Сергей Гурджиянц
Все грани осени

Слоган книги:

Если ты думаешь, что Бог тебя обделил, взгляни на Карела!

Часть первая
БЕЛАЯ РОЗА НА ЧЕШСКОМ СТЕКЛЕ

I

Телефон зазвонил во вторник после обеда. Голос в трубке был незнакомый. Не громкий, но звучный, хорошо поставленный, что называется профессиональный. Спокойный, сочувственный. Женский.

– Андрей Юрьевич Рощин? Вы обращались в редакцию нашей телепередачи. Мы разыскали вашего сына. Его имя Карел, он живет в Чехии.

Ноги сразу сделались ватными. Андрей Юрьевич задрожал и, не глядя, придвинул поближе табурет. Голос ломался, не слушался, он что-то отвечал непослушными губами, а в ушах шумело от мгновенно подскочившего давления.

Сможет ли он приехать на съемки в Москву, вопрошал твердый женский голос, не терпящий никакой неопределенности.

– Да.

– Говорите громче, вас плохо слышно!

– Да-ааа!

– Руководство канала хочет снять вашу встречу не в студии, а на выезде. Вы сможете выехать со съемочной группой в Прагу? Разумеется, все расходы, связанные с поездкой телекомпания берет на себя.

– Д-да. Да.

Выехать со съемочной группой в Прагу?! Зачем?! Что там снимать, они же не министры! На это он даже не рассчитывал. Он силился понять, но его мысли путались, перескакивая с пятого на десятое. Сознание раздваивалось, сердце радостно прыгало, «сын, сын» шелестело давление, а голос в трубке продолжал накачивать его информацией и инструкциями. Кое-что он даже по настоянию собеседницы записал торопливыми каракулями в блокнот. Наконец пытка закончилась, и они распрощались. Оглушенный, он остался сидеть один в комнате площадью пятнадцать квадратных метров, единственной своей собственности во Вселенной. Собирать разбегающиеся мысли.

Андрей Юрьевич давно жил как бирюк. Никого к себе близко не подпускал, праздного любопытства не поощрял. Сам тоже вперед не забегал, лишних вопросов не задавал, до всего доходил своим умом. Жил просто и сурово. О многом не мечтал, может поэтому ничего дельного не нажил, хотя способностей у него хватало. Привык довольствоваться малым. К концу жизни, правда, душа слегка смягчилась, и старый питерский сухарь сделался сентиментальным.

Что из услышанного им по телефону было шокирующей новостью? То, что в Чехии у него был внебрачный сын, он знал и раньше, не знал только, жив ли еще. Он же указал в заявке и почти точный адрес его проживания. Почти – потому что адрес потом не подтвердился. Женский голос в трубке сказал, что если бы с чешской стороны одновременно не велся встречный поиск, еще неизвестно, чем бы все закончилось. Повезло. Удачное стечение обстоятельств.

Кто его искал? Сорок пять лет назад пани Магдалена написала ему, чтобы он забыл ее дочь, и он забыл ее, но сохранил это письмо, чтобы когда-нибудь воспользоваться адресом на конверте. Пятнадцать лет назад жена попросила забыть ее – и он забыл ее. При размене их общей квартиры ему досталась эта комнатка в питерской коммуналке. Потом и родная дочь попросила забыть ее. Он иногда вспоминал ее, но уже без сердечной боли. После их разрыва внучка к нему ни разу не зашла. Ему нужен был кто-то, кто подал бы ему перед смертью стакан воды. И вот теперь так удачно материализовался сорокапятилетний Карел. Это имя резало слух Андрею Юрьевичу, но он уже мысленно был готов привыкнуть к нему. Встречный поиск с чешской стороны успокаивал его совесть и внушал осторожный оптимизм. Принято ли у чехов подавать стакан воды своим старикам или они, как все просвещенные европейцы, чуть кольнет, с легким сердцем сдают их в свои превосходно устроенные богадельни? Он не мог, не хотел в это верить. Чехи хоть и европейцы, но все же свои братья, славяне. Одиночество становилось невыносимым, перспектива пугала. Ему позарез нужен был этот пресловутый последний стакан воды. Он крепился, пока было можно, и вот теперь выкинул белый флаг.

Андрей Юрьевич очнулся, распрямил спину и двумя пальцами выудил из пачки сигарету. В дверь давно деликатно, но настойчиво стучали. Он знал, кто стучит и потому не спешил открывать. Его упорно обхаживала одна из одиноких соседок по коммуналке, подкармливая то борщом, то пирожками. Звали ее Элла Ефимовна, и он старался держаться от нее подальше. Не потому, что еда или Элла Ефимовна ему не нравились, а потому что она была из породы тех сильных женщин, что в горящую избу войдут, если среди языков пламени им почудится хоть один маленький шанс на непрочное личное счастье. Она считала себя дамой, регулярно ходила в театр и подолгу сидела в Топфейсе¹, выкладывая свои фотографии двадцатилетней давности, получая послания «Супер!», «Отличная фигура!» и отвечая: «Ты веришь в дружбу между мужчиной и женщиной?» или «Ты любишь поездки на природу?». Он знал, что когда-нибудь она добьется своего, когда он будет уже не в силах сопротивляться. Она придет к нему, лежащему в постели с грелкой и, ликуя, прикажет открыть рот, чтобы влить в него ложку противной микстуры. И будет заботиться о нем со всем пылом своей широкой женской души, пока он не помрет, а потом взгрустнет и напишет кому-нибудь в соцсетях: «Ты задумывался о том, чтобы бросить все и отправиться путешествовать?» Непобедимая женская натура. Ему это не нравилось. Современные женщины во всем мире, а особенно в России, сделались слишком уж широкоплечими.

Он открыл. Элла Ефимовна вошла с блюдом, на котором лежало что-то, накрытое перевернутой тарелкой.

– Спал, Андрей Юрьич? А я к тебе с гостинцем. Вот, попробуй оладьи, пока не остыли.

Сизый дым поднимался от кончика его сигареты. Из груди рвалось, ширилось, переполняя, выплескиваясь через край, мстительное чувство радостного удовлетворения. Нет, врешь, не возьмешь! Он сказал:

– А у меня радость, Элла Ефимовна. Звонили из Москвы. Сын в Праге объявился, нашелся. Вот, скоро поеду знакомиться.

Она выпрямилась во весь свой небольшой рост и внимательно посмотрела на него. Лицо не дрогнуло.

– Ну и слава Богу! Все к лучшему.

И снова ссутулилась, как будто гора лет в один миг навалилась на женские плечи.

В день отъезда в Москву он долго стоял у окна в своей комнате и задумчиво курил. Он убивал себя этим куревом, хотя врач сказал, что ему лучше не курить. На улице накрапывал противный мелкий дождь, редкие прохожие зябко прятались под черные зонты. Кончался сентябрь. Он увидел Верку, соседку, которая вела из детского сада своего малыша в надвинутом на глаза капюшоне. Мальчик сердито упирался, тянул руку, не хотел идти домой. Андрей Юрьевич не помнил, как его зовут, хотя тот родился и вырос у него на глазах в соседней комнате. Сама Верка нравилась ему. Она была молодая, красивая, стройная и оттого, наверное, не счастливая.

Стайка сизых голубей, не обращая внимания на дождь, слетелась на булку, которую выронил Веркин малыш на черный блестящий асфальт. Мама с сыном остановились и долго смотрели, как взволнованные серые птицы, стоя лапками в луже, толкаясь, терзают размякший под дождем сдобный белый мякиш. Пора было собираться в путь. Андрей Юрьевич ткнул окурком в розетку для варенья, которую он использовал как пепельницу. Он не знал, что видит эту улицу, Верку и город из своего окна в последний раз. Он не знал, что никогда больше не вернется назад в эту комнату.

Но он крепко надеялся на это.

II

В Прагу они выехали через десять дней ранним утром на поезде. Купе спального вагона международного класса показалось Андрею Юрьевичу страшно неудобным, он никогда в таком не ездил. Оно было гораздо уже обычного купе, и спальные полки располагались в нем не по обе стороны напротив друг друга, как это принято в России, а три штуки на одной стороне, очень низко друг над другом. Подход к окну из-за этого сделался удобным, однако они загромоздили его своими коробками с телевизионным оборудованием. Возле окна в угол был вмонтирован полукруглый откидной столик, под которым прятался маленький умывальник. Все: стены, двери, мягкая плюшевая обивка полок и коридор вагона, тоже настолько узкий, что в нем невозможно было нормально разойтись, имели одинаковый блекло-салатовый оттенок, напоминающий психушку. Андрей Юрьевич втиснулся в купе и увидел мужчину с умирающим лицом, плотно закрытыми глазами и початой бутылкой «Боржоми» на колене, утомленно откинувшегося на подложенную под спину кожаную сумку. Уловив шорох, мужчина поднял руку, бережно, как ребенка поднес к губам горлышко, сделал маленький глоток и со стоном вернул бутылку на место. Глаза он так и не открыл.

Сопровождающий выглянул из-за плеча Андрея Юрьевича, расплылся в коварной понимающей улыбке и, набрав в грудь побольше воздуха, проорал, краснея и напрягая на шее жилы:

– Живой груз доставлен в целости и сохранности. Гони расписку, Мотя!

– Изыди! – вздрогнув, ответил слабым голосом мужчина и, мучительно морщась от каждого усилия, вновь привел в действие бутылку «Боржоми».

– Счастливого пути, Андрей Юрьич! Устраивайтесь.

Сопровождающий подмигнул и исчез. Андрей Юрьевич бесшумно поставил свою сумку на ближайшую коробку и сел с максимальной осторожностью, как будто полка была сделана из хрупкого тонкого стекла. Мужчина, помедлив, разлепил страдальческие глаза и в два приема повернул голову к попутчику.

– Перебрал вчера, – жалобно простонал он. – А что они хотят? Убийцы! Два месяца вынужденного безделья! Матвей Шумякин, собственно…

Андрей Юрьевич понял по тону, что он обязан знать, кто такой Матвей Шумякин, если не хочет прослыть дремучим деревенщиной. Большая мягкая, удивительно гладкая на ощупь рука протянулась ему. Андрей Юрьевич принял ее как драгоценность. У Шумякина были выразительные умные, на выкате глаза, мешки под глазами и темные круги вокруг глаз. Умирающее выражение не портило приятного полного лица. Шумякину было чуть больше сорока, он был высок, силен, но рыхл. Он умел в один миг увидеть в нужном ракурсе любую окружающую картинку. Мог преподнести все в нужном свете. Андрей Юрьевич тоже представился. У него создалось неприятное впечатление, что его одним взглядом поставили в нужный ракурс и рассмотрели во всех подробностях. Любопытство во взгляде угасло, Шумякин вернулся к живительной бутылке.

Вскоре без всякого предупреждения мимо их окна плавно поплыли решетки Белорусского вокзала, ограждающие железнодорожные пути. Поезд медленно набирал ход. Через час проводник принес специальный ключ, отворил дверь в смежное купе, которую Андрей Юрьевич даже не заметил и объединил два тесных купе в одно общее. В открывшийся дверной проем Андрей Юрьевич увидел часть обстановки соседнего купе, коробки со знакомой телевизионной маркировкой и сидящую на нижней полке очень милую девушку лет двадцати пяти, со строгим лицом и планшетом на голых коленках, которая подняла на него свои ясные глаза и приветливо улыбнулась.

– Салют! – сказала она. – Я Настя Данилова, сценарист, креативный директор и директор фильма. А это Костик, ассистент широкого профиля, помощник оператора.

Ассистент широкого профиля, сопля, прощелыга с падающей на глаза челкой, самый молодой член съемочной группы, которого Андрей Юрьевич сразу окрестил в душе хамом и молокососом, высунулся из-за перегородки и в знак приветствия молча помахал Андрею Юрьевичу телефоном. Из ушей у него смешно торчали провода вставленных наушников. На огромном светящемся экране телефона Андрей Юрьевич увидел Настю Данилову, сфотографированную топлес.

– С Мотей вы, наверное, уже познакомились?

– Режиссер-оператор, – промямлил с закрытыми глазами Шумякин, открывая вслепую вторую бутылку «Боржоми», умолчав о том, что монтаж фильма тоже лежал в основном на его плечах.

– Мотя! – крикнула Настя, не замечая Костиной подставы. – Я сейчас пообщалась с Яной Львовной. Сообщила, что мы уже выехали.

– А мы уже выехали? – удивился Матвей Шумякин. – Ну, тогда я, пожалуй, сосну, пока мы как следует не разогнались. Голова трещит зверски. Разбудите через пару часиков.

– Мотя-Мотя! – укорила Настя – А ведь Яна Львовна тебя предупреждала!

Андрей Юрьевич знал, кто такая Яна Львовна. Млинская, продюсер, с которой он давеча подписывал бумаги. Много бумаг. По правде сказать, он не вчитывался в то, что подписывал. Неудобно было проявлять недоверие к людям, которые везли его за свой счет на встречу с сыном. Он не был наивным простачком и не привык доверять кому попало, но так тут сложились обстоятельства.

– Я буду снимать фильм о вашей встрече с Карелом, – сказала она при их знакомстве, на слове «я» красиво приложив пальчики к груди, словно говорила с иностранцем.

Фильм? Целый фильм? Что еще за фильм? Он вслух выразил свое недоумение. Зачем такие сложности?

– Не старайтесь понять. Это ни к чему, – улыбнулась она. – Все у нас под контролем. Просто ведите себя как можно естественней и наслаждайтесь жизнью, она того стоит.

Пару дней назад Яна Львовна вылетела в Прагу на самолете, чтобы сделать там сотню необходимых дел: подписать разрешение на съемку, заручиться поддержкой властей, согласовать график съемок с участниками, снять жилье, взять в аренду авто и встретить съемочную группу на железнодорожном вокзале в Праге так сказать во всеоружии. Как у этой молодой, тридцатишестилетней, уверенной в себе женщине со статью манекенщицы, получалось расположить к себе людей, убедить их впустить съемочную группу документального кино в свою личную жизнь, в свою крепость, он не мог понять. Что шло в ход? Деньги, лесть, уговоры, личное обаяние? Она смогла расположить к себе даже его, сухаря-петербуржца, враждебно настроенного к москвичам, растопить лед его недоверия.

– Бегите к нам, Андрей Юрьич! – предложила Настя. – Если Мотя сейчас начнет храпеть, вам мало не покажется.

Она встала. Он оторопел. У нее были невероятно красивые сильные ноги, такие, что невозможно описать словами. Накачанные, как у тяжелоатлетки или стриптизерши, длинные, покрытые ровным золотисто-коричневым загаром, до предела обнаженные, – от них невозможно было оторвать глаз. Выше – какая-то серая хламидка, короткий бесформенный балахон, скрывающий фигуру. Возможно из-за этого Настины ноги казались еще длинней и еще краше, поскольку все внимание уделялось исключительно им. Контраст этих сильных женских ног с милым круглым лицом и большими честными глазами был подобен глубокой пропасти, отделяющей грешниц от праведниц. Андрей Юрьевич стыдливо отвел глаза в сторону и стал смотреть как Шумякин, стеная и охая, карабкается по приставной лесенке на верхнюю полку.

III

На стоянке в Вязьме он сидя задремал, окруженный заботой Насти Даниловой, которая заставила Костю сходить к проводнику за чаем и печеньем, разморенный теплом и непривычным, давно забытым вниманием. Ему снилась комната, но не его родная коммуналка, а московская, в которую на днях привезла его Яна Львовна и сопровождающий ее оператор с кинокамерой.

– Андрей Юрьич, эта комната чем-то похожа на вашу? – спросила она.

Странные люди эти телевизионщики. Жизнь они, что ли, не нюхали? Все у них просто, как в сказке. Если эта комната и была похожа на его, то только общей атмосферой запущенности всех российских коммуналок с продавленными диванами, волнистым линолеумом и облупившимися подоконниками.

– Вроде похожа, – солгал он.

– А что вы делаете дома, когда у вас есть время побездельничать? Ну, если такое случается.

Андрей Юрьевич подумал, что у нее совсем нет времени бездельничать, раз она видит в этом слове нечто оскорбительное и как бы извиняется за него. Она забывает, что он пенсионер, которому одна радость – телевизор.

– Смотрю в окно.

Она обрадовалась.

– Отлично! Окно здесь есть. Подойдите к окну. Представьте себе, что вы дома, Андрей Юрьич.

Андрей Юрьевич попытался представить. Получалось это плохо. Ярко-красный диван выбивал его из колеи. Он обязательно застелил бы чем-нибудь диван с такой обивкой. Яна Львовна дала знак оператору включиться в работу.

– А теперь ведите себя как можно естественней!

– Можно мне закурить?

– Вообще-то курение не приветствуется в кадре, но, я думаю, мы сумеем это пережить. Только затягивайтесь пореже.

Андрей Юрьевич понял: ей нужно, чтобы он расслабился в привычной обстановке, забыл о камере, перестал зажиматься и раскрылся. Наверное, так и снимается документальное кино.

– О чем вы думаете, когда смотрите в окно? Что вспоминаете?

Он взглянул на хрустальную пепельницу на обшарпанном подоконнике. Фальшивка, явно чужая в этом убогом интерьере. Кто принес ее сюда? Дома он использовал вместо пепельницы розетку для варенья.

– Ни о чем я не думаю! Просто смотрю. Что вы от меня хотите?!

Съемка закончилась провалом. Он не понимал, зачем ему все это нужно, злился, не мог отвлечься. Удались считанные кадры.

– Ничего, – успокаивала она. – Первый блин всегда комом.

Через пару дней он привык к ней, и у них в студии состоялось доверительное интервью, которое записывалось для закадрового текста. Они беседовали около двух часов. Многие вопросы сбивали его с толку, казались не имеющими к нему отношения и задавались небрежно, как бы между прочим, незаметно. Но он все равно замечал их. Например, смотрит ли он американское кино? Зачем ей это знать? Специально в кино он не ходит, но когда показывают по телевизору, канал не переключает. Случалось ли ему видеть какого-то иностранного актера, который почему-то показался ему смутно знакомым? К чему она клонит? Нет, никогда. Он еще не сошел с ума. Многие вопросы касались оккупации шестьдесят восьмого года², как он ее помнил, и его дальнейшей службы в Чехии, их любви с Мартой. Вы помните, какой она была? Что, простите? Опишите, какой вы ее помните. Лицо, улыбку, характер. Это были хорошие вопросы, и он отвечал на них добросовестно, во всех подробностях. Как ей это удается? Как ей удается влезть к нему в душу?

