Ирландский поэтарх
Уильям Йейтс

Дизайнер обложки Владимир Батурин

Переводчик Михаил Меклер

© Уильям Йейтс, 2022

© Владимир Батурин, дизайн обложки, 2022

© Михаил Меклер, перевод, 2022

ISBN 978-5-0056-5609-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПОЭТИЧЕСКИЕ ПЕРЕВОДЫ ПО ЗАКАЗУ И ФИНАНСОВОЙ ПОМОЩИ ИРЛАНДСКОЙ КОМПАНИИ «МАРМОРА КОРПОРЭЙШН ЛП» ИНН 9909567636

A SELECTION FROM THE LOVE POETRY

WILIAM BUTLER YEATS (1865—1939)

NOBEL – 1923

Аннотация

Памяти У. Б. Йейтса

Он умер, когда были зимние метели.
Ручьи промёрзли, аэропорты опустели,
а снег закрыл лицо известных статуй
и градусник тонул во рту истекших суток.
Мы доверяли и слышали прогноз погоды,
день его смерти был темный и холодный,
далекий от болезни и от скверных слов,
от стаи волков и вечнозеленых лесов.
Речушка текла вдоль набережной.
Плачь скорби продолжался набожный.
Смерть поэта скрывалась от его стихов,
то был его последний день, он был таков.
День медсестер, сплетен и слухов,
все части тела его восстали духом,
пустота заполнила всю площадь рассудка,
безмолвие поглотило окрестностей промежутки.
Потоки чувств текли в поклонников зов,
теперь он разбросан среди ста городов.
И полностью отдан незнакомым привязанностям,
чтоб найти счастье в новом лесу и быть наказанным,
по чужому кодексу совести. Так слова покойника
перевариваются в живых кишках спокойненько.
Но в шуме завтрашнего дня и значимости жизни,
где, как зверьё, ревут дельцы под сводом Биржи.
Страдания бедных справедливы для привыкшего народа,
ведь каждый в клетке самого себя, почти обрёл свободу.
Многие будут думать об этом дне,
как каждый думает о своей судьбе.
С любым прогнозом согласимся пригодным.
Его день смерти был мрачным и холодным.

Крэйзи гёрл

A crazed girl

Крэйзи гёрл на кромке моря,
под музыку своей души,
танцевала под шум прибоя,
декларируя свои стихи.
Душа, отделилась для исхода,
поднялась, но она не знала,
что среди грузов парохода,
коленную чашечку свою сломала.
Девушка смотрелась прекрасно,
танцевала возвышенно, любя,
героически и очень страстно,
находила и теряла себя.
Не замечая страшной боли,
в объятиях отчаянной беды,
её рана истекала кровью,
предвещая беду судьбы.
Где лежали корзины и тюки,
не было звука на просторе,
но она пела на краю кормы:
«Страшное море, голодное море».

Придворные лакеи

A model for the laureate

На тронах от Китая до Перу
разные масти королей сидели,
мужчины и женщины по сему
величие добра от них хотели.
Правители не собирались давать,
шанс государственным стенаниям,
заставляли придворных стонать
и держали их на расстоянии.
Кто-то из нищих королём гордился,
были белые и чёрные негодяи,
но в силе власти каждый убедился,
а бессилие их всех пугала.
Пьяный, трезвый, хотят жить спокойно
и никто своих прав не отрицает.
Приближённых лакеев достойных,
власть всё время ждать заставляет.
Муза немела, когда публичные люди
современному престолу рукоплескали.
Можно купить и продать прелюдии,
это чиновники и дураки понимали.
Вот подпись, восковая печать,
что может быть ещё приличней,
обязывает придворным стать,
в ожидании своего отличия.

The dawn

I WOULD be ignorant as the dawn
That has looked down
On that old queen measuring a town
With the pin of a brooch,
Or on the withered men that saw
From their pedantic Babylon
The careless planets in their courses,
The stars fade out where the moon comes.
And took their tablets and did sums;
I would be ignorant as the dawn
That merely stood, rocking the glittering coach
Above the cloudy shoulders of the horses;
I would be – for no knowledge is worth a straw —
Ignorant and wanton as the dawn.

Рассвет

Я был бы совсем безумным,
наблюдать за рассветом сверху,
в моём королевстве старинном,
измерять город по особым приметам.
Он походил на булавку от брошки.
В нём всюду сонные люди бродили,
словно Вавилонские мошки,
а планеты по своей орбите кружили.
Я, безумный подобно рассвету,
стоял и раскачивал не спеша,
сверкающую на заре карету,
звёзды гасли, лишь одна Луна,
была чуть выше лошадиных плечей.
Я есть, других размышлений нет,
они не стоят простых мелочей,
как бессмысленный, любой рассвет.

A poet to his beloved

I BRING you with reverent hands
The books of my numberless dreams,
White woman that passion has worn
As the tide wears the dove-grey sands,
And with heart more old than the horn
That is brimmed from the pale fire of time:
White woman with numberless dreams,
I bring you my passionate rhyme.

Поэт для своей любимой

Я трепетно тебе несу для счастья,
бесчисленные книги моих снов.
Моей любимой с неуёмной страстью,
прилив несёт лазурный цвет песков.
Старое сердце предпочитает покой,
время подвластно бледному огню.
Нежная женщина с неуёмной мечтой!
Дарю вам страстную рифму свою.

A Nativity

WHAT woman hugs her infant there?
Another star has shot an ear.
What made the drapery glisten so?
Not a man but Delacroix.
What made the ceiling waterproof?
Landor’s tarpaulin on the roof
What brushes fly and moth aside?
Irving and his plume of pride.
What hurries out the knave and dolt?
Talma and his thunderbolt.
Why is the woman terror-struck?
Can there be mercy in that look?

В Рождество

Одна звезда озарила небосклон.
Некая женщина младенца обняла?
Кто блестеть заставил полотно?
Это просто мужик – Делакруа.
Почему потолок не протекает?
Лежит на крыше Londor брезент,
а моль и кисти почему летают?
Это есть плюмаж Ирвинга Брент.
Что подгоняет болвана и негодяя?
Это Тальма под ударом молнии.
Почему женщина в ужасе такая?
Взгляд её проявляет милосердие?

A memory of youth

THE moments passed as at a play;
I had the wisdom love brings forth;
I had my share of mother-wit,
And yet for all that I could say,
And though I had her praise for it,
A cloud blown from the cut-throat North
Suddenly hid Love’s moon away.
Believing every word I said,
I praised her body and her mind
Till pride had made her eyes grow bright,
And pleasure made her cheeks grow red,
And vanity her footfall light,
Yet we, for all that praise, could find
Nothing but darkness overhead.
We sat as silent as a stone,
We knew, though she’d not said a word,
That even the best of love must die,
And had been savagely undone
Were it not that Love upon the cry
Of a most ridiculous little bird
Tore from the clouds his marvellous moon.

Память молодости

Мгновения прошли как в пьесе,
любви и мудрости мне не занять.
Свой опыт я наследовал от тёщи,
об этом точно я могу сказать.
Северный ветер разогнал облака,
мы наслаждались лунным светом.
Я говорил откровенные слова,
восхищаясь её разумом и телом.
Гордость блеснула в её глазах,
на щеках румянец загорел огнём.
Мы ничего не нашли в своих умах,
кроме тщеславия покрытого тьмой.
Молча сидели, как каменная твердь
и понимали, не сказав ни слова,
наша любовь может здесь умереть
и никогда не возродится снова.
Разве крик выражает любовь,
смешной и маленькой птицы.
Луну не вырвать из облаков,
наша память в душе таится.

A dream of death

I DREAMED that one had died in a strange place
Near no accustomed hand,
And they had nailed the boards above her face,
The peasants of that land,
Wondering to lay her in that solitude,
And raised above her mound
A cross they had made out of two bits of wood,
And planted cypress round;
And left her to the indifferent stars above
Until I carved these words:
i {She was more beautiful than thy first love,}
i {But now lies under boards.}

Мечта смерти

Приснилось, умерла одна особа,
на чужбине, близких не было с ней.
Её тело накрыли крышкой гроба,
крестьяне местные из тех земель.
Уложили одиноко под камень,
из двух веток ей сделали крест,
установив его на кургане,
посадили кипарисы в окрест.
Она со звёздами осталась в тени.
Такую эпитафию я разместил на углу:
{Она была красивее первой любви,
но сейчас лежит одиноко в гробу.}

A cradle song

THE angels are stooping
Above your bed;
They weary of trooping
With the whimpering dead.
God’s laughing in Heaven
To see you so good;
The Sailing Seven
Are gay with His mood.
I sigh that kiss you,
For I must own
That I shall miss you
When you have grown.

Колыбельная песня

Ангелы желали склониться,
заглянуть в твою колыбель.
Они устали рядом толпиться,
из слёз своих образуя капель.
Бог улыбался на небесах,
ему хорошо было видно,
как Геи мчались на парусах,
на них смотреть было дивно.
Тебя целуя, продолжаю горевать,
очень скоро овладею тобой,
всё это время я буду скучать,
когда вырастешь, будешь со мной.

A prayer for my Son

BID a strong ghost stand at the head
That my Michael may sleep sound,
Nor cry, nor turn in the bed
Till his morning meal come round;
And may departing twilight keep
All dread afar till morning’s back.
That his mother may not lack
Her fill of sleep.
Bid the ghost have sword in fist:
Some there are, for I avow
Such devilish things exist,
Who have planned his murder, for they know
Of some most haughty deed or thought
That waits upon his future days,
And would through hatred of the bays
Bring that to nought.
Though You can fashion everything
From nothing every day, and teach
The morning stats to sing,
You have lacked articulate speech
To tell Your simplest want, and known,
Wailing upon a woman’s knee,
All of that worst ignominy
Of flesh and bone;
And when through all the town there ran
The servants of Your enemy,
A woman and a man,
Unless the Holy Writings lie,
Hurried through the smooth and rough
And through the fertile and waste,
protecting, till the danger past,
With human love.

Молитва за Сына

Произнесу молитву от души тебе.
Спи спокойно сын мой Мойша,
не ворочайся и не плачь во сне,
пока стынет твоя утренняя каша.
Пусть сумерки гуще и держат,
в страхе всех до утра.
Мать живёт всегда с надеждой,
выспаться пока Луна полна.
Молю, чтоб призрак не стеречь,
я верю в них, с кем такое не бывает.
Пусть дьявол всюду с нами есть,
хотят убить, об этом кто-то знает.
В его высокомерных поступках,
что ожидают в грядущие дни,
ненависть теряется в бухтах,
сведи к нулю это, просто сведи.
Ведь ты можешь сделать всё,
просто так не гаснут свечи.
Утром пой, когда уже светло,
хоть не хватает внятной речи.
Скажу простую заповедь скорей,
никогда не плачь у женщин на колене.
Это худший позор плоти и костей,
наберись доступного терпения.
Священные Писания не лгут,
когда слуги твоего врага,
по городу везде бегут,
то это мужчина и женщина.
Иди, минуя бедность и богатство,
через горы, равнины, по морю.
Защищайся, пока есть опасность.
С человеческой к тебе любовью.

A woman young and old

I. FATHER AND CHILD

SHE hears me strike the board and say
That she is under ban
Of all good men and women,
Being mentioned with a man
That has the worst of all bad names;
And thereupon replies
That his hair is beautiful,
Cold as the March wind his eyes.

II. BEFORE THE WORLD WAS MADE

IF I make the lashes dark
And the eyes more bright
And the lips more scarlet,
Or ask if all be right
From mirror after mirror,
No vanity’s displayed:
I’m looking for the face I had
Before the world was made.
What if I look upon a man
As though on my beloved,
And my blood be cold the while
And my heart unmoved?
Why should he think me cruel
Or that he is betrayed?
I’d have him love the thing that was
Before the world was made.
III. A FIRST CONFESSION

I ADMIT the briar
Entangled in my hair
Did not injure me;
My blenching and trembling,
Nothing but dissembling,
Nothing but coquetry.
I long for truth, and yet
I cannot stay from that
My better self disowns,
For a man’s attention
Brings such satisfaction
To the craving in my bones.
Brightness that I pull back
From the Zodiac,
Why those questioning eyes
That are fixed upon me?
What can they do but shun me
If empty night replies?

IV. HER TRIUMPH

I DID the dragon’s will until you came
Because I had fancied love a casual
Improvisation, or a settled game
That followed if I let the kerchief fall:
Those deeds were best that gave the minute wings
And heavenly music if they gave it wit;
And then you stood among the dragon-rings.
I mocked, being crazy, but you mastered it
And broke the chain and set my ankles free,
Saint George or else a pagan Perseus;
And now we stare astonished at the sea,
And a miraculous strange bird shrieks at us.

V. CONSOLATION

O BUT there is wisdom
In what the sages said;
But stretch that body for a while
And lay down that head
Till I have told the sages
Where man is comforted.
How could passion run so deep
Had I never thought
That the crime of being born
Blackens all our lot?
But where the crime’s committed
The crime can be forgot.

VI. CHOSEN

THE lot of love is chosen. I learnt that much
Struggling for an image on the track
Of the whirling Zodiac.
Scarce did he my body touch,
Scarce sank he from the west
Or found a subterranean rest
On the maternal midnight of my breast
Before I had marked him on his northern way,
And seemed to stand although in bed I lay.
I struggled with the horror of daybreak,
I chose it for my lot! If questioned on
My utmost pleasure with a man
By some new-married bride, I take
That stillness for a theme
Where his heart my heart did seem
And both adrift on the miraculous stream
Where – wrote a learned astrologer —
The Zodiac is changed into a sphere.

VII. PARTING

i {He.} Dear, I must be gone
While night Shuts the eyes
Of the household spies;
That song announces dawn.
i {She.} No, night’s bird and love’s
Bids all true lovers rest,
While his loud song reproves
The murderous stealth of day.
i {He.} Daylight already flies
From mountain crest to crest
i {She.} That light is from the moon.
i {He.} That bird…
i {She.} Let him sing on,
I offer to love’s play
My dark declivities.

VIII. HER VISION IN THE WOOD

DRY timber under that rich foliage,
At wine-dark midnight in the sacred wood,
Too old for a man’s love I stood in rage
Imagining men. Imagining that I could
A greater with a lesser pang assuage
Or but to find if withered vein ran blood,
I tore my body that its wine might cover
Whatever could recall the lip of lover.
And after that I held my fingers up,
Stared at the wine-dark nail, or dark that ran
Down every withered finger from the top;
But the dark changed to red, and torches shone,
And deafening music shook the leaves; a troop
Shouldered a litter with a wounded man,
Or smote upon the string and to the sound
Sang of the beast that gave the fatal wound.
All stately women moving to a song
With loosened hair or foreheads grief-distraught,
It seemed a Quattrocento painter’s throng,
A thoughtless image of Mantegna’s thought —
Why should they think that are for ever young?
Till suddenly in grief’s contagion caught,
I stared upon his blood-bedabbled breast
And sang my malediction with the rest.
That thing all blood and mire, that beast-torn wreck,
Half turned and fixed a glazing eye on mine,
And, though love’s bitter-sweet had all come back,
Those bodies from a picture or a coin
Nor saw my body fall nor heard it shriek,
Nor knew, drunken with singing as with wine,
That they had brought no fabulous symbol there
But my heart’s victim and its torturer.

IX. A LAST CONFESSION

WHAT lively lad most pleasured me
Of all that with me lay?
I answer that I gave my soul
And loved in misery,
But had great pleasure with a lad
That I loved bodily.
Flinging from his arms I laughed
To think his passion such
He fancied that I gave a soul
Did but our bodies touch,
And laughed upon his breast to think
Beast gave beast as much.
I gave what other women gave
«That stepped out of their clothes.
But when this soul, its body off,
Naked to naked goes,
He it has found shall find therein
What none other knows,
And give his own and take his own
And rule in his own right;
And though it loved in misery
Close and cling so tight,
There’s not a bird of day that dare
Extinguish that delight.

X. MEETING

HIDDEN by old age awhile
In masker’s cloak and hood,
Each hating what the other loved,
Face to face we stood:
«That I have met with such,» said he,
«Bodes me little good.»
«Let others boast their fill,» said I,
«But never dare to boast
That such as I had such a man
For lover in the past;
Say that of living men I hate
Such a man the most.»
«A loony’d boast of such a love,»
He in his rage declared:
But such as he for such as me —
Could we both discard
This beggarly habiliment —
Had found a sweeter word.

XI. FROM THE «ANTIGONE»

OVERCOME – O bitter sweetness,
Inhabitant of the soft cheek of a girl —
The rich man and his affairs,
The fat flocks and the fields’ fatness,
Mariners, rough harvesters;
Overcome Gods upon Parnassus;
Overcome the Empyrean; hurl
Heaven and Earth out of their places,
That in the Same calamity
Brother and brother, friend and friend,
Family and family,
City and city may contend,
By that great glory driven wild.
Pray I will and sing I must,
And yet I weep – Oedipus’ child
Descends into the loveless dust.

Женщина молодая и пожилая

I. ОТЕЦ И РЕБЕНОК

Она слышит шум, как мы говорим,
что под запретом находится она.
Из всех хороших женщин и мужчин,
мужчину выбирают навсегда.
У него худшее из всех имен.
Она на это просто отвечает,
что у него красивый баритон
и в глазах его холод обитает.

II. ДО СОЗДАНИЯ МИРА

Она сделает темней ресницы,
глаза поярче наведёт,
губы алые, как у блудницы,
всё в порядке, идёт вперёд.
В зеркалах образ застынет,
без тщеславия он будет опознан,
найдётся лицо, что не сгинет,
после того, как мир был создан.
Вдруг посмотрю я на мужчину,
словно на любимую свою,
кровь моя никогда не остынет,
а сердце ёкнет, его люблю.
Он считает меня жестоким,
думает, единственный кумир.
Я хочу, чтоб он был одиноким,
до того, как был создан мир.
III. ПЕРВАЯ ИСПОВЕДЬ

Допускаю, вдруг шиповник
запутался в моих волосах,
но не травмировал терновник,
пульсировала кровь в висках.
Нет ничего, лишь лицемерие,
да кокетство среди дам.
Жажда правды и доверия,
за это я вам всё отдам.
Я готов на самоотречение
и для мужского внимания.
Это даст удовлетворение,
моему телу и сознанию.
Я уберу яркость с Зодиака
и не поверю своим глазам.
На мне есть отпечаток знака,
пустая ночь ответит небесам.

IV. ЕЁ ТРИУМФ

Я был драконом, пока ты не явилась,
ведь я любовь случайную встречал.
Импровизировал, играл на милость
и твоему платку упасть не позволял.
В лучшее время, минутные крылья,
поднимали страсть до самых вершин.
Кольца дракона придавали мне силы.
Я был сумасшедшим, оставаясь один.
Освободился, цепи разорвал, оковы,
как Персей и Георгий Святой.
Мы с удивлением смотрели на море,
там птица кричала над волной.
V. УТЕШЕНИЕ

Мудрость, это и есть утешение,
так мудрецы говорили без откровения,
пока тело живёт во времени,
голова хочет ласки прикосновения.
Вот от чего человек утешается,
а страсть становится глубокой,
а преступления совершаются,
не думайте о них, они жестоки.

VI. ИЗБРАННЫЙ

Выпал жребий для любви.
Я уже много познал однако.
Вышел имидж на свои круги,
Вращающегося Зодиака.
Прикоснувшись к телу моему
и появившись с запада сначала,
из-под земли, как-будто наяву,
она в постели на моей груди лежала.
Я боролся с ужасом рассвета,
великое удовольствие для мужчины,
с новобрачной проснуться где-то,
вычерпав всю долю половины.
Сердца оказались во тьме и тишине.
Они плыли по чудесному ручью.
Учёный астролог уверен вполне,
что Зодиак превращается в сферу.
VII. РАЗЛУКА

Я ухожу сейчас же дорогая,
ночь закрывает глаза в ответ,
как домашний агент напевая,
этой песней открывает рассвет.
Нет дорогой, любовь ночная птица,
предлагает влюбленным отдохнуть,
без упрёков любовью насладиться,
чтоб на злобу скрытых дней уснуть.
Уже день над горным гребнем,
ещё свет исходит от луны,
птица о любви поет богемно,
зазывая в темные углы.

VIII. ЕЕ ВИДЕНИЕ В ДЕРЕВЕ

Сухое дерево с пышной листвой,
невинной ночью в священном лесу,
я стар для любви, не ладил с собой,
знал, что фантазии меня не спасут.
После облегчения неистовой боли,
кровь не поступала в вялый балуй.
Я тело терзал, до появления крови,
чтобы вспомнить любви поцелуй.
Тьма стала красной, горели факела,
музыка громко листья сотрясала,
словно раненая звенела струна,
песня рану смертельно разрывала.
Все женщины переходят к песне
с распущенными волосами в моменто.
Обезумев от горя вместе,
с художниками кватроченто.
В бездумных образах мысли Мантенья
люди думают, что останутся молодыми.
Пока зараза горя не поймана,
поют проклятия вместе с остальными.
Разорванная зверем вещь в крови.
Она пристально на меня смотрела.
Не вернуть горько-сладкой любви,
как с монет и картинок тело.
Не видно, как тело падало без крика,
был пьяный от вина и без конца,
не приносил из сказки символ пика,
мучитель продолжал сражать сердца.

IX. ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ

Живой парень лучше ублажает
из того, что он был рядом.
Я душу бы свою отдал, отвечаю
и в страданиях любил его взглядом.
Имея удовольствие с парнем,
я больше любил телесно.
Вырвался из его рук в кошмаре,
думал, что страсть прелестна.
Он думал, что я отдал душу ему,
наши тела обнимались с тенью.
Я ржал над его плоской грудью,
что может дать зверь зверю?
Я отдал то, что женщины дают,
то что было под их одеждой.
Душа и тело пусть вместе поют
и голая с голым играют нежно.
Он в тебе нашел то всё,
что никто не знает,
отдал свое и взял твоё,
сам по себе он правит.
Пусть он в страданиях любил.
Закройся и держись так крепко,
как птица, которая без крыл,
сидит с восторгом в клетке.
X. ВСТРЕЧА

Старость скрывает время,
в плаще с капюшоном маскарада,
ненависть не любит бремя,
лицом к лицу не замечая взгляда.
Я встречался когда-то с такими,
но это не сулило ничего хорошего.
Пусть хвастаются досыта другие,
но не смей бахвалиться задешево.
У меня был мужчина такой,
для любовника в прошлом,
он был для меня родной.
Ненавижу, это всё пошло.
Сумасшедший хвастался этой любовью.
Он заявил, что такие для таких, как я.
Мы не откажемся в ущерб здоровью,
от сладкой привычки. Мы – педерастня.

XI. ОТ «АНТИГОНА»

Преодоление есть горькая сладость,
для нежных жриц у богатых людей.
Сытые стада на полях это в радость,
богам на Парнасе победа смертей.
Преодолей Эмпиреи с испугом.
Небо и Земля могут поссорить
Брата с братом, друга с другом.
Семьи, города, могут спорить,
за безумную, гордую славу.
Молитесь, я могу и буду вам петь,
за дитя Эдипа мой плач наяву.
Пыль без любви не может лететь.

Adam’s curse

WE sat together at one summer’s end,
That beautiful mild woman, your close friend,
And you and I, and talked of poetry.
I said, «A line will take us hours maybe;
Yet if it does not seem a moment’s thought,
Our stitching and unstitching has been naught.
Better go down upon your marrow-bones
And scrub a kitchen pavement, or break stones
Like an old pauper, in all kinds of weather;
For to articulate sweet sounds together
Is to work harder than all these, and yet
Be thought an idler by the noisy set
Of bankers, schoolmasters, and clergymen
The martyrs call the world.»
And thereupon
That beautiful mild woman for whose sake
There’s many a one shall find out all heartache
On finding that her voice is sweet and low
Replied, «To be born woman is to know —
Although they do not talk of it at school —
That we must labour to be beautiful.
I said, «It’s certain there is no fine thing
Since Adam’s fall but needs much labouring.
There have been lovers who thought love should be
So much compounded of high courtesy
That they would sigh and quote with learned looks
precedents out of beautiful old books;
Yet now it seems an idle trade enough.»
We sat grown quiet at the name of love;
We saw the last embers of daylight die,
And in the trembling blue-green of the sky
A moon, worn as if it had been a shell
Washed by time’s waters as they rose and fell
About the stars and broke in days and years.
I had a thought for no one’s but your ears:
That you were beautiful, and that I strove
To love you in the old high way of love;
That it had all seemed happy, and yet we’d grown
As weary-hearted as that hollow moon.

