Зато ты просветлённая дальше некуда, отвечал он.

– Пусть будет так, как сейчас. Нам не надо нового. Если случится какой-нибудь переворот, то всё рухнет и страна затрещит по швам. Ты этого хочешь? Ты ведь сама сказала, что не хочешь остаться без пенсии, – говорил он, возвращаясь с пробежки, его футболка была влажной, а лицо раскрасневшимся.

Она спешила к его приходу вернуться из храма, они появлялись дома почти одновременно. Она варила кофе. Ставила на стол капустный салат, яйца всмятку, вазочку с печеньем.

– Права ты или не права, какая разница, – говорил он, выходя из душа. – Из двух зол надо выбирать меньшее. И учти, либералы – это нанятые Западом враги. Мы там, на Западе, никому не нужны. Их конечная цель – уничтожить страну. Так было во все времена. А потому…

Он садился за стол, ел салат, поглядывал на её, склонённую над тарелкой, голову, и говорил:

– А потому в нашем случае самое оптимальное – поддерживать действующую власть.

Она не отвечала и глаз не поднимала. Её задумчивость ему казалась враждебной.

Какое-то время оба молча жевали, и, наконец, после паузы, он продолжал:

– Ты жертва оппозиционных СМИ. Или тебя во враги народа завербовали?

Она сердилась.

– Напиши донос.

– Не говори глупости.

– Я же враг народа.

– Не цепляйся к словам.

Спокойно говорить о политике они не умели, а потому оба стремились поскорее свернуть неприятный разговор, но не всегда получалось. Иногда доходило до сильных разногласий, когда уже оба повышали голос, и говорили со злостью. В его голосе ей слышалась ненависть. «Какой же он совок, однако. Зомбированный телевизором, всей этой пропагандой», – думала она, и уже вслух называла его этими обидными словами. Он, конечно, обижался. И думал о ней тоже нелестно. И говорил ей тоже неприятные вещи. Они расходились по разным комнатам, она закрывала дверь и читала духовные книги. Он звал на кухню Пашина выпить под воблу по стакану пива, сосед ругал власть, и они расставались. У себя в спальне он включал телевизор и смотрел политические передачи.

Каждый день она ходила в церковь, ставила свечи, просила у Бога помимо прочего – победы «добрых сил». Она путала либералов с демократами, не понимала разницы между ними и не знала точно, кто лучше. Впрочем, думала она, лишь бы не эти, атеисты.

Он тоже был по-своему подвержен неким мистическим переживаниям. «Что-то есть», – говорил он, когда заходила речь о Боге. «Какой-то высший разум определённо над нами есть». Эта его позиция вызывала у неё улыбку. «Пусть хоть так, чем никак». Она надеялась, рано или поздно он когда-то тоже придёт к Богу, и тогда они вдвоём будут ходить на воскресные Литургии. Иногда он после некоторых колебаний, втайне от жены, заходил в ближайший к их дому храм, ставил свечу. Его просьба была обращена принципиально не к Богу, а к Высшему Разуму, у него, «Разума», он просил сохранить СССР.

Наконец, пришло время весны. Весна заявляла о себе тёплыми солнечными лучами в обеденное время, и хотя к вечеру снова тянуло зимней прохладой, никто на это уже не обращал внимания. Весна, весна, ах, как хорошо, это звучало в сердцах людей, читалось в их глазах, и, кажется, в каждом звуке природы.

Днём супруги гуляли в городском парке, взявшись за руки, смотрели с удовольствием на яркие краски весёлого неба, радовались первым зелёным травинкам на взрыхлённых чёрных газонах, и вдыхали запахи счастья, его вновь и вновь обещала эта заново нарождающаяся природа. По аллеям прохаживались пожилые пары, шли в обнимку влюблённые, на детской площадке пищали дети.

На прогулках оба имели обыкновение не говорить о плохом, тем более о политике, по вечерам о политике тоже молчали, это помогало спокойно уснуть. Она старалась после ужина поменьше выходить из своей комнаты, чтобы не слышать мужнин телевизор.