Он очнулся от сна. Поезд стремительно набирал скорость, отъезжая от Смоленска. Из-за перегородки раздавался мощный храп Моти. Настя, свежая, как цветочек поутру, колдовала над планшетом, – быстро беззвучно касалась пальчиками экрана, набирая какой-то длинный текст. Костя сидел рядом с ней, положив одну руку поперек живота кулаком под локоть другой, отставленной так, словно он напевал про себя арию из оперы. На ладони отставленной руки лежал телефон со светящимся экраном, на котором что-то мелькало. Девушка с веслом, раздраженно подумал Андрей Юрьевич. Пионер в каменной пилотке, с развевающимся галстуком. Символы эпохи. Если ставить памятник нынешнему молодому поколению, то только так, с телефоном в отставленной руке и пустыми глазами, неподвижно упертыми в экран.

– Хотите есть, Андрей Юрьич? – спросила Настя, боковым зрением заметив, что он зашевелился. Он зачем-то был нужен этим людям. В Москве его носили на руках. Поселили в гостинице, возили на машине. Он боялся представить, что будет с ним, когда эта забота закончится, а интерес к нему пропадет. Впрочем, у него был теперь чешский сын, авось не бросит.

– Знакомое лицо?

Она повернула к нему планшет, и Андрей Юрьевич увидел очень ухоженную молодую женщину с большими лучистыми глазами, тонкими изящными ноздрями маленького носа с легкой горбинкой, упрямым подбородком и ямочками на щеках.

– Марта!

Такой он ее еще не видел. Когда они расстались, Марта была лет на десять моложе, чем на этой фотографии. Костик привстал посмотреть.

– Пипец! – сказал он восхищенно. – Как вы с ней познакомились? Изнасиловали на автобусной остановке?

– Костя, прекрати! – крикнула Настя. – Это не смешно! Не обращайте внимания, Андрей Юрьич, он завидует. А все же действительно, как вы познакомились? Вырвали из рук бандитов? Спасли из огня? Как?

– Случайно. Вместе кормили в парке лебедей.

– И все? И больше ничего?!

– А потом на автобусной остановке… – начал Костик, но Настя больно ущипнула его за бедро.

– Как вам это удалось? После нашей оккупации чехи нас просто ненавидели.

– Мы об этом не думали. Молодо-зелено. Нам было хорошо вместе.

– А у вас были чувства?

– Были.

Настя глубоко задумалась. Какие-то сомнения все еще омрачали ее милое лицо.

– Андрей Юрьич, у вас есть ваша фотография того времени? Можно посмотреть?

У него была одна фотография. Яна Львовна уже отсканировала ее для истории. Они с Мартой зашли в фотостудию перед самым его отъездом. Перед самой разлукой. Наверное, это и наложило отпечаток трагедии на их юные лица. Через день он навсегда вернулся в Союз.

Он вынул из сумки старую фотографию с обломанными, потрескавшимися краями и глупыми розочками по углам.

– А вот это точно пипец! – восхищенно воскликнула Настя – Реинкарнация! Вы же здесь вылитый Сергей Есенин! Повторение романтической истории про Айседору Дункан³! Боже, теперь мне все стало ясно! Смотри, Костик, какой Андрей Юрьич был красавец!

– Не то, что сейчас, – сказал Костик.

Андрей Юрьевич окаменел лицом, но сделал вид, что не услышал, чтобы не сорваться. Он знал, кто такая была Айседора Дункан, однако смысл Настиных слов до него так и не дошел.

– Зависть, Костя, это высшая форма комплимента, – назидательно сказала Настя.

– Меняю умные мысли на коньяк, – проворчал тот. – И спорим на поцелуй, что я целуюсь лучше тебя?

При слове «коньяк» поперхнулся и перестал храпеть за перегородкой Мотя Шумякин. Поезд бодро отстукивал колесами версты, отделяющие их от Белоруссии. На вокзале в Минске их уже ждали вездесущие старушки с кошелками, вкуснейшие драники и изумительная местная сметана, а в Бресте у польской границы – замена колес на стандарт европейской узкоколейки и таможенные декларации. С их многочисленным телевизионным оборудованием это была немалая проблема, хотя с документами у них был полный порядок. При проверке документов на груз Андрей Юрьевич с удивлением узнал, что их съемочная группа и не имеет никакого отношения к каналу, которому он адресовал свою заявку и принадлежит совсем другому каналу телевидения. Это показалось ему довольно подозрительным, но он счел за благо промолчать.

IV

К девяти часам утра следующего дня долгожданная красавица Прага величественно выплыла из-за покрытых редким рыжим лесом холмов. Поезд «Влтава» въехал в пригороды чешской столицы.

Андрей Юрьевич жадно выглядывал в окно. Возможно, в этом городе ему предстояло провести остаток лет. Он опасался променять красавец-Петербург на элегантную европейскую провинциальность. То, что он увидел из окна поезда, всколыхнуло его воспоминания. Он уже въезжал в этот город на танке молодым военнослужащим. Он покидал его с надеждой вернуться, но эти надежды тогда не осуществились. Он вновь въезжал в него с надеждой. Город сверкал и нежился на солнце, словно самая большая в мире драгоценность. Осень широкими красными и желтыми мазками разукрасила бульвары, ржаво-красной листвой устлала аллеи, влила сочной зелени в темную воду тихой Влтавы, щедро плеснула лазурь и золото в небо, прошлась мягкой оранжевой краской по одинаковым черепичным крышам домов, подрумянила причудливые пухлые облачка. Бронза домов, решеток, статуй, каменных мостов стала оправой всему этому природному великолепию. Настя ахала, Костик ловил бесплатный вай-фай, Матвей Шумякин угрюмо сосал барбариску. Поезд бесшумно погасил ход, и пассажиры потянулись к выходу, на покрытый аккуратной брусчаткой широкий перрон. Ждали Млинскую, пересчитывали кофры и коробки. Пассажиры, проходя мимо, оглядывались на их солидную поклажу, сложенную в египетскую пирамиду, на Настю Данилову, которая хоть и сменила короткий домашний балахон на синие обтягивающие джинсы, шерстяную сиреневую кофточку с высоким горлом и стильную кожаную куртку, лишь подчеркнула этим достоинства своей фигуры.

– Вон она!

Они увидели, как впереди колышется и раздается в стороны толпа с чемоданами, словно что-то необыкновенное движется ей навстречу, неторопливо раздвигая плечами человеческие волны, вышагивает свободной широкой походкой от бедра, плавно поднимая руку к черным очкам, скрывающим пол-лица, чтобы откинуть упавшую на них платиновую челку.

– Яна Львовна! – завопили они.

Она плыла белым лебедем среди неуклюжих неряшливых пингвинов, сопровождаемая элегантным носильщиком с тележкой. Высокая, эффектная, выше всех в своих цокающих туфлях на «шпильках», длинноногая и гибкая. Иллюстрируя собой местный анекдот: «Шли по улице чешка и русская. Оглядели друг друга оценивающе. Шлюха, подумала чешка. Деревенская, решила русская».

Она подплыла и, раскинув в стороны длинные руки, сгребла всех в объятия, символически обняла их.

– Ну-ка живенько вещи в тележку и за мной шагом марш! Машина подана, – сказала она и первой схватила какую-то коробку. У главного входа вокзала был припаркован просторный синий минивэн Мерседес, арендованный вместе с водителем круглосуточно на все время съемок. Они погрузились и отъехали. Не было времени даже кинуть взгляд на архитектуру и внутреннее убранство Главного железнодорожного вокзала Чехии имени Вудро Вильсона, американского президента.

– Куда теперь? В Шеберов? – почти чисто по-русски спросил чех-водитель с большим животом и подвижным длинным носом как у старого толстого ежа. Его звали Ян. Друзья называли его Гонзой, а Настя с первого взгляда прозвала «Йожиком».

– В Шеберов. Как доехали, Настя? Андрей Юрьич, как настроение? Сердечко не шалит?

– Нет.

– Мотя?

– Что Мотя?

– Работать сможешь?

– Не неси чепухи. Нашла слабое звено!

Она усмехнулась, глядя на опухшее Мотино лицо.

– Точно?

Мотя оскорбленно отвернулся.

– Да все о’кей, Яна Львовна. Рады вас видеть, – скромно сказал Костик, сияя.

– Я тоже рада, – сказала она. – Заждалась вас.

И со вздохом откинулась на спинку сиденья. Мимо окон проплыла Государственная Пражская опера, небольшая, с колонами кремового цвета, похожая на аттический греческий храм и на все оперы мира одновременно. Справа открылась Вацлавская площадь, – огромный бульвар, кишащий людьми и днем и ночью, с большой конной статуей, стоящей к ним спиной. Всадник держал в руке копье с флажком. Коня окружали четыре пешие статуи. Проехали здание Национального музея с круглым фонтаном. Андрей Юрьевич вертел головой, искал знакомые места. Расщеплялось сознание. Это раздвоение не покидало его больше ни на один день, пока он был в Чехии. Он помнил шестьдесят восьмой год, помнил статую Святого Вацлава, руками самих чехов беспощадно загаженную каракулями и Национальный музей, весь заклеенный антисоветскими лозунгами. Танки, заглохшие в плотном людском водовороте и экипажи, молча сидящие по кругу на броне водя дулами выставленных вверх автоматов по высоким крышам домов и окнам верхних этажей, из которых в любой момент мог ударить пулемет. Лица в прицелах. Мурашки по коже, зловещая тишина и волчьи взгляды в упор – кто кого переглядит. «Оккупанты домой! Что вы забыли в ЧССР?» Ничего этого сейчас нет и в помине. Туристический рай. Иммунитет коренного питерца, выросшего среди величественной дворцовой архитектуры, позволял Андрею Юрьевичу без особого пиетета взирать на заграничные чешские красоты, однако в глаза сразу бросалось кардинальное отличие – поразительная чистота пражских улиц, мощенных брусчаткой. Только до боли знакомые вывески Samsung, Zara, Ikea на фасадах вычурных зданий превращали Питер и Прагу в города-побратимы.

Выбравшись из небольших пробок в центре города, Йожик слегка прибавил скорость. Через десять минут они уже вырвались за пределы густонаселенных кварталов старинной архитектуры в чисто поле, свернули с главной дороги направо и вскоре оказались в тихом уютном коттеджном поселке, расположенном возле заброшенных прудов. Это и был Шеберов. Каждый коттедж здесь радовал взгляд своей индивидуальной архитектурой, не выбиваясь, однако из общего стилистического единства, создаваемого одинаковыми черепичными крышами. На улице, звучащей на слух знакомо, но довольно странно – «К Розкоши», Яна Львовна сняла для своей киногруппы скромный приземистый двухэтажный коттедж с бежевым фасадом, грубой темно-коричневой черепицей, внутренним гаражом и очаровательной пушистой елкой перед домом. К одной из ее средних веток была привязана розовая коробочка, перетянутая шелковыми лентами с бантом, возможно, чей-то невостребованный подарок.

Они выгрузились. В гараже обнаружилась современная красная Шкода в рабочем состоянии, а в кухоньке, оборудованной по последнему слову европейской техники и сверкающей хромированными кранами и мойками, хозяйничала расторопная кухарка. Сладкий десерт, – кнедлики со сливовой начинкой в золотистой хрустящей панировке, – был почти готов. Осталось обсыпать их сахарной пудрой. Гуляш по-венгерски с сочным томатным соусом и со сладким красным перцем, уже томился у нее на плите в ожидании гостей. Запах его мог свести с ума даже самого большого привереду.

Комнаты распределили быстро. Андрея Юрьевича поселили на втором этаже вместе с Мотей, в спальне с широкой двуспальной кроватью, Яна Львовна взяла к себе в комнату Настю Данилову, Косте досталась мягкая европейская раскладушка в чулане. Домик был немного тесноват для их компании, но Андрею Юрьевичу после его коммуналки он казался маленьким дворцом. В каждой спальне на стене висел плоский телевизор, не считая огромного экрана в общей гостиной на первом этаже. Гостиная была выдержана в контрастных красно-коричневых и нежных персиковых тонах. Москвичи были недовольны или делали вид, что недовольны. Яна Львовна уговаривала потерпеть. Сказочный ланч должен был примирить их с действительностью.

– А где пиво? – возмутился Шумякин, окинув взглядом накрытый стол. – Мы в Чехии или где?

– У нас сухой закон. До отъезда забыли о спиртном.

– Да ты настоящий инквизитор! Придумала! А чем прикажешь дезинфицировать душевные раны? Хочешь внушить мне мысль, что в моей жизни чего-то не хватает?

– Может быть смысла?

Мотя надулся. Обед прошел в непринужденно-угрюмой обстановке.

V

После обеда Матвей с Костей разобрали свои кофры и коробки, вынули и принялись налаживать оборудование. Стойки, штативы, удлинители, кабели, риг, стедикам, осветительные приборы, всем этим в итоге была заставлена и завалена вся гостиная комната, даже диван и компьютерный стол со стоящим на нем широкоформатным монитором. С особым трепетом вынимали из кофров две камеры и сменные объективы. Для Андрея Юрьевича эти камеры выглядели как части пульта управления фантастическим кораблем пришельцев. Костя совершенно преобразился. Он весь светился радостью и обращался с ними бережнее, чем мать со своим первенцем.

– Такой камерой снимали «Годзиллу» и «Железный человек 3», – с гордостью объяснял он. – Фантом Флекс два Ка! Сто тысяч зеленых! А этой – «Теорию большого взрыва».

На второй камере, Sony F55, доверяли работать ему, когда нужен был второй оператор. Она была попроще, но любил он ее еще крепче.

– Настя, что у нас со сценарием? – спросила Яна Львовна.

– Уже готов! Я такое придумала!

– Замаскировала больной бред под сказку? – предположил Костик. Настя фыркнула, Яна Львовна рассмеялась.

– Ну пошли, обсудим. Не понравится – будешь переделывать.

Они поднялись наверх и уединились вдвоем в своей комнате. Через час туда вызвали Мотю. Еще через несколько минут из-за плотно закрытой двери понеслись его громкие крики и ругательства. Яна Львовна отвечала на повышенных, тоже не слишком стесняясь в выражениях. Молчала только Настя. Костя прислушивался и хихикал. Андрею Юрьевичу было неловко.

– Не знаешь, как вчера наши в футбол сыграли? – спросил он, чтобы заглушить их крики и свою неловкость. Костик внимательно посмотрел ему в глаза.

– А «наши» – это кто?

– «Зенит», – удивившись, ответил Андрей Юрьевич. Других команд для него не существовало.

– А-а.

Костик задумался.

– Кто болеет за «Зенит», в туалете криво ссыт! – выкрикнул он внезапно фанатскую речевку. – Кто болеет за «Спартак», у того дела ништяк! Ты хоть лопни, ты хоть тресни, наш «Спартак» на первом месте!

– Сопля, – вздрогнув, с отвращением сказал Андрей Юрьевич. – Дать бы тебе сейчас.

Он встал и вышел во двор покурить. На самом деле – немного успокоиться. Его трясло от унижения и гнева. Хотелось хлопнуть калиткой и уйти. Напротив дома начинались поля. Можно было идти и идти, пока не упрешься в горизонт. Было бы куда.

Вернулся он только когда основательно подмерз. Мотя как раз спускался вниз со второго этажа. Он был весь потный и у него были красные от бешенства глаза.

– Ну вот, как-то так, старичок, – сказал он по-хамски, но по-дружески Андрею Юрьевичу и с размаху плюхнулся на свободный кусочек дивана. – Слышал, наверное: творческие разногласия у нас. Эти бабы решили загнать жизнь в жесткие рамки своего сценария. А это, сам понимаешь, дудки! Как им втолковать, что это документалистика? Документалистика, старик, а не постановочное кино. Моя задача снять уникальный кадр, который больше никогда не повторится. В этом вся соль, сечешь? Как они объяснят птичке, что на этой самой ветке перед камерой ей нужно спеть второй и третий дубль? Что у них в головах, чему их в вузах учат, я просто боюсь предположить. А вот уже потом, по снятым уникальным материалам можно смело дописывать сценарий, что-то там снимать постановочно, а вдобавок еще наснять целую серию планов для монтажа! Они же еще до начала съемок, без детального обследования объектов хотят все загнать в свои гребанные задумки! Сценарий у них готов! Дуры! Профессионалки!

Он энергично фыркнул, выражая свое полное презрение к их профессионализму. Андрей Юрьевич сочувственно молчал.

– Изуродуют весь первоисточник. Фальсификаторши. Ладно, проехали. Что лично тебе я хочу сказать. Ты извини, старичок, я им сказал, чтобы тебе сменили весь прикид. В кадре все должны смотреться индивидуально, запоминаться, а если тебя сейчас поставить перед камерой, ты будешь выглядеть бомжом с Казанского вокзала. Вот как-то так. Только давай без обид, хорошо?

Костя засмеялся.

– Мне что, вам видней, – едко сказал Андрей Юрьевич. – Если деньги лишние.

Когда уже все это кончится, с тоской подумал он. Когда его отвезут к Марте и сыну? Навязалась ему эта съемочная группа, сценарий выдумывают. Зачем? Чего проще: вот он, а вот сын, снимайте. Он им и птичка и первоисточник. Что там экранизировать?

Несмотря на творческие разногласия и на то, что Яна Львовна весь остаток дня недовольно смотрела в сторону, а Матвей прятал от нее глаза, потому что наговорил ей ворох добрых слов, план съемок был строго согласован и утвержден еще до их приезда во всех местных инстанциях. Сроки никто переносить не собирался. Нужно было снимать, без дураков и во что бы то ни стало, даже при полном отсутствии сценария.

– Сценарий изменим, если будет нужно, – сухо сказала Яна Львовна. – Вносить изменения будем по ходу дела.

– Подъем в шесть утра, – бодро предупредила Настя, вспомнив о своих директорских обязанностях. Она выложила на стол пять одинаковых кнопочных телефончиков, заранее купленных в Москве, и пять симок местного чешского оператора, чтобы они не зависели от роуминга и всегда были на связи без больших затрат. Сделала приглашающий жест. – Налетай! Это на время съемок. Вставьте симки и обменяйтесь номерами. А вот на листочке номер Йожика и «Скорой помощи». Забейте в контакты.

– Ух ты, исправляешься. Все прям по-взрослому, – похвалил Настю Костя и первым сгреб со стола телефон.

После ужина Яна Львовна попросила Андрея Юрьевича составить список заканчивающихся у него лекарств, необходимых для поддержания его в рабочей форме, затем усадила в красную Шкоду и умчала в аптеку и в сток, чтобы подобрать ему одежду, в которой он должен был появиться завтра в кадре. Андрей Юрьевич пробовал спорить, но она была непреклонна. Ей непременно хотелось одеть его во что-нибудь эдакое. Создать ему собственный стиль, но близкий к европейскому. Это было ее условие. Андрей Юрьевич в кадре должен был смотреться органично. На это у нее ушло очень много времени, потому что быть хорошим продюсером и организатором производства не значит быть хорошим костюмером, но, в конце концов, она справилась с поставленной задачей. Андрей Юрьевич чувствовал себя альфонсом, однако в душе был необыкновенно доволен своим новым имиджем и, мысленно смеясь, расставался со своим прошлым. Он совершенно преобразился. В зеркале примерочной кабинки теперь вместо него отражался благородный подтянутый мужчина, уверенный и знающий себе цену. У него было чувство, что новая одежда круто изменит его жизнь.

Пока Яна Львовна смиренно и старательно исполняла роль костюмерши, Костик нацепил на себя риг, Мотя взял «Фантом Флекс», и они с Йожиком уехали на натуру делать пробную панорамную съемку, кадры которой могли пригодиться для конечного монтажа. Настя все это время с маниакальным упорством стучала подушечками пальцев по планшету.

К ночи обстановка немного разрядилась. Они попили чай с кнедликами. Кнедлики таяли во рту. Завтра я, наконец, увижу Марту и Карела, засыпая, думал Андрей Юрьевич, и пошлю подальше всех этих телевизионщиков. Так и скажу: чего привязались? Спасибо за все, до свидания!

С этими приятными мыслями он заснул, а Мотя еще два часа лежал рядом с включенным ночником, размышляя и делая в блокноте какие-то пометки.

Часть вторая
ПОД ЛОЖНОЙ ЗВЕЗДОЙ

I

В семь утра они уже выехали в частный пансионат-санаторий, где вот уже несколько месяцев восьмидесятичетырехлетняя пани Магдалена, находясь между жизнью и смертью, проходила курс реабилитации после инсульта. Надежд на восстановление у нее не было никаких, напротив, ей становилось только хуже. Врачам не удавалось даже хоть как-то стабилизировать ее состояние. Лечение стоило очень дорого, проживание на полном пансионе еще дороже, но деньги у нее были. Денег было много, деньги ей были не нужны. Она находилась в пути, и это был путь в один конец. Конец был заранее известен, неизвестно только время. Никто не знал, сколько ей осталось.

Дорога до пансионата заняла у них сорок минут и проходила по красивейшим местам Чехии. Осень не на шутку разгулялась среди кленов. С утра пасмурное небо очистилось, небольшие тучки истаяли мелким коротким дождем, пьяняще запахло прелыми листьями. Они проехали два средневековых замка с отливающими старой бронзой стенами и подбитыми разноцветными мхами угловыми башнями, отчего замки казались продолжениями холмов, на которых они стояли. Возле ажурных кованых решеток пансионата их ждал Ленард, звукорежиссер, нанятый Яной Львовной по рекомендации местных знакомых телевизионщиков вместе с аппаратурой для синхронной записи звука и минивэном, в котором он ее возил. По-настоящему его звали Леонард, но это было слишком длинно. Он неплохо знал русский язык. Небрежно повязанное на шею белое шелковое кашне, высокий рост, легкая небритость и английская твидовая куртка делали его совершенно неотразимым. Такого невероятно красивого мужчины, настоящего образчика мужественности и привлекательности они еще не видели. Любой нормальной женщине, заглянувшей в его серо-зеленые глаза, становилось неважно, какого цвета у него Мерседес. Он возбуждал интерес и воображение, как лежащий на дороге кошелек. Яна Львовна в своих синих джинсах и красных кроссовках была очаровательна. Она протянула ему руку как старому знакомому, потом предъявила какие-то документы привратнику и ворота разъехались. Пока сторож звонил главврачу, машины въехали на территорию пансионата. Рабочий день начался.

Их заставили переобуться в больничные мягкие тапочки. Целый час они устанавливали стойки освещения, штативы для камер, расставляли микрофоны, проверяли звукозаписывающее оборудование, намечали точки съемки, тянули к розеткам кабеля. Распоряжался всем Мотя. Приятное полное лицо его сегодня напоминало гладкий булыжник, стальной блеск внимательных, ничего не упускающих глаз исключал любое вмешательство в его поле деятельности кого-то постороннего. Яна Львовна, убедившись, что все находится под его неусыпным контролем, молча исчезла в недрах здания, столь же уютного, сколько старинного, и осовремененного недавно строителями. Интерьеры его были строгими, больничными, но не бесчеловечными. Яна Львовна попила кофе с главврачом, поговорила с сиделкой пани Бржизы и, вернувшись на красивую застекленную веранду-оранжерею, где должна была проводиться съемка, сказала вполголоса:

– Завтрак закончился.

Они притихли. Все необходимые распоряжения и наставления Шумякин уже сделал раннее. Все были расставлены, осветительные приборы включены. Теперь им следовало раствориться в листве обоев, слиться с мебелью, превратиться в невидимые глазу предметы, дабы не спугнуть свой единственный уникальный кадр документального кино. Без права на ошибку. Яна Львовна подошла к нервничающему Андрею Юрьевичу, озабочено взглянула на часы.

– Прекрасно выглядите. Лекарство уже приняли? Как вы себя чувствуете?

Он кисло усмехнулся.

– Превосходно.

Это была неправда. Он чувствовал себя как лягушка на раскаленной сковородке.

– Точно?

– Точно.

Скрипнула дверь, в нее просунулась голова сиделки с немым вопросом в глазах.

– Начали! Мотор!

Настя схватила хлопушку.

– Сцена первая, «Пани Магдалена». Дубль один!

Яна Львовна кивнула сиделке, голова исчезла. Обе створки двери широко распахнулись. Андрей Юрьевич, которого крупным планом снимал сам Шумякин, пошатнулся от неожиданности. Он ни во что не посвящался заранее, его первая реакция в кадре была для них важнее, чем его здоровье. Он не знал, зачем его привезли в эту больницу, но предполагал уже всякие неприятности. Он ждал Марту и Карела, но в дверь въехала инвалидная коляска с незнакомой седой старухой. Голова ее свешивалась набок, как будто у нее была свернута шея, тонкие как пух волосы редким облаком окутывали ее голову. Сквозь них просвечивала розовая кожа. Лицо было застывшим и бессмысленным, на колени наброшен теплый клетчатый плед. С ней работал Костя на второй камере. Ленард с «журавлем» в руках сделал к старухе маленький неслышный шажок, и огромный черный микрофон незаметно навис над ее головой.

– Микрофон в кадре, – одними губами произнес в его сторону Костя. Ленард кивнул и поднял «журавль» повыше. Матвей Шумякин продолжал снимать искаженное страхом непонимания лицо Андрея Юрьевича. Рука Андрея Юрьевича машинально шарила в кармане пиджака, где лежали успокоительные таблетки. Матвей снял эту руку. Настя поспешно набрасывала скрипт⁴.

– Я искала тебя.

Голова старушки на тонкой дряблой шее дернулась, словно она хотела ее приподнять. Из этого ничего не вышло. Голос был шелестящий, старческий, злобный. Она хорошо говорила по-русски. Живые блестящие глаза смотрели на Андрея Юрьевича из сетки морщин, не замечая слепящих прожекторов, посторонних людей с камерами, микрофона. Он скорее понял, чем узнал, кто это перед ним. Сорок пять лет, и недавний инсульт изменили ее до неузнаваемости.

– Я искала тебя. Сколько лет подряд я хотела сказать тебе в глаза, как я тебя ненавижу! Ненавижу все ваше поганое русское семя. Вы разрушаете то, чего коснетесь. Ты разрушил мою жизнь и жизнь моей дочери.

– Пани Магдалена, пани Магдалена, успокойтесь! – умоляюще шептала старухе сиделка.

– Ты не знаешь, сколько мук нам пришлось из-за тебя пережить!

– Вы могли бы все это написать, – ответил, дрожа, Андрей Юрьевич, невольно заражаясь ее злобой и ненавистью. – Как тогда, когда вы написали, чтобы я навсегда забыл вашу дочь.

Она умолкла, пожевала губами. Снова дернула головой и опять безуспешно. Удивительно, что ее инсульт сохранил в полной ясности ту часть ее мозга, которая ей сейчас была нужна.

– Знаешь, каково это – отказываться от своего ребенка? Поступать не по-христиански. Вижу, знаешь! Тебе, верно, не привыкать.

– Легко отказываться от того, кого не видел.

Она поперхнулась. Левая рука, похожая на иссохшую серую клешню с розовыми пигментными пятнами на запястье, судорожно сжала подлокотник. Ее еще больше скособочило, тело выгнулось, задергалась, как будто она пыталась встать той частью, которая была не парализована.

– Будь… ты… про-о-о-к… – прохрипела она.

Сиделка крикнула, вбежал врач, замахал на них руками.

– Прекратить съемку! Немедленно! Пациентка переволновалась, ей требуется полный покой.

Их попросили удалиться. Возмущенный врач носился с пани Магдаленой так, словно они чуть не зарезали его любимую дойную корову. Они убрали аппаратуру. У всех было ощущение провала. Матвей Шумякин непременно хотел поснимать еще здание, двор и какие-то общие планы, ему дали на это полчаса. Андрей Юрьевич с серым лицом сидел в машине, отказавшись от предлагаемых ему Яной Львовной врачебных процедур. Она готова была их оплатить.

Пан Йожик уже выезжал из ворот пансионата, когда ей вдруг пришло в голову остаться здесь самой, чтобы с помощью Ленарда записать несколько устных интервью с лечащим медперсоналом для закадрового текста. В этот момент их нагнал санитар и сообщил, что пани Магдалена очнулась и зовет «главную русскую» на «важный разговор», несмотря на активные протесты главврача. Они уехали без нее. Ленард принялся вновь распаковывать свою аппаратуру. Когда он вошел в комнату пани Магдалены, Яна Львовна сидела перед инвалидной коляской на корточках и держала в своих руках руку пани Магдалены, нежно поглаживая ее старую морщинистую холодную как лед клешню.

II

На обед была подана запеченная свиная рулька, по-местному «вепрево колено», с тушеной капустой. Их наемная кухарка Лэнка продолжала творить для них свои чешские чудеса. Сначала она долго варила свиную ногу в пиве с водой. Опускала ее бережно в уже кипящий раствор, чтобы все вкусные соки остались внутри самой ножки, а не ушли в бульон. Чтобы придать золотистый цвет мясу, опустила в бульон две неочищенные луковицы в шелухе. Чтобы добиться при запекании румяной хрустящей корочки, смешала бульон с медом и приготовила медовую глазурь, которой каждые пять минут щедро смазывала рульку, открывая раскаленную духовку. Поставила на стол хрен и горчицу, много свежих овощей. Пригласила к столу. У нее был звонкий приятный голос. По-русски она совсем не говорила.

– Как я без этого до сих пор жил? – восклицал восхищенный неземным вкусом Мотя. – За это не жалко и умереть! Нужно срочно жениться на Ленке и остаться тут навсегда. А что, все при ней. Как планчик? Небось, она не станет запрещать мне маленький глоточек пива к обеду, как Яна.

– Только после съемок! – строго сказала с набитым ртом Настя. – К чему такая срочность? Закончишь фильм, – женись на ком хочешь. Тебе не привыкать.

После обеда она уединилась в своей комнате с планшетом. Делать было нечего. День пропадал, съемочная группа была как на иголках. Все ждали Млинскую. Потом в дверь тихо постучал Костик.

– Все графоманишь? – сочувственно спросил он, осторожно садясь к ней на широкую двуспальную кровать, которую она делила с Яной Львовной.

– Читаю.

– Что?

– Книгу.

– А-ха-ха! Уже можно смеяться?

– Если тебе лень, я могу посмеяться вместо тебя. А читаю американское учебное пособие «Как написать сценарий на миллион долларов и выгодно продать его в Голливуд».

– Сказка, что ли?

– Да. На шестьсот страниц.

– А нет учебника «Как всего за одну неделю и за тысячу долларов снять настоящий мировой блокбастер»?

– Не знаю. Загугли. Но я и без Гугла могу сказать тебе, как это сделать.

– Как?

– Купить хороший сценарий за миллион долларов, тогда получится.

Каждый кулик свою работу хвалит, хотел сострить Костик, но промолчал. Она была права. Он знал это. Театр начинается с вешалки, кино – со сценария. Или с хорошего сценария.

– А у тебя уже есть такой сценарий? – небрежно поинтересовался он. Она хитро улыбнулась.

– Скоро будет. Не все сразу, это тебе не документальное кино!

– Ну вот, когда будет, тогда и поговорим.

– Ой, Костик, только не с тобой! Тебе, чтобы снять блокбастер за тысячу долларов, еще нужно за сто тысяч камеру купить.

Крыть было нечем. Но можно было уколоть.

– Допишешь, а дальше что? Утопишься в море других сценариев?

– Марк все устроит, – рассеяно пробормотала Настя, вновь утыкаясь носом в планшет и всем своим видом показывая, что Костик ей уже неинтересен. Марк был генеральным продюсером их телевизионного канала. Марк все устроит, Марк обо всем позаботится. Это была ходячая поговорка в их среде. Но Костик понял, что она серьезно.

– Надеешься взять его голыми ногами?

Она снисходительно улыбнулась.

– Не надеюсь. Тут одних голых ног будет мало. Тут еще много чего голого нужно.

Он протянул руку и коснулся пальцем ее гладкого золотистого бедра. Оно было литое, упругое, теплое.

– Ты серьезно? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Убери руку, – напряженно сказала она. – И вообще выброси эту мысль из головы.

– О’кей. Ты сегодня не в моем вкусе, – подчиняясь, кисло сообщил Костик. – Попробуй подкатить завтра. Только не забудь.

– Непременно. Вон дверь. Ноги – лучшее средство ухода.

– А сценарий про Андрея Юрьевича что ли?

Она не ответила. Костик вышел.

Во время их разговора Андрей Юрьевич и Мотя в гостиной пили кофе. Мотя, уткнувшись в блокнот, яростно вычеркивал из своих заметок какие-то пункты и добавлял новые. Его раздражал пустой день. Он был стреляный волк и понимал, что не все и не всегда в жизни складывается в их пользу, он привык к штурмовщине и халатности на работе, способен был нагнать сроки, работать с полной отдачей сверхурочно, но сейчас он еще и ревновал Яну Львовну. Дело близилось к вечеру, куда она исчезла?

– Видел я твое фото, старичок, – сказал он вдруг глухо, не поднимая головы. – Ну то, есенинское. У Яны в материалах. Гимнастерка там у тебя… не солдатская, что ли. Это ты кому хочешь заливай, только не мне. Ты же тут офицером служил! Ну, колись, Юрьич, пока никто не слышит.

Андрей Юрьевич молча кивнул. Неохота было врать в глаза, да и дело было давнее.

– В разведке?

– Нет. В штабе.

– Это все равно. Как узнали о твоих шашнях с местной, сразу взяли в оборот?

– Да, – вздохнул Андрей Юрьевич. – Скрутили в двадцать четыре часа и на десять лет в уссурийскую глушь служить отправили. «Прощай» сказать не дали, разрешили только записку передать. Время было такое. Кругом враги.

– Дураки! – сказал Мотя. – И ты, старый, дурак, если до сих пор так рассуждаешь.

– Ну, какой есть, – сухо, с достоинством ответил Андрей Юрьевич. – Я вам не навязывался.

– Не жалел что карьеру просрал?

– Не жалел.

– Такая, значит, была любовь?

Он отвел глаза и сказал:

– Завидую тебе.

Андрей Юрьевич посмотрел на него и решился.

– Темните вы что-то, за олуха меня держите. Старуху подсовываете. Где Марта? Где Карел?

Мотя рассмеялся. Покрутил шеей, словно искал что сказать.

– Лично я не темню, мне с этого навару никакого. Увидишь ты своего Карела. Завтра по плану его снимать будем, вашу встречу. Если Яна ничего не изменит, но это, наверное, вряд ли. Ради этого приехали.

Он посмотрел в окно. Уже темнело.

– Где ее черти носят?

Черти носили Яну Львовну неизвестно где почти до часу ночи и вернули веселую, пьяненькую, счастливую, с целой флешкой отсканированных семейных фотографий пани Бржизы, с которой она поладила, как с родной матерью. Это была ее работа, и справлялась она с ней блестяще. Лично ей не казалось, что день был потерян. Про то, что от нее хотела старуха она не распространялась.

III

В шесть утра мягкая чешская осень вдруг напомнила о себе холодным проливным дождем и неожиданно поднявшимся яростным ветром. Полчаса длилась эта возмутительная вакханалия погоды, во время которой температура упала с плюс девяти до плюс пяти градусов, а небо заволокло сплошной белой пеленой. Золотая осень превратилась в серебряную. Затем ветер стал стихать. К восьми часам снова распогодилось и в разрывы облаков выглянуло солнце. Все это время Андрей Юрьевич с тоской глядел в окно, сидя на подоконнике. Курил, безбожно прикуривая одну сигарету от другой. Сердце в страхе сжималось, на душе было невыносимо тяжело. Завтрак он пропустил, боясь, что желудок вытолкнет его обратно. Его прошлая решимость после встречи с пани Магдаленой куда-то испарилась. Предстоящая встреча не радовала. В комнате плавали клубы дыма. Вошел Мотя, взглянул на тарелочку, полную окурков, на пустую пепельницу рядом, морщась, отогнал от лица дым и вышел, ни слова не сказав. Вернулся с камерой и стедикамом, молча стал снимать. Снял тарелочку с окурками, сделав на нее камерой наезд. Потом спустился вниз и со двора снял Андрея Юрьевича в окне второго этажа. Тоску как рукой сняло, Андрея Юрьевича затрясло от злости, потому что своей дебильной съемкой Мотя превратил его в артиста, играющего тоску на камеру. Его глубоко личные душевные переживания сразу сделались ненастоящими. А когда к тому же Яна Львовна пришла проверить ему пульс и принесла наверх чашку кофе, он совсем взбесился и закричал, чтобы его оставили в покое, перестали заниматься своей сраной показухой и что он вообще никуда с ними не поедет.

Выехали они в десять. Второй день съемок был у них расписан по минутам. Встреча с Карелом была назначена на тринадцать тридцать, но зачем-то до этого Мотя хотел непременно снять здание американского консульства в Праге, а Яна Львовна договорилась записать короткое видео-интервью с известной чешской журналисткой и старой диссиденткой, не имеющей никакого отношения к их с Карелом истории.

На время этой последней, совсем уже непонятной Андрею Юрьевичу проволочки его под присмотром водителя отправили коротать время в ближайшее уличное кафе у реки. Фанерная вывеска, прибитая к столбику, оповещала «Ми розумiемо росiйською»⁵. Они были его единственными посетителями. Солнце уже подсушило и нагрело скамейки, столы, разноцветные брезентовые тенты над столами, но вся брусчатка вокруг столов была завалена жухлыми листьями, согнанными ночным ветром с газонов. Высокий медлительный полнотелый блондин в фартуке с надписью «Карпатi» небрежно обмел тряпкой их стол и скамейку и кое-как сгреб листья с дорожки специальной метлой обратно на газон. Играла красивая медленная мелодия. Андрей Юрьевич смотрел, как желтые листья кружат под музыку в отражающей небо речной воде и думал, что Карел вряд ли когда-нибудь простит и возьмет его к себе. Он не искал себе оправдания, потому что не был ни в чем виноват, разве только в том, что ни разу за сорок пять лет не поинтересовался, как живет его сын, что ест и о чем мечтает. Вообще выкинул его из головы. Он уже давно ругал себя за то, что искал, что приехал, надеялся. Ему хотелось, чтобы этот недобрый день поскорей закончился.

– Что пану заказать? Что пану хочется? – тормошил его за руку водитель. За его спиной возвышался с блокнотом наготове высокий медлительный блондин. Он переводил с пана Йожика на Андрея Юрьевича и обратно свои ледяные васильковые глаза.

– Что пану хочется?

Что ему хочется? Заказать мыло и веревку? Или оказаться в Питере?

– Можно кофе?

– Да, можно. И пончики с сахарной пудрой. М-м, рекомендую!

Он по-чешски сделал заказ. Официант записал и исчез. Вернулся с подносом, выгрузил на стол две белые тарелочки с аппетитными маленькими пончиками, чашки.

– Привiт от незалэжной Украйни! – сказал он раздельно и плюнул в кофе Андрея Юрьевича.

У них от удивления отпала челюсть. Они сидели парализованные и смотрели, как он удаляется от них, спокойно и с достоинством.

– Этого нельзя так оставлять! Мы пойдем в полиция! Здесь Европа! Этого нельзя здесь позволять! – запоздало взорвался пан Йожик, отталкивая от себя тарелку с пончиками.

Андрей Юрьевич криво усмехнулся. Легкая дымка европейской толерантности с самого начала с большим трудом прикрывала то, что сам пан Йожик думал о них в связи с возвращением Крыма и Донбассом, хотя, работая на русских, ему приходилось делать приятное лицо, но тут он совершенно вышел из себя. Вопиющая несправедливость по отношению к Андрею Юрьевичу потрясла его до кончиков пальцев. Он вскочил.

– Хулиган! Идем в полиция!

– Сядь! Никуда мы не пойдем.

– Но это невозможно так оставить!

– Забудь.

Пан Йожик сел, чуть не плача, и во все глаза уставился на Андрея Юрьевича. На его серое суровое лицо.

– Мне что! А вам!

– И мне. Думаешь, мало приходилось утираться? Дуракам закон не писан. С каждым не навоюешься.

Полное круглое лицо с подвижным носом, похожее на мордочку ежа, пошло красными пятнами. Пан Йожик даже вспотел. На глаза навернулись слезы, которые он не мог толком объяснить. Просто стало вдруг невыносимо стыдно смотреть этому русскому в глаза. Хорошо, что зазвонил телефон.

– Нам пора. Яна Львовна.

Они встали. Чех с отвращением бросил деньги на стол.

– Вы не будете ваши пончики? А если я возьму? Еще неизвестно, когда обед.

Андрей Юрьевич кивнул и брезгливо отвернулся. Уже в машине расстроенный пан Йожик, большой любитель баек, сканвордов и исторических анекдотов, к которым располагал его сидячий образ жизни за рулем и долгие часы ожидания клиентов, вспомнил вдруг старый анекдот про русского царя. Подвыпивший солдат плевал в корчме в висящий на стене портрет государя-императора, оскорблял его словесно. Его арестовали, завели дело. Узнав об этом, царь приказал дело прекратить, буяна отпустить, но передать ему, что он, царь, тоже на него плюет. Может это и есть философская составляющая русского менталитета, думал пан Йожик, плевать на тех, кто плюет на них? А может это философская составляющая самого Андрея Юрьевича? Он так задумался, что пропустил нужный поворот, после чего, разозлившись, совсем выбросил этот случай из своей головы.

IV

В половине двенадцатого они с Ленардом на двух машинах прибыли на место встречи. Это было небольшое двухэтажное здание в тихом городке севернее Праги, требующее капитального ремонта и полностью занятое предприятием по кустарному производству деревянных игрушек-марионеток. Насколько понял Андрей Юрьевич, здесь и трудился его сын. Они вышли. Во дворе стояла старая темно-красная Шкода Микробус. Слава Богу, никто не настаивал, чтобы они сменили туфли на тапочки. Расставили аппаратуру в помещении, выделенном под съемку и похожем на мастерскую папы Карло, в которой он строгал своего Буратино. Вкусно пахло смолой, клеем, свежей стружкой. Там и сям лежали чурки. На стенах были развешены сделанные яркой гуашью эскизы, многочисленные образцы кукол и кукольной одежды. На предприятии соблюдался странный режим абсолютного молчания. Два или три работника, которых видел Андрей Юрьевич и которые с огромным любопытством наблюдали за установкой киноаппаратуры, общались между собой исключительно жестами сурдоперевода. У Андрея Юрьевича от нехорошего предчувствия сжалось сердце. Он совсем струсил.

– Как вы себя чувствуете? Лекарство уже приняли?

Опять эта Яна Львовна! Ох, не к добру ее вечная забота о его здоровье прямо перед тем, как подложить ему свинью.

– Принял, – проворчал Андрей Юрьевич.

– Точно?

Он мысленно зарычал. Ему было страшно. Радости предвкушения встречи не было. Все шло не так, как он себе это представлял.

– Мой сын глухонемой? – напрямую спросил он у нее.

– Нет, – успокоила она. – С чего вы это взяли?

Стало легче дышать. Он отошел и сел в сторонке, чтобы не мешаться под ногами. Матвей Шумякин снова распоряжался на съемочной площадке. Шли последние приготовления. В помещении появилась женщина лет сорока, в джинсах и свитере в обтяжку, с приятным решительным лицом, худощавой красивой фигурой и прямым взглядом человека, привыкшего не пасовать перед жизненными трудностями и брать на себя ответственность в решении важных вопросов. Звали ее Петра Новакова, она была директором предприятия и работодателем Карела. Они познакомились с Яной Львовной еще до их приезда, когда согласовывали время съемок. Яна Львовна кивнула ей, Петра Новакова понимающе кивнула в ответ. Она на секунду задержала свой взгляд на Ленарде и без лишних слов вышла. Андрей Юрьевич поднялся за ней.

– Вы куда?

– Мне надо… в туалет.

– Андрей Юрьевич, – укоризненно сказала Яна Львовна. – Вы меня удивляете. Взрослый человек, а ведете себя как школьник, ей-богу!

– Мне очень надо.

– Ну так потерпите! – рявкнула она.

– Все по местам! Приготовились! Мотор!