Проклятие Адама

Был конец лета, мы рядом сидели,
с подругой, моей женщиной желанной
и о стихах часами рассуждали,
но мысль казалась нам мгновенной.
Мы расстегнулись, нашли свою нить,
раскрыли душу, но без восторга.
Лучше камни бить, или кухню мыть,
чем проникнуть в сущность мозга.
В палящий зной, в любую погоду,
произносить сладострастные звуки,
усердно работать на всех и в угоду,
слыть бездельником, нет худшей муки.
Банкир, учитель и священник,
вслед за ними и красивая девица,
ради неё встаём мы на колени,
слушать голос её сладкий, низкий.
Она знает, что значит Женщиной родиться,
хоть это в школе и не преподают,
чтоб быть красивой надобно трудиться,
нет ничего прекраснее, чем труд.
И в этом я, клянусь Адамом!
Об этом знает усердный ученик.
Прекрасное нам не даётся даром,
как ни листай цитаты старых книг.
Это казалось нам праздным делом.
Мы сидели молча во имя любви
и смотрели, как на небе то и дело,
дневного света угасали угольки.
В зеленоватой небесной сини,
дрожала в раковине утомлённая Луна,
день умирал, как угольки в камине
и рвали звезды дни, года на времена.
Я думал о тебе всегда, как ты прекрасна.
Нам не хватало с тобой всё время счастья.
Любил тебя я архаично и сполна,
устало сердце, осталась бледная луна.

Against unworthy praise

O HEART, be at peace, because
Nor knave nor dolt can break
What’s not for their applause,
Being for a woman’s sake.
Enough if the work has seemed,
So did she your strength renew,
A dream that a lion had dreamed
Till the wilderness cried aloud,
A secret between you two,
Between the proud and the proud.
What, still you would have their praise!
But here’s a haughtier text,
The labyrinth of her days
That her own strangeness perplexed;
And how what her dreaming gave
Earned slander, ingratitude,
From self-same dolt and knave;
Aye, and worse wrong than these.
Yet she, singing upon her road,
Half lion, half child, is at peace.

Против недостойной похвалы

Не изменит мошенник и болван
в спокойном сердце мои ритмы.
Под аплодисменты я буду вам,
за женственность готовить рифмы.
Ты обновишь энергию в себе,
тогда и буду я спокоен.
Если вдруг приснится лев тебе,
мой крик в пустыне будет воем.
Меж двух гордынь секретный тест.
За что, еще я вас бы похвалил.
Но вот ещё надменный текст,
тех дней, как странный лабиринт.
Клевета неблагодарная, любая.
И даже та, что вам дала мечта.
Скажу я от себя болвана-негодяя,
что это заслуженная клевета.
Её песня недостойная хвала,
на всём пути её дороги.
Дитя наполовину и половина Льва,
пребывают в мире и покое.

Are you content?

I CALL on those that call me son,
Grandson, or great-grandson,
On uncles, aunts, great-uncles or great-aunts,
To judge what I have done.
Have I, that put it into words,
Spoilt what old loins have sent?
Eyes spiritualised by death can judge,
I cannot, but I am not content.
He that in Sligo at Drumcliff
Set up the old stone Cross,
That red-headed rector in County Down,
A good man on a horse,
Sandymount Corbets, that notable man
Old William Pollexfen,
The smuggler Middleton, Butlers far back,
Half legendary men.
Infirm and aged I might stay
In some good company,
I who have always hated work,
Smiling at the sea,
Or demonstrate in my own life
What Robert Browning meant
By an old hunter talking with Gods;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.