Вампиресса
Ангел смерти
Теодор Хильдебрандт

Л. Зданович Переводчик

© Теодор Хильдебрандт, 2022

© Л. Зданович, перевод, 2022

ISBN 978-5-0056-7912-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Теодор Хильдебранд
«Вампиресса, или Ангел смерти».

Перевод с немецкого Л. И. Зданович

© Л. Зданович, 2022 г.

Часть I. Знакомство с семьёй Лобенталей

Глава первая

Несчастная и незаслуженная судьба вынудила русского полковника Альфреда Лобенталя уйти в отставку с императорской службы 1818 году. Он отправился в Берлин, на свою родину, где хотел бы прожить остаток жизни, но судьба решила за него иначе. Пробыв в этом великолепном городе всего шесть месяцев, Альфред однажды утром вошел в комнату своей жены, глубоко огорченный, и объявил ей, что настоятельная необходимость вынуждает его покинуть Берлин и искать уединенное место в отдаленном районе, где они могли бы прожить остаток лет в тишине и покое.

Элен, жена полковника, встревожилась этим известием, но не упала духом. Она нежно любила своего мужа и точно так же была любима им; остальное ее счастье составляли дети, и поэтому где бы она ни была, она была довольна; главное, что она не разлучалась со своими любимыми. Так что она не расстроилась, когда услышала неожиданную новость и едва ли она спросила мужа о причине этого внезапного решения. Единственное, что она хотела знать, это то, что не могли ли его политические взгляды снова поставить под угрозу безопасность Альфреда. Убедившись, что это не так и узнав, что крупный банк лишает ее супруга значительной части имущества, поэтому несколько лет им придется жить в величайшем уединении, она ласково обняла мужа и уверила его, что легко променяет столичный шум на уединение деревенской жизни.

Полковник уехал с величайшей поспешностью. Он даже не захотел дожидаться, пока продадут его великолепную мебель, а попросил приятеля заняться этим делом вместо него. И на другой же день, после того как его решение было сообщено жене, он отбыл с нею и своими детьми, в сопровождении только одного слуги, даже не простившись со своими знакомыми и родственниками.

Как только Альфред выехал за ворота, он, казалось, освободился от огромного бремени. Глаза его, которые беспокойно блуждали туда-сюда, пока он был в городе, вдруг приняли спокойное выражение, когда он оказался на свежем воздухе. Он как будто вздохнул теперь свободнее и, крепко сжимая руку жены, воскликнул:

– Наконец-то город позади! О, как я его ненавижу, как долго я ждал, пока карета выедет за ворота!

– Неужели, дорогой Альфред, – ответила жена, – ты можешь так говорить? Разве Берлин больше не место твоего рождения? Потерял ли он для тебя всякую прелесть, с тех пор, как ты всегда говорил о нем с восторгом? Разве это уже не тот город? Или, может, он вызывает у тебя недовольство тем, что наше финансовое положение изменилось?

– Да, признаюсь, – ответил полковник, – теперь я едва вижу то, что прежде радовало меня. Я чувствую, что не смогу остаться в Берлине даже хотя бы на один день.

– Что ж, довольствуйся тем, что этот город, который ты так ненавидишь, уже позади. Ты сможешь теперь найти свой покой в другом и забыть все неприятные воспоминания!

– О каком городе ты говоришь, дитя мое?

– Ну, о том, в котором мы будем жить в будущем. Мы же на пути в Потсдам. Ты хочешь поехать в Дрезден, в Лейпциг или еще дальше?

– О, дорогая Элен, – смущенно сказал полковник, – мне трудно полностью ознакомить тебя с той жертвой, которую ты должна принести ради меня. Ты думаешь, я уезжаю из Берлина, чтобы жить в другом городе? О нет, в моем положении я предпочту только одиночество! Дорогая Элен, ты не будешь жаловаться на мою жестокую решимость? Я хочу поискать уединенное сельское жилище, где ничего нет…

Внезапный румянец при этих словах покрыл прекрасные мужественные черты лица полковника, он остановился посреди своей речи и посмотрел на Элен неописуемым взглядом, в котором между тем нельзя было не заметить самых болезненных чувств.

Элен, возможно, встревожилась бы по этому поводу, если бы она думала, что за страданиями ее мужа есть тайные причины, но она знала только, как глубоко он переживал потерю части своего состояния, просто из любви к ней и ее детям. Она знала его нежность к ней и боялась, как бы он не огорчился, перенеся ее от радостей большого мира к одиночеству деревенской жизни. Поэтому, не раздумывая больше о том, что случилось с Альфредом, она просто придерживалась приличий и сказала, пожимая мужу руку:

– Успокойся, дорогой Альфред. Меня мало волнует, в каком уголке земли я живу, главное, что я с тобой и моими детьми. Мои кисти и краски здесь, в этой коробочке, мне пришлют мою арфу: чего же ещё может мне не хватать для моего счастья?

– Как, дорогая Элен, тебя не пугает одинокая деревенская жизнь?

– Это было бы так, если бы я была лишена трех самых дорогих мне людей. А с ними мое удовлетворение всегда полное.

– О, от какого беспокойства ты избавляешь меня! Я верю, что ты говоришь вполне искренне! Что ж, признаюсь тебе, что только одиночество и уединение подходят моему нынешнему положению, что сейчас мне нужно удаление от всего шума жизни. Поэтому я хочу найти убежище, которое было бы не так близко к городу, чтобы нас не беспокоили, но и не было бы слишком далеко от него, чтобы лишиться всех городских удобств, включая, в частности, медицинскую помощь, если вдруг здоровье Вильгельма и Жюли (так звали их двоих детей) будет в этом нуждаться.

– Ну, Альфред, и где ты думаешь найти это убежище?

– В Богемии, недалеко от Праги.

– Но мне кажется, ранее ты никогда не был в этом районе. У тебя, может быть, есть там знакомые, и ты уже знаешь место нашего будущего пребывания?

– Нет, вовсе нет. Я оставляю всё на волю случая, и именно потому, что я совершенно неизвестен в Богемии, мы отправляемся туда. Я надеюсь, что мой след будет совершенно потерян, что я не буду подвергаться там никакому преследованию… потому что вид людей теперь ненавистен мне. Ах, если бы я мог стереть прошлое из своей памяти! Дорогая Элен, как бы я хотел жить только для тебя!

Эти нежные слова, которые по самому своему характеру должны были быть очень приятны Элен, возбудили в ее сердце прямо противоположное чувство. В тоне, каким говорил это ее муж, по-видимому, прозвучал горький упрек в ее адрес, и выражение его лица говорило больше, чем его слова. Элен все еще любила своего мужа, как и в первые дни их брака; в ее сердце еще не шевельнулось ревнивого чувства, потому что поведение Альфреда убедило ее, что она одна царит в его мыслях. Но это спокойствие могло быть нарушено в любую секунду. До сих пор Элен никогда всерьез не задумывалась о том, какую жизнь мог вести ее муж до того, как они встретились. Она знала, что красивый молодой офицер не мог не иметь множества любовных авантюр, но она считала, что у Альфреда не было времени предаваться чувствам, которые становятся опасными только тогда, когда они длятся долго. В этом отношении Элен не беспокоилась. Между тем в ней возникла несчастная мысль, что какая-то старая любовная интрига могла сыграть роль в этом их внезапном отъезде, больше похожем на поспешное бегство.

Какими бы ни были мысли Элен по этому поводу, она старалась не дать им вырваться, она скорее пыталась подавить их, заведя равнодушный разговор. Тут ей на помощь пришли вопросы детей, и Альфред, радуясь этой невинной болтовне, постарался удовлетворить их любопытство. Полковник между тем заметил, что выражение лица его жены стало более серьезным и задумчивым. А поскольку, он приписывал эту видимость печали только ее отъезду из Берлина, то он приложил все усилия, чтобы приободрить ее своей нежностью, что ему настолько хорошо удалось, что Элен, тронутая его любовью к ней, отбросила в сторону все свои пустые догадки и полностью погрузилась в счастье возможности жить со своим мужем и детьми.

Глава вторая

Едва семейство прибыло в Прагу, как полковник сразу же отыскал уединенное жилище, о котором так страстно мечтал. Он обратился к комиссионеру, чтобы узнать, не может ли он снять или купить какой-нибудь загородный дом, удаленный от всех больших дорог, но не слишком далеко от города и одно из указанных мест полностью соответствовало его желанию.

Владелец замка Рифенштейн в романтически красивом и плодородном районе, примерно в двух часах езды от Праги, не жил в этом старинном здании. Долго и тщетно искал он любителей деревенской жизни, но все никак не мог найти жильца, поэтому с готовностью согласился на условия, поставленные ему полковником Лобенталем, который, едва узнав, что замок сдается в аренду, поспешил туда, чтобы осмотреть его. Очарованный расположением, которое было совершенно таким, каким он и хотел, Альфред тотчас же составил договор найма жилья в установленной форме и отправился с семьей в свой новый дом.

Он купил необходимую мебель, простую, но удобную, со вкусом, но не роскошную, и велел доставить ее ему под надзором старого унтер-офицера из своего полка. Этот унтер-офицер, по имени Вернер, тоже немец, храбрый солдат, был уволен раньше из России с небольшим пенсионом, но из-за привязанности к своему полковнику, однажды спасшему ему жизнь в бою, он непременно захотел разделить его участь и занял место не столько слуги, сколько верного и вполне преданного друга. Повар и служанка, оба нанятые в Праге, полностью управлялись с домашним хозяйством полковника, поскольку Элен и ее муж отказались от всякой роскоши, которую они больше не могли себе позволить.

Первые дни после их приезда в замок Рифенштейн прошли в хлопотах, обычно связанных с переменой места жительства. Рабочие в этом районе бывали редко или были неуклюжи, и поэтому все внутреннее обустройство основывалось на трудах полковника и Вернера. Они клеили обои, вешали зеркала, расставляли мебель по своим местам, убирали кровати и тому подобное, и их руки, привыкшие владеть только оружием, чрезвычайно умело справлялись с инструментами мирных рабочих.

Элен тоже не сидела без дела; прачечная, кухня, кладовая занимали ее полностью; она ничем не пренебрегала. И, работая вместе, оба супруга скрашивали свое время излиянием своей нежности и блаженством совершенного взаимного доверия. Но среди этих приятных хлопот внезапное воспоминание часто омрачало безмятежный лоб полковника; невольная дрожь, которую он тотчас старался подавить, показывала, что его, должно быть, угнетало тайное горе, и не раз Элен приходилось отворачивать лицо, чтобы не причинить супругу еще большего беспокойства, видом того, что она тоже опечалена из-за него.

Затем Альфред снова казался абсолютно веселым, он наслаждался обществом своих детей и очень часто принимал участие в их невинных играх, занимался своей флейтой, а иногда бродил по многочисленным окрестным долинам и горам в сопровождении охотничьей собаки. Но здесь, в окружении густых зарослей, он часто садился у подножия дуба и предавался размышлениям, продолжавшимся зачастую по нескольку часов. Только наступление сумерек или проходившие мимо деревенские люди выводили его из почти бессознательного состояния. Затем он сильно хлопал себя по лбу и быстрыми шагами спешил обратно в замок.

Если бы Элен имела вкус только к удовольствиям большого мира, она чувствовала бы себя крайне несчастной в своем нынешнем положении. Здесь нечего было думать о компании; господа, жившие поблизости, приезжали в деревню только летом, и в течение шести месяцев в году никто из них не осмелился бы ходить среди гор и скал, которые зимой были практически совсем недоступны. Но Элен нашла для себя отличные способы скоротать время. Если домашние дела не занимали ее, она развлекалась музыкой, рисованием и чтением лучших произведений из домашней библиотеки или находила достаточно удовольствия в обществе мужа и детей.

Целый год прошел без каких-либо чрезвычайных событий, которые могли бы потревожить тихую и однообразную жизнь семьи Лобенталь. Чем больше текло время, тем больше полковник обретал спокойствие, и неприятные воспоминания, казалось, больше не тревожили его. Элен, которая очень внимательно наблюдала за мужем, втайне была этому рада. Альфред теперь редко отсутствовал в замке, он уже не так часто ходил на охоту, как сначала, а почти всегда был с женой и детьми, воспитанием которых и занимался. В качестве развлечения он также заботился об украшении замкового сада, который он обогатил несколькими редкими и красивыми цветами.

Даже зима в этом уединенном и отдаленном месте не была лишена прелести для Альфреда и Элен, потому что они умели довольствоваться обществом друг друга. Когда часто падавший дождь портил дорожки в округе так, что гулять было совершенно невозможно, широкий зал замка служил гимнастической площадкой, где отец и дети занимались полезными физическими упражнениями. Громкий и искренний смех беспрестанно эхом отражался от длинных и высоких пустых стен. За часами развлечений следовали поучительные занятия, вечера проходили за приятными рассказами, которыми Элен удивляла двух своих маленьких внимательных слушателей, а Альфред с восторгом смотрел на эту картину семейного счастья. Он не обращал внимания на бури, снег и дождь, стучащие в окна, и мало-помалу все воспоминания о горьком прошлом улетучились.

В приятном затишье прошла и следующая весна. Однако примерно в середине июля полковник получил письмо, которое наполнило его новым горем. У в Штеттине него была сестра, которая была замужем за чиновником. Взаимная неприязнь, возникшая между двумя супругами, которые оба были еще очень молодыми и, может быть, рабами своих страстей, уже спровоцировала между ними несколько неприятных сцен, которые множились с каждым днем. Общий друг этих двух несчастных, опасаясь публичного взрыва их раздора, счел своим долгом сообщить полковнику о том, что происходит. Он убеждал его не терять времени и поспешить в Штеттин, потому что, как он полагал, одно его присутствие могло бы, в конце концов, примирить супругов друг с другом.

Это неприятное сообщение пришлось полковнику очень не по душе. Ему казалось слишком трудным покинуть лоно своей счастливой семьи и вернуться в мир, от ненавистного шума которого он сбежал. Правда, сердце укоряло его за равнодушие к младшей сестре, для которой он был отцом. Он чувствовал, как полезен может быть ей его добрый совет, которым он, быть может, сумеет избавить ее от той бездны несчастья, к которой она, казалось, беспечно спешит. Но, с другой стороны, он должен был на неопределенный срок отдалиться от своей нежной жены и детей. Жертва была слишком велика для него. Он долго не знал, что делать. Однако, прежде чем принять решение, он попытался повлиять на сестру письменными увещеваниями. Но подобные шаги не могли найти отклика там, где бурные страсти громко возвышали свои голоса. В ответах, которые супруги посылали полковнику, они обвиняли друг друга, и не думали примиряться. В конце концов их разногласия достигли такой степени, что сестра Альфреда, не колеблясь, покинула дом своего мужа и удалилась в загородное поместье одной из своих подруг.

Глава третья

Когда полковник получил эту последнюю новость, он уже больше не колебался. Он корил себя за то, что не поехал раньше, и отчасти винил себя за ошибку, допущенную сестрой. Теперь помощь нужно было оказать как можно быстрее, и, посоветовавшись с Элен, которая вполне с ним согласилась, он отправился в Прагу, откуда поспешил в Штеттин. Он уехал совсем один, оставив на защиту жены и детей честного и бесстрашного Вернера, которого он мог считать своим вторым «я» во всем, что касалось интересов его семьи. Элен, прощаясь с мужем, пришлось собрать всё своё мужество, чтобы взять себя в руки. Это было первое расставание с ним, но она умела сдерживать свое горе и выказывала его лишь тогда, когда ей было совершенно невозможно его сдерживать.

– О, любимый! – воскликнула она, проливая слезы, – Поспеши вернуться ко мне! Теперь это место покажется мне настоящей пустыней. Я буду совсем одна, если больше тебя не увижу.

Альфред попытался утешить свою нежную Элен. Был уже сентябрь, и он пообещал ей, что вернется не позднее декабря, добавив, что он сам не может желать ничего большего, чем гораздо раньше броситься в ее объятия, если это будет возможно. Но как тщетны все способы для утешения в минуту разлуки! Мы не чувствуем ничего, кроме настоящего горя, которое тяготит нас. В таком настроении будущее безразлично, надежда теряет для всех свое очарование, и остается только мука настоящего.

В первые дни после отъезда Альфреда Элен находилась в полубессознательном состоянии. Ее ум, охваченный сотней болезненных мыслей, стал восприимчив к суеверным страхам, и по вечерам она поднималась по лестнице и шла через большой зал только с тайным содроганием. Воображение, всегда готовое вызвать в памяти всё, что может повергнуть нас в ужас, удвоило свою живость, чтобы наполнить Элен страхом. Малейшего пустяка было достаточно, чтобы напугать ее; часто она вдруг останавливалась, дрожа оттого, что ей казалось, будто она услышала странный шум, или закрывала глаза от страха увидать какое-нибудь ужасное зрелище. Общество детей уже не успокаивало ее по вечерам, которые становились все длиннее. Она звала верного Вернера и кухарку Лизетт, добрую, но весьма суеверную и робкую девушку, и держала их обоих часами под предлогом того, что отдает им распоряжения на следующий день или требует отчета, что они сделали в течение дня.

Как бы ни было одиноко в деревне, как бы далеко ни стояли дома друг от друга, ничто из этого не в силах ограничить любопытство деревенских жителей. Для этого класса людей обычное событие – это уже что-то важное, они обращают внимание на мельчайшие детали, и все добросовестно пересказывается соседям. То же самое было, когда семейство Лобенталь прибыло в замок Рифенштейн. Какие преувеличения говорили о них, какие нелепые байки распространяли! Но время шло, и один и тот же предмет не может всегда служить развлечением, поэтому по прошествии пятнадцати месяцев семья Лобенталей как бы полностью вписалась в деревенскую жизнь и даже подружилась с соседями, так что мужчины на конюшнях часто заводили разговоры с Вернером, а женщины на кухне – с Лизетт, и рассказывали им, какие новости они слышали по воскресеньям за дверями церкви.

Лизетт и Вернер любили рассказывать Элен о том, что они слышали, когда представлялась возможность, и она внутренне краснела от странного удовольствия, которое получала, слушая их. Между тем, во время отсутствия мужа, она нуждалась в отвлечении, и о чем бы ни говорили при ней, она все же предпочитала даже самые глупейшие сплетни одиночеству.

Полковник отсутствовал в замке уже больше недели, когда однажды вечером в комнату вошла Лизетт с таким важным видом, что Элен не сомневалась, что у той имеются какие-то необычайные новости. Она не ошиблась. Как только добрая девушка села к лампе, освещавшей ей вечернюю работу, она сказала:

– Отныне, госпожа, мы не будем так одиноки в этом районе. Земля здесь становится все более и более заселённой, число иностранцев увеличивается, а если так пойдет и дальше, то скоро и на нашей замковой площади, как говорят в деревне, по понедельникам можно будет устраивать базар.

– О, Боже мой, – с удивлением ответила Элен, – кто же эти многочисленные жители, поселившиеся в общине?

– По правде говоря, госпожа, их еще немного, но всё ещё впереди. Во-первых, это вы со своей семьей, а теперь дама, история и происхождение которой еще не известны и которая купила домик там, внизу, в долине, посреди леса.

– Значит, она выбрала очень уединённое жилище, и ей надо либо быть очень смелой, либо иметь с собой большую свиту, если она может без страха оставаться в этом доме.

– Вся деревня того же мнения, а она совсем одна. Ибо ее старый слуга здесь вообще не может рассматриваться, потому что он так измучен, так бледен и хил, что похож не на живого человека, а на жителя потустороннего мира. Что касается дамы, то говорят, что она красива, хотя и уверяют, что в выражении её лица есть что-то необыкновенное. Впрочем, я не могу вам больше ничего о ней рассказать, потому что сама еще не видела ее. Но в следующее воскресенье я буду в церкви, и эта дама, несомненно, будет там, и тогда я рассмотрю ее повнимательнее, чтобы дать вам более полный отчет, если вы не сможете увидеть ее сами.

– Я не сомневаюсь, Лизетт, что вы ее внимательно рассмотрите. Но что о ней говорят сейчас? Знаете, почему она выбрала такое неудобное место для жизни, особенно на зиму? Она из Праги? Она вдова или незамужняя?

– Все эти вопросы уже были заданы ее слуге, но на них не было получено ни малейшего удовлетворительного ответа. Ибо этот слуга, как говорят, угрюмый и чрезвычайно грубый человек. Его ответы: «да, нет; может быть: это не ваше дело»; он платит за то, что покупает, не говоря ни слова, и тут же снова уходит. Однако уже точно известно, что эти люди не немцы, потому что у них очень странное произношение, и между собой они употребляют странные, непонятные слова.

– Эта дама здесь давно? – спросила Элен, которая уже чувствовала желание найти в чужой стране спутницу, которая могла бы внести некоторое разнообразие в ее простой, однообразный образ жизни.

– Она прибыла сюда в тот же день, когда уехал полковник. Сначала она остановилась у пастуха Пауля и спросила его, нет ли поблизости дома, который можно было бы снять или купить. Пауль ответил, что братья Гиршманн хотят продать домик в лесу. Она тут же велела их привести, сторговалась с ними и ту же ночь провела в своем новом жилище. Пауль и двое Гиршманнов поначалу держали это событие втайне, вероятно, потому, что взяли за дом с бедняжки непомерно большую сумму. Но в конце концов все выходит наружу: история стала известна, и я не последняя, кто ее знает. Я услышала это от жены ночного сторожа час тому назад, и почувствовала, что просто обязана рассказать всё сразу вам.

Элен поблагодарила Лизетт за ее расположение, склонив голову, и решила как можно скорее познакомиться со странной дамой.

Камердинер Вернер, также присутствовавший при этом долгом разговоре, молчал и изредка качал головой. Элен заметила это движение и обратила внимание на его молчание, поэтому она спросила его, есть ли у него подозрения насчет незнакомой дамы.

– О, – ответил Вернер, – я просто не вижу ничего хорошего в их появлении в этом районе. Молодая женщина, о которой все говорят, что она хорошенькая, заявляется сюда с одним слугой, чтобы запереться в уединенном доме: и это вам кажется нормальным? У нее есть муж? Где ее семья? Разве она не должна быть авантюристкой? Я среди наших офицеров навидался этаких таинственных принцесс, которые сначала шарахаются ото всех и тщательно скрываются, пока не добьются какого-нибудь улова. Затем они появляются средь бела дня, демонстрируя свою прелесть, свое великолепие и свое безнравственное поведение. Как только они получат свое, они внезапно исчезают, как и то безумие, которое мы часто видим там, внизу, на болоте.

– Я так думаю, – ответила Элен, – что в большом городе встречаются такие несчастные создания, которые, чтобы успешнее торговать своими прелестями, стараются возбудить любопытство мраком, которым стараются себя окутать. А здесь, в Рифенштейне, мой добрый Вернер, чего тут искать такой девушке? Где здесь богатеи, которых она могла бы соблазнить? Во всем районе я знаю только семьи, которые живут в самом полном согласии и, кроме того, к следующему лету скоро уедут из страны. Но разве эту даму не могло постичь несчастье? Может быть, ей стыдно жить в более низком положении в прежнем окружении? И выберет ли современная сирена своим домом жилище посреди леса, вдали от всех дорог? Не предпочтёт ли она скорее места, часто посещаемые путешественниками? Нет, милый Вернер, ваше подозрение несправедливо, нельзя думать о ближнем ничего плохого, если на то нет явных причин.

Вернер не ответил, но, похоже, совсем не был переубежден. Его опыт служил ему ориентиром, по которому он полагал, что может судить обо всем, что теперь выпадало на его долю.

Следующий день был необычайно красив. К вечеру дети пошли гулять под присмотром Вернера, и случай привел их в близлежащий лес, в то время как сама Элен ушла не так далеко от замка, а только спустилась в деревню, где встретила деревенских жителей. И все они рассказывали ей о странной даме. Ее появление возбудило всеобщее любопытство, и каждый ее шаг был обсуждаем. Известно, что к вечеру она выходила из дома, чтобы прогуляться по окрестностям; но пока солнце было еще на небе, показывалась очень редко. Весь день она проводила в комнате на верхнем этаже, где ее никто не видел. Ее старый слуга выполнял все домашние дела, но он всегда имел такой сварливый вид, что не хотелось заводить с ним разговор, когда он изредка заходил в деревню что-нибудь купить.

Чем больше Элен слышала о незнакомке, тем тверже она решила познакомиться с ней, ибо, несмотря на все ее превосходные качества, жена полковника была и оставалась дочерью нашей общей прародительницы Евы. Между тем она умело скрывала свое тайное желание под явно напускным равнодушием, и когда начало темнеть, вернулась в замок.

Как только ее дети увидели ее, они с радостью побежали к ней.

– О, мама! Дорогая мама! – закричали оба в одно и то же время, – Мы видели красивую неизвестную даму и поговорили с ней. Она подарила нам эти прекрасные венки из цветов. О, как она хороша!

Эта неожиданная встреча и слова ее детей еще больше возбудили любопытство Элен.

– Тише, милые дети, – сказала она, – не говорите одновременно. Пусть один из вас расскажет мне о том, что произошло, а другой сможет потом дополнить что-то, возможно, упущенное первым.

Это предложение было вполне разумным, но при его реализации возникли трудности. Жюли, очень живая и красивая девочка, казалось, не желала, чтобы говорил ее брат, который, в свою очередь, заявил о своих правах быть рассказчиком маленького приключения. Из-за этого возник серьезный спор. Сначала Элен тщетно пыталась решить всё по-доброму – это не помогло, потому что Жюли не хотела говорить второй, и Вильгельм не хотел молчать. Она, наконец, почувствовала себя обязанной использовать всю свою репутацию, и определенный приказ заставил маленькую девочку замолчать. Жюли надулась и села в угол комнаты, где она закрыла свое хорошенькое личико руками, уверяя, что ее брат расскажет все неправильно, но что она уж точно не откроет рта, чтобы поправить его.

Вильгельм, гордый от награды, которую пожаловала ему мать, улыбнулся и, встав перед ней, начал свой рассказ:

– У меня была мысль, дорогая матушка, спуститься в долину посмотреть на прекрасные цветы, которых так много растет на лугу. Так что я попросил нашего Вернера отвести нас туда, и он согласился. Но едва мы пробыли там несколько мгновений, как Жюли, которая никогда не может оставаться спокойной, изо всех сил побежала к лесу.

– Это неправда! – воскликнула Жюли, рассерженная обвинением брата, – Я бегала за красивой яркой бабочкой, и ты делал то же самое. Теперь ты понимаешь, дорогая матушка, что ничего полезного ты от Вильгельма не услышишь? Итак, я хочу рассказать, что произошло, потому что фрау заговорила со мной первой.

– Я велела тебе молчать, – ответила мать мягко, но серьезно, – и я хочу, чтобы ты слушалась меня, чтобы мне не пришлось повторять свою просьбу в третий раз!

Строгость этих слов, столь мало соответствовавших между тем любви Элен к ее хорошенькой дочурке, причинила последней такую боль, что Жюли расплакалась и обвила ручонками мать за шею. Элен поняла, что была слишком строга, и, не говоря ни слова, погладила рукой красивые белокурые кудри дочери, а затем поцеловала ее в лоб, после чего веселость девочки возвратилась. Тем временем Вильгельм продолжал свой рассказ. Он сообщил, как странная дама вдруг предстала перед его изумленными глазами, когда он уже собирался бежать за своей сестрой, пробравшейся в середину самых густых кустов. Как Жюли держала за руку странную даму, которая затем присоединилась к их играм, хотя, как заметил мальчик, она, похоже, не любила веселья.

– Она всегда была серьезна, и громкий смех Жюли, на который она всегда очень щедра, даже, казалось, вызывал у нее дрожь. Но она отнеслась к нам с необычайной добротой. Напрасно Вернер несколько раз пыталась вернуться с нами домой, она все время удерживала нас, потому что у нее всегда было несколько цветов, чтобы добавить к венкам, которые она делала для нас. Но она удивительно искусна, только я не знаю, почему она всегда носит перчатку на левой руке, это должно быть очень неудобно для нее. Жюли хотела сдернуть ее, но она остановила это очень резким движением и в то же время бросила на нее взгляд, который испугал меня и мою сестру. Он казался нам таким сердитым.

Эту историю во всех отношениях подтвердила маленькая девочка, которая теперь тоже поспешила заговорить. Жюли добавила много подробностей и рассказала матери, что хорошенькая дама вдруг явилась ей посреди кустов, как будто вышла из-под земли.

– Сначала я очень испугалась, – продолжала Жюли, – и, заметив это, дама казалась, была очень огорчена. Затем она подошла ко мне, улыбаясь, и ее добрые слова вскоре сделали меня смелее. К тому же она не задала мне ни малейшего вопроса, как это обычно бывает с теми, кто видит меня впервые. Она говорила только о наших играх и развлечениях и о том, как сильно она хотела бы быть моим другом. Она ни слова не спросила, ни о тебе, ни о нашем отце.

Вернер, которого теперь тоже допрашивали, подтвердил всё, что сказали дети. Но величайшее смятение, казалось, охватило все его существо, и он напрасно пытался скрыть это. Оно стало настолько заметно против его воли, что Элен пришлось обратить на это внимание.

– Ну, Вернер! – сказала она, – Вы не так увлечены странной дамой, как Вильгельм и его сестра. Вы все еще питаете прежнее недоверие к ней или, может быть, даже узнали ее?

– Я! Узнал ее! – воскликнул старый солдат, лицо которого в эту минуту потеряло всякий цвет, – Не понимаю, госпожа, как мое поведение могло вызвать у вас такое подозрение. Я не знаю эту особу; но все же я утверждаю, что ее прибытие сюда слишком таинственно, чтобы ожидать от нее чего-то хорошего. Если бы вы последовали моему совету, вы бы не позволили своим детям так близко знакомиться с ней. Что касается разрешения этой незнакомке переступить порог замка, то вы сами лучше знаете, что с этим делать. Но на вашем месте я бы не позволил ей даже пройти во двор.

– Чтобы так сурово с ней обращаться, – ответила Элен, – мне нужно убедиться, что ее общество мне совсем не подходит, и, может быть, я скоро это узнаю. Но так как вы увидели ее сегодня в первый раз, и так как ваше отвращение к ней не имеет основательной причины, то я могу вести себя вполне согласно сложившимся обстоятельствам. Тем не менее, мой дорогой Вернер, я намерена прислушаться к вашему совету, если вы что-нибудь знаете об этой даме, и убедите меня, что мне опасно иметь с ней дело.

На мгновение Вернер, казалось, не знал, что сказать, но вдруг эта неуверенность исчезла, и тогда он твердым голосом сказал, что его страхи были только предрассудками, что странная дама была ему совершенно неизвестна и что Элен имеет полное право поступать так, как она считает нужным.

Элен знала благородную откровенность старого солдата и не сомневалась в правдивости того, что он сказал. Она приписывала его недоверие естественной рассудительности тех, кто много видел и испытал на свете. Зло являлось им во всех формах, и они всегда боятся найти его там, где его меньше всего ожидаешь. Только в уединении человеческое сердце учится доверять себе, не будучи никем преданным, и только частое общение с людьми учит его бояться.

Глава четвертая

Уверяя Элен, что странная дама ему неизвестна, Вернер слукавил. Такие поразительные черты лица невозможно было забыть. Он знал, насколько та, что была украшена ими, могла вызывать самую нежную привязанность, и трепетал в предвкушении встречи, которая, казалось, предвещала самые страшные бури. Но должен ли он при таких обстоятельствах отравлять спокойствие своей достойной госпожи? Нужно ли было разжигать в ее сердце всепожирающий огонь ревности? К сожалению, в жизни человека бывают случаи, когда о правде необходимо умолчать, а с ложью вступить в союз, чтобы предотвратить великие бедствия. Один из таких случаев как раз и произошел, и Вернер не хотел жертвовать ради него своей природной любовью к истине, поэтому он просто молчал о том, что знал. Но как же ему хотелось, чтобы скорее наступила ночь, чтобы можно было бы спокойно обдумать создавшуюся трудную ситуацию. Врождённое благоразумие подсказывало ему, как важно не допустить, чтобы его внутреннее беспокойство было замечено, ибо если когда-нибудь в душе его госпожи зародится подозрение, к чему это может привести! Поэтому он собрал все свои силы и так строго держал себя, что Элен не могла видеть в его чертах ничего, кроме равнодушия повседневной жизни.

Когда Вернер наконец остался один в своей комнате после одиннадцати часов, он поспешил к своему столу и написал своему хозяину, что произошло.

«Как же вы удивитесь, полковник, когда узнаете, что Лодоиска теперь живет здесь, в Рифенштейне, и является ближайшей соседкой замка. Чего она хочет здесь, сейчас, спустя столько лет? Каковы ее намерения? Я не могу ответить вам на эти вопросы. Она не узнала меня, по крайней мере, не проявила ни малейшего признака, из чего я мог бы сделать вывод об обратном. Пришлите мне ваши распоряжения как можно быстрее, и я выполню их без промедления. Вы хотите увидеть ее снова и договориться о встрече, чтобы узнать о ее намерениях? Или вы предпочитаете, чтобы госпожа и ваши дети немедленно покинули это место? Возможно, это был бы лучший путь, по которому вы могли бы пойти. Вы никогда не будете ни счастливы, ни спокойны, пока эта дама жива или, по крайней мере, пока она не избавит вас от своего присутствия и упреков».

Записывая эти последние слова, Вернер невольно вздрогнул, ибо ему казалось, что он слышит шорох одежды позади себя и чувствует дыхание человека, наклонившегося над ним, чтобы прочитать написанное. Иллюзия была до того осязаема, что он не сомневался, что жена полковника была близко позади него, и, испугавшись этого, не смел сначала ни открыть глаз, ни повернуть головы; но так как по прошествии минуты все еще не было слышно новых звуков, он огляделся и теперь убедился, что ошибся. В его комнате не было видно ни одного живого существа, повсюду царила глубочайшая тишина, лишь изредка нарушаемая уханьем одинокой совы, гнездившейся в старой башне замка.

Эта уверенность в том, что жена полковника не читала его письма, доставила ему величайшую радость, и, наглухо заперев свою комнату, он постарался уснуть, но не смог. Он никак не мог выкинуть из головы загадочную Лодоиску и в гневе на нее ругался вслух, как будто у него был отряд рекрутов, назначенных ему для муштры. Лишь очень поздно его глаза окончательно закрылись, и человеческое существо в нем продолжало жить только благодаря его ночным связям с небесными духами. Обычно Вернер предчувствовал пробуждение зари, но на этот раз солнце уже поднималось над окрестными холмами, когда старый капрал внезапно очнулся ото сна и был поражен тем бессознательным состоянием, в котором он помнил себя. Несомненно, рабочие в поле уже начали работу, а его еще не было. Полный стыда за эту оплошность, он быстро оделся и поспешил на двор, но тут он вспомнил, что оставил важное письмо своему господину на столе, и так как благоразумие советовало ему не оставлять его лежать на виду у всех, он вернулся с целью забрать его с собой, чтобы потом передать курьеру, который ежедневно ездит в город за почтой.

Письма уже не было на том месте, где его оставил Вернер, но он увидел его разорванным на тысячу кусков и разбросанным по полу. Это зрелище, столь же удивительное, сколь и подозрительное, вызвало у Вернера громкое восклицание, а затем повергло его в неловкое раздумье. Кто мог порвать письмо? Кто заглянул в его комнату так ненадолго и посмел повести себя так дерзко? Могла ли это быть госпожа, или Лизетт, или служанка? В это время могли встать только эти три человека. Он вспомнил, что видел последнюю во дворе; он также видел Лизетт через окно на кухне, занятой своей работой, а госпожа, казалось, еще не вставала, о чем свидетельствовали закрытые ставни ее комнаты. Короче говоря, он не знал, что думать об этом необычайном происшествии. И он не мог заставить себя тотчас же снова написать новое письмо, а только осторожно поднял с пола обрывки, чтобы бросить их в огонь.

Весь день Вернер был в очень плохом настроении. Хотя он был уверен, что жена полковника не посещала его комнату, он почувствовал большое смущение, когда впервые за день подошел к ней. Он попытался заставить себя прочесть что-нибудь по лицу Элен, но ее черты были так спокойны, чего не могло быть после такого неожиданного открытия, каким должно было стать для нее письмо. Изумление Вернера становилось всё больше и больше, он терялся в догадках и ему было крайне неловко, когда дети попросили его снова взять их на прогулку в лес, как вчера, потому что надеялись, как они говорили, снова увидеть свою новую подругу.

Вернер охотно отказался бы от этого, но жена полковника присутствовала при этой просьбе, и, прежде чем он успел сказать хоть слово, она дала свое согласие. Благоразумие велело ему скрыть свои истинные мысли, чтобы не вызвать подозрения или страха у его госпожи, и со сдерживаемым негодованием он медленно спустился с холма к месту, вожделенному его юными спутниками.

Едва они дошли до опушки леса, как из кустов вдруг вышла Лодоиска с парой мячей для бадминтона в руках и красивой куклой, которые предназначались детям. Как только они увидели свою новую подругу, они бросились к ней, и Жюли имела наглость броситься прямо ей в объятия. Этот невинный поступок, казалось, глубоко задел незнакомку, она отступила на шаг и бросила на ребенка такой мрачный, зловещий взгляд, что смелый Вернер застыл на месте. Но это сиюминутное движение длилось недолго, легкая улыбка скользнула по лицу незнакомки, и она с величайшей любезностью раздала принесенные с собой подарки.

Вильгельм, в восторге от мяча, тут же побежал на ближайший луг, чтобы попробовать новую игру, а Жюли, совершенно счастливая при виде своей куклы, попросила разрешения нарвать цветов, чтобы украсить ими свою маленькую леди. Незнакомка не возражала и, увидев детей, занятых своими играми, подошла к старому капралу, который, прислонившись к дереву, глубоко задумался, размышляя о прошлом. Он боялся, что новые потери могут нарушить покой его полковника. Он был крайне этим недоволен, но не знал, как упредить надвигающуюся бурю.

Вернер был так занят собой, что не услышал, как дама подошла и вдруг его пробудил от размышлений голос, знакомый ему, но в котором в эту минуту было что-то глухое и торжественное, что охватило его до глубины души.

– Ну, Вернер, – обратилась она к нему, – что я тебе сделала, что ты опять злоумышляешь против меня? Не закончилась ли наконец твоя несправедливая неприязнь ко мне?

Крайне удивленный этими словами, солдат открыл глаза, отошел от дерева, к которому прислонился, и, казалось, мало хотел отвечать. Но он преодолел себя и сказал:

– Что ты хочешь от меня, Лодоиска? Почему ты покинула родину? Что ты ищешь здесь, в Германии? Разве время не повлияло на тебя? Ты всё ещё думаешь так же, как в годы своей юности? Тогда мне жаль тебя или, вернее, я оплакиваю твое безумие.

– Время, – самым торжественным тоном ответила дама, – больше не может мной управлять. Есть жизнь, в которой его сила совершенно прекращается, а ощущения становятся неизменными, как и вечность, частью которой они являются. Не удивляйся моему присутствию, ибо не моя воля ведет меня. Я больше принадлежу не себе, а жестокому, властному господину, который просчитывает каждый мой шаг. Моя старая рана всё ещё кровоточит, и время, как ты это называешь, утратило право лечить ее.

– Но зачем, – возразил Вернер, – терзать себя бесполезными надеждами? Между тобой и полковником все кончено. Возможно, он сделал тебе что-то плохое, но ты должна перестать думать об этом. Уже много лет он является мужем женщины, которая заслуживает его нежности. Хочешь нарушить покой в его доме? Месть заводит тебя так далеко, что ты можешь разбить сердце его жены?

– Ему разрешили жениться, Вернер? Разве твой господин был один, чтобы свободно отдавать себя? Разве он не подписал своей кровью обещание стоять перед алтарем со мной? Разве ты не знаешь всего этого, ты, который так смело говорит о прошлом, что губит неверных? Была ли я менее красива, чем его нынешняя жена, или менее добродетельна? Что плохого я сделала? Было ли это потому, что я отдавала любовь за любовь, полностью отдаваясь чувству, которое считала искренним? Взяла ли я назад свое обещание, которое я также подписала своей кровью? Разве он может быть чужим законным мужем перед Богом? Что плохого я ему сделала? Ты не можешь винить меня!

Пока прекрасная незнакомка говорила это, казалось, что она больше не принадлежит земле. Ее высокая и стройная фигура, ее зыбкий, блуждающий взгляд, признаки неудовольствия, читающиеся в чертах ее лица, придававшие губам ужасное выражение, все это вместе придавало ей вид сверхъестественного существа. Вернер не мог выдержать испытующего взгляда, который, казалось, следовал за его мыслями до самых сокровенных закоулков его сердца. Втайне ему пришлось признать, что его хозяин поступил неправильно, но ничего нельзя было исправить, и Лодоиска, несмотря на справедливость ее требований, должна от него отказаться. Он попытался заставить ее понять это в своем ответе.

Женщина слушала его с презрительной улыбкой, не выказывая ни удивления, ни недовольства. Он уже льстил себе, что убедил ее, и уже собирался закончить свои уговоры, когда она вдруг прервала его, положив правую руку ему на плечо. Это движение, сделанное с какой-то небрежностью, тем не менее произвело на него необычайное впечатление. У него было очень странное чувство в том месте на плече, которого коснулась рука Лодоиски, и ему казалось, что его выбрасывают из раскаленной печи в ледяное море, но это чувство исчезало, как только рука, вызвавшая его, отдернулась.

– Разве я освободила его от его обещания? – спокойно сказала Лодоиска, не отвечая на причины, которые Вернер только что объяснил ей, – У него всё ещё хранится наш подписанный договор?

– Все равно, есть он у него или нет, теперь это не имеет значения. Он может быть в его руках или в твоих, какая от этого польза? Суды вообще не будут это учитывать.

– Возможно, легкомысленный солдат, что человеческие законы ничего не могут сделать против такого рода лжесвидетельства, но есть в том мире неподкупный судья. Он был свидетелем того обещания, к нему я обратилась за справедливостью, и я уверена, что получу ее.

– По правде говоря, Лодоиска, – ответил, улыбаясь, Вернер, – тебе придется долго ждать, прежде чем суд, о котором ты говоришь, свершится. Поверь, лучше всего для тебя, если ты вернешься на родину и останешься там со своей семьей. Можешь быть уверена, что полковник без колебаний обеспечит тебе мирное и беззаботное будущее с достойным годовым окладом.

– Это уже не в его власти, – ответила незнакомка еще более торжественным тоном, чем прежде. – У меня больше нет семьи, вся земля – моя родина, а что касается благ, которые ты мне обещаешь от имени Альфреда, то они мне не нужны. Деньги презренны в моих глазах, и у меня их в избытке. Если ты возьмешь на себя обязательство не сообщать о моем присутствии здесь полковнику, я обещаю тебе богатств больше, чем ты можешь пожелать. Вот, – продолжала она, вытаскивая очень большой набитый кошелек, – возьми это за вычетом того, что ты получишь от меня в будущем.

Странные слова Лодоиски довели изумление старого солдата до предела. Он знал, что она, дочь молдавского крестьянина, небогата, но теперь она представила ему доказательство обратного. Впрочем, это не способствовало его успокоению, но незнакомка не смогла обольстить его.

– Я тоже, Лодоиска, – сказал Вернер, – выше всего этого, и я благодарю тебя за твое щедрое предложение. Мне бы тоже не хотелось писать полковнику, что ты здесь.

– Лжец! – бойко ответила Лодоиска, – Оно у тебя есть, это намерение, и ты уже пытался его осуществить.

Это уверенное утверждение, нанесенное ему как оскорбление, за которое мужчине пришлось бы заплатить своей кровью, почти повергло изумленного Вернера в состояние оцепенения. Он не знал, дать ли выход своему гневу или попытаться подавить его, но буйство его характера увлекло его, и он с негодованием закричал:

– Скажи спасибо что ты женщина, это защитило тебя от моей мгновенной мести! Но какое звание ты заслуживаешь, беспечная дамочка, раз не боишься пробираться в чужие дома и подслушивать дела их обитателей? Впредь ты не должна посещать замок без моего ведома.

Улыбка, смысл которой был совершенно непонятен, была всем ответом Лодоиски. Но потом она сказала:

– Помни, Вернер, что ты принимал активное участие в моем несчастье. Я предупреждаю тебя сейчас, чтобы ты не бежал слепо в бездну погибели. Поверь мне, тебе будет лучше оставаться беспристрастным в битве, которая может вскоре возникнуть. Это единственный способ спастись от приближающейся бури.

При этих словах ее глаза как бы полыхнули огнем, и после этого она поспешно удалилась на узкую тропинку, которая вскоре скрыла ее из виду. Она не слушала голоса двух детей, которые, устав от своих игр, подходили, чтобы поболтать с ней. Вернер стоял как вкопанный, погруженный в глубокие размышления о несчастьях, которые он уже с уверенностью предвидел. Наконец Вильгельм вывел его из задумчивости.

– Разве ты не слышишь гром, Вернер, доносящийся оттуда, из черной тучи? Посмотри, какие красивые вспышки! Обязательно будет гроза.

– Гроза! – воскликнул Вернер.

Неужели ее пророчество сбылось так скоро? Он теперь тоже увидел надвигающиеся черные тучи, из которых часто сверкали молнии, и, так как осторожность не позволяла ему продолжать прогулку дальше, он взял двух своих юных подопечных за руки и кратчайшим путем вернулся в замок.

Глава пятая

Элен, видевшая из своего окна приближающуюся бурю, уже очень волновалась о запоздалом возвращении своих детей и поэтому, полная нетерпения, вышла из замка, чтобы встретить их. Не успела она уйти далеко, как услышала громкий смех маленькой озорной Жюли, а вскоре увидела, как милые создания бегут к ней. Дети говорили только о прекрасной даме и о подарках, которые она им подарила. Элен была матерью и потому уже питала благосклонное отношение к той, кто осчастливил ее дорогих детей. Она спросила, что им сказала незнакомка?

– О, на этот раз, – ответила девочка, – она не болтала с нами подолгу, а говорила только с Вернером, которого в конце концов в гневе бросила.

Эти несколько слов ребенка перевернули все планы, которые унтер-офицер строил в пути. Он сразу понял, что не может возражать Жюли, потому что жена полковника ему не поверит. Но нужно было принять решение, и, несмотря на свое нежелание лгать, он не стал ждать, пока Элен спросит его, а после того, как та отвела детей, сказал:

– Я был совершенно прав, госпожа, что не доверял незнакомке. Поверьте мне, она выбрала свое пребывание здесь, в Рифенштейне, не без опасных намерений. Целый час она держала меня в напряжении, расспрашивая о вашей семье и всех наших соседях. Она хотела знать все, возраст каждого, чин, профессию, и она не уставала пытаться разузнать все это у меня. Сначала я пытался вежливо уклоняться от ее дерзких вопросов, но она не считала себя побежденной и возвращалась в атаку. Вопрос следовал за вопросом, словно непрерывный огонь, пока мне это наконец не надоело. Я собрал свои войска и напал на нее в штыковую атаку, нанеся ей полное поражение. Мое сопротивление настолько встревожило ее, что она в очень плохом настроении отступила.

Эта речь, смешанная с военным лексиконом, заставила Элен улыбнуться. Вопросы незнакомки не показались ей такими дерзкими, как их изображал Вернер, она считала естественным расспросить о семьях тех мест, где она поселилась.

– Я надеюсь, мой дорогой Вернер, что ваши ответы не были оскорбительны. Нужно уважать дам, и даже солдат не должен поступать иначе.

– Это очень хорошо для наших господ офицеров, – ответил Вернер, – но нам, не пользующимся их привилегиями, незачем подражать их любезностям.

С этими словами, которые он нарочно произнес несколько резко, старый солдат ушел, а Элен теперь вернулась к своим детям, в то время как буря приближалась и дождь уже лил большими потоками. Элен боялась грома не больше, чем ее дети, но вот Лизетт и Мари были в величайшем страхе. Они бросились к своей хозяйке, как бы ища у нее защиты, в чем она им не отказала. Тем временем Вернер, будучи невозмутимым, отправился в свою комнату и, несмотря на невольную дрожь, неоднократно поднимавшуюся в нем, сел писать своему господину во второй раз.

Гроза становилась все сильнее и сильнее, а ветры ужасно бились друг с другом, так что в ярости своей грозили сотрясти замок до основания. Время от времени Вернер слышал голоса, смешивавшиеся с раскатами грома и воем бури. Да, он слышал слова, тон которых не был чужд его уху. Несколько раз он невольно переставал писать, но потом, устыдившись своей слабости, собрался с мыслями, и к ужину письмо его к полковнику было готово.

Поскольку он не хотел снова подвергать свое письмо опасности со стороны Лодоиски, он запер его в ящик и положил в свой гардероб. От обоих он забрал ключи, а затем тихо вышел из своей комнаты, уверенный, что его тайна теперь в безопасности. Буря всё ещё бушевала, и Лизетт и Мари чуть не умерли от ужаса. Дети, устав ждать ужина, спали на диване, а Элен читала какой-то роман. Вход Вернера в комнату оживил двух девушек, которые теперь решили идти каждая по своим делам, и запоздалый ужин наконец-то был подан.

Только к полуночи небо снова прояснилось, и постепенно природа успокоилась. Вернер тайком с удовольствием наблюдал за грозой, ибо знал, что несколько дней после дождя гулять нельзя, и он надеялся, что за это время может возникнуть какое-нибудь обстоятельство, которым может быть сведено на нет новое знакомство детей полковника с Лодоиской. Да, он льстил себе, что ответ полковника на его письмо может изменить всю жизнь семьи.

Занятый этими мыслями, которые не оставляли его в покое, добрый солдат мало спал. Новый день еще не настал, а он уже был на ногах. Он взял свои ключи, открыл шкаф и ящик, чтобы достать письмо, которое он хотел отправить на почту в Прагу без промедления. Он нашел его наощупь и, не видя, сунул в карман, так как было еще темно. Затем он спустился во двор, чтобы позвать слугу, который должен был стать его посыльным.

Прошло некоторое время, прежде чем он нашел его, и восходящая заря уже освещала землю кругом, когда он посоветовал старому Петру немедленно отправиться в город, чтобы отправить самое срочное письмо. Говоря это, он вытащил письмо из кармана и небрежно взглянул на него, прежде чем отдать. О, какой это был сюрприз! Бумага была испачкана крупными каплями крови, так что невозможно было даже прочитать надпись!

Это чрезвычайное обстоятельство невольно заставило изумленного солдата вскрикнуть. Он едва мог поверить своим глазам. Он стоял неподвижно, вертя письмо между пальцами, еще не понимая, что видит. Потом он быстро вывернул сумку наизнанку, но она была совершенно чиста, и менее всего в ней можно было обнаружить следы крови. Затем он поспешил обратно в свою комнату в замке и осмотрел коробку, в которой лежало письмо; но и здесь не было следов причины, которая могла бы испачкать бумагу. Храбрый Вернер смотрел на это все в ужасе, но он скоро пришел в себя и, не теряя времени, написал письмо уже в третий раз. Хотя он и сократил его, содержание его было еще более срочным, и как только оно было закончено, он отдал его гонцу, которого для большей безопасности сопроводил лично на приличное расстояние.

У Вернера было мужество, но и при этом он не мог избавиться от некоторого суеверного страха. С величайшим беспокойством вспоминал он рассказы, услышанные им в России, и особенно в Молдавии и Валахии, когда он был там со своим полком, о людях, которые продали свои души дьяволу и таким образом приобрели сверхъестественную силу в ущерб себе подобным. Все эти сказки вернулись к нему сейчас, и два события, которые он только что пережил, заставили его поверить, что Лодоиска могла обрести такую же силу благодаря подобному союзу. Но вскоре он отбросил эти мысли.

– Какой же я дурак, – сказал он себе, – что поверил таким басням. Нечто подобное может случиться в Молдавии и Валахии, ведь там живут только варвары, но в Германии дьявол уже давно потерял свои права или просто оставил их карманникам. Они до сих пор работают только на него одного, и, может быть, мамзель Лодоиска – она просто искусная карманница. Но она должна остерегаться, потому что ей будет плохо, если я когда-нибудь поймаю ее на месте преступления.

После того, как он выпил бутылку старого доброго рома, стоявшую на его столе, его мужество возросло, и он решил с этого момента удвоить свою бдительность, чтобы выяснить, каким образом влияние Лодоиски может распространиться на замок. Надеясь очень скоро получить от полковника ответ, он затем занялся своими обычными делами.

Уединение, в котором семейство Лобенталь жило в замке Рифенштейн, было не столь велико, чтобы время от времени не прерываться немногими визитами в замок, которые наносили господа, жившие в окрестных поместьях. Их всегда встречали с большой любезностью и гостеприимством, и Элен даже с удовольствием их принимала, тем более что ее муж был в отъезде. Ибо теперь ей нужно было отвлечься больше, чем раньше, и она нашла отвлечение в общении со своими соседями. Поэтому никого не удивило, когда в тот же день, в два часа дня, в замок прибыл старый дворянин из окрестностей, который в прошлом был главным егерем.

Господин фон Краутгоф был большим едоком и опытным пьяницей, который почти всё время проводил в гостях и при этом не брезговал ни помещичьими замками, ни домами арендаторов. Его главная сила заключалась в том, что он целыми часами мог не говорить ничего, кроме комплиментов; и завершив это важное дело сегодня, входя в комнату Элен, он, наконец, подошел к разговору, который интересовал всех.

– Что ж, госпожа, – продолжал он по ходу своей речи, – у вас появилась прекрасная соседка. Я говорю прекрасная, хотя и не знаю почему, ибо она обращалась со мной с отчаянной строгостью. Только в прошлый вторник я узнал, что здесь, в этом районе, поселилась странная дама, красота которой всеми восхваляется, поэтому я счел своим долгом и, чтобы дать ей должное представление о наших местных господах, тотчас же нанести ей визит. Итак, вчера я пошел в домик в лесу с зонтиком под мышкой, потому что теперь погоде можно доверять не больше, чем людям. Когда я пришел, входная дверь была заперта. Я счел это вполне уместным, потому что каждый хочет быть хозяином в своем доме, так что я постучал, и она оказалась открыта. Я уже собирался войти, как вдруг увидел настоящий призрак, преградивший мне путь. Представьте себе самого высокого и в то же время самого худого из всех людей: лицо, как у иезуита, глаза, как у совы, и выражение лица, как будто он был обитателем скорее того мира, чем этого. Хриплый и глухой голос, манеры, как у деревянного бруска, и неприятное дыхание.

– Что тебе здесь нужно? – спросил он меня, не добавляя больше никакой формулы вежливости.

Этот неприятный вопрос меня несколько удивил, но так как дворянина из старинного рода не так легко смутить, я ответил ему:

– Я – дворянин из окрестностей, который выказывает свое уважение к вашей хозяйке.

После такой учтивой речи у меня были все основания полагать, что меня тотчас же допустят к этой даме. Но я очень ошибался, как вы скоро поймете. Ибо этот цербер совершенно не обратил внимания на мою любезность.

– Я не могу вас впустить, – ответил он, – потому что моя хозяйка всегда занята делами и не имеет времени принимать посетителей. Она приехала сюда не для того, чтобы искать компанию, и вам не стоит появляться здесь больше.

Так сказал этот грубиян и, не дожидаясь моего ответа, отступил на шаг и с громким шумом захлопнул дверь перед моим носом. Я бы не смог в полной мере выразить вам свой гнев по этому поводу, но я тотчас покинул этот негостеприимный дом, исполненный презрения и с твердым намерением предостеречь всех моих соседей от подобной участи, если они решат соблюсти обычные правила вежливости.

Эта история очень позабавила Элен. Она решила, однако, не подвергать себя подобному приему, как бы велико ни было ее желание познакомиться с таинственной незнакомкой. Она надеялась встретить ее на прогулке с детьми. Но пока же она строго упрекнула слугу в невежливости, заметив, что господин фон Краутгоф, несомненно, должен быть ему совершенно неизвестен, ибо, прибавила она, если бы он знал, с кем имеет честь говорить, он, конечно, не проявил бы такой грубости.

Бывший обер-егермейстер был почти вполне утешен таким комплиментом, сказанным из уст такой красивой дамы, по поводу его несчастья, и, чтобы скорее его забыть, поспешил завязать новый разговор. Он за говорил о политике. Элен знала, что надо дать волю потоку его речи, и что он всегда был в полном восторге от тех домов, где его слушали, не перебивая. Вот и сегодня он тоже наговорился вволю! В своем повествовании он всегда обо всем догадывался, перед ним открывались все тайны; он низлагал одних министров и создавал новых; он предсказывал ход политических дел, словом, целый час играл в законодателя всей Европы. Элен выслушала его с сочувствием, которое очаровало его, и, полный удовольствия, он покинул замок, чтобы навестить соседнего графа, где неистощимо восхвалял жену полковника.

Глава шестая

В течение нескольких дней дорожки в окрестностях замка оставались настолько мокрыми и скользкими из-за проливного дождя, что это мешало детям полковника ходить на прогулки, чем Вернер был чрезвычайно доволен. Малыши вскоре забыли своего нового прекрасного друга; но не так обстояло дело с Элен, которая все больше хотела увидеть незнакомку. Она с нетерпением ждала момента, когда земля снова станет настолько сухой, что можно будет снова начать прогулки. В следующую среду ее желание наконец исполнилось; солнце высушило влагу, и день был необычайно хорош. Так как Вернера не было в замке, Элен воспользовалась этим обстоятельством и спустилась на небольшой луг в долине вместе с Вильгельмом и Жюли.

Чем ближе Элен подходила к своей цели, тем больше она чувствовала, что ее сердце сжимается от очень странного чувства, причины которого она не могла объяснить. Ей казалось, что грудь ее сжимается под огромным грузом, она едва переводила дыхание, и общее беспокойство сотрясало всё ее тело. В результате этого физического истощения ее дух также ослабел, и она впала в меланхолическое настроение, от которого тщетно пыталась избавиться. Громкая радость детей не могла сделать ее сегодня счастливее, и дважды она ощущала слезы на глазах, которые, впрочем, не были вызваны никаким обоснованным горем.

Достигнув, наконец, луга, она села у подножия красивой липы, где уютная лужайка так и звала ее отдохнуть, и, вынув из рабочей корзины вязание, подала знак двум своим малышам, что они могут начинать свои игры. Им не нужно было повторять дважды и уже через мгновение они весело прыгали по мягкой траве, как вдруг, примерно через четверть часа, раздались серебряные звуки мелодичной арфы.

Удивленная Элен жестом попросила своих детей замолчать и сесть на траву рядом с ней. Она жадно вслушивалась в странные звуки, которые извлекал из своего инструмента скрытый виртуоз: сначала это была только медленная, торжественная прелюдия, за которой вскоре последовала зажигательная и бурная риторнель, а нежный женский голос сопровождал игру своим пением.

Уже при первых звуках этого голоса Элен почувствовала невольную дрожь. Язык, на котором исполнялась ария, был ей совершенно незнаком, но хотя она и не понимала слов, музыка производила на нее такое необыкновенное и странное впечатление, что она сама не могла определить, какое настроение, она в ней создавала. Наконец голос и инструмент умолкли. Элен не могла сомневаться, что это была незнакомка, которая была сейчас рядом с ней, и она подумала о том, как лучше всего подобраться к ней. Но вдруг ей пришла в голову отличная идея. Она разрешила своим детям снова уйти, и те, давно узнавшие голос их подруги, поспешили к тому месту, откуда доносился звук. Они нашли ее сидящей на стволе дерева в ближнем кустарнике, а в руке у нее была арфа, на которой она только что снова начала играть, хотя на одной из ее рук всё ещё была перчатка.

Она, казалось, обрадовалась при виде детей и позвала своего слугу, сидевшего поодаль от нее. Вручив ему арфу, она спросила свою дорогую, маленькую Жюли, в какую игру она хотела бы поиграть? Милый ребенок хотел познакомить незнакомку со своей матерью, но, вероятно, остерегалась сказать ей, что та находится совсем рядом. Вместо этого она ответила, что хотела бы попрыгать и побегать, и добавила, что подруга уж точно не смогла бы ее догнать, если она даст ей фору хотя бы в несколько шагов.

Лодоиска приняла предложение. Жули побежала вперед, она направляла свой курс туда, где находилась ее мать, которую нельзя было увидеть с этой стороны из-за кустов. Внезапно маленькая девочка бросилась в объятия матери, и Лодоиска остановилась от удивления, стоя почти неподвижно, перед ней. Та, обрадовавшись этому благоприятному совпадению, тотчас встала с места и сделала несколько шагов к незнакомке, которая вопросительно посмотрела на нее.

Лодоиска была прекрасного телосложения, и ее чрезвычайно приятная, обольстительная фигура обладала как раз тем, что необходимо для подчеркивания ее красоты. Ее лицо было совершенным: рот маленький, нос греческий, глаза большие. Над открытым лбом возвышалась пышная шевелюра, и несколько ее черных прядей спадали на алебастрово-белые плечи. Словом, Лодоиска была очень красива, но не одна только ее прелесть производила на окружающих величайшее впечатление – во всех чертах ее было что-то непонятное и неописуемое, на что нельзя было устать смотреть. Но невозможно было договориться с собою, то ли это созерцание доставляло удовольствие, то ли очень странное чувство страха. Белизну ее кожи необычайно украшал яркий румянец на щеках; но все же в этой смеси можно было заметить землисто-желто-серый оттенок, нарушавший гармонию целого. Свежесть ее губ можно было сравнить только с цветом первого распустившегося бутона розы; но некоторые судорожные движения лицевых мускулов, улыбка, граничащая со злобой, портили впечатление восхищения и выдавали, что сердце незнакомки неспокойно и что, как она ни старалась, ей не удавалось укротить неистовство своей страсти. Если вы посмотрите в ее глаза, что вы должны подумать о ней! Какими словами описать ту странную смесь, которая производила в ее взгляде небесная кротость и ужасающая живость? То глаза ее горели всепожирающим огнем, то они были тусклыми, невыразительными и совершенно неподвижными, производя ужасное ощущение. Они представляли жизнь и смерть одновременно, и все же там не было полной безжизненности, а только невиданное смешение того и другого, соединение этих двух крайностей. Белое платье, отделанное черными лентами и скроенное по неизвестному в Германии фасону, а также черная шерстяная шаль составляли весь ее наряд.

Поскольку Элен после беглого осмотра всей натуры этой незнакомки, пребывая в только что описанной неопределенности, увидела, что она стоит неподвижно и даже не открывает рта, чтобы заговорить, она решила начать разговор с благодарностей за доброту, с которой она предавалась развлечениям ее детей.

Едва Лодоиска услышала эти слова, как лицо ее залил легкий румянец, глаза оживились, и она открыла свой хорошенький ротик, чтобы заговорить.

– Значит, я имею честь видеть перед собой жену полковника Лобенталя? Вы простите меня за то, что я не навестила вас; но здесь я искала самого безмятежного уединения и прибыла в этот край только для того, чтобы осуществить план, важность которого сама по себе могла вырвать меня из могилы. Я пробуду здесь недолго, едва ли в состоянии выполнять свои обязанности, так точно сочтены мои часы, поэтому у меня осталось совсем немного времени для моего отдыха.

– Мне очень жаль, – ответила Элен, – что я не могу насладиться вашим обществом, которое, без сомнения, было бы мне очень приятно.

– Не верьте этому, – вскричала Лодоиска, как бы увлекшись против воли внутренним движением, – не желайте моего общества, оно несет с собой отчаяние, горькие слёзы и смерть.

Взгляд, который Элен бросила на одежду незнакомки, подсказал ей разгадку такого рода поведения. Она не сомневалась, что смерть унесла некоторых близких дамы, и что поэтому её ответ указывал только на её горе. Поэтому она ответила, что не следует надеяться облегчить свое горе в одиночестве, а лучше искать утешения в обществе хороших людей.

– Вы ошибаетесь, – ответила незнакомка, – наступает момент в жизни, после которого возвышается непроходимая разделительная стена, и где судьба неотвратима. У меня больше нет надежды облегчить мои мучения, и мое будущее так же неизменно, как и вечность, частью которой оно является.

Эта необычная речь еще больше укрепила Элен во мнении, что молодая дама, должно быть, была в очень тяжелом состоянии горя, которое вполне могло сломить ее разум. Ей стало жаль ее, и, чтобы вызвать больше доверия, она хотела взять ее за руку. Лодоиска быстро сделала шаг назад.

– Что вы хотите? – сказала она с величайшей горячностью. – Слабые смертные! Не торопитесь навстречу судьбе! Вы знаете, что, как только вы прикоснетесь ко мне, вы обречены на смерть?

Теперь Элен уже не сомневалась в душевном расстройстве незнакомки и, чтобы отвлечь ее, попыталась перевести разговор на другую тему.

– Если вы так не любите общество взрослых, – сказала она, – по крайней мере, эти дети, кажется, нашли у вас благосклонность.

– Благосклонность? – Лодоиска ответила глухим голосом, – Какая благодать? Не советую вам этим хвастаться. Скорее, это всего лишь передышка, которую палач дает своей жертве, готовя инструменты для пыток.

Эти слова были настолько ужасны, что Элен испуганно сделала невольное движение, словно хотела убрать детей. Но теперь улыбка, полная невинности, скользнула по губам Лодоиски, а глаза приобрели мягкое выражение.

– О, простите меня, – сказала она, – что я так вас испугала. Но бывают моменты, когда я целиком принадлежу прошлому и будущему, когда я отстранена от настоящего. Тогда, помимо моей воли, с моих уст слетают бессмысленные речи, и мое сердце не может укротить того единственного чувства, которое в нем осталось.

– Я всегда буду чтить боль, которая вас мучает, и довольствоваться желанием, чтобы она скоро совсем исчезла. Если вас беспокоит присутствие моих детей, я запрещу им приближаться к вам впредь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.