# Венера плюс икс. Мечтающие кристаллы

Теодор Старджон

Обычный житель Америки 1950-х годов похищен гуманоидными существами и перенесен в обособленный от всего мира город, живущий по законам, абсолютно непохожим на законы цивилизованного мира. Сбежавший от жестокости отца мальчуган странствует с бродячим цирком, который таит в себе множество опасных загадок. Одержимый убийством бульдозер охотится на людей. Космический флот Земли пытается противостоять величайшей угрозе, которую когда-либо знало человечество…

Theodore Sturgeon

THE DREAMING JEWELS, VENUS PLUS Х, IT, KILLDOZER, THERE IS NO DEFENSE

© Theodore Sturgeon, 1940, 1944, 1948, 1950, 1961

© Перевод. А. Бурцев, 2021

© Перевод. Н. Виленская, 2021

Школа перевода В. Баканова, 2021

© Перевод. В. Миловидов, 2022

© Перевод. Г. Шокин, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

## Венера плюс икс

> Гертруде и Исааку

– Я – Чарли Джонс! – отчаянно прокричал Чарли Джонс. – Чарли Джонс!

И – еще раз:

– Чарли Джонс!

Все прямо-таки обязаны были знать, как его зовут, и никто не имел права сомневаться. Ни секунды.

– Да, я – Чарли Джонс! – проговорил он уже более спокойно, но веско. С ним, правда, никто не спорил; никто и не пытался отрицать того, что он – Чарли Джонс. Лежа в кромешной темноте, он обхватил ноги руками и подтянул колени ко лбу. Под его плотно закрытыми веками мерцали красные огоньки. Да, он – Чарли Джонс, и никто иной.

Это имя было когда-то набито по трафарету на его обувном шкафчике, выведено черными чернилами на дипломе об окончании школы, потом напечатано на чековой книжке и в телефонном справочнике.

Ладно, с именем все ясно. Но человек – это ведь не только имя, тем более что ему уже двадцать семь, и каждое утро, глядя в зеркало на свою физиономию, обрамленную густыми волосами, он в этом убеждается. А еще он любит сдобрить глазунью (белки твердые, желтки, не до конца прожаренные, слегка подрагивают) каплей соуса «табаско» с красным перцем.

Родился Чарли с деформированным пальцем на правой ноге и с легким косоглазием. Он – мастер жарить стейк, водить машину, заниматься любовью, управляться с ротационной машиной, а еще чистить по утрам зубы, не обходя щеткой постоянный мост на месте левого крайнего верхнего резца и малого коренного зуба. Из дома он вышел давно, но на работу явно опаздывает.

Чарли открыл глаза, и красное мерцание прекратилось. Он увидел сероватый дымчатый свет – словно улитка оставила свой влажный след на листьях сирени. Весна. Да, обычные весенние дела; а вчера, ночью, с ним была Лора.

Когда лето только начинается, и световой день длится целую вечность, можно столько всего переделать! Ах, как же он просил Лору дать ему шанс! Мама знает. А потом, пробираясь по затхлому подполу в доме Лоры, почти в полной темноте, он наткнулся бедром на старую петлю от оконной решетки, порвал свои коричневые твидовые брюки, да еще и обзавелся багрово-красным синяком, на котором отпечатался рисунок брючной ткани. Хотя это стоило того, ох, как стоило! Потому что весь тот бесконечный вечер он провел с девушкой – да еще какой девушкой! Любовь! И весь вечер, и весь путь домой, здесь и сейчас, и, конечно, весна, и – любовь! О любви скрипели древесные лягушки, шелестела сирень, пел ночной воздух, и пот, который высыхал на его коже (О господи, как же здорово! Здорово быть частью этого мира, здесь и сейчас. А вокруг – весна, а в тебе – любовь. Но лучше всего – это знать и помнить).

Лучше, чем любить, – только хранить в памяти убежденность в том, что у тебя есть свой дом, что к нему ведет дорога, лежащая промеж двух рядов живых изгородей, и там, в самом ее конце, над дверями, висят две белые лампы, на которых мама своей рукой вывела цифры шесть и один (руки у нее умелые, и номер дома она нарисовала сама, не дожидаясь, пока это сделает хозяин). Правда, цифры уже порядком выцвели, да и мамины руки за эти годы сильно изменились.

А в холле дома, на потускневшей от времени бронзовой панели – прорези почтовых ящиков, которыми пользуются съемщики, едва заметные кнопки звонков, да забранное решеткой отверстие внутридомового переговорного устройства, по которому все это время, что они с мамой живут здесь, так никто и не говорил. А еще – тяжелая бронзовая крышка, за которой скрывается электрозамок; и все эти годы он открывал его ударом плеча, на ходу, не мешкая на пороге… и все ближе и ближе, потому что помнить – это важнее всего. Причем – важно не то, что тыпомнишь; гораздо важнее сам процесс – вспоминание…

По лестнице, ведущей наверх, вниз стекала ковровая дорожка, прижатая никелированными пластинами. Дорожка стерлась до основы и пушилась былым великолепием лишь по краям (мисс Мундорф учила их в первом классе, мисс Уиллард – во втором, а мисс Хупер – в пятом; он помнил все и всех).

Чарли огляделся. Серебристый свет заливал помещение, в котором он лежал; здесь было тепло, а стены напоминали и металл, и какую-то ткань одновременно. Но воспоминания не отпускали его, и он увидел лестничный пролет, ведший со второго этажа на третий – там тоже лежали никелированные пластины, но дорожки уже не было, и ступеньки были вытерты бесчисленным множеством ходивших по ним ног. Фокус состоял в том, что, поднимаясь по этим ступеням, ты мог думать о чем угодно, но по звуку своих шагов понимал, где находишься здесь и сейчас – внизу твои подошвы издавали мягкое шуршание от соприкосновения с ковровой дорожкой, а здесь – постукивали по потертому дереву.

И Чарли Джонс закричал:

– Где я?

Он разогнулся, перекатился со спины на живот, попытался встать на четвереньки, но не смог. Во рту стоял сухой жар, словно под маминым утюгом, когда та гладила наволочки, а мышцы в ногах и на спине были безнадежно перекручены, подобно шерстяным ниткам в коробке для вязальных принадлежностей, которые мама все собиралась выбросить, но так и не выбросила…

…любовь, Лора, весна, и число «шестьдесят один» на белых лампах, и шуршание подошв по облысевшей ковровой дорожке, и, конечно, он готов легко вспомнить остаток пути, потому что столько раз возвращался домой, чтобы лечь в постель, а потом встать и пойти на работу, как и в этот раз… А был ли он, «этот раз»?

Дрожа от напряжения, Чарли приподнялся, встал на колени и, наконец, присел на корточки, задыхаясь и переводя дух. Голова его склонилась, и он принялся рассматривать коричневый твид своих брюк, словно ткань эта была занавесом, за которым скрывалось нечто ужасное.

Так оно и было!

– Мой коричневый костюм! – прошептал Чарли.

Да, это был его твидовый коричневый костюм, а на бедре, на брюках – дыра с рваными краями, под которой вспух болезненно ноющий синяк. А это значит, что утром Чарли не переодевался, чтобы пойти на работу. Более того, накануне он даже не добрался до площадки второго этажа, а вместо этого оказался здесь.

Встать он был пока не в состоянии, а потому начал медленно поворачиваться вокруг, с трудом переставляя колени и слегка двигая головой, чтобы осмотреться. На мгновение остановившись, провел ладонью по подбородку – щетина нормальной длины для человека, вернувшегося со свидания, перед которым он тщательно побрился.

Повернувшись, наконец, вокруг собственной оси, Чарли увидел на закругленной стене вытянутый овал, края которого источали неяркий серебристый свет. Это был первый предмет, за который смогло зацепиться его зрение. Чарли уставился на серебристый овал, напрягся, чтобы определить, что это, но – тщетно.

А интересно, который был час? Подняв руку, Чарли поднес часы к уху. Слава богу, часы работали. Он посмотрел на циферблат и потом долго, не двигаясь, рассматривал его. Похоже было, что и времени ему было не определить. Наконец, Чарли понял, что он видит: цифры на циферблате шли как бы в зеркальном отражении – на месте цифры два стояло десять, на месте четырех – восемь. Стрелки же располагались так, словно было без одиннадцати одиннадцать, но, если судить по цифрам, то – одиннадцать минут второго. И часы шли в обратную сторону, как это было видно по движению стрелки секундной!

И прозвучал внутренний голос, и внутренний голос сказал Чарли: как бы тебе ни было страшно, продолжай вспоминать. Помнишь, как ты устроил себе веселую жизнь с третьим разделом учебника алгебры, когда первый и второй ты прогулял, как и оба раздела геометрии, а чтобы сдать третий раздел, нужно было вывернуться наизнанку, причем по алгебре экзамен принимала мисс Морган, а она была что твой арифмометр, только с акульими зубами? И помнишь, как незадолго до экзамена ты ее спросил о чем-то, что поставило тебя в тупик, а потом, когда она ответила, ты задал второй вопрос… И тут перед тобой распахнулась дверь, о существовании которой ты даже не подозревал… и мисс Морган, эта леди с мертвенно-холодной миной на лице, бесчувственно-бесчеловечный жандарм, ярая сторонница жесткой дисциплины, вдруг оказалась совсем не тем, чем казалась. Она просто ждала, когда к ней подойдет кто-нибудь из тех, для кого алгебра – нечто большее, чем написанное в учебнике, и станет задавать вопросы. И похоже было, что мисс Морган уже отчаялась встретить такого человека. Почему так получалось? Да потому, что она математику любила так, что все прочие проявления любви в этом мире казались лишь жалким суррогатом чувства, которое она питала к этой науке. И она считала минуты, ожидая, что кто-нибудь из ее учеников подойдет, задаст вопрос, и она широко распахнет ему двери в сияющее царство своей любви… Ждала, потому что знала, что умирает от рака, о котором, кстати, никто и не подозревал – просто однажды она взяла, да и не пришла на работу.

Чарли Джонс посмотрел на серебристый овал на стене и пожалел, что мисс Морган сейчас не с ним. Жаль, что не было с ним и Лоры. Он помнил их столь отчетливо, хотя мисс Морган отделяли от Лоры годы и годы (а сколько лет пролегло между ними и мной?). Хорошо было бы, если бы здесь оказалась и мама, и та, рыженькая, из Техаса. (Техаска была его первой; а как, интересно, она поладила бы с мамой? А как бы Лора поладила с мисс Морган?)

Он был не в состоянии прервать поток воспоминаний. Не хотел, да и боялся. Потому что, пока он сохранял в себе способность вспоминать, он оставался Чарли Джонсом. Даже в абсолютно незнакомом месте, не зная, который нынче час, день и год, он не был потерян для себя и для мира. Никто не потерян, пока знает, кто он, и что он из себя представляет.

Застонав, Чарли с трудом встал. Он был так слаб, а голова его кружилась так сильно, что удерживать равновесие он мог, лишь расставив широко ноги, а чтобы сделать несколько шагов вперед, ему пришлось балансировать руками, как это делают канатоходцы. Он двинулся к овалу, слабо светящемуся на стене, потому что это была единственная цель, к которой можно было двигаться. Но едва он сделал первый шаг, как его понесло по диагонали в сторону – как в комнате смеха на Кони-Айленд, где тебя закрывают в комнате с зелеными зеркалами по стенам, а потом раз пять или шесть подряд меняют угол наклона пола, и ты, не имея никакой связи с миром за стенами комнаты, начинаешь блуждать, по-дурацки тыкаясь в углы. Сейчас Чарли чувствовал нечто подобное. Впрочем, у него было преимущество – он знал, кто он таков, и, вдобавок, что он болен. Доковыляв до пологого закругления, где пол становился стеной, он опустился на колено и хрипло произнес:

– Я – это не я, только и всего.

Но, услышав собственный голос, он тут же вскочил и прокричал:

– Вот уж нет! Я – это я!

Чарли двинулся вперед, к овалу, верхний край которого оказался чуть выше его головы, и так как ухватиться там было не за что, он просто уперся в стену.

Овал, который оказался дверью, подался.

Открылся выход, и вдруг оказалось, что Чарли уже ждали – улыбающийся некто, одетый столь странно, что Чарли едва не задохнулся от удивления и страха.

Выдавив из себя «О, прошу прощения!», он рухнул лицом вперед.


Херб Рейли живет в Хоумвуде, где владеет участком в сто пятьдесят на двести тридцать футов, который одним концом выходит на Бегония-драйв, а другим – прилегает к земле Смитти Смита. Участок Смита, размерами точно такой же, как участок Рейли, упирается в Калла-драйв. У Херба дом в два уровня, у Смита – одноэтажный. Соседи справа и слева от дома Рейли тоже живут в двухуровневых домах.

Херб заворачивает к дому, высовывает голову из окна автомобиля и давит на клаксон:

– А вот и я!

Джанетт возится с газоном. Газонокосилка громко урчит. Услышав клаксон, Джанетт едва не подпрыгивает от неожиданности. Нажав ногой на выключатель, она дожидается, когда заглохнет мотор и, улыбаясь, бежит к машине.

– Папа! Папа!

– Папочка!

Дейви – пять лет, Карен – три года.

– О, милый! Почему ты сигналишь?

– Закончил с «Аркадией». Босс и говорит – поезжай-ка домой, Херб, к деткам. А ты классно выглядишь!

На Джанетт – шорты и футболка.

– Я сегодня – хороший мальчик, – радостно кричит Дейви и лезет к отцу в боковой карман.

– Я тоже хороший мальчик! – заявляет Карен.

Херб смеется и, подхватив дочку, подбрасывает ее в воздух.

– И какой же замечательный мужчина из тебя вырастет!

– Перестань, Херб! – говорит Джанетт. – Ты ей совсем мозги запудришь! Кстати, про торт не забыл?

Херб опускает Карен на землю и поворачивается к машине.

– Смесь для торта? Лучше уж сделать самому.

Джанетт застонала. Херб, пытаясь успокоить жену, поспешил продолжить:

– Никаких проблем! Все сделаю сам. Получится еще лучше, чем у тебя. Все, что мне нужно, это масло и рулон туалетной бумаги.

– А сыр?

– Черт побери! Заболтался с Луи!

Херб забирает привезенные свертки и отправляется в дом, переодеться. Как только он скрывается за дверью, Дейви кладет ногу на выключатель газонокосилки. Головка цилиндра почти раскалена, а Дейви – босой. Когда Херб выходит из дома – уже в шортах и футболке, – то слышит, как жена успокаивает сына:

– Ну, не реви! Будь мужчиной!


Как будто одни только чувствительные девицы хлопаются об пол! Да от чего угодно можно упасть! Яркий свет фонаря в лицо, невидимые ступеньки, уходящие вниз, – и ты уже летишь! И все-таки это скорее женщина, чем мужчина. Во-первых, одежда. Правда, сидя взаперти, он только о женщинах и думал – Лора, мама, мисс Морган, та рыжеволосая бестия из Техаса! И он понимал, почему даже самый беглый взгляд на это существо любого заставит подумать то же, что подумал он, Чарли. Правда, успел увидеть он немного, потому что лежал на спине, на чем-то упругом и не таком мягком, как пол в серебристой комнате, на чем-то, что скорее напоминало операционный стол в обычной больнице. Кто-то аккуратно возился со ссадиной на его лбу, прикрыв остаток лица и глаза влажной тканью с запахом ведьминого ореха. Этот «кто-то» говорил с ним, и, хотя Чарли не мог разобрать ни слова, голос не казался женским. Конечно, это был не бас, но – все-таки – принадлежал явно не женщине. И, кстати, что вы скажете о наряде этого существа? Представьте короткий пляжный халат алого цвета, с поясом, открытый сверху и снизу. Сзади, на спине, длинные прорези, а венчает всю конструкцию воротник, возвышающийся над головой, похожий на спинку обитого стула и почти такой же большой. Сзади халат заканчивается длинными фалдами, напоминающими ласточкин хвост, – точь-в-точь как фалды старинного фрака. Спереди, ниже пояса – короткая шелковая накладка, похожая на ту, что шотландцы носят поверх килта и называют «спорран». Мягкие – не то носки, не то полусапожки, доходящие до середины голени, такого же цвета, что и халат.

Чем бы ни орудовал странный врачеватель, боль в голове отпустила с ошеломляющей быстротой. Пару минут Чарли лежал неподвижно, опасаясь, что боль вернется и вновь начнет терзать его, но этого не произошло. Он осторожно поднял руку, стащил ткань с лица и встретился глазами с человеком, который, улыбнувшись, певуче произнес совершенно непонятную для Чарли фразу с явно вопросительной интонацией.

– Где я? – спросил Чарли.

Человек приподнял брови и засмеялся, после чего поднес пальцы к губам Чарли и коснулся их, одновременно качая головой.

Чарли понял.

– Я тоже вас не понимаю, – сказал он и, приподнявшись на локте, осмотрелся.

Чувствовал он себя гораздо лучше, сил прибыло.

Помещение, в котором он очутился, напоминало несколько раздутую букву «Т». Большую часть вертикальной черты буквы занимала та комната, где Чарли очнулся, и она походила на тыкву с крылышками. Дверь туда была открыта, и из места его недавнего заточения лился холодный серебристый свет.

Верхняя перекладина буквы «Т», от пола до потолка, заканчивалась единой прозрачной панелью, похожей на витрину, которую Чарли когда-то видел в большом универмаге. Торцевые концы буквы были задрапированы занавесями – там, вероятно, находились двери.

От того, что Чарли увидел сквозь прозрачную панель, могло захватить дух. Поле для игры в гольф, особенно хорошо ухоженное, способно порадовать глаз своим ровным травяным покрытием. Но здесь это покрытие тянулось на многие мили! То тут, то там по необъятному полю были разбросаны купы тропических деревьев. Пейзаж, казалось, стремился поразить наблюдателя разнообразием и ярким цветом растительности, в основном – пальм. Росли здесь равенала мадагаскарская, ливистона австралийская, кокосовая пальма, крохотуля пальметто. Вся эта красота перемежалась зарослями древовидных папоротников и цветущих кактусов. Роскошный баньян высотою не менее ста футов венчал живописные каменные развалины, которые, казалось, были специально возведены здесь исключительно из эстетических соображений. Корни баньяна обнимали глыбы развалин, а многочисленные стволы дерева несли на себе сочную, глянцево сверкающую листву.

С точки, где находился Чарли (а по его прикидкам это мог быть двенадцатый, а то и четырнадцатый этаж здания, стоявшего к тому же на возвышении), виднелось единственное строение, вид которого красноречиво говорил – такое построить невозможно!

Возьмите дурацкий колпак какой-нибудь особо удлиненной формы и согните его примерно на четверть окружности, после чего ткните острием в землю и уходите, оставив тяжелое основание, поддерживаемое непонятно чем, балансировать в воздухе. Теперь представьте, что эта штуковина, но гораздо большего масштаба, высится перед вами; размер ее составляет более четырехсот футов, а по наружным стенам рассыпаны, словно горсти бриллиантов, окна, поражающие глаз приятной асимметричностью, а также странно расположенные изогнутые балконы, которые висят, как будто не касаясь стен, словно сами по себе. Такой вот занятный домик!

Чарли поочередно смотрел то на здание, то на стоящего рядом с ним человека, и вдруг поймал себя на том, что рот его открыт, а нижняя челюсть отвисла. Это существо выглядело как человек, и одновременно что-то в его внешности резко контрастировало с человеческими чертами. Глаза отстояли друг от друга слишком далеко, были чересчур вытянутыми и располагались скорее по бокам головы, чем спереди. Подбородок сильный и мягкий, зубы ровные и крупные, нос большой, а ноздри вырезаны столь выразительно, что могли бы принадлежать какой-нибудь особенно породистой лошадке. Чарли уже знал, что пальцы у незнакомца сильные и мягкие – как и все тело. Торс, правда, был чуть длинноват, а ноги – несколько короче тех, что нарисовал бы Чарли, если бы был художником. И, конечно, эти дикие одежды…

– Я на Марсе, – дрожащим от страха голосом проговорил Чарли Джонс, одновременно подозревая, что сошел с ума. И бесполезным жестом указал на здание.

К его удивлению, незнакомец кивнул и улыбнулся теплой, ободряющей улыбкой, после чего показал рукой на Чарли, на себя, на дом, сделал шаг вперед, к окну, и жестом пригласил своего гостя последовать за ним.

Ну, а почему бы и нет? Чарли бросил долгий взгляд на дверь, из которой по-прежнему струился серебристый свет. Хотя испытывать теплое чувство к комнате, в которой он некоторое время находился, было и не за что, все-таки это было единственное здесь знакомое ему место.

Незнакомец, словно поняв чувства Чарли, вновь ободряюще махнул рукой в сторону странного здания.

Чарли нерешительно улыбнулся и кивнул.

Человек быстро взял его под руку и пошел, но не к задрапированным концам помещения, а прямо к окну. А потом – через окно и наружу!

Но – уже без Чарли, который вырвался и, бросившись назад, ухватился за стол.

Незнакомец стоял по ту сторону окна, опираясь лишь на прозрачный воздух, и, по-прежнему улыбаясь, жестом приглашал Чарли последовать за ним. Он звал его и голосом, хотя Чарли ничего не слышал – несмотря на то, что незнакомец оказался по ту сторону окна, само окно осталось на месте и отделяло помещение комнаты от внешнего пространства, и Чарли это отлично осознавал, как осознает замкнутость пространства любой человек, оказывающийся внутри него. И тем не менее это ярко одетое существо оказалось по ту сторону окна, никоим образом не нарушив его целостности, и теперь, весело и немного нетерпеливо улыбаясь, приглашало Чарли присоединиться.

Да, вот оно – время принятия решения! Но никакого желания принимать хоть какие-нибудь решения Чарли не ощущал. Тем не менее, опустившись на колени, он медленно подполз к окну и протянул руку к панели. Панель была на месте, он отлично видел ее, но в том месте, где она должна была находиться, рука Чарли наткнулась на пустоту. Он протянул руку чуть дальше, на пару дюймов за пределы комнаты.

Незнакомец, продолжая смеяться (но совсем не над Чарли, в чем тот был совершенно уверен), приблизился, двигаясь по пустоте, и протянул руку. Чарли отпрянул. Человек нагнулся и похлопал по невидимой поверхности, удерживающей его тело. Затем выпрямился и несколько раз топнул ногой.

Не было никаких сомнений – он стоял на чем-то твердом и вполне надежном! Чарли вспомнил, как в аэропорту Сан-Хуан как-то увидел старую индианку, которая, совершив свой первый полет на самолете, впервые столкнулась с эскалатором. Подойдя к нему, она отскочила назад и, отчаянно упираясь, никак не хотела ступить на бегущую вверх дорожку, пока крепко сбитый молодой человек не подхватил ее и не поставил на нижнюю ступеньку. Индианка ухватилась за поручень и все время, пока эскалатор нес ее вверх, истошно вопила, а добравшись до верхнего этажа, принялась истерично хохотать.

