Мария Ботева, Наталия Волкова, Ольга Колпакова
Три повести о войне

© Ботева М. А., текст, 2018; Волкова Н. Г., текст, 2018, Колпакова О. В., текст, 2017

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2022

Ольга Колпакова. Полынная ёлка

С благодарностью и любовью – Марии Андреевне и Геннадию Теодоровичу Фитц, решившим рассказать свои истории, а также Андрею Александровичу Вольфу, который все помнил, но старался не рассказывать

Время такое…
Вместо предисловия

Никто не любит предисловий. Читатель не любит их читать, а писатель – писать. Потому что это словно ты уже стоишь на опушке леса, на берегу интересной истории, а взрослые держат тебя за руку и объясняют, какие в лесу водятся звери, какие растения нельзя брать в рот и что кричать, когда заблудишься. Нет, хочется скорее туда, в таинственный, страшный лес, чтобы самому во всём разобраться.

Поэтому я не обижусь, если вы сначала прочитаете историю, а потом решите, нужно вам или нет перекинуться парой слов с автором. Если посчитаете, что нужно, возвращайтесь сюда, в начало.

А началось все давно. Даже не в моем детстве, а когда Генриху было лет 13–14. Он сражался с волком. Была ночь. Волчара вцепился в жеребенка сзади и тянул его к себе, а Генрих держал жеребенка за голову и пытался втащить его к себе в шалаш. Отпускать было нельзя. Ни за что. Волк был один, и Генрих был один. Волк был большой и голодный. А Генрих очень низкого роста, тощий и еще более голодный. Удивительно, что фамилия у Генриха была Вольф, в переводе с немецкого – Волк. Все родные у мальчишки были очень далеко, а мама и вовсе умерла, поэтому никто не собирал ему на работу узелок с едой. Какая семья была у волка – никто никогда не узнает. Но для кого-то же он пытался украсть жеребенка. Волк хотел есть, а Генрих хотел жить.

Оба тянули жеребенка молча. Такая вот тихая схватка. Остальные жеребята и кобылы сбились в кучу и жалобно ржали. У Генриха не осталось сил звать на помощь, пальцы онемели. Надо было дотерпеть до рассвета. Чтобы выжить, надо было просто не разжимать пальцы и терпеть, и тогда, возможно, помощь придет. Если сдашься, то за потерю колхозного имущества мальчишку ждала трудармия, а то и расстрел. Шла война.

Утром мимо проехал на коне местный колхозник с ружьем. Выстрелил – волк убежал. А Генриху пришлось еще долго разжимать пальцы, чтобы отцепиться от жеребенка.

Когда я для школьных сочинений и просто ради интереса спрашивала своего дедушку Андрея (так звать его было уже привычней, чем Генрих) о его детстве, о том, что пришлось пережить, о том, кто виноват в ужасах, что выпали на жизнь его поколения, он говорил нехотя, очень скупо, без подробностей, обид и обвинений, подводя черту под разговором: «Время было такое».

Дедушка умер рано – сердце не выдержало. Он был весёлым человеком, любил петь и плясать, всегда охотно играл и возился с ребятней, а своих детей и внуков называл «вы мои золотые». Его семья была первой в деревне, в которой немец женился на русской. Этому не радовались родные Генриха. Да и не все родные Екатерины смогли смириться.

Дети и внуки были главной ценностью и счастьем жизни интернациональной семьи. Если бы Генрих не молчал и не терпел, нас могло бы и не быть. Время было такое – опасно говорить правду, опасно делать то, что не одобрено партией. Наверное, дедушка и представить себе не мог, что я когда-то напишу эту книгу.

Но времена меняются. Только дедушку я расспросить уже не могу. Все подробности мне рассказывают моя бывшая учительница немецкого языка Мария Андреевна и ее супруг. Они с Генрихом ехали в одном поезде, который увозил их из родных мест, жили в одном селе. Мария Андреевна – это Марийхе, героиня повести «Полынная елка». Она выжила, выросла, выучилась, помогала закладывать первый в селе сад с первыми в этом районе яблоневыми деревьями (тогда в предгорьях Алтая яблок не выращивали). В селе душевного человека и замечательного педагога любили и уважали. И только «начальство», бывало, портило жизнь. Один из глупых местных руководителей пытался обвинить учительницу… в шпионаже. Другой пытался дать поручение – слушать и рассказывать, чем занимаются на религиозных собраниях местные немцы-лютеране. Третий запретил в Доме культуры концерт, который подготовила немецкая диаспора района. И семья Марийхе первая из местных немцев приняла решение эмигрировать в Германию. Тогда это требовало мужества. Никто не знал, будет ли возможность еще когда-то увидеться с теми, кто остается в Советском Союзе.