На референдум пошли порознь. Он с утра. Она после обеда.

Он следил за новостями и с нетерпением ждал, что скажут.

«Видишь, народ не хочет перемен!» – сказал ей ранним утром.

Он приготовился к пробежке, надел спортивный костюм, кеды, и перед тем, как выйти из квартиры, слушал в прихожей включённое на полную громкость проводное радио. Она, в тёмной косынке и длинной, «церковной», юбке, с сумкой через плечо, прошла к двери, мельком взглянула на его воодушевлённое лицо. «Мало ли, что хочет или чего не хочет народ. Нас снова обманут», – сказала она, и ушла на панихиду по умершему девять дней назад брату.

В подъезде он встретил Пашина, тот сказал: «Помяни моё слово, этот референдум – лукавое действо, страну будут валить».

Со временем он убедился, слова жены и соседа сбываются, затосковал, и перестал выходить из дома. Он лежал целыми днями лицом к стене, у него стало болеть в груди. Его отвезли на «скорой» в реанимацию, она плакала и просила у Бога дать мужу ещё пожить. «Ваш родился в рубашке. Ещё чуть-чуть, и было бы поздно», – сказал врач, и предупредил, второго инфаркта муж не переживёт.

А потом как-то незаметно и будто внезапно к ним пришло понимание, что ничего изменить нельзя, и ничто не зависит от их желания, и повлиять ни на что не могут ни они лично, ни Пашин, ни прочие соседи, ни дети с внуками в других городах, словом, никто, никогда – ни на что. И какой смысл говорить, обсуждать… Какой смысл мотать себе нервы, задавались вопросом, но не говорили о том вслух, они и без слов чувствовали настроение друг друга.

А потом они увидели, что летят вместе с Пашиным и многими другими, кого знают и не знают, в общем поезде. И этот поезд, чудилось им, давно сошёл с рельсов и на полном ходу спешит рухнуть то ли в пропасть, то ли в непонятное, как бы за мутным стеклом, будущее, а чей-то железный голос всё объявляет новые и новые станции: «выборы президента», «выборы депутатов». Впрочем, какая разница, что объявлял тот голос…

Время для них будто и стояло, и мчалось.

Как во сне промелькнули перед их глазами годы нищенства, подолгу не платили пенсии, пришли новые жизненные понятия – инфляция, новые русские, новые бандиты, и много всего нового. Она, втайне от мужа, стояла под храмом, в надежде на милостыню, опираясь на недавно подаренную ей палку. Если удавалось насобирать мелочь, то ковыляла за хлебом, а если повезёт, то покупала постное масло, или пачку чая. Как-то, идя из магазина, она слышала автоматную очередь, стреляли из мчавшегося на огромной скорости чёрного джипа. Люди бросились бежать, кто-то взвизгнул, мальчишки возбуждённо кричали: «Война!» Она тоже, насколько могла, заспешила, стуча палкой. Потом они с мужем, вместе с соседом Пашиным, ходили на место расстрела и смотрели из толпы на покрытые тряпками два трупа на тротуаре, третий труп был внутри искорёженной машины. «Мафия, разборки», – говорил Пашин, курил и качал головой.

Муж больше не говорил, за кого надо голосовать, да и она будто забыла про былое. Теперь он соглашался с ней, что надо молиться Богу, а не Разуму, и однажды пошёл вместе с ней на Литургию. В следующее воскресенье они снова шли вдвоём к храму, и теперь так было всегда.

Они думали о том, как быстро летит время, и вот, слава Богу, уже каждый месяц дают пенсии, стало чуть полегче, а что будет потом, потом… А потом, думали они, время будет лететь ещё быстрее, и станет тогда совсем легко, и это будет самое лёгкое время, и тогда наступит и их час, и что будет в этот час, они не загадывали. Оба теперь имели обыкновение обдумывать малейшие детали прошедшей жизни и, если вспоминали какой-то ещё не исповеданный грех, спешили покаяться на исповеди. Они находили друг в друге то, чего не видели в течение всей совместной жизни – это было нечто сокровенно-родное, близкое, чистое. «Это душа. Да. Это душа», – соглашались они со своими догадками, и говорили себе, что лишь теперь понимают, что значит «не чаять души друг в друге».