Нет, Чарли не станет вопить. Хотя и рисковать не будет, а двинется вперед ползком. Бледный как смерть, он дотянулся сквозь панели до места, по которому хлопал ладонью незнакомец, и, в свою очередь, хлопнул.

Ладонь его встретилась с чем-то твердым и на ощупь вполне надежным.

Продвигаясь вперед на коленях, вытянув вперед одну руку, стараясь не смотреть вниз, он проскользнул через панель и очутился снаружи. Под ним было всего футов двести пустоты, но они показались ему двумя милями.

Он вновь услышал голос своего невольного спутника. Тот, по-прежнему смеясь, жестом позвал Чарли двигаться дальше, но тому хватило и того пространства, что он уже осилил. Тогда, к ужасу Чарли, незнакомец подскочил к нему, поднял на ноги и, взяв его руку, опустил ее на нечто невидимое, но твердое, что располагалось на уровне пояса. Вот как! Перила!

Чарли уставился на свою правую руку, которая судорожно сжимала пустоту, наполненную тем не менее чем-то вполне надежным. От напряжения костяшки его пальцев побелели, а кожа на руке натянулась. Он протянул вторую руку, положил ее на перила рядом с первой и, покрепче ухватившись, огляделся. Вокруг простирались ровные зеленые поля с островками деревьев и кустов, дул легкий ветерок. Спутник Чарли произнес что-то своим певучим голосом и кивком головы показал вниз. Следуя этому жесту, Чарли глянул на землю, и у него перехватило дыхание. Слов незнакомца Чарли не понял, но, судя по интонации, это было нечто весело-задорное, типа: «Ну что, летим вниз, старина?» Чарли, нервно сглотнув, заставил себя кивнуть, и они ухнули в разверстую под ними бездну.

Чарли издал вопль, ничуть не похожий на смех.


Бон-Тон-Эллис – развлекательный центр с кегельбаном и, естественно, хорошим баром. В последнее время здесь появилось много чего нового и ранее невиданного. К примеру, на столах красуются вторые подставки для салфеток – для крохотных душистых салфеток, которыми милые дамы снимают помаду с губ. Окна теперь закрыты пышными занавесками в деревенском стиле, а стойка с кренделями и всяческой выпечкой внизу задрапирована цветастой тканью. Барменша, прежде гордо возвышавшаяся перед рядом бутылок, сейчас спускается в зал и обслуживает столики. Да и вместо обычного раньше баночного пива теперь подают вермут с содовой – едва ли не с поклонами и реверансами. Грубые бильярдные столы разобраны и вынесены, а на их месте воздвигнут сувенирный киоск.

Именно здесь сегодня вечером сидят Джанетт Рейли и ее соседка Тилли Смит над честно заработанным (особенно это относится к Тилли, первоклассному игроку в боулинг) мятным мороженым со сливками. Сидят и обсуждают насущные дела.

– Бухгалтерский учет есть бухгалтерский учет, – говорит Джанетт, – а копирайтинг – это копирайтинг. И я в толк не возьму, какого черта старому пивному пузану торчать все время в производственном отделе.

Тилли пригубливает из своего стакана и касается своей порции мороженого кончиком языка.

– Корчит из себя босса, – отвечает она фразой, которая, как ей кажется, объясняет все. Ее муж работает в отделе связей с общественностью компании «Кавалер Индастриз».

Джанетт хмурится. Херб трудится в агентстве, которое пашет на «Кавалера».

Тилли зевает. Ее муж несколько старше, чем Херб, и, в известном отношении, более крут.

– С этим народом из бухучета управляться легко, – говорит она. – Они отлично понимают, с чем имеют дело.

– А если не понимают?

– Помнишь старого Трайзера, который работает в «Кавалере»? – спросила Тилли. – Один парень из тамошнего молодняка – только не спрашивай кто, – решил, что у них в отделе стало тесновато. Он поговорил с глазу на глаз с главным боссом, сказал, что Трайзер уже мышей не ловит, и, чтобы доказать это, он готов время от времени отправлять Трайзеру липовые счета, которые тот станет принимать за реальные. В общем, заключили пари.

– И что дальше? – спросила Джанетт, возбужденная чуть больше, чем предполагала ситуация.

– Старина Трайзер учуял, что этот парень под него копает, и когда липовые счета пошли, он стал их собирать, и скоро набрал достаточно толстую пачку, чтобы можно было тому проломить башку. Но паренек был тоже не дурак, липу посылал осторожно, по листочку в день, и все это длилось недель пять, а за эти пять недель главному боссу все осточертело, он вышиб старину Трайзера из отдела и отправил куда-то наверх, в управление, где его желание быть всех умнее могло повредить только ему самому.

– Перехитрил самого себя, – усмехнулась Джанетт. – А этот выскочка – хитрый малый.

– Да уж! Попробуй укуси!

Джанетт вдруг просияла.

– Слушай! «Попробуй укуси!» – отличное название для первоклассной пекарни, – сказала она. – Если ты не против, я Хербу передам. Они как раз собираются оседлать одну кондитерскую компанию. Мороженое и булочки. Только никому ни слова, договорились?

Конечно, она расскажет Хербу, но перед этим заставит его как следует попрыгать.


На полусогнутых ногах Чарли приземлился на весенний травяной покров. Его спутник, твердой рукой обхватив его за талию, помог ему сохранить равновесие. Чарли перевел дух и выпрямился, после чего осмотрелся. Осмотревшись, он содрогнулся, отчего незнакомец еще крепче прижал его к себе. Чарли сделал над собой усилие, усмехнулся и освободился от крепкой хватки своего спутника. Тот заговорил, подкрепляя слова жестами, из которых Чарли стало понятно, что он извиняется за причиненное гостю легкое, хотя и унизительное, неудобство. Чарли вновь усмехнулся и легонько хлопнул незнакомца по спине.

Затем он посмотрел наверх, туда, откуда они только что спустились, и, отойдя на несколько шагов, бегло оглядел здание. Строение поражало своими размерами, его массивная верхняя часть нависала над ними как гигантский кулак. Оно было не менее нелепым, чем тот дом, что он увидел первым, хотя в их архитектуре имелись и некоторые различия – первый был конусообразным, этот же напоминал заваливающееся набок веретено.

Чарли и его спутник двинулись по газону, на котором не было ни дорожек, ни тропинок. Вокруг сновали существа, обликом подобные незнакомцу. Чарли боялся, что будет привлекать нездоровое внимание – его спутник по-прежнему поддерживал его за талию. Но он ошибся – никто не глазел на них, не толпился вокруг, хотя, приветствуя Чарли и его спутника, эти странные люди и посматривали с любопытством на наряд Чарли, который, естественно, казался им более чем странным.

Обойдя здание, они подошли к бассейну, в котором плескались человек пятьдесят, если не больше. В качестве купальных нарядов на них были те самые шелковистые «спорраны», которые прилегали к их телам без всяких видимых ремешков или тесемок, но к этому моменту Чарли был уже готов принять это как данность. Купальщики несколько торжественно приветствовали Чарли – кто улыбкой, кто произнесенным словом; и все они как один были рады его спутнику.

Отойдя от бассейна и двигаясь в сопровождении своего провожатого сквозь толпу местных жителей, Чарли увидел великое множество разнообразных стилей и форм одежды, причем, если люди шли парами, то в нарядах почти полностью идентичных. Чарли отметил это, хотя значение данного подобия ему пока не открылось. Чего тут только не было, помимо обычных для всех «спорранов»: светящиеся оранжевые ленты, обвивавшие предплечья, широчайшие шаровары, огромные, похожие на крылья, воротники, подобные церковным шпилям шляпы, сандалии на платформе. Разнообразию не было видно конца, но что отличало все без исключения костюмы, так это изысканность и богатство тканей. Очевидно, костюм местные жители воспринимали исключительно как средство украсить себя; на свои тела они обращали куда меньшее внимание.

Как ни странно, но женщин среди них Чарли не приметил.

Занятное местечко. Воздух бодрил, а небо, хотя и излучало серебристое сияние, которое он видел в той комнате, где очнулся, было затянуто дымкой. Вокруг раскинулись пышные цветники, источавшие густые ароматы и поражавшие сочетанием необычных оттенков. Некоторые сорта цветов Чарли видел впервые. На невероятном по степени ухоженности газоне не было видно ни сорняка, ни проплешинки, хотя и возле здания, и вдали от него по траве сновали сотни людей.

Чарли провели вокруг здания, потом через галерею, которая плавно изгибалась влево, при этом спутник Чарли предусмотрительно не отпускал его руки. Не успел он удивиться этому обстоятельству, как они резко полетели вниз и, пролетев футов шестьдесят, оказались в месте, отдаленно напоминающем станцию метро. Но никакого поезда ждать им не пришлось; Чарли последовал за своим спутником прямо к краю платформы и, сделав шаг, оказался на невидимой поверхности – точь-в-точь такой же, как и та прозрачная субстанция, которая помогала им совершать их резкие падения.

Незнакомец вопросительно взглянул на Чарли, тот, изготовившись принять все, что бы ни случилось, кивнул, и они полетели сквозь туннель, хотя Чарли и не заметил, чтобы его спутник подал какой-то сигнал этой странной транспортной системе. Стоя на невидимой ленте туннеля, Чарли не ощущал ни рывков, ни толчков, хотя скорость движения, судя по всему, была невероятной. Через считаные секунды они остановились у другой платформы и, пройдя по ней, вошли в боковой квадратного сечения туннель, из которого их вынесло наверх, на первый этаж здания-конуса. Все это время Чарли старался держать под контролем биение собственного сердца и желудочные позывы.

Они вышли в помещение центрального холла, вдоль стен которого быстро двигались местные жители – кто-то на невидимых лифтах отправлялся на верхние этажи, кто-то спускался. Развевающиеся в движении одеяния, всеобщее многолюдье – все это создавало ошеломляющее впечатление. Яркости и красоте впечатлений, которые переживал Чарли, способствовала мягкая музыка. Сначала он подумал, что звуки музыки льются из невидимых динамиков, но, приглядевшись, заметил, что это поют спешащие вокруг люди – поют негромко, почти себе под нос, но в стройной, безупречной гармонии.

Когда же Чарли и его спутник приблизились к дальней стене, Чарли увидел нечто, ошеломившее его настолько, что он даже не заметил, как невидимый лифт быстро поднял его на высоту двухсот футов, подобно перышку. Его повели по коридору, а он все не мог оправиться от потрясения – вся его система ценностей, все его представления о жизни оказались перевернутыми, поставленными с ног на голову.

Двое мужчин, которые прошли мимо них в центральном холле, были беременны, и в этом не могло быть никакого сомнения!

Чарли искоса посмотрел на своего улыбающегося спутника, на его лицо с правильными крупными чертами, мускулистые руки и крепкие ноги… Хотя подбородок был слишком мягким, а грудные мышцы – слишком развитыми, с ареолой чуть более крупной, чем это обычно бывает у мужчин. Но, с другой стороны, почему бы и нет? Правда, и вырез глаз был не вполне… Но тогда что же получается? Если «он» – женщина, тогда они все – женщины, так? А где же, в таком случае, их мужчины?

Чарли вспомнил, как легко его спутник управился с ним, когда они в первый раз поехали на лифте – в этих мощных руках он, Чарли, чувствовал себя новорожденным младенцем. Но если у них такие сильные женщины, какой же силой должны обладать местные мужчины?

Он подумал о гигантах в двенадцать-пятнадцать футов ростом.

А затем вдруг представил себя, скованного цепями в подвале этого дикого здания, а вокруг – людей в медицинских одеждах…

И Чарли занервничал.

– Куда вы меня ведете? – громко спросил он.

Его спутник улыбнулся, кивнул и ухватил Чарли за руку так крепко, что у того не осталось выбора, и нужно было повиноваться.

Они подошли к комнате.

Створки двустворчатой двери со щелчком разошлись, Чарли и его сопровождающий вошли внутрь, и дверные створки тотчас же бодро сошлись за их спинами.

Чарли обернулся и сделал шаг к двери. Никто его не удерживал. Но, чтобы открыть такую дверь, нужно не менее десятка человек. К тому же, на гладкой поверхности отсутствовала хоть какая-нибудь ручка.

Он посмотрел на сидящих в комнате людей.

Они посмотрели на него.

Херб Рейли отправляется в гости к Смитти. Детей он уложил, и с ним его электронная нянька размером с портативный радиоприемник. Херб стучит в дверь, и Смитти впускает его в дом.

– Привет!

– Привет!

Херб проходит к электророзетке, которая торчит из стены возле буфета в гостиной, и подключает няньку. После чего поворачивается к хозяину и спрашивает:

– Что делаешь?

Смитти подхватывает на руки младенца, которого несколько мгновений назад положил на кушетку, чтобы открыть дверь, и кладет его себе на плечо, поддерживая за спинку. Младенец, как тряпочка, растекается по груди и плечу отца.

– Что делаю? – переспрашивает Смитти. – Сижу на хозяйстве, пока босс не вернулся. Точнее – пока не вернулась.

– Попал под каблук?

– А что, у себя в доме ты – босс?

– Мы можем шутить сколько угодно, – покачал головой Херб, – но если ты всерьез, то у меня для тебя заготовлен прямой и честный ответ.

– Дай же мне прямой и честный ответ, – ухмыльнулся Смитти, поглаживая спинку младенца.

– У таких людей, как мы с тобой, в доме больше нет босса.

– Точно! Я давно думал, что все выходит из-под контроля.

– Я не это имел в виду, приятель, – проговорил Херб.

– А что ты имел в виду, приятель?

– Семья в наше время – это команда. Тут многие вопят по поводу того, что женщины нас побеждают. Никого они не побеждают. Они просто лучше нас понимают, что семья – это не поле боя.

– Интересная мысль, – качает головой Смитти и, почти без паузы, нараспев выдает:

– Ах, ты, мой хороший мальчик!

– Кто, я? – ошарашенно смотрит на него Херб.

– Да не ты, а мой пацан! – смеется Смитти. – Только что срыгнул.

– Ну-ка, дай его мне! – протягивает руки к младенцу Херб. – Сколько уж лет не возился с малышами!

Это при том, что дочери Херба Карен – всего три года.

Херб забирает младенца у соседа, подхватывает его под мышки и на вытянутых руках держит перед собой, при этом мокрый подбородок ребенка утопает в слюнявчике.

– Тату-тату-тату… – начинает Херб.

Несколько мгновений ребенок настороженно смотрит на Херба широко раскрытыми миндалевидными глазами, и вдруг его рот растягивается в широкой беззубой улыбке, на левой щеке появляется ямочка, а изо рта доносится счастливое гуление.

– Смотри-ка, улыбается! – радостно говорит Херб.

Смитти заходит сзади, чтобы посмотреть. Он явно под впечатлением.

– Ишь ты, черт побери! – говорит он, после чего подхватывает:

– Тату-тату-тату…

– Ритмичнее! – настаивает Херб. – Тату-тату-тату…

– Тату-тату-тату…

– Тату-тату-тату…

Ребенок прекращает улыбаться и ошеломленно переводит глаза с Херба на Смитти и наоборот.

– Ладно, хорош! – говорит Смитти. – А то у него сейчас крыша поедет.

Но тем не менее сам Смитти не останавливается:

– Тату-тату-тату…

Это производит на младенца столь сильное впечатление, что он начинает кашлять, а потом икать.

– Ну вот, черт побери, – говорит Смитти, – пошли на кухню, нужно дать ему воды.

Они отправляются на кухню. Херб несет ребенка, Смитти же лезет в холодильник и, достав оттуда бутылочку с водой, отправляет ее в мягкую пасть электронагревателя. После чего забирает ребенка у соседа и вновь кладет себе на плечо. Младенец продолжает икать. Смитти похлопывает его по спинке.

– Черт бы меня побрал, но я пообещал Тилли прибраться на кухне, – удрученно произносит он.

– Ладно, – говорит Херб, – поработаю-ка бойскаутом. Руки у тебя все равно заняты.

Он берет со стола одну за другой грязные тарелки, счищает с них в контейнер для мусора остатки еды и складывает в раковину. Включает горячую воду. Все это он делает почти автоматически, потому что во всей округе, во всех домах – у него, у Смитти, у соседа справа, соседа слева, соседей дальше по улице, – совершенно одинаковые кухни и одинаковые раковины. Берет бутылку со средством для мытья посуды и скептически кривит губы.

– Мы таким больше не пользуемся, – говорит Херб.

– А что так? – интересуется Смитти.

– Руки становятся ни к черту, – отвечает Херб. – Теперь у нас «Лано-Лав». Немного подороже, но…

Он любит заканчивать предложения этим «но…».

– «Подороже возьмешь, зато ручки спасешь»? – говорит Смитти, цитируя рекламное объявление.

– Да, это реклама, – кивает Херб, – но на этот раз они не врут.

Он поворачивает «горячий» вентиль, потом «холодный», добивается нужной температуры, прыскает на губку средством для мытья посуды и принимается за дело.


В комнате находились четверо. Пятым был его спутник. Двое были одеты совершенно одинаково: яркие зеленые пояса, а на бедрах – некое подобие пышных кринолинов, хотя и без юбок. На самом высоком из них – Чарли остановился как раз напротив него – было такое же одеяние, как и на его спутнике, только цвета огненного апельсина. Последний, четвертый из собравшихся, был одет в некое подобие купального ансамбля восьмидесятых годов девятнадцатого века, но цвета «голубой электрик».

Чарли обводил собравшихся встревоженным взглядом, и каждый из них отвечал гостю улыбкой. Они живописно возлежали и сидели – кто-то на низкой скамье, а кто-то на рельефных ложах, основания которых, по-видимому, вырастали прямо из пола. Самый высокий сидел за чем-то вроде стола, который, казалось, был возведен вокруг него (или нее) уже после того, как он (или она) уселся (уселась). Теплые дружеские улыбки, свободные позы сидящих – все это успокаивало, и тем не менее Чарли не оставляло чувство, что все это похоже на стандартные ритуалы, утвердившиеся в современном бизнесе, где тебя встретят с распростертыми объятьями, предложат виски и сигарету, а потом оторвут башку.

Тот, что был одет в зеленое, заговорил на своем птичьем языке с оранжевым коллегой, жестами показывая на Чарли, и рассмеялся смехом, который был не слишком похож на смех. Затем слово взял оранжевый, и в комнате наступило уже всеобщее веселье. После этого спутник Чарли вдруг упал на колени, полуприкрыв глаза, изобразил на лице дикий испуг и пополз вперед, ощупывая пол перед собой дрожащей рукой.

Собравшиеся едва не взвыли.

Чарли почувствовал, как горят его уши, – эффект, который ощущал всегда, когда злился или находился под воздействием алкоголя.

– Так вы надо мной потешаетесь? – пробубнил он себе под нос.

Собравшиеся, не переставая смеяться, недоуменно посмотрели на Чарли, в то время как его спутник продолжал разыгрывать сценку с участием человека двадцатого века, который испугался встречи с простым лифтом.

Что-то взорвалось внутри Чарли Джонса, которого до этого бросали, толкали, швыряли, роняли всеми возможными способами, ставили в дурацкое положение, над которым издевались все кому не лень, и чаша терпения у которого переполнилась. Извернувшись, он что есть силы приложился ногой, прошедшей неплохую подготовку в школьные годы, к задней нижней точке своего согбенного спутника, да так удачно, что тот, кувыркаясь, перелетел через всю комнату, приложившись к полу физиономией, и остановился у самых ног оранжевого.

В комнате воцарилась мертвая тишина.

Спутник Чарли Джонса медленно поднялся, потирая ушибленное место.

Прижавшись спиной к входной двери, Чарли Джонс ждал. Один за другим собравшиеся подняли на него глаза, но в них Чарли не прочитал ни ярости, ни особого удивления – только печаль, которая тем не менее показалась ему более зловещей, чем самая крайняя степень гнева.

– Ты напросился, – сказал он, повернувшись в сторону своего спутника. – Сам виноват.

Один из присутствующий проговорил что-то воркующим тоном, другой негромко ответил. Спутник Чарли подошел к нему и, стараясь быть как можно более понятным, жестами показал, как он огорчен и каким свиньей (какой свиньей) он был (она была), так обидев гостя. Чарли понял послание своего спутника, но был озадачен – если тот понимал, что был неправ, какого черта он вообще затеял этот спектакль?

Огненно-оранжевый медленно встал и вышел из-за своего стола. Сохраняя на лице дружеское и одновременно печальное выражение, он произнес трехсложное слово и жестом указал на стену за спиной. В стене открылась дверь, и все присутствующие, за исключением Чарли, одобрительно заворковали и стали показывать Чарли на открывшееся за дверью помещение, приглашая его за собой.

Тот двинулся вперед, но ровно настолько, чтобы посмотреть на то, что находилось по ту сторону дверного проема. Он ожидал увидеть примерно то, что увидел: комната была переполнена незнакомыми, нелепыми с виду и странно расставленными приборами и приспособлениями, мешанина которых не смогла скрыть от Чарли главный предмет из всего, что там находилось, и этот предмет Чарли не понравился. Это был оббитый чем-то мягким и прочным стол, на одном конце которого было закреплено нечто, похожее на шлем, а по краям и внизу находились скобы, явно предназначенные для фиксации рук и ног. Операционная!

Нет, Чарли это было не по душе! Он попятился, но за его спиной стояли трое. Развернувшись, Чарли хотел было ударить кулаком того, кто стоял ближе всех, но руку его захватили и удержали, а самого оторвали от пола. Он попытался лягнуть кого-нибудь, но чья-то сильная обнаженная нога захватила и обездвижила его ноги. Огненно-оранжевый подошел к нему, улыбаясь и словно прося прощения, и прижал к его руке белый шарик размером с шар для настольного тенниса. Шарик щелкнул и опал. Набрав воздуха в легкие, Чарли вознамерился заорать, но, сколько он потом ни старался вспомнить, заорал он тогда или нет, так и не вспомнил.


– Видал такие? – спрашивает Херб.

Они сидят в гостиной. Херб лениво перелистывает страницы газеты, Смитти поит водой младенца, искусно удерживая его на полусогнутой руке.

– Какие? – переспрашивает он.

– Короткие трусы. Мужские.

– Ты имеешь в виду нижнее белье?

Херб качает головой.

– Нет, – говорит он. – Купальные. Еще меньше, чем бикини. Черт, да они весят не больше четверти унции.

– Купил себе?

– Черта с два. Сколько они там стоят?

Херб принимается изучать детали рекламного объявления.

– Полтора доллара за штуку, – говорит он.

– Зайди в дисконтную лавочку на Пятой авеню, возьмешь пару за два доллара семьдесят три цента.

Херб продолжает вдумчиво рассматривать иллюстрацию.

– Есть белые, черные, бледно-желтые и розовые.

– Угу! – хмыкает Смитти.

Он осторожно извлекает соску изо рта ребенка. Икота прошла, тот спит.


– Ну, давай, Чарли! Просыпайся.

О, мама, еще четыре минуты, я не опоздаю, честно, я же пришел в два ночи, и я надеюсь, что ты никогда не узнаешь, как я набрался накануне, не обращай внимания! Который час? Мама!

– Чарли! Я выразить не могу, как мне жаль…

Жаль? Лора, я же хотел, чтобы у нас все прошло идеально. Но кто, в реальной жизни, заканчивает одновременно? Ну, перестань! Это легко исправить. Давай попробуем еще… О, Чарли…

– Чарли? Твое имя – Чарли? Можешь называть меня просто – Рыжая.

…однажды, когда ему было лет четырнадцать (он помнил, помнил!), среди его друзей была девочка по имени Руфь. Как-то на вечеринке они затеяли игру с поцелуями – парочке выпадала очередь, и они отправлялись на «почту», в которую превратился широкий темный тамбур между входными дверями и дверями в гостиную в старинном доме на Сэнсом-стрит. Всю вечеринку Чарли не сводил с Руфи глаз. У нее была теплая на вид оливковая кожа и блестящие, короткие, иссиня-черные волосы. Облик ее дополнял негромкий голос, тонкие, изящно вырезанные губы и застенчивый взгляд. На Чарли каждый раз она смотрела не больше мгновения, и под оливковой кожей он не смог бы увидеть румянца, но, даже не видя этого, он понимал, что она краснеет. И когда гогочущие и хихикающие приятели выкрикнули его имя, а потом ее, и они должны были пойти на «почту» и закрыть за собой дверь, единственное, что он смог произнести, так это залихватское – «Сейчас все будет, не проблема»!

Он раскрыл перед ней дверь, и она, сделав несколько осторожных шажков, скользнула в темноту тамбура, так низко опустив глаза, что, казалось, они у нее полностью закрыты, а ее длинные ресницы касаются теплых щек; плечи ее округлились от напряжения, а пальцами она судорожно сжимала запястья. Сзади же молодняк продолжал хихикать, постанывать и причмокивать, изображая страстные поцелуи. Чарли широко ухмыльнулся, вошел и закрыл за собой дверь.

А внутри молча стояла она, и ему захотелось показать себя бравым сердцеедом, известным своими победами. Он подошел и крепко взял за плечи. И Руфь впервые подняла на него свои умные застенчивые глаза и позволила ему упасть в их темноту, где он и утонул; и он не знал, сколько прошло времени – годы или же доля секунды, но он вынырнул и произнес: это все, что я хочу сделать, Руфь; и он осторожно поцеловал ее в самую серединку теплого лба, и тут же отстранился, чтобы еще раз заглянуть в глаза девушки, потому что, Руфь, сказал он, это все, что я должен сделать. Ты понимаешь меня, Чарли, выдохнула она… Да, ты понимаешь меня…

– Ты понимаешь меня, Чарли! Конечно, ты меня понимаешь!

Чарли открыл глаза, и туман рассеялся.

Кто-то склонился над ним, но это была не мама, не Лора, не Рыжая, и не Руфь. Над ним нависло то странное существо в красном одеянии, которое привело его в помещение с операционной, и теперь это существо проговорило:

– Ты ведь понимаешь меня, Чарли?

Это был не английский язык, но произнесенные слова были понятны Чарли – так, словно это существо говорило по-английски. Более того, Чарли уловил и различия. Сказанное на этом, ранее непонятном для Чарли, языке, каким-то странным образом несло дополнительные смыслы: «Ты» было не просто местоимением второго лица, но обращением, полным дружелюбия и уважения – так обращаются к родному дяде; глагол «понимаешь» призывал не столько констатировать успешность ментальных процедур, сколько говорил о наличии взаимопонимания, возможного лишь между близкими людьми; в слове «меня» не было и тени превосходства, звучащего в сходной английской фразе – нет, это слово говорило о заботе, желании помочь и утешить.

Чарли абсолютно точно считывал содержательность этих слов, хотя и не понимал пока, что за культурный контекст стоит за ними, но ясно осознавал – если ему захочется сказать что-то подобное по-английски, его поймут, и именно в том ключе, в котором он понял фразу на языке аборигенов. Нечто было добавлено, но ничто не было утрачено.

Он чувствовал себя… просто отлично. Немного хотелось спать, слегка терзал стыд – как он мог быть настолько тупым, чтобы увидеть в этих людях врагов, желающих причинить ему вред!

– Я – Сиес, – проговорил человек в красном. – Ты меня понимаешь?

– Понимаю, – ответил Чарли.

– Пожалуйста, говори на ледомском.

Чарли опознал прозвучавшее слово. Ледом. Этим словом обозначались страна, в которой он оказался, ее язык, а также говорившие на этом языке люди. Безмерно удивляясь самому себе, он произнес по-ледомски:

– Да, я могу говорить на этом языке.

Конечно, он говорил с акцентом, и акцент был вызван скорее всего тем, что его речевые органы чисто физиологически не были готовы использовать новое наречие. Как и всякий иной язык, ледомский был основан на звуках, близких именно ему, а не иным языкам – точно так же, как кельтскому языку, сохранившемуся в Шотландии, свойственен твердый приступ, французскому – обилие назальных звуков, а немецкому – звуков гортанных. Но, так или иначе, ледомский язык был создан для того, чтобы радовать слух, и, осознав это, Чарли вдруг вспомнил, какое удовольствие ему, еще ребенку, доставило разглядывание пишущей машинки с рукописным шрифтом, где хвостик одной буквы цеплялся к головке другой, а та, в свою очередь, примыкала к третьей. Так же вели себя и слоги в ледомском языке – они ласкали ухо и одновременно рот – в гораздо большей степени, чем это делал современный английский. Нечто похожее звучало из уст англичан в елизаветинскую эпоху, когда английский язык был более звучным. По-ледомски нельзя было говорить со сжатыми челюстями и знаменитым английским оскалом, который со временем так прочно утвердился в родном языке Чарли, что начисто убил культуру понимания по губам.

– Я могу говорить! – воскликнул Чарли на ледомском, и, услышав со всех сторон воркующие поздравления, признал: так счастлив он не был с тех пор, когда, семилетним мальчиком, проплыл свои первые метры вольным стилем и заслужил восторженную похвалу сверстников.

Сиес подхватил Чарли под руку и помог сесть. Чарли осмотрел себя. Оказывается, пока он был без сознания, его переодели в некое подобие больничного халата. Чарли посмотрел на Сиеса. «Я – Сиес» – он уже слышал эти слова несколько раз с тех пор, как оказался в Ледоме, но поскольку, не зная языка, был не способен различать его звуки, то воспринимал их цепочку как нечто бессмысленное. Теперь он все понял и улыбнулся – первый раз с тех пор, как попал в этот странный мир. Увидев улыбку на лице Чарли, хозяева вновь радостно заворковали.

Сиес представил человека в огненно-оранжевых одеждах.

– Это – Миелвис, – сказал он.

Миелвис сделал шаг по направлению к Чарли и произнес:

– Мы очень рады видеть тебя среди нас.

– А это – Филос, – сказал Сиес, показывая на человека в нелепых голубых шароварах.

Тот кивнул и улыбнулся. На лице у него застыло ироническое выражение, а быстрый блеск черных глаз говорил о том, что их владелец знает и умеет многое.

Заканчивая представлять собравшихся, Сиес показал Чарли на «зеленых»:

– Это Назив и Гросид.

Те широко улыбнулись, и Гросид произнес:

– Ты – среди друзей. И мы хотим, чтобы ты знал об этом.

Миелвис, которого его коллеги всеми силами стремились окружить плотной аурой уважения, кивнул и проговорил:

– Именно так, верь нам. И, если тебе что-нибудь нужно, просто скажи.

И все дружным воркованием подтвердили слова Миелвиса.

Чарли, который начинал чувствовать к своим хозяевам все большую симпатию, облизал губы и нерешительно произнес:

– Главное, что мне нужно… так это – информация.

– С удовольствием предоставим любую – все, что ты хочешь знать.

– Тогда, прежде всего, скажите – где я?

Миелвис, бегло глянув на коллег, ответил:

– В Первом медицинском центре.

– Это здание называется Первым медицинским центром, – объяснил Сиес. – А то здание, откуда мы пришли, это Первый научный центр.

– Миелвис – глава Первого медицинского, – подхватил Гросид, и произнесенное им слово «глава» стало означать не только «руководитель», но и «лидер», и «вдохновитель», и несло еще мириады оттенков смысла, которые выражали глубочайшее почтение к главе этого учреждения.

Миевис улыбнулся комплименту и сказал:

– А Сиес – руководитель Первого научного.

Сиес, также с улыбкой на лице, кивнул в сторону Назива и Гросида.

– А они – директора Первого детского центра. Думаю, тебе захочется познакомиться с их хозяйством.

«Зеленые» довольно кивнули, а Гросид приветливо заявил:

– Надеемся, что ты не будешь с этим тянуть.

Чарли озадаченно переводил взгляд с одного из собравшихся на другого.

– Ну, теперь ты видишь («видишь» в его исполнении означало «понимаешь и принимаешь»), что мы все с тобой, и мы здесь все на твоей стороне.

Полный смысл сказанного ускользнул от Чарли, хотя у него и создалось впечатление, что подразумевалось нечто большее, чем то, что было сказано, – как будто ему сейчас представили ни больше ни меньше как королеву Англии, президента США и Римского папу одновременно. Но единственное, что он мог придумать, так это простое:

– Спасибо!

Но и это слово было воспринято с радостью, и тогда Чарли обратил внимание на единственного человека, который не был удостоен специального представления. Это был Филос, тот, что в шароварах.

К удивлению Чарли, Филос ему подмигнул.

Миелвис же произнес небрежно:

– При посредничестве Филоса ты узнаешь все, что для тебя важно и интересно.

И это прозвучало двусмысленно. Миелвис построил фразу так, что было непонятно – Чарли будет изучать Филоса в качестве образчика здешней жизни, или же Филос будет его проводником и учителем по местной действительности. Так бывает, когда человек говорит «я не люблю лук», хотя собирается сказать «лук не любит меня». Во всяком случае, Филос не был удостоен ни особого внимания, ни почестей; да они ему, кстати, не очень-то были и нужны. Вероятно, он просто здесь работал.

Размышления на эту тему Чарли отложил на потом. Подняв глаза, он еще раз посмотрел на стоящих вокруг. Те ответили внимательным взглядом.

И он снова задал свой вопрос:

– Но где я все-таки нахожусь?

– Что ты имеешь в виду под «где»? – спросил Сиес, и, бегло взглянув на коллег, удивленно приподнял брови:

– Он хочет знать, где находится.

– В Ледоме, – ответил Назив.

– А где находится Ледом? – не унимался Чарли.

И вновь последовал обмен недоумевающими взглядами, а Сиес, не скрывая удивления на озадаченной физиономии, повторил, обращаясь к своим коллегам:

– Он хочет знать, где находится Ледом.

– Послушайте, – сказал Чарли, изо всех сил стараясь не расплескать свою чашу терпения, – давайте начнем сначала. Что это за планета?

– Ну, Земля.

– Земля? То есть мы на Земле?

– Именно, на Земле.

Чарли с сомнением покачал головой.

– Что-то непохоже. Никогда не слышал о такой Земле.

Все посмотрели на Филоса, тот пожал плечами и сказал:

– Может быть, и не слышал.

– Наверное, весь фокус в языке, – предположил Чарли. – Если это Земля, то я…

Но сравнение, о котором он подумал, показалось ему чересчур фантастическим, и высказать его перед этими людьми он не решался.

– Я понимаю, – наконец сказал он. – На любом языке планета, на которой живет владеющее им существо, будет называться Землей. То есть Марс для марсианина – это его Земля, Венера для венерианца – тоже Земля.

– Грандиозно! – произнес Филос.

– И тем не менее мы на Земле, – веско заявил Миелвис.

– Это – третья планета от Солнца, так?

Все кивнули.

– А мы говорим об одном и том же Солнце?

– Ничто не бывает одним и тем же в разных точках временного континуума, – проговорил Филос.

– Не сбивай его, – сказал Миелвис голосом жестким, как двутавровая балка и, повернувшись к Чарли, кивнул:

– Да, это то же самое Солнце.

– Но почему вы мне об этом не сказали? – воскликнул Чарли, чувствуя себя крайне неловко оттого, что так разволновался.

– Но мы сказали. Мы ничего не скрывали, – негромко проговорил Сиес. – И какой тебе нужен ответ? Это – Земля. Твоя планета, наша общая планета. Все мы здесь родились, хотя и в разное время.

– В разное время? Ты хочешь сказать, что речь идет о путешествии во времени?

– Путешествии во времени? – переспросил Миелвис.

– Все мы путешествуем во времени, – негромко, словно для самого себя, проговорил Филос.

– Когда я был ребенком, я читал научную фантастику. Много читал. У вас здесь есть что-нибудь подобное?

Собравшиеся отрицательно покачали головами.

– Это были истории главным образом про будущее, хотя и не всегда. И в некоторых рассказывалось про машины времени – специальные устройства, которые могут отправить человека в прошлое или настоящее.

Все не сводили с Чарли неподвижных глаз. Все молчали, и он понял, что вытянуть из них что-нибудь еще будет непросто.

– В чем я точно уверен, так это в том, что это – не прошлое, – проговорил он дрожа.

Страх вдруг овладел им.

– Так это что же – будущее? – тихо спросил он.

– Грандиозно, – почти прошептал Филос.

А Миелвис мягко произнес:

– Мы не думали, что ты столь быстро придешь к такому выводу.

– Я же сказал вам, – проговорил Чарли, – я много читал.

И, к своему ужасу, всхлипнул.


Младенец спит. Из электронной няньки, приемное устройство которой висит между спальнями Карен и Дейви, доносится легкое гудение частотой в шестьдесят герц. Жены пока не вернулись из кегельбана, и в доме Смитти царит мир и покой. Выпивки у них хватает. Смитти, полуразвалившись, сидит на кушетке. Херб уставился в экран телевизора. Телевизор не работает, но кресло, в котором устроился Херб, стоит так, что смотреть куда-либо еще физически невозможно – если, конечно, не намерен доставлять себе неудобств. На пустом экране Херб читает собственные мысли, время от времени озвучивая одну из них.

– Смитти! – окликает он соседа.

– Что?

– Ты замечал – скажешь женщине какое-нибудь слово, и она отключается?

– Ты это о чем?

– О дифференциале.

Смитти поворачивается так, чтобы опустить ноги на пол и сесть, что ему почти удается.

– Или, допустим, слово «трансмиссия». Или «потенциал».

– Какая еще трансмиссия? – не понимает Смитти.

– Или вот еще слово: «частота». Я имею в виду, радиочастота… То есть я хочу сказать вот что: возьми любую, самую наилучшую женщину, разумную и все такое прочее. В бридж уделает любого, глазом не моргнув. Коктейль смешивает без всяких мерных стаканчиков и ни на каплю не ошибается. А когда варит яйца, то в голове у нее как будто таймер – заканчивает варить тютелька в тютельку, даже на часы не глянет. То есть все при ней – ум, интуиция, все, что нужно!

– Ну и отлично! Чего тебе еще-то?

– Отлично… А попробуй начать ей объяснять про что-то, где есть эти слова. То есть слова, от которых она отключается. Ну, допустим, купил ты машину с устройством, которое блокирует задние колеса так, что они поворачиваются одновременно, и ты можешь легко вырулить, если одно колесо попало на лед. Допустим, она читала про эту штуковину в рекламе или еще где, и спрашивает тебя, что, мол, и как. И ты говоришь: эта штуковина уменьшает отрицательное влияние дифференциала. И, как только ты произносишь это слово, она отключается. Ты пытаешься объяснить, что ничего сложного здесь нет, что тут применяют балансирную подвеску, чтобы внешнее колесо могло крутиться быстрее, чем внутреннее. Но, сколько бы ты ни говорил, из этого ступора ее тебе не вывести – пока не кончишь говорить. То же самое с частотой.

– Частотой?

– Ну да! Я тут на днях говорил о частоте, и Джанетт, как всегда, отключилась, и тогда я остановился и сказал: «Эй! А скажи-ка, что это такое – частота?» И знаешь, что она заявила?

– Что она заявила?

– Что частота – это деталь радиоприемника.

– Чего ты хочешь? Это же женщины!

– Ты не видишь, куда я веду, Смитти. «Это же женщины»! Тебе от этого так просто не отделаться.

– Да без проблем! Лучше об этом не думать. Так проще.

– Ничего не проще! – покачал головой Херб. – Это сводит меня с ума. Смотри! Слово «частота». Это же отличное английское слово. Оно означает, что нечто происходит часто.

Он чуть подумал и продолжил:

– Еще одно слово – «цикл». На нем тоже отключаются. Цикл означает возвращение в точку отсчета через определенный промежуток времени. Но когда ты говоришь женщине о частоте в восемь тысяч циклов в секунду, она отключается в два раза быстрее.

– Что ж, просто у них так устроены мозги. Технические проблемы им до лампочки.

– Да ну? А ты слышал, как они говорят про одежду, про всякие там ластовицы, вытачки, про двойные французские швы и косые разрезы? А ты видел, как они работают на этих долбаных швейных машинках со спаренными иглами, осциллирующей катушкой и ротационным челноком? А в офисе – на бухгалтерских машинах с двойной записью?

– И все-таки я не понимаю, что плохого в том, что им по барабану твой дифференциал.

– Ты просто не понимаешь, что бьешь в самую точку. Именно – по барабану. И до лампочки. Нет! Им под силу и более сложные вещи, но только они не хотят в них вникать. Как ты думаешь, почему?

– Ну, может быть, считают, что это не женское дело.

– Но какого черта какое-то дело может быть не женским? Они голосуют на выборах, они водят машины, они делают тысячу дел, которые делаем и мы.

– Да не бери ты в голову! – ухмыляется Смитти и, подхватив свой пустой стакан, встает и идет, чтобы взять стакан Херба, также опустевший.

– Все, что я знаю, так это то, что им так нравится. Ну и пусть! Ты знаешь, что Тилли вчера себе купила? Пару замшевых дезертов – точь-в-точь как у меня. То есть, я хочу сказать, если хотят, пусть отключаются. И, может быть, когда дети вырастут, они будут нас различать именно по этим признакам. Так что – да здравствуют различия!


Ледомцы привели Чарли из операционной в комнату, которая, как они уверяли, будет ему домом, и попрощались. При этом они кланялись столь церемонно, что, казалось, в простом «До свидания» появился второй смысл: «Да пребудет с тобой Господь Бог». Это был первый случай, когда Чарли столкнулся с местной концепцией бога и тем, как ее выражали аборигены, и все это произвело на него немалое впечатление.

Он лежал в одиночестве в довольно маленькой комнате, со вкусом убранной в голубые тона. Одну из стен полностью занимало окно, выходящее на парк и здание Первого научного центра, которое, казалось, с трудом балансировало на тоненьком стебле основания. Пол в комнате был, как и в других здешних помещениях, немного неровным, но упругим и, вероятно, непромокаемым – так его удобнее убирать, просто прогнав по нему потоки воды. В углу и еще в трех точках комнаты пол вздымался неким подобием широких шляпок грибов, или же камней с мягкими контурами, – это были сиденья. То, что стояло в углу, нажатием на панель, вделанную в стену, могло трансформироваться и по желанию сидящего становилось шире, уже, выше, а также выпячивало из своих недр подушки или валики – на тот случай, если сидящему вдруг захочется облокотиться или подложить что-нибудь мягкое и упругое под спину или колени.

Три вертикальные золотистые планки возле постели обеспечивали регулировку света: поместив руку между первой и второй, можно было усилить или ослабить освещение, между второй и третьей – поиграть цветом. Подобный же механизм располагался возле двери, точнее – стены, в которую была встроена раздвижная дверь; ее можно было открыть и закрыть, изобразив рукой соответствующий жест напротив специальной панели, расположенной на ее поверхности. Стена возле постели наклонялась внутрь комнаты, и во всем помещении не было ни одного прямого угла.

Чарли по достоинству оценил умную предусмотрительность своих хозяев, предоставивших ему полное уединение: ему нужно было прийти в себя, а терзавшие его сложные переживания, где чувства благодарности и одиночества перемешивались со злостью, страхом, любопытством и раздражением, представляли собой такой коктейль, что, конечно же, необходимо было время, чтобы дать ему успокоиться.

К тому, что с ним произошло, Чарли отнесся легко – к этому располагала темнота, царившая в комнате. Да, он расстался со своим миром, ну и бог с ним! Так или иначе, там ему все порядком надоело, и, если бы у него была возможность вырваться оттуда живым, он бы ей давно воспользовался.

Что и случилось.

Хотя, с другой стороны, интересно узнать, что там осталось. Не было ли у них большой войны? Кто теперь живет в Тадж-Махале – термиты или альфа-частицы? Получилось ли у того клоуна, не дай господь, выиграть президентские выборы?

– Мама! Ты уже умерла?

Папаша Чарли был так горд, что у него родился сын, что посадил в его честь секвойю. Выращивал из семечка. Представляете? Секвойя в Вестфилде, штат Нью-Джерси! Посадил именно тогда, когда вокруг возводились новостройки. Возводились, что называется, тяп-ляп, все на соплях – так, чтобы успеть прийти в негодность лет за десять до того, как истечет срок ипотеки. Чарли так это себе и представил – трехсотфутовое дерево, возвышающееся над развалинами их дома. Да и папаша – самым беспардонным образом откинул коньки, не получив страховки и оставив дела в таком беспорядке, что матери пришлось, распродав то, что у них оставалось движимого и недвижимого, убираться восвояси.

А когда Чарли стукнуло семнадцать, он, ведомый неизвестно чем, вернулся в эти места – это было нечто вроде паломничества. И хотя Чарли не помнил отца, но, найдя дом, который тот когда-то строил и который теперь превратился в трущобу, он подошел к отцовской секвойе, почему-то тронул ее кору обеими ладонями и сказал: «Все отлично, пап!» Ведь мама, пока был жив отец, не знала ни забот, ни хлопот, и, если бы он не умер так внезапно, жизненные беды по-прежнему обходили бы ее стороной. И она свято верила, что после своей смерти муж был прекрасно осведомлен о вставших на ее пути трудностях, о тех унижениях и бедах, которые на нее свалились, и что теперь она чувствует себя как самая обычная женщина, из которой ее мужчина день за днем вышибает любовь и способность терпеть. А потому, по каким-то не до конца ясным для себя причинам, Чарли и решился сказать дереву то, что сказал, как будто его отец после смерти превратился в некое подобие долбаной дриады и поселился в этом дереве. Воспоминание было не из самых вдохновляющих, но Чарли помнил… Помнил.

Наверное, сейчас это дерево стало огромным. А может быть, и умерло, если прошло слишком много времени. Если Рыжая из Техаса превратилась в пожилую старую мадам с бородавкой на носу и живет где-нибудь в пропахшем нефтью портовом городе, то секвойя наверняка вымахала футов на двести пятьдесят, если не больше. А если Руфь (а что, интересно, произошло с Руфь, черт побери?) уже умерла, то дерево это могло стать самым большим объектом во всем штате Нью-Джерси.

Ну что ж, теперь он по крайней мере знал, что ему нужно выяснить в первую очередь. А именно, как далеко его занесло в будущее. Хотя, большой разницы нет. А что, если прошло всего лет двадцать, и мир, став пусть и чуточку более враждебным, все-таки сохранил свои основные черты – как мир, в который попал Рип ван Винкль? Да ничего! Да если и сотня прошла, а то и тысяча – какая разница? И все-таки неплохо узнать, куда его забросило.

И вторая вещь имела отношение к нему самому, Чарли Джонсу. Насколько он понял, здесь нет никого, кто хоть как-то был бы похож на него, Чарли. Здесь только эти… ледомцы. Но кто они такие?

Когда-то давно он вычитал в одной ученой книжке по антропологии – кажется, у Руфь Бенедикт, – что такие вещи, как язык, религия и социальные навыки не передаются с генами. То есть вы можете взять младенца любой расы, любого цвета кожи, из какой угодно страны, поместить его в любое окружение, и он вырастет абсолютно похожим на людей той местности, где оказался. А потом Чарли попалась статья, где та же самая идея разворачивалась на материале всей человеческой истории. Автор предполагает: возьмите египтянина эпохи фараона Хеопса, поместите его в современную Норвегию – он и вырастет норвежцем, способным выучить азбуку Морзе, да еще и с предрассудками относительно шведов. И все это вело к следующему: самые аккуратные исследования, проводившиеся наиболее ответственными и непредвзятыми учеными, не смогли обнаружить в истории современного человека никаких следов эволюционного развития. Нет, дело не в том, что человек вышел из пещер и построил весьма сложную цивилизацию – на это потребовалось всего тридцать тысяч лет, сущие пустяки! Если взять небольшую группу современных детей, обучить их базовым приемам добычи пропитания и отправить куда-нибудь подальше, в дикие места, через те же тридцать тысяч лет они заново отгрохают такую же цивилизацию, как наша.

Но ледомцы явно отличались от homo sapiens, причем не только и не столько в социальном и культурном отношении (как, например, отличаются друг от друга австралийский абориген и топ-менеджер крупной американской корпорации), сколько в физическом. А это говорило о произошедшем эволюционном сдвиге, не менее значительном, чем тот, что привел к возникновению человека разумного. Ледомцы, с одной стороны, сохранили в себе черты этого существа, но, с другой, серьезно от него отличались. Иными словами, ледомцы вышли из человечества. Но как далеко они ушли? Куда привели их произошедшие мутации?

Чарли не знал этого, но мог выяснить. Подойдя к окну, но держась от него на почтительном расстоянии, он принялся рассматривать простирающийся внизу парк, по которому передвигались яркие пятнышки – ледомцы в своих живописных одеяниях. Все они были взрослыми особями или по крайней мере казались таковыми. Если предположить, что поколения сменяют друг друга каждые тридцать лет, и, если эти существа не мечут икру, подобно лососю, и не высиживают яйца, то времени, чтобы им эволюционировать в то, чем они стали, потребовалось немало. А кстати, об их технологиях! Сколько веков им потребовалось, чтобы научиться строить таких монстров, как Первый научный центр?

Этот вопрос был гораздо сложнее первого. Чарли вспомнил, как в каком-то журнале столкнулся с перечислением десяти предметов, входящих в самый обычный список покупок, который перед выходом в супермаркет составляет любая хозяйка. Там были алюминиевая фольга, чистящее средство для посуды, молоко в бумажных пакетах, еще какая-то ерунда. И оказалось, что всех этих вещей двадцать лет назад еще и не существовало. Уж если в середине двадцатого века существовали такие технологии, что на протяжении нескольких десятков лет вы могли наблюдать, как вакуумную лампу сменяет транзистор, а потом полупроводниковый диод, как из предмета для анекдотов становится реальностью полет спутника, нагруженного тонной самой точной аппаратуры, в пространство по ту сторону Солнца, то что говорить о технологиях Ледома? Чарли подозревал, что для окружающих он может быть так же смешон, как для него была смешна та тетка на эскалаторе в аэропорту Сан-Хуан, хотя этот эскалатор и был сконструирован уже в ее время.

Поэтому, сказал сам себе Чарли, возьми себе за правило – ничему не удивляться. В его времена большинство людей считали, что технический прогресс – это не геометрическая кривая, подобная крутому лыжному трамплину, а плавная прямая линия. Думавших так нерешительных слабаков постоянно мучили приступы запоздалого консерватизма, и они, как за спасительную соломинку, хватались то за одну мелочь, безвозвратно уходящую в прошлое, то за другую, стараясь удержать их и каким-то образом вернуть. Конечно, это был никакой не консерватизм, а обычная тоска по старым добрым временам, когда человек с легкостью предсказывал, что случится если не на следующей неделе, то уж наверняка на следующий день. Неспособные уловить целостную картину, они фиксировали свое внимание на ее миниатюрных деталях, и бывали очень удивлены и обозлены, когда картина менялась, а вместе с ней меняли свое место и значение все мелочи, к которым они так привыкли. Нет, он, Чарли Джонс, никогда не считал себя особым интеллектуалом, но каким-то образом он понимал, что прогресс – вещь динамическая, и, если ты хочешь бежать с этим миром ноздря в ноздрю, то должен, как это делает пловец на доске для серфинга, слегка податься вперед, а то свалишься и утонешь.

Чарли вновь посмотрел на Первый научный. Невероятная для обычного глаза конфигурация этого дома являлась отличной иллюстрацией того, о чем Чарли думал. Тебе нужно научиться плавать на этой странной доске –прогрессе, сказал он себе, и эта мысль привела его к формулированию второго вопроса.

Не стоит тратить времени на выяснение того, как им удалось это сделать – как его, двадцатисемилетнего бугая, вытащили сюда с потертых ступенек лестницы между вторым и третьим этажами дома номер шестьдесят один, стоящего на Тридцать четвертой Северной улице. Это – дело техники, а он вряд ли сможет понять ее суть. Научиться пользоваться – еще куда ни шло, но понять на основе своих знаний и опыта – вряд ли. А вот что действительно важно узнать, так это – почему они его вытащили.

Из этого большого вопроса вытекали два поменьше. Конечно, он мог ошибаться, но его похищение наверняка было весьма и весьма серьезным проектом, реализованным местными учеными. А что? Просто так возиться со временем и пространством никто не станет, не так это легко! Но нужно было понять следующее: зачем они пошли на это. Какая Ледому от всего этого выгода – при всех затратах? Вряд ли это было лишь испытание оборудования – дескать, купил новую удочку, решил посмотреть, какова она в деле. А может быть, им просто нужен был образец представителя человеческой расы именно из того времени, в котором жил Чарли; они забросили эту свою удочку, и попался именно он? Или, допустим: им нужен был именно Чарли; они изловчились, и – цап-царап. Хотя, если исходить из нормальной логики, этот вариант был наименее вероятным, но Чарли охотнее всего поверил бы в него. Таким образом, со вторым вопросом он решил. Но за вторым вопросом, как его естественное следствие, шел вопрос третий: а на кой черт им нуженименно я?

У Чарли Джонса были свои недостатки, но было и одно неоспоримое достоинство – оценивал себя он более чем здраво. Похитили его, конечно же, не из-за его красоты, силы или ума, и в этом смысле ледомцы могли бы найти более достойный материал буквально по соседству. Не было у него и особых талантов. По поводу себя Чарли говорил: я не считаюсь лодырем исключительно потому, что все время работаю. Хотя, может быть, именно поэтому я – законченный лодырь?

Чарли бросил школу в десятом классе, когда заболела мать. Думал, что бросил на время, а получилось – навсегда: то одно, то другое дело отвлекало его от продолжения обучения, и в школу он не вернулся. Таскался по домам, торгуя женским нижним бельем, холодильниками, пылесосами, энциклопедиями, работал оператором лифта, жарил гамбургеры в какой-то забегаловке, варил мягкую сталь на сталелитейном заводе, нанимался матросом, зазывалой, водителем бульдозера, учился на печатника, был репортером на радиостанции. А в перерывах работал грузчиком, торговал газетами, расклеивал наружную рекламу, красил автомобили, а однажды неплохо заработал, во время всемирной выставки размазывая по чистым тарелкам куриный желток, чтобы показать, как хорошо справляется посудомоечная машина. И всегда читал все, что попадалось ему в руки – иногда случайно, иногда по совету кого-нибудь, с кем просто зацепился языками; потому что не было для Чарли большего удовольствия, чем потрепаться с кем-нибудь и узнать чего-нибудь новенького. Эрудиция его была велика, но не без пробелов – факт, который иногда демонстрировала его речь: он порой использовал слова, которыевычиталв книжках и журналах, но которых никогда не слышал, отчего и ошибался в их произношении, чаще всего в ударении – как в словах «феномен» или «граффити». Как ни странно, но люди, с которыми беседовал Чарли, почти никогда его не поправляли, если он совершал такую ошибку.

Иными словами, он был тем, кем он был, и именно поэтому его и вытащили из его мира, поместив сюда.

Ну и что? Причины оставались неясными. Кем он был в прошлом и кем он мог бы быть в будущем, если бы само будущее не явилось и не прервало естественный ход его жизни?

– Лора! – вдруг воскликнул Чарли. Да, это был серьезный аргумент. Реальный! Но если так, то он, конечно же, найдет способ, чтобы разрушить этот мир – надуть его как воздушный шарик, а потом проткнуть в нем дырку и взорвать.

Потому что… Схема такая: если его притащили в будущее, то, возможно, для того, чтобы предотвратить нечто, что он мог совершить в прошлом. А если здесь замешана Лора? То есть, допустим, что они с Лорой поженятся, и у них будут дети… Не в эту ли цепочку событий хотят вмешаться ледомцы? Чарли читал немало фантастики и знал, что повлиять на будущее можно, если прервать или изменить цепь событий в прошлом.

– О господи! Лора! – почти застонал он. Не рыжеволосая и не блондинка… Сказать, что у нее волосы цвета абрикоса – не вполне точно. Глаза карие, но настолько светлые оттенком, что такого рода краску можно было бы использовать вместо золотой за неимением оной. Она защищалась честно и открыто, без напускной стыдливости и жеманства, а когда сдалась, то сделала это всем сердцем.

Задолго до этого, стоило Чарли понять, что девчонки – это не только хихикание, визги и вскрики, он захотел многих. И отдавались ему многие, а иногда и те, кого он хотел. Любил же он из них – единицы, а некоторых, как ему казалось, любил больше жизни и хотел больше, чем кого бы то ни было. Но от тех, кого он любил, Чарли держался подальше. Так было с Руфью, когда ему было четырнадцать. Почему? Он боялся… боялся все испортить. Иногда он представлял себе: а вот соберутся несколько девчонок, человек пять, и начнут, собравшись в кружок, его обсуждать, пытаясь понять, почему он, будучи влюбленным в каждую из них, ничего не предпринимал. И никогда не поймут. Девчонки! Ответ простой. Хотите верьте, а хотите нет – он не хотел все испортить.

И только Лора, которую он и любил, и хотел, стала его Лорой.

Была его Лорой.

– Была? – воскликнул он. Но что означает это – «была»?

…она сдалась, и сделала это всем сердцем. Но это было отнюдь не поражение, потому что он тоже сдался. Они сдались вместе, одновременно. Тогда, в первый раз, а потом еще – на ступенях…

Вопрос номер два: почему я?

– Ты просто обязан представить достаточно веские причины, – пробормотал он, обращаясь к стоящему вдалеке Первому научному.

Второй же вопрос вел к третьему: а что будет со мной?

И одновременно: а смогу ли я вернуться?

Он тронул рукой планки, управляющие светом. Открылась дверь.

– Ну, как ты? Получше? – спросил появившийся в проеме Филос.


На экране заходится в диком крике компания бэк-вокалистов, их партия перемежается мощными ударами большого барабана «бух! бух! бум!!!». В центр изображения выдвигается физиономия солиста – гладкая, с сияющими полными губами, густыми изогнутыми бровями, бахромой ресниц вокруг невыразительных глаз и пышными бакенбардами, стекающими на могучую шею, торчащую из воротника черной кожаной куртки.

Бум! …

Бум! …

Бум! …

Вдруг, вместо ожидаемого последнего «бум!» (телевизор в доме Смитти оснащен звуковой системой последней марки, которая способна транслировать самые пугающие тембры), вступает солист. Женский голос или же мужской – понять невозможно! Подчиняясь ритму большого барабана, он выкрикивает текст: «Ееее, прижмись ко мне… Ееее, поцелуй меня… Ееее, я люблю тебя…» Камера отходит назад и показывает солиста во весь рост и в движении – тот виляет задом, словно пытается ухватить ягодицами маленький набалдашник дверной ручки, прибитой к раскачивающемуся метроному. Восторженный рев и писк заставляет камеру скользнуть к первым рядам зала, забитым толпой девиц, терзаемых тугими судорогами желания. Языки вывалились наружу, корявые ручонки тянутся к сцене, на которой беснуется их кумир. Камера вновь бросается к солисту, который (так, вероятно, задумано режиссером передачи) едет на воображаемом велосипеде, у которого руль снует вперед и назад, а седло, вместе с седоком, то прыгает вверх, то резко опускается вниз, при этом бешено вращающиеся педали взлетают много выше самого велосипеда.

Смитти протягивает руку, хватается за блок управления и вырубает телевизор, издав глубокий вздох:

– О господи!

Херб, сидящий в своем кресле с закрытыми глазами, произносит:

– Грандиозно!

– Что именно?

– У этого типа есть кое-что для всех.

– Тебе это нравится?

Смитти делает ударение на последнем слове.

– Разве я сказал «нравится»? – спрашивает Херб, открыв глаза и посмотрев на соседа с напускной свирепостью в глазах. – И, пожалуйста, никому не говори, что я так сказал.

– Но ты же что-то сказал!

– Я сказал «грандиозно», если позволишь.

– Позволяю.

– И я сказал, что у этого типа есть кое-что для всех. Нечто соблазнительное.

– Писки.

Херб смеется.

– Слушай, хотя я всего лишь специалист по копирайтингу, – говорит он, – но мне все это понятно. Да, писки пискам рознь. Но те, кем движет скрытая или латентная гомосексуальность, видят в нем объект своей страсти. И молодые бычки, копирующие его прическу и наряд – тоже. А еще пожилые тетки. Больше всего заводятся, конечно, именно пожилые тетки. Они западают на его детское личико и цветочные глазки!

Он пожимает плечами и повторяет:

– Да, что-то здесь есть для всех.

– Ты забыл упомянуть своего старого приятеля Смитти, – говорит Смитти.

– Ну что ж, каждому из нас нужен не только объект любви, но и объект ненависти.

– Ты не шутишь, Херб?

– Нисколько.

– Когда ты такой, ты меня беспокоишь, приятель, – говорит Смитти.

– Какой такой?

– Слишком серьезный.

– Это плохо?

Смитти качает головой и говорит:

– Это к работе мужчина должен относиться серьезно. А вот все остальное – чувства, эмоции… Все это чушь.

– А если он будет серьезно относиться к чувствам, что тогда?

– Сгорит от неудовлетворенности, – отвечает Смитти, глядя на приятеля взглядом старой мудрой совы, и продолжает:

– Ну, представь. Человек работает в рекламе, относится к делу серьезно, изучает разные там товары и продукты, их свойства. Даже подписывается на специальные издания. Планирует достичь мирового успеха. Что-то там в связи с этим думает себе, переживает. А потом – раз, и все пролетает. Можно ли серьезно относиться к таким переживаниям?

– Опусти свой большой пистолет, Смитти, – говорит Херб. Он улыбается, но видно, что ему несколько не по себе – он бледен.

– В одном не повезло, повезет в другом, – говорит он. – Вот к чему нужно относиться серьезно.

– А все остальное – чушь?

– Все остальное – чушь.

Смитти показывает на телевизор.

– Мне это страшно не нравится. И никому не понравится.

Именно тогда до Херба доходит, кто спонсировал это рок-н-рольное телешоу. Конкурент. Главный конкурент Смитти. О господи! Мне бы вовремя заткнуться! Черт побери мой грязный язык! Жаль, со мной нет Джанетт! Она бы сразу все поняла.

И Херб произносит:

– Я же говорил, что мне не нравится это вшивое шоу.

– Если бы ты это сказал до того, как развел свою мелкую философию, Херби, я бы тебя понял, – отвечает Смитти.

Он берет пустой стакан Херба и отправляется наполнить его. Тот сидит и думает о трудной судьбе рекламщика. Первое правило для человека, работающего в этом бизнесе: потребитель всегда прав. Правило второе: найди способ соблазнить всех, независимо от пола и возраста – и мир будет лежать у твоих ног. Херб смотрит на потухший глаз телевизора и понимает – этот парень почти нашел то, что для этого нужно.


– Нет, плохо мне.Настоящий плохо, – сказал Чарли Джонс.

Он понимал, что, хотя и говорит по-ледомски, но делает это как иностранец – обороты родного, английского языка самым причудливым образом вторгаются в его речь.

– Понимаю, – сказал Филос.

Он прошел в комнату и остановился возле одной из торчащих из пола грибовидных конструкций. Филос поменял наряд, и теперь предстал перед Чарли в одеянии, основу которого составляли оранжево-белые крылышки, поднимавшиеся над плечами на каких-то невидимых опорах и свободно трепыхавшиеся за спиной; помимо крылышек на Филосе был только двусмысленно миниатюрный шелковый «спорран» и легкие сандалии, в тон крылышкам. Остальные части его крепко сбитого тела оставались неприкрытыми.

– Можно присесть? – спросил он.

– Конечно, конечно, – проговорил Чарли. – Ты просто не понимаешь…

Филос насмешливо приподнял брови. Брови были густыми и казались вытянутыми в одну прямую линию, но когда он двигал ими, оказывалось, что они могут выглядеть как пушистые кромки пологой двускатной крыши.

– Ты же дома, – продолжил Чарли.

Ему вдруг показалось, что Филос, чтобы успокоить гостя, собирается взять его за руку, и Чарли напрягся. Но тот не стал этого делать, ограничившись тем, что вложил максимум сочувствия в голос.

– Ты тоже скоро будешь дома, не беспокойся.

Чарли поднял голову и внимательно посмотрел на Филоса. Тот выразился вполне однозначно, и тем не менее…

– Ты имеешь в виду, меня отправят назад?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Сиес…

– Я задаю вопрос тебе, а не ему. Могут меня послать домой?

– Когда Сиес…

– Я буду иметь дело с Сиесом, когда придет время. Ответь мне ты: меня пошлют назад или нет?

– Могут, но…

– Что значит «но», черт возьми?

– Ты можешь и не захотеть.

– Но почему?

– Прошу тебя, – заговорил Филос, и крылышки за его спиной затрепетали, – не сердись. Прошу! Я знаю, у тебя есть неотложные вопросы, на которые ты хочешь получить ответ. Что делает их неотложными, так это то, что в твоей голове уже есть готовые ответы, и ты их хочешь услышать. Пока ты не получишь эти ответы, ты будешь злиться все больше и больше. Но некоторые из этих ответов, которые ты заранее сложил, не имеют ничего общего с реальностью. А некоторые вопросы… лучше не задавать.

– Это кто же так решит?

– Ты сам! Когда ты узнаешь нас получше, то согласишься со мной.

– Черта с два! Но давай, для начала, попробуем. Ты ответишь на мои вопросы?

– Конечно, если смогу.

И вновь Чарли ощутил, насколько отличается ледомский от английского. Сказав «если смогу», Филос одновременно дал понять – «если мне будет позволено». Хотя, может быть, он просто хотел сказать: «Если у меня будет достаточно информации»? Поразмышляв над этим пару мгновений, Чарли задал свой первый вопрос:

– Как далеко вперед вы ушли? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду? – вопросом на вопрос ответил Филос.

– Именно это и имею. Вы забрали меня из прошлого. Из какого времени, конкретно?

Филос совершенно искренне развел руками.

– Ты не знаешь? Или никто не знает?

– Если исходить из того, что говорит Сиес…

– Стоп! Ты прав, – воскликнул Чарли почти с отчаянием в голосе. – Некоторые вопросы должны дождаться своего часа – пока я не увижусь с Сиесом.

– Ты опять злишься.

– Нет! Я все еще злюсь.

– Послушай, – сказал Филос, наклонившись вперед. – Мы – новые люди. Мы – ледомцы. Ты должен это понять. И ты должен понять, что мы не можем исчислять время так, как это делали вы. Ваши месяцы, годы и прочие единицы исчисления не имеют к нам никакого отношения. Для нас это – пустой звук. И тебе не стоит думать об этом – ведь твой мир прекратил свое существование, и остался только наш.

Чарли побледнел.

– Ты сказал, что он прекратил существование?

Филос с печалью на лице пожал плечами:

– Мне кажется, ты догадывался…

– О чем я догадывался? – выпалил Чарли и вдруг, почти жалобно, проговорил:

– Но как? А я думал, что, может быть… кто-нибудь, совсем старый…

Удар, полученный Чарли, распался на множество ударов – лица Рут, Лоры, мамы замелькали перед его взором, медленно, одно за другим, погружаясь в темноту.

– Сиес же сказал тебе, что ты сможешь вернуться и вновь стать тем, кем ты был рожден, – проговорил Филос.

Некоторое время Чарли молча сидел, после чего обвел взглядом открывающиеся ему из окна виды Ледома.

– Правда?

В его голосе сквозили интонации ребенка, которому обещали невозможное.

– Но ты отправишься домой, – Филос покачал головой, – зная то, что ты узнаешь от нас.

– Ну и черт с ним! – воскликнул Чарли. – Главное – домой!

Но вдруг ужас, глубокий и ранее неведомый, охватил его, ворвался в его дыхание, биение его сердца. Знать о том, что наступит конец, знать, как и когда это произойдет! Быть единственным из всех, кто знает, что их мир погибнет – окончательно и бесповоротно! Лежать рядом с теплым телом Лоры и – знать это! Покупать в киоске любимую мамину газету, каждому слову которой она безоговорочно верит – и знать это! Проходить мимо церкви, видеть как новоиспеченная невеста в белых шелках счастливо улыбается, прижимаясь к своему избраннику под восторженный рев автомобильных рожков, и знать это!

И ледомцы собираются сообщить ему, когда и как рухнул его мир?

– Вот что я скажу, – проговорил Чарли хрипло. – Вы просто отправите меня назад, ни слова не сказав о том, когда и что произойдет с моим миром, хорошо?

– Торгуешься? – усмехнулся Филос. – Тогда тебе придется кое-что сделать и для нас.

– Чем же я могу торговаться? – спросил Чарли и сделал вид, что ищет на своем больничном халате карманы, чтобы вывернуть и показать, что они пусты. – Я ничего не могу предложить.

– Можешь, – покачал головой Филос. – Обещание. Ты дашь нам обещание и исполнишь его. И тогда получишь то, что хочешь.