Петра Новакова снова вошла. Она вела за руку всклоченного, просто одетого мужчину с унылым лицом, впалыми щеками и большими, виноватыми как у бассет хаунда глазами. Он был очень похож на датского профессора-лингвиста из фильма «Осенний марафон», как дружеский шарж похож на оригинал, и сердито упирался как ребенок. Петра успокаивающе щебетала ему что-то по-чешски. Оказавшись в свете софитов и в зоне всеобщего внимания, мужчина страшно застеснялся и попытался вырваться, чтобы убежать. Это ему не удалось, Петра крепко держала его за рубашку, яркий свет слепил. Ему бросилась в глаза Настя Данилова, которая с открытым ртом зачарованно смотрела на него. Он принял ее игру, изо всех сил вылупился в ответ и стал смотреть, не мигая, все громче и громче хихикая и все больше и больше краснея. Андрей Юрьевич пошатнулся, у него кровь застучала в голове. Ему вдруг показалось, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения, что стоит он невидимый за оплывшим и мутным стеклом, сквозь которое не проходят звуки. Все вокруг, кроме этой нелепой фигуры в дверях стало вдруг растворяться в тумане. Он уже понимал, что случилось, но надежда на ошибку заставляла хвататься за соломинку.

В этот момент гибрид датского профессора с унылым бассетом заметил его и отключился от Насти. Глаза его вспыхнули неподдельным восторгом.

– Ааааааааааааааа, – протяжно сказал он дрожащим тонким голосом, указывая пальцем на Андрея Юрьевича. – Аааааа! Тата! Тата!⁶

И обхватив голову руками, присел на корточки, словно его подкосило внезапно обрушившееся на него счастье.

– Тата!

Андрей Юрьевич за все время этой встречи не произнес ни единого слова, как его ни старались расшевелить. Тогда с ним стали обращаться как с марионеткой: поднимали его руки для объятий, ставили в нужную позицию для съемок, растягивали губы пальцами, заставляя улыбаться, еще и еще раз разводили его руки для объятий со страшным незнакомцем, ставили рядом. Он подчинялся. Ему было все равно, потрясение уничтожило его. Молчал он и в машине, когда они ехали назад. Он честно старался, но слова где-то застревали, сипели в гортани. Дар речи вернулся к нему лишь через несколько часов. Все это время он провел в гостиной на диване, свесив руки с колен и уставившись в пол, не реагируя на внешние раздражители. Вокруг царила тихая паника. Они испуганно перешептывались, не вызвать ли «Скорую» со смирительной рубашкой и ходили вокруг него на цыпочках. Наконец он очнулся, удивляясь, почему жив до сих пор.

– Яна, ты еще в Москве знала, что он идиот? – спросил он, впервые назвав Яну Львовну на «ты» и по имени. Голос срывался, вибрировал, но был тих и кроток. Простой интерес. Зачем? Он хотел знать, зачем его привезли и сознательно втравили во все это? Что у них за кино такое?

– Ваш сын не идиот, а олигофрен. Это всего лишь неспособность к независимой социальной адаптации, легкая степень слабоумия⁷.

– Хорошо, неспособность. Так знала или нет?

– Знала, – сказала Яна Львовна. – А что это меняет? Карел все равно остается вашим сыном. Хотите спросить, почему мы заранее вас не предупредили? А вы бы тогда к нему поехали? И потом, вы ведь не артист, сыграть не сумеете, а нам нужна была в кадре ваша настоящая первая реакция. Мы снимаем документальное кино.

– Настоящая первая реакция, – задумчиво повторил он своим новым, необычайно кротким голосом.

– Да, настоящая первая реакция.

И тут он бросился ее душить.

V

Во второй половине дня, сразу после съемок, старый красный Микробус кукольной мастерской Петры Новаковой медленно выехал со двора и свернул на дорогу, ведущую в Прагу. Петра Новакова сама сидела за рулем. В кабине стоял нежный цитрусовый запах духов. Петра обожала духи с цитрусовыми нотками. На ней была короткая синяя куртка-безрукавка, серый свитер, туго обтягивающий грудь, серый с искоркой шарфик, джинсы в обтяжку и белые кроссовки. В ушах болтались овальные белые колечки. На прическу она обычно тратила минимум времени и сил, поэтому волосы были просто собраны в пучок. На макияж не тратилась совсем. У нее было худощавое приятное лицо, небольшие ясные глаза и прямой нос с горбинкой. В ее гардеробной висело девять шарфиков разных оттенков серого цвета. Серый с розовым отливом, серый с голубым, нежный серо-сиреневый. Она была практична до мозга костей мягкой незлобной практичностью. Ее единственный сын Филипп второй год учился в Париже на скульптора, и она во многом отказывала себе, чтобы оплачивать его обучение.

Миновав первый светофор, машина свернула к обочине и остановилась. Петра вышла из кабины и закурила. Пальцы дрожали. Она не могла вести машину, слезы застилали ей глаза. Встреча отца с сыном потрясла ее до глубины души. Ей сразу стала очевидна вся бесперспективность этой попытки сблизить, по сути, постороннего приезжего мужчину с великовозрастным слабоумным дурачком. Нельзя требовать любви от случайного прохожего. Любовь не родится из ничего. Сама она нежно заботилась о Кареле, несла за него ответственность перед пани Магдаленой и перед законом, и относилась к нему как к неразумному несчастному ребенку, нуждающемуся в ее защите, хотя он был старше ее на четыре года. Он уже семь лет числился работником ее кооператива, созданного на базе бывшего интерната для глухих, был счастлив и горд, что ему поручают какую-то несложную работу. За это пани Магдалена несколько раз выручала ее материально. Скольких трудов ему стоило выучить несколько русских слов и произнести их при встрече! «Папа, я так долго ждал тебя!» Она одна знала, как он ждал его, сколько бессонных ночей провел, когда узнал, что долгожданный папа, наконец, объявился и скоро приедет. Несчастный дурачок!

Встреча провалилась. Ужас и брезгливость на лице Андрея Юрьевича невозможно было оправдать никакими объяснениями. Иногда казалось, что у него сейчас подкосятся ноги и он рухнет на пол. Зачем он приехал? Он не мог заставить себя не то что коснуться Карела, обнять его, не мог даже выдавить из себя ни звука. Стоял как пень, онемевший и бездушный. Петра всем сердцем осуждала его. Презирала? Может и презирала.

Докурив, она еще пару минут просто сидела за рулем, шмыгая носом и вытирая глаза шерстяной перчаткой с отрезанными пальцами. Нужно было ехать. Нужно было жить. Она нажала на педаль газа. Вперед – и не оглядываться. Она держала путь в небольшой сувенирный магазинчик в двух кварталах от Карлова моста, который принимал ее продукцию на продажу. Сама выгрузила из машины сумки с игрушками и развесила лучшие образцы в витрине магазина, затем заехала в Национальный Центр Глухих, юридической поддержкой которого она пользовалась и в тесном контакте с которым существовала, потом в Академию исполнительских искусств, чтобы приобрести со скидкой двадцать контрамарок на пьесу для глухих, поставленную силами студентов театрального факультета. Последним номером в ее программе на сегодня значился Национальный театр марионеток, где ее ждал главный художник театра с эскизами кукол, первые образцы которых она должна была представить сейчас на его суд. От его одобрения зависело заключение крупного контракта на эксклюзивные изделия для новой театральной постановки. Король, королева, благородный рыцарь, прекрасная принцесса. Ее глухие резчики с максимальной точностью скопировали этих героев с предоставленных им эскизов, ее швеи пошили им роскошные наряды, художник разукрасил и покрыл лаком кукол, Карел привязал к ним веревочки. Она, сгибаясь под тяжестью выполненных в половину человеческого роста марионеток, прошла по длинным запутанным коридорам театра и вошла в кабинет главного художника. Его рабочий стол был завален большими листами ватмана с рисунками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Международный сервис социальных знакомств. Доступен ВКонтакте, Facebook, Одноклассниках.

Вернуться

2

Военная операция «Дунай». Началась 21 августа 1968 года и положила конец так называемой Пражской весне. Оккупация Чехословакии осуществлялась коллективно, войсками социалистических стран, членами Варшавского Договора (ВД) при ведущей роли Советского Союза. Румыния, член ВД, от участия в операции отказалась. Общая численность войск составляла около 500 тыс. человек и 5 тыс. танков и БТР. Главный итог операции: был предотвращен возможный выход Чехословакии (ЧССР) из социалистического лагеря и блока Варшавского Договора. По «Договору об условиях временного пребывания» между правительствами ЧССР и СССР, 130 тыс. солдат (Центральная Группа Войск, ЦГВ) находились в Чехословакии с 1968 по 1991 год.

Вернуться

3

Американская танцовщица (1877 – 1927 г.) Основоположница «свободного танца», новатор, жена великого русского поэта Сергея Есенина. История их большой любви взволновала современников.

Вернуться

4

Описание в деталях каждого отснятого кинодубля с хронологическим учетом сцен.

Вернуться

5

Мы понимаем по-русски (укр.)

Вернуться

6

Папа! Папа! (чешск.)

Вернуться

7

Неточное объяснение. Умственная отсталость называется «олигофрения», а словами «идиотия», «имбецильность», «дебильность» обозначаются степени умственной отсталости. Крайняя степень – идиотия. Такие люди не способны жить в обществе, не в состоянии себя обслуживать, и нуждаются в постоянной опеке. Средняя степень – имбецильность. Человек владеет элементарным навыкам поведения, может даже научиться считать. Легкая степень – дебильность. Такие люди могут обучаться в обычной школе. Основная их проблема в отсутствии абстрактного мышления. В диагнозе Карела помимо дебильности присутствуют слова «психический инфантилизм, связанный с гормональным дисбалансом».

Вернуться