В одно из воскресений, когда они пришли из храма с утренней службы, то в подъезде узнали от Пашина, что тот – с выборов. «А что, снова выборы?» – сказали они. «А вы что, забыли?» – сказал сосед, вынимая из почтового ящика свежую газету.

## Послушание

Эту историю рассказала староста храма во время чаепития по случаю дня её Ангела. Речь шла о любви, верности, семейных отношениях, вот тут собравшиеся и услышали…

+++

Володю Бояринова пригласили к митрополиту. Секретарь пятидесятилетняя Екатерина Мироновна, с пуховым платком на плечах, начальственным голосом уточнила, быть у владыченьки надо завтра пораньше, до начала занятий, и уже больше не глядела ни на кого, продолжив печатание на машинке.

За спиной будто кто-то хихикнул. Володя оглянулся, тут сидели на стульях два немолодых священника, дремлющий дьякон, старик-монах, а в стороне, у двери, скучала девица с весёлым лицом и книжкой на коленях. Все молчали. В приёмной было тихо, только щёлкали клавиши печатной машинки. Девица смеющимися глазами взглянула на Володю, и он поспешно вышел, недовольный собою. Он знал, кто она – регент хора в их семинарском храме.

Он ждал исполнения одного заветного горячего желания. Месяц назад он просил митрополита о пострижении в монахи. Ему недавно исполнилось двадцать пять лет, он считал свой возраст вполне зрелым для начала отшельнической жизни. Его беспокоили мысли, что день, проведённый не в стенах монастыря, прошёл впустую, а он рискует в любую минуту предстать во грехах пред лице Господа. Грехом он считал чуть ли не всё в этом суетном мире – будь то неуместная улыбка девушки из церковной лавки, или громкий разговор семинаристов на паперти, – словом, то, что указывало, как он полагал, на проделки князя тьмы и отвлекало от духовной брани.

Он с неудовольствием наблюдал за своей жизнью, в которой то и дело обнаруживал греховные вожделения и духовные падения. Приводило в смущение, что на него, статного, видного, заглядываются женщины. С такого молодца иконы писать, высказалась уборщица семинарского общежития. Тяжело жить посреди соблазнов! «Спрятаться бы подальше от молвы и народа, поселиться в лесу, как Серафим Саровский!» – мечтал он.

– Усаживайся, рад тебя видеть! Сейчас Екатерина Мироновна чайку горячего принесёт, – добродушное настроение митрополита Стефана обнадёжило Володю.

Он счёл это хорошим знаком. В его воображении нарисовались картины будущих монашеских послушаний, благодатных молитвенных уединений.

Митрополит беседовал с юношей, наставлял в вере, но об иночестве речи не вёл. Напоследок позвал к себе домой на «личный разговор».

– Не по службе, – сказал как бы виновато.

Володя ушёл от владыки с подарком – бесценной для него толстой книгой святоотеческих писаний. Он считал себя недостойным приглашения в гости к столь высокому лицу, был этим озадачен, встревожен отсутствием ответа на его желание уйти в монастырь, но принудил себя к смирению.

– Накопилось много воспоминаний, будешь помогать, – сказал владыка весёлым голосом при встрече в митрополичьих покоях.

Впрочем, покоями это жилище можно было назвать с трудом. Бедность и теснота резали глаз. Продавленный диван, выкрашенные синей масляной краской стены с иконами, дощатые, без ковров, полы, облезлый шкафчик без стёкол с прогнувшимися под тяжестью книг полками.

Скромность обстановки Володе была по душе, как один из признаков, по его мнению, подвижнической жизни хозяев.

Митрополита Стефана знали в народе как человека неприхотливого. Известно было, что в своё время он, будучи иеромонахом, противился высоким назначениям, считая себя недостойным, но из смирения и ради послушания подчинился решениям церковного руководства. Однако и в сане епископа не оставил правила жить в простоте. Предпочитал ходить пешком. «Волгой», подаренной епархиальному управлению именитыми духовными чадами, пользовался редко, и даже в приходы по области, случалось, ездил на рейсовом автобусе. Он был любим многими за непоказное милосердие. Нередко под окна его дома приходили люди в надежде на помощь, и эту помощь вскоре получали.

Володю усадили в углу комнаты за письменным столом, дали чистую тетрадь, школьную перьевую ручку, чернильницу, прислуживала пожилая монахиня в чёрном одеянии.

Писал он грамотно, аккуратно, чем ещё больше угодил наставнику. Тот в заплатанном подряснике, маленький и тощий, похожий скорее на простолюдина, чем на архиерея, прохаживался по залу, поглаживал седую бородёнку и неспешно вёл повествование. Детские годы, отягощённые скорбями – ранней смертью родителей, болезнями, голодом, деревенским тяжёлым трудом…

Подошло время ужина, владыка выглянул за дверь и велел позвать Ольгу. Через минуту она вошла. Бросила в сторону гостя быстрый взгляд из-под светлой косынки и как бы в раздумье остановилась, но митрополит тут же её подбодрил:

– Да что же ты, будто не у себя дома.

Ростом она была не высока, фигуры не имела вследствие худобы. Лицо с неправильными чертами так же было маловыразительно, хотя и не безобразно. Курносенькая, с бледными тонкими губами и каким-то особым, вроде как озорным, выражением лица… Так, девочка-подросток. Тем не менее, штапельное удлинённое платье-трапеция в бело-синюю клетку, с широкими до запястий рукавами, с отложным белым воротником, очень шло ей. В этом же наряде она была накануне в епархиальной приёмной, Володя вспомнил и платье, и смеющиеся глаза.

Владыка улыбнулся приблизившейся к ним Ольге и сказал, обратившись к Володе:

– Супруга умерла, когда нашей дочери и семи лет не было. Я же, вдовец, вскоре монашество принял. Ольгу вырастить помогла моя родная сестрица, видел ты её. Уже как пять лет тоже постриглась.

Подошла сестра с уставленным чашками подносом в руках. После того, как владыка произнёс положенные перед трапезой молитвы, заняли места за обеденным столом посредине комнаты. Перекрестившись, молча попили чая. Володя глаз не поднимал.

На десятый день совместных трудов митрополит открыл истинную причину высочайшего внимания к нему.

– Я ведь, друг мой, мечтаю на тебя послушание возложить. Уж как воспримешь, ох-хо-хо… Надо бы… – он вздохнул, задержал на семинаристе взгляд, и после паузы продолжил дрогнувшим голосом. – Понимаешь ли, дружочек ты мой, хорошо было бы пойти навстречу нашей просьбе.

«Почему он так говорит?» – предчувствие беды вдруг ударило юношу по сердцу.

А владыка внезапно заплакал и опустился перед ним на колени.

Володя в ужасе поднялся со стула и стоял неподвижно, не зная, что и думать. И тут он услышал такое, что повергло его в растерянность и трепет.

– Ах, если бы, дружочек, ты согласился стать достойным супругом для моей дочери.

При этих словах владыка взглянул на Володю умоляющими глазами.

Семинарист хотел отшатнуться, убежать, ему чудилось, он видит дурной сон, но робость и страх сковали его. Он не шевелился, как будто остолбенев, и не отрывал глаз от говорившего.

– Дочь, можно сказать, старая дева, вот-вот третий десяток разменяет. Старше тебя, но это не беда, а может, и к лучшему. Так мне думается… Не находилось все эти годы для неё человека, который пришёлся бы ей по сердцу. Сколько я молил Бога…– митрополит обтёр платком лицо и бороду и поднялся с колен. – А где-то полгода назад она, возьми, да и, как снег на голову, выбери тебя, Володя. Уж не знаю, почему, откуда такое желание. Где она успела тебя заприметить. Думаю, на службах церковных, где же ещё… Уж я с ней и так, и эдак, нет, твердит, никого другого мне не надо. Не скрою, однако, я рад её выбору, ты человек благородного характера.

Митрополит снова с мольбою взглянул в глаза продолжавшему молчать Володе.

– Поразмышляй на досуге, обдумай, не спеши с выводами. Помолись. А потом и придёшь, скажешь. Ступай, дружочек. С Богом.

Когда гость дрожащей рукой потянул на себя дверь, владыка его окликнул.

– Погоди… Что ещё хотел сказать. Тебе учиться дальше надо. В Духовной академии. Понял, дружочек? Не в монастырь, а в Академию! С твоими дарованиями, кому, как не тебе, богословскую науку осваивать.

Тут архиерей осенил юношу благословляющим жестом.

– Учиться поедешь независимо от того, женишься или нет. Одно к другому не относится. Господи, помилуй мя, грешного…

Перед сном, после молитвенного правила, дочь, которая уже знала, что у папы состоялся наконец главный разговор, зашла на отцовскую половину пожелать спокойной ночи. Помедлив, спросила с обычной, как бы беспечной, улыбкой:

– Что же он сказал?

– Пусть поразмышляет, помолится, а там, даст Бог, и обвенчаетесь.

Она вышла, улыбаясь. Засыпая, слышала шорохи за дверью и разговоры о будущем Ольги.

Володя в ту ночь не мог уснуть. Рядом на общежитских койках спали товарищи. За окнами сияла луна, пылали звёзды, небосвод переливался и завораживал красотой, всё в природе, кажется, говорило, что жизнь, не смотря ни на какие события, чудесна, и кто-то назойливо зудел в ухо: «Горько!» Под утро он задремал и увидел себя за свадебным столом, рядом улыбающуюся Ольгу и весёлого митрополита. Кричали «Горько!». Проснувшись, будто от внезапного толчка, в предрассветных сумерках, Володя ощутил такое сиротство, такую безысходность при воспоминании о случившемся, что первая мысль была бежать из города. Но разве можно убежать от Бога? Ведь это Господь попустил искушение, как Иову многострадальному, подумал он, а значит… А значит, надо молиться. Вот и владыка велел молиться.

Но дальше лежать в кровати, думать, мучиться, страдать, сомневаться … – о, нет, больше ни минуты он не мог терпеть такое положение. Он быстро оделся и, пока все вокруг ещё спали, поспешил к митрополиту, надеясь успеть застать его дома. Шёл он с решительным намерением сказать «нет».

Быстро разгорающееся утро золотило стёкла домов, переливы птичьего пения разносились под небесными сводами. Город шелестел весенней листвой. Фигуры дворников в больших грубых фартуках кланялись прыгающим в их руках мётлам. Первые трамваи позвякивали и медлили на поворотах, будто в сонном забытье. Тишина и покой обещали скоро уступить место гулу людских забот. Вот и знакомый палисадник с побелёнными деревьями, одноэтажный бревенчатый дом с высоким облупленным крыльцом.

Сердце Володи застучало. «Как я скажу «нет», да как же, не смогу», – растерянно думал он в крайнем волнении.

Тётушка проводила его в крохотную комнатку без окон, с единственным стулом и образами по стенам. Тускло мерцала лампадка.

– Жди, владыченька закончит молиться, выйдет, и тогда… – шёпотом сказала ему провожатая на ухо и удалилась, перебирая в руке длинные вязаные чётки.

Было слышно, как заскрипели под её ногами половицы в соседней комнате. Послышался стук входной двери, прохладный воздух с улицы пробежался ветром по дому.  Дверь в келью от сквозняка приоткрылась, медленно поплыло облако умиротворяющего аромата ладана, донёсся знакомый тихий голос молящегося человека. Боже мой, что это была за молитва, Володя обмер. Это была не молитва, а горький плач попавшего в беду. Он жаловался Богу на самого себя, жалел дочь, жалел юношу Владимира… Виноват я перед ним, говорил винящийся, наложил послушание свыше его сил. Ах, горе мне, гореть в аду, зачем я так поступил. Но что же делать, ведь так жалко её, бедная моя Ольга, бедный Владимир, бедный я…

Володя с обречённостью смертника поднялся, постоял с минуту, не зная, что дальше делать. Его губы нервно кривились. Потом, колеблясь, правильно ли поступает, сделал над собой усилие и на цыпочках вышел из комнаты, пробрался через сумрачную прихожую мимо пустой вешалки, и оказался на свету, на чистом воздухе, под звоном небес. И пошёл быстро прочь, не оглядываясь.

Пролетела неделя тишины, затем другая, третья… Он ходил на занятия, в сердце и уме было – угроза предстоящей женитьбы. Подвиги, о которых читал в житиях святых, теперь не для меня, с горечью думал он. Прощай, целомудрие, прощай, чистота. Его продолжали точить помыслы бросить учёбу, вернуться в посёлок к родителям, которые до сих пор не могли смириться с чуждым для их советского мировоззрения религиозным выбором сына. «По стопам прадеда-дьякона пошёл, увы», – оправдывались перед соседями.

Володя молился, а когда становилось невмоготу, и сомнения раздирали душу, вспоминал плач архипастыря в то утро, и тогда душа болела заново, но теперь не за себя.

Он на какое-то время успокаивался, каялся в малодушии, но печаль вновь давила сердце.

Тем не менее, жизнь, молодость и радость бытия брали своё. Постепенно он стал осваиваться с положением «жениха» и привыкать к судьбе «без монашества».

Начались экзамены, которые, как и все годы учёбы, сдавал на «отлично», и как-то улеглось в душе, а потом подошло то самое страшное, как он считал, время последнего, решительного шага. Не ради потакания личным желаниям, а для блага других людей, говорил он. «Ведь это и есть жизнь по заповедям Господним, жертвовать собою во имя Христа». «Сам Бог послал  испытание». Он «провидел» новую жизнь, полную страданий, лишений, горестей, именно такой представлялась семейная стезя, ведь то, что кажется счастьем для мирянина, есть пагуба для монаха, думал он. Себя он по-старому мнил чернецом до гробовой доски.

У Благомировых с тех пор, как Володя ушёл, его ждали каждый день как желанного родственника.

Ещё только он подходил к их дому, как его приметила Ольга, она имела обыкновение в эти недели выглядывать в окно. Вспыхнув, она задёрнула занавески, бросилась к иконам и, на коленях, зашептала о помиловании.

Володя не успел позвонить, дверь открыли. Сестра-монашка с удивлением взглянула на семинариста и, протягивая конверт, сказала:

– Легки на помине. Я как раз к вам собралась. Владыка поручил письмо передать.

Архиерей писал, что снимает с Володи тяжёлое для него послушание женитьбы, и возлагает всё на волю Божию. Заканчивалось послание слёзным покаянием и словами о Страшном Суде, ожидающем таких грешников, как он, убогий Стефан Благомиров.

Прочитав этот текст, Володя понял, уж теперь действительно для него всё решено, и жениться он просто обязан, потому что не хочет стать причиной горя благочестных, великодушных людей.

Тётушка в это время испытующе глядела на него, как бы спрашивая, что же узнал из письма. Монахиня видела, как удручён в последнее время брат, знала, тот сильно жалеет о своём, как говорил наедине с ней, нелепом сватовстве, и усиленно молилась о благополучном исходе затеянной им истории.

Она впустила пунцового от волнения визитёра к архиерею.

Теперь не владыка, а Володя встал на колени, сбивчиво извинялся за долгое молчание, говорил, что не желал никого обидеть, а в заключение произнёс главное: просит руки Ольги.

Владыке понравилась деликатность жениха, не сказавшего ничего о воле высокопреосвященного, а просившего как бы от себя, без привязки к известным им обоим особым обстоятельствам. «Стерпится – слюбится!» – с облегчением подумал родитель, и все его былые переживания исчезли. Тотчас пригласили Ольгу.

Она вошла быстрым шагом, без церемоний, не скрывая радости в глазах, и отец благословил молодых.

«Молим Тя, Госпоже наша, даждь нам житие безгрешно зачати и родити плоды покаяния!» – известную ему молитву Володя в эти дни прочёл новыми глазами и счёл своевременной находкой за слова о безгрешном зачатии не каких-нибудь там лялечек, отметил он, а зачатии истинного и вечного –  плодов покаяния. «Никаких других зачатий быть не может!» – подумал применительно к себе.

Визиты в дом будущего тестя возобновились. Владыка вновь диктовал мемуары, а потом в гостиную входили известные Володе домочадцы, в семейном кругу чаёвничали. Он с внутренней скорбью отмечал радость на лице невесты. Впрочем, старался не смотреть на неё. За столом их усаживали нарочно напротив друг друга, чтобы могли встречаться глазами. Эту хитрость придумала тётушка. Но напрасно: они избегали всего, что могло сблизить. Она, вероятно, по девической робости, он – по искреннему нежеланию.

Он не видел ничего праздничного или обнадёживающего в том, что сейчас происходило. Перспектива поездки в столицу обещала, по его убеждению, массу новых неприятностей. «Суета сует поглотит меня! Боже-Боже, какие сети жуткие уготованы мне!» – сетовал в минуты уныния.

Распорядок дальнейшей жизни уже был расписан. Усадив однажды детей на диване, владыка расположился перед ними на стуле, и кротким голосом рассказал, что будет дальше.

– Дети, – говорил он ласково, с умилением глядя на них.– Скоро вы станете законными супругами. Господь да не лишит вас милости. После венчания съездите дня на три к твоим родителям, Володя.

Владыка не так давно выпытал у юноши историю разногласий с отцом и матерью – «из-за религии», не удивился услышанному: «В такое время живём, это всё понятно…»

– Ну, а после хорошо бы медовый отдых у моря… А там и на учёбу… Да благословит вас Господь многочисленным потомством.

Владыка прослезился, когда дети встали на колени со склонёнными головами под благословение. Володя закрыл глаза, сдерживая слёзы.

Положенные по закону юридические процедуры, а спустя время необходимые мероприятия для сочетания законным браком Бояринова Владимира и Благомировой Ольги прошли благополучно.

Ничто не омрачило праздника. Ольге у знакомой портнихи пошили очаровательное белое платье. Этот сверкающий шёлк много лет назад был подарен Ольгиным отцом её матери.

Русые косы невесты тётушка уложила в виде короны и покрыла фатой. Светлые туфли с крошечными бантиками выглядывали из-под пышного подола, его Ольга поддерживала, поднимаясь по ступеням в храм, и осторожно ступала во время венчания. Володя, одетый в свой единственный, тщательно им отутюженный, костюм, как и она, вёл себя так же чинно, всё делал правильно, и вежливо смотрел на лицо будущей супруги, когда того требовал протокол.

Всё для него проходило как во сне. Праздничная толпа вокруг с обращёнными к молодожёнам добрыми лицами, улыбающиеся товарищи, родственники, прихожане, прибывшие по приглашению митрополита помолодевшие от счастья родители – ничто не удивляло, не трогало его сердце. «Мама, папа…» – как бы машинально и растерянно повторял он ранним утром, встретив по телеграмме на автовокзале Нину Петровну и Михаила Ивановича, целуя их в щёки. «Мы за тебя очень рады», – отвечали те с облегчением от состоявшегося примирения. Они были растроганы.