Мы долго говорим. Слушать – страшно. Представлять – еще страшнее. Оправдать невозможно. Не знать – нельзя. Эти истории – словно протянутая из прошлого рука. Та, что поможет тебе в трудную минуту. Я чувствую ее и в серьезном, и в мелочах. Однажды меня высадили из поезда, что-то напутали с билетом. Я была готова разреветься от такой несправедливости, стоя на перроне в незнакомом городе, когда мои вещи спокойненько едут себе в купе в сторону дома. И… рассмеялась, вспомнив, как добирался домой без билетов, еды и документов, с подгоревшими ногами, один из моих героев. Он был мальчишкой и – смог. И теперь своей обожженной рукой он словно встряхнул меня за шиворот или дал подбадривающий подзатыльник. Какой глупостью на этом фоне показались мне мои проблемы.

Я радуюсь каждому моменту жизни, несмотря на неприятности и на то или иное время. Время – оно проходит. А что-то внутри тебя остается навсегда. Просто, если трудно, нужно не разжимать пальцы и дотерпеть до утра.

Папин наказ

Последний раз я видела папу, когда он построил нас троих возле мамы и строгим тихим голосом давал наказ.

– Лиля, – начал он со старшей. Лиля через несколько дней должна была пойти в пятый класс. – Лиля, возьми свой любимый ранец и вытащи из него все книги. Все, все, даже самые интересные. И положи в него бутылочку с водой, вот этот пакетик сухариков и переодеться. Еще положи записку – как тебя зовут, как маму зовут и наш адрес. И свой портфель ты нигде не оставляй! Всегда помни про него, держи его рядом.

Лиля сразу начала выполнять, что ей сказали. Хотя охотней она бы обошлась без сменной одежды. Лиля у нас отличница и книжница. Больше всего на свете она хотела стать учительницей. Мы с Миной и все наши соседские дети измучились с ее игрой в школу. Особенно, конечно, Мина. Мина учиться не любила, она любила бегать, прыгать и играть. Еще Мина умела драться, как мальчишка.

– Миночка. – Папа взял Мину за руки и повернул её к маме. – Мина, ты крепко-крепко за маму держись. Вот так за юбку держись и не отпускай. Никуда не убегай, в сторону не отходи. А если мама куда пойдёт, то ты с ней иди. Или за Лилю держись.

Мина сразу вцепилась в мамино платье. Миночке было семь лет. Ранца у нее еще не было, и папа соорудил ей рюкзачок, куда тоже положили сухари. Рюкзак удобно висел на спине, и руки у Мины были свободны.

Мне рюкзачка не дали, и я приготовилась зареветь.

– Марийхе. – Папа поднял меня на руки, крепко прижал к себе, а потом передал маме. – Марийхе… Хелена, не спускай Марийхе с рук…

Я, конечно, люблю сидеть у мамы на руках. Но недавно я научилась здорово бегать и сидеть на руках совсем не хотела.

У мамы было растерянное лицо. Такое, как если мы с Миной убегали далеко играть, за ручей, к Миусу[1], или в соседнюю деревню к кузену и она нас долго не могла найти. Или такое, когда Лиля нас спрашивает: «Ну-ка отвечайте, сколько будет одна курица плюс еще одна курица?» А мы ей: «Наваристый бульон!»

Так мы проводили папу до сельсовета. А потом за нами приехала подвода.

Я очень люблю кататься на коне! У нас и дома когда-то были Раздор и Шустрая. Только у нас их забрали. Уже давно. Тогда у всех лошадок забирали. А корову с теленком родители отвели недавно сами и взамен получили справку. Хорошо, что кошка Мими осталась с нами! Мы взяли ее с собой на подводу.

На нашей телеге было несколько больших узлов, коробка с маслом и фасолью, мешок с мукой, тюк с одеялами, наша старенькая бабушка и мы. Старенькая бабушка у нас очень-очень строгая. Но зато она плохо ходит, и мы легко можем от нее убежать, если она начинает нас ругать. Зовут ее сразу двумя именами – Эмилия-Катерина. Раньше так было можно называть. У нас с Миной тоже, можно сказать, было по два имени. Когда взрослые сердились, то звали нас не Мина и Марийхе, а Вильгельмина и Мария. И бабушка в молитвах тоже нас так называла.

А Лиля всегда была Лиля.

Не только мы – все из нашего села ехали на станцию. Из соседней деревни, где живет наш кузен Теодор, тоже все ехали. Теодор – драчун и грубиян. Он стреляет из рогатки по голубям и воробьям и называет нас малявками. Но сейчас он сидит тихо и не обзывается. Рядом с его повозкой бежит Рекс, Теодорова собака.

Мне было интересно и весело у мамы на коленях. Так далеко на тележке я пока не каталась, да ещё вместе с Мими.

Рекс немного рычит на Мими, и Мина прячет кошку под пальтишко.

Мы ехали долго, нам с Миной даже захотелось в туалет. Еще бы, ведь на завтрак мама велела выпить по две полные кружки молока и доесть сметану. Мими возилась под пальто у Мины и давила ей лапами на живот. Наверное, тоже хотела в туалет. Повозку остановили в уже сжатом поле, и мы побежали за копны.

И тут Мими вырвалась и отправилась домой! Лиля с Миной звали, звали кошку, но она убегала все дальше и дальше. Это потому, что папа не дал ей наказа всё время быть рядом с мамой! Теодор смотрел со своей повозки и ухмылялся, а Рекс лаял.

Сестры заплакали, и я вместе с ними. Мими – умная кошка. Она старше нас с Миной, даже старше Лили. Но почему она так глупо поступила? Как она там будет жить одна? У кошек даже нет своего бога, чтобы он позаботился о ней.

Потом я вспомнила, что папы тоже с нами нет, и хотела заплакать сильнее, да только впереди была станция, и там стоял состав с огромными вагонами. Поезда я почему-то испугалась и заревела уже из-за него, а не из-за папы.

– Тише, Марийхе, тише, – говорила мне мама. – А то папа услышит и расстроится. Скажет: «Что это за рева-корова и плохая девочка? А где же моя милая Марийхе?»

Тогда я поднажала, чтобы папа наверняка меня услышал. Тем более папа не наказывал мне не реветь.

Почему мы уезжали

Папу и многих остальных мужчин из нашей деревни забрали на войну. Война была уже совсем близко к Ровнополью. Однажды мы услышали взрывы. Мы заклеили окна в домах бумажными ленточками, чтобы стекла никого не ранили, если вдруг окно разобьет взрывом. А на ночь завешивали их покрывалом и одеялами, чтобы фашисты не увидели свет, и не поняли, что здесь есть люди, и не сбросили на нас бомбы с самолетов.

Мы с Миной не очень знали, что это за такая война. А Лиле мама с папой объяснили. На Советский Союз – страну, где мы живем, напала другая страна. Та страна, которая напала, называется Германия. В Германии живут немцы. Лиля ничего не поняла. Потому что мы тоже немцы. Наши мальчишки, конечно, иногда дерутся друг с другом, но взрослые-то не такие дураки! А еще наши мальчишки иногда дерутся с мальчишками из других деревень. Рядом с нами, в хуторе через речку, живут хохлы. А с другой стороны – казачья слободка. Мальчишки говорят на разных языках, ходят в разные школы, но иногда вместе играют и дерутся. Потом они мирятся, собираются на пионерские слеты и спортивные соревнования, ходят строем и жгут костры. Лиля хотела бы стать пионеркой, тогда бы её тоже отпустили на пионерский костер. Но бабушка ей не разрешала, потому что пионеры не должны верить в Бога.

Мама Лиле объяснила, что когда-то, давнодавно-давно – этого даже наша бабушка не помнит, – немцы из Германии приехали в Россию. И стали здесь жить. А потом – это уже не давно-давно-давно, а просто давно-давно (это бабушка помнит), – Россия стала Советским Союзом. Это самая огромная страна в мире. И в ней живет много-много разных народов. Но больше всего русских. Немцев тоже много. А главный в стране – грузин Сталин.

Мы – немцы. Напали на нас тоже немцы. И все потому, что у каждого народа есть люди плохие и хорошие, злые и добрые, жадные и щедрые. И плохих немцев все стали называть «фашисты». Так объяснил папа.

Лиля тогда очень радовалась, что наши предки когда-то давно-давно-давно уехали из Германии. Кто это, интересно, придумал? Как его звали? Может, это наш прапрапрадедушка? Он спас семью от голода, приехал туда, где дали землю. Теперь у нас и большой-большой дом, и сад, и огород, и хозяйство. А если бы остались в Германии, то вдруг тоже бы стали фашистами. Лиле не хочется быть плохой, злой немкой. Ей хочется быть самой доброй учительницей на свете.

Взрослые между собой очень тихо рассуждали: если фашисты пришли бы в Ровнополье, то, может, ничего и страшного? Они ведь тоже немцы, может, с ними бы договорились, стали бы вместе жить. Может, Сталин и Красная армия неправильно сделали, что приказали всем бросать свои дома и уезжать?

Всем было очень жалко бросать каменные красивые дома, с занавесками и мебелью. Все с собой не увезешь. И большую красивую супницу, и блюдо для пирогов с нарисованными поросятами. Всю посуду родители завернули в скатерти и простыни, сложили в ведро, а ведро спустили в колодец. А банку из-под кофе, в которой лежали обручальные кольца, мама просто забыла. Банка осталась на полке. И как мама могла забыть! Это очень плохая примета.

Женщины на вокзале плакали. Тетка Юзефина упала на свой узел и кричала:

– Нас увезут в Сибирь! Мы все там сгибнем!

Теодор стоял рядом со своей мамой и молчал.

– В Сибири тоже люди живут, – сказала Лиля. – Там земля жирная, черная и все хорошо растет. Еще там много леса.

Но тетка Юзефина все плакала и плакала.

– Не плачь, – сказала я ей. – Дядя Альберт услышит, скажет: «Рева-корова!»

– Идите отсюда, малявки, – крикнул на нас Теодор, – чтоб я вас не видел!

Но мы все равно сели в один вагон.

– Подумаешь, не хочет видеть, пусть закроет глаза и не глядит, – сказала Мина.

Что было с папой

Наш папа, когда был маленький, жил в горах, на Кавказе. У Лили в учебнике есть картинка с Кавказом. Это такие красивые земли! Он рассказывал, какой вкусный виноград у них рос. А потом началась война. Не та, которая сейчас, а другая, Первая, в самом начале XX века. Но в ней тоже воевали немцы и еще много других народов. Немцы за границей так плохо себя вели, начали войну. И за это немцам на Кавказе запретили говорить на немецком языке! И в школах тоже запретили на нем говорить. Но папе в школу и не пришлось идти, потому что на села и хутора стали нападать вовсе даже не плохие немцы, а чеченцы. Они нападали и на русские села, и на молдавские. Они убивали людей, грабили дома, сжигали посевы.

– Чеченцы плохие? – спрашивала Мина.

– Нет. Они как все. Есть плохие, есть хорошие, – отвечал папа. – А есть и плохие и хорошие сразу. Как Марийхе, которая прыгает в луже и вся замарается. Или как Мина, которая дерется с Теодором.

– Это Теодор вредный, он старший и нас задирает, – сказала Лиля.

А Лиля у нас никогда не была плохой. Она была доброй и справедливой.

Папин дом сгорел вместе с документами. Когда пришли русские, то взяли папу в плен, хотя он был еще ребенком. Потому что он не был жителем России.

– Русские – тупые! – сердилась Лиля. – Ведь документы были, но сгорели!

– Лиля, такое говорить нельзя! – грозила пальцем бабушка, но не очень строго.

– Что ты, что ты! – мама качала головой и сердилась на то, что папа рассказывает такие страшные истории дочерям.

– Русские – как все, – вздыхал папа.

Папу и еще других ребят сковали цепью и погнали с Кавказа в Россию. И родителей их погнали. Родители у папы умерли, и он остался со старшими братьями. Папа вырос и женился на маме. А война и потом еще революция закончились. И они стали много работать и жить хорошо.

Но бабушка злится на русских, совсем не желает учить русский язык и не ходит в сельский совет по делам. Русские запретили церкви, запретили молиться Богу, а это совсем не хорошо. Без этого можно жить на земле, но зато после смерти не попадешь в Царствие Небесное. А бабушка туда очень хочет. А мы – не очень. Нам на земле тоже хорошо.

Может быть, немцам, которые остались в Германии, было не так хорошо на земле, как нам? Может быть, они были бедные, голодали и решили пойти отобрать еду и дома у других? Но ведь могли бы просто попросить, Лиля бы поделилась. Она всегда кормит всех собак, кошек, голубей и даже ласточек, что у нас в сарае. Или это Гитлер силой заставил фашистов пойти и завоевывать другие земли, мешать людям жить мирно?

На эту войну папу, дядю Альберта, дядю Генриха и многих других из нашего и соседних сел забрали, чтобы они защищали от фашистов свои дома и всю советскую землю.

Они сели в поезд и проехали один день, но тут налетели фашистские самолеты и стали сбрасывать бомбы. Весь эшелон разбомбили. Кто погиб – остались на месте. Кто живой – разбежались. А кто раненый – расползлись.

Папа тоже пополз по полю. Его ранило в ногу. На поле стояли копны, и он спрятался. И дядя Альберт спрятался. Только папа плохо спрятался, раненую ногу было видно. Когда самолеты улетели, кто-то постучал ему по ботинку. Это были фашисты. Они собрали всех, кого нашли, и взяли в плен. А дядю Альберта не нашли. Он долго-долго сидел в копне. Потом дядя Альберт вылез и ночью стал красться домой, к тете Юзефине. Он пришел в Ровнополье, но там уже никого не было. Дома стояли нараспашку, оставшиеся собаки выли. И везде ходили фашисты.

– Ты еврей! Или цыган! – сказали они дяде Альберту. У дяди Альберта большой нос и темные волосы. Но он немец. Просто вот таким он уродился. А Теодор у него самый обычный.

– Найн! – сказал дядя Альберт. Фашисты ему не поверили. Его заставили выкопать яму, поставили на краю и расстреляли. Потому что фашисты хотели не просто захватить весь мир, они хотели убить всех евреев и цыган.

Когда мы узнали эту историю, Лиле не у кого было спросить, хорошие или плохие евреи и цыгане.

Наш папа не был похож на еврея или цыгана. У него русые волосы и голубые, как небо, глаза. Всю войну он был в плену, проработал на ферме в Польше. После войны пани, хозяйка фермы, ему говорила: «Адольф, Адольф, не возвращайся в Советский Союз, ты никого не найдешь, там тебя посадят в тюрьму!» Но папа не послушался и вернулся. Он не попал в тюрьму. Но он не стал нас разыскивать, а поселился в Казахстане с новой женой. И звали его теперь Анатолий.

Я думаю, папа наш был как все. И хороший, и плохой. Тот, который был до войны, был очень хороший. А тот, который после, – нет. А наша хорошая Лиля сказала:

– Лучше бы его убили!

– Бог с тобой! – всплеснула руками бабушка.

– Тогда бы он попал в Царствие Небесное, разве ты этого не хочешь? – дерзко ответила Лиля.

А мама просто плакала, узнав, что папа жив и у него теперь новая семья.

Если бы мама не забыла обручальные кольца, может, все было бы по-другому. А может быть, нам тоже надо было дать папе наказ, чтобы он не забывал нас, чтобы любил нас всегда-всегда, даже если война, и возвращался домой. Но мы просто его обняли – и все.

Дорога

В поезде мы ехали на нижней полке. А над нами была еще полка и еще. Мы отгородились простыней, чтобы можно было ходить на горшок.

Вагон был без окон, но мужчины открывали дверь, и становилось светлее. С нами ехали чужие папы, которых не забрали на войну. Мы тогда думали, что им очень-очень повезло. И дяде Гансу, и дяде Якобу, и Карлу. Их жены и дети были не такие грустные, как остальные в вагоне. Мужчины быстро бегали на станциях за водой, разводили на остановках костер, чтобы сварить горячую кашу. Мама тоже бегала за водой и варила нам кашу. Но тогда мы оставались в вагоне с бабушкой. И мы с Миной начинали плакать, потому что не должны были отцепляться от мамы. Мы держались за Лилю и кричали до тех пор, пока мама не прибегала с горшком каши. Затем она опять убегала на улицу, чтобы забрать два горячих кирпича, на которых стоял горшок. А поезд мог в любую минуту уйти! В нашем вагоне так потерялся Вильгельм. Он был уже почти большой и побежал за водой для своей бабушки. Вильгельм не вернулся, и его больная бабушка так испугалась, что умерла. Ее завернули в простыню и на станции вынесли из вагона.

– На все воля Божья, – сказала наша бабушка.

Тетя Юзефина запретила Теодору бегать за водой, чтобы он не отстал, и делала это сама. Бегать ей было тяжело, она очень большая и тяжелая. Даже гулять с Рексом она стала сама. Но однажды Рекс не дотерпел до остановки.

Он выпрыгнул из вагона, когда мужчины приоткрыли дверь. Мы долго слышали, как он скулил, и тоже скулили, хотя это не наша собака.

– Он побежит к Мими и расскажет ей, как катался на поезде, – пыталась утешить нас мама.

– Он попал под машину. Там, под мостом, дорога, – сказал Теодор и забрался на нары под самый потолок. Там он неслышно плакал. Слезы падали сверху на край нашего одеяла.

Это было в тот же день, когда у Теодора расстреляли папу.

Мы ехали долго. Ходить по вагону было нельзя, потому что везде-везде сидели и лежали люди, и мы тоже сидели и играли в школу или в «наш дом». Очень часто мы играли в «последний день дома». Мы забивали кур, варили бульон, стряпали хлеб, собирали вещи, а те, которые не смогли забрать, прятали в колодец и на чердак.

Когда сестре надоедало играть со мной в дом, мы играли в «Спящую красавицу». Мина ложилась и закрывала глаза. А я должна была приносить ей выдуманные сладости на выдуманном подносе или обмахивать веером из умывальной тряпочки. Принца у нас не было, поэтому Мину никто не целовал и она засыпала по-настоящему.

Утром мы не умывались. Мама вытирала нам лица влажной тряпочкой.

Лиля рассказывала истории из учебников. Оказывается, в Сибири реки куда больше, чем наш Миус. И города больше Таганрога и Ростова-на-Дону. Там растут такие же березы, как у нас, а еще лиственницы и пихты. Таких деревьев я никогда не видела.

– В Сибири есть Алтай, он на Швейцарию похож, – добавляла Лиля. Хотя Швейцарию тоже никто из нас не видел, все удивлялись.

Мама мне тихо-тихо, на ухо, пела. Тетя Юзефина плакала, потому что не знала, как же она будет теперь жить, потому что, хотя и похоже на Швейцарию, но это же конец света.

– Господь поможет, – утешала ее наша бабушка. – Он и для нас место найдет, а нет – так помрем, не мы первые, не мы последние.

Теодор молчал.

Оказалось, мы ехали не просто долго, а долгодолго. Потому что, когда мы приехали, я разучилась бегать. Ноги были как ватные. У меня дома осталась такая большая кукла – вся, кроме головы, из тряпочек и ваты, и она могла только сидеть. Ой, как мне захотелось сюда мою Юстину!

Мама вынесла меня из вагона на руках. Мина крепко держалась за ее юбку. Лиля и бабушка следили за нашими узлами. Перенести мы их никуда не могли. Просто скатили с поезда под откос. Мама завернула нас в одеяло, мы легли на землю и уснули. Был октябрь. Утром мы помогли маме оторвать примёрзшую косу от земли.

За нами опять приехали повозки. Мы ехали два дня. Дедушка, который управлял лошадью, все время хотел с нами поговорить, но это было непросто. Он не умел говорить по-немецки, а мы плохо понимали по-русски. Только Лиля объяснила ему, что мы советские немцы. Что наш папа воюет с фашистами. Он тоже стал рассказывать коротко, чтобы мы сразу выучили: это Сибирь, это село Берёзовка, а сам он – дед Ваня по фамилии Дедов, а бабка у него не Бабкина, как мы могли подумать, а тоже Дедова бабушка Надя. И сын у него на войне, а больше никого нету, только пчелы да овечка. А вот эта лошадь, Рыжуха, она колхозная. Она уже старая, поэтому ее не взяли на фронт.

Дед Ваня привез нас к маленькой избушке из двух комнат. В комнате, где печка, жили они с бабушкой. А в другой они разрешили поселиться нам. В ней не было ничего, даже стола и стульев. Мама села на узел с нашими вещами и заплакала. Она не плакала всю дорогу. А мы уже не плакали. Потому что бабушка Надя Дедова дала нам горячих щей, а дедушка Ваня Дедов – меда. И почему-то после этого мама заплакала еще сильнее.

Еда

Дедушка и бабушка Дедовы были очень хорошие. У них было две овечки, гармошка и большая лиственница во дворе.

– Мариша, Минюша! – Дед Ваня звал нас чудно. Маму он называл Леночкой, нашу бабушку – Грозмутер или «Ваша бабушка». Только Лилю он называл правильно, Лилей.

Дед Ваня был колхозным пасечником.

Хозяева иногда давали нам продукты. Когда бабушка Надя приносила сырую картошку, наша бабушка отрезала от нее глазки́ и прятала их до весны. От картошки оставалось совсем мало!

– Весной, деточки, дай бог, посадим, будет у нас свой огород, – объясняла она.

Мама доставала из узлов наши вещи и носила обменивать на продукты. Так у нас не стало подстаканника, наших вязаных цветных береток, скатерти с вышивкой. Потом не осталось никаких нарядных вещей и других тоже. Из всего, что мы взяли с собой из дома, осталась одежда, которая была на нас, одеяло, крепкие большие ножницы и зелёный лев с дыркой на макушке. Во льва наливали вино. Вина у нас не было.

Когда-то бабушка рассказала нам историю, как Иисус превратил воду в вино. Мы с Миной вспомнили ее, взяли льва и налили воды. Мы сказали «Отче наш» и сами придумали несколько молитв, но ничего не получилось.

– Надо подождать, – сказала нам Лиля. Мы ждали до вечера, а вечером Лиля взяла льва и вдруг налила из него в стаканы красного напитка. Мы с Миной запрыгали от радости. Это было не вино, а чай из красного корня, но все равно мы радовались. А бабушка отчего-то отругала Лилю. Наверное, Лиля произнесла какую-то не такую молитву, что получила чай. Хотя чай из красного корня полезнее, чем вино.

Мама ходила на работу в поле, и Лиля тоже. Осень была теплая и сухая, хлеба было много. А убирать некому. Все мужчины – на фронте. И тут мужчины из нашего села очень пригодились. Они все умели водить комбайны, поэтому их и не взяли на фронт.

Мы с Миной бегали к полю, смотрели, как убирают хлеб. Комбайны «Коммунары» работали даже ночью, включив фары.

Если на краю поля найдешь колосок, то можно было съесть зернышки. Главное, чтобы не попасться на глаза председателю колхоза. Он бил бичом всех, если видел, что кто-то взял с поля хоть что-нибудь. А Лиля придумала завязки на рукавах. Иногда ей удавалось незаметно насыпать в рукава по горсточке зерна. Из него получалось несколько ложек каши.

После того как убрали хлеб, Лиля с русскими девочками ходила работать в соседнее село. И она притворялась, что тоже русская, потому что немцам было запрещено уходить из Берёзовки. За работу на огороде ей давали жмых – то, что оставалось, когда из бобов или подсолнуха выжмут масло. Из жмыха бабушка стряпала лепешки.

Ещё можно было подкрасться к молокозаводу. Лиля подсмотрела, как делают местные ребята. Они подползают к небольшому дому, где принимали молоко и делали сыр и казеин, и ждут, когда на полянку выставят сита с творогом. Теперь надо подождать, чтобы взрослые занялись делом и не смотрели на сита. Брать творога нужно было чуть-чуть, чтобы не заметили. Сначала один воришка, согнувшись, добежит до сита, сунет ладошку – и назад. За ним, к другому ситу, бежит его приятель. А потом Лиля. Зачерпнет из крайнего – и к нам в кусты. Только часто нам не везло. Не везде творог был свежим. И Лиля несла в ладошке вонючий и клейкий почти готовый казеин, который делали из творога для фронта. Такую гадость даже в сильный голод сложно было есть.

Поздней осенью Лиля ходила по полям, смотрела, не осталось ли где незамеченной картошки. Лепешки из мороженого картофеля получались сладкие!

Наша хорошая Лиля делала нехорошие дела, но нам от этого было хорошо. Мы полдня были сыты. И потом, так делали многие, не только Лиля.

Весной бабушка начала варить щи из травы. Там были крапива, слизун, укроп. Иногда Лиля бегала на гору и приносила щавель. Вода и трава – очень невкусно. Без соли, без картошки. Я плакала, не хотела это есть.

– Плачь в тарелку, – говорила Лиля, – суп хотя бы просолится.

Когда в супе появлялась одна картошечка, бабушка выкладывала ее в мамину тарелку. И я начинала реветь еще сильнее.

– Я старая, Лиля молодая, вы маленькие, – пыталась объяснить мне бабушка. – Если мама сляжет, всем нам конец, тогда никакой надежды нет.

Но когда голодный, ничего не помогает. И я хватала рукой картошину из маминой тарелки и быстро засовывала себе в рот. И продолжала реветь, потому что я становилась плохой и мне было стыдно и жалко маму.

Чуть больше года мы прожили у бабушки с дедушкой Дедовых. Я думала, что это было тяжелое, плохое время. Но оно было хорошим. Это был последний год моего детства.

Свинарник

Мне исполнилось пять лет. Маму назначили на работу свинаркой. Мы переехали жить в свинарник.

Это была длинная постройка в самом конце села. Заканчивался свинарник небольшим помещением – каптёркой. Там стоял большой котел, в котором варили еду свиньям. Каптерка с котлом стала нашим домом. Мама с Лилей слепили в комнате печку – на ней мы все и спали.

Сверху наше жилище закрывала солома. Соломенная крыша была тонкая, и дождь сквозь нее лился внутрь. Оставалось только одно сухое место – под столом. Там прятали еду, если она была. И я там тоже скрывалась. Когда на улице переставало лить, в домике еще долго капало.

Вместе с нами и свиньями в свинарнике жило очень много крыс.

– Жалко, что крыс нельзя есть, – сказала Лиля, – а то мы бы стали самыми большими богачами в деревне!

– Крысиный суп! – сморщилась Мина.

– Крыса, тушенная в горшочке с зеленью! – добавила Лиля.

– Крысиный компот! – я тоже не осталась в стороне.

– Конфеты из крысиных хвостиков! – Лиля расхохоталась. А я даже и не знала, что такое конфеты.

Вскоре с нами поселились еще курица и петух. Их отдали маме за какую-то работу. Курица сидела в гнезде. Ночью, чтобы крысы не своровали яйца, мы подвешивали гнездо к потолку. Курица не боялась высоты.

А петух крыс не боялся. Это его все боялись. Петух набрасывался на любого, кто проходил мимо. Но все от него могли отмахнуться, и только меня он совсем не слушался.

– Он у нас порядок держит лучше всякой собаки, – говорила бабушка.

Чтобы войти в комнатку, мне нужно было пройти мимо петуха, а он распушал перья у головы, словно лев гриву, бросался мне на макушку и начинал колотить крыльями. Я громко кричала, обзывая петуха разными словами, которые узнала на улице от мальчишек и взрослых. И все сразу слышали, что я пришла домой или ухожу из дома. После петуха меня ругала бабушка за грубые слова. Тогда я стала придумывать свои ругательства. Особенно обидными мне казались «ощипанный зад» и «крысиная закуска».

Сначала я думала, что петуху станет стыдно и он прекратит меня бить. Но когда нас с Миной местный мальчишка Чумичов обозвал фашистками, то Мина бросилась драться, как наш петух. Обзывательства про «ощипанный зад» и «крысиную закуску» мне тогда тоже пригодились.

Бог меня наказал

Мамины деревянные шлепанцы – шлеры, в которых она приехала, – сгнили, и она выменяла зеленого льва у Чумичовых на валенки. Мы остались без волшебного льва.

– Они не знают, что он волшебный. Не проболтайся! Я после войны выкуплю его обратно, – предупредила меня Мина.

Лиле тоже нужна была обувь, и она после работы бегала к эвакуированным из Эстонии, носила им воду. Через месяц они обещали дать ей за это ботинки.

А мы с Миной зимой почти не выходили на улицу. Шуб или тулупов у нас не было, только заплатанные пальтишки, из которых мы выросли. И у мамы зимней одежды не было. На родине, в Ростовской области, было много снега, но зимы были теплые, и мама ходила на улицу просто в толстой шали. Свою шаль в Сибири она сменяла на фуфайку. Теперь у нас не осталось ничего довоенного, кроме больших ножниц и одеяла.

Работа зимой у нас была такая. Лиля рубила топором мерзлое сено, которое привозили для свиней. Потом его варили в котле. А к сену добавляли разные отходы. Но сначала бабушка вываливала их на стол, и мы искали среди полыни и овсюга зерна пшеницы. Утром бабушка пожарит пшеницу или сварит кашу из неё уже не для свиней, а для нас. Из полыни бабушка тоже могла сделать пышки. Но они были такие горькие, что есть их было невозможно. Мама выносила пышки на мороз, втыкала в сугроб, чтобы мороз вытянул горечь. Но это плохо помогало. И мы ели их горькие, потому что голод был еще горше.

Сидеть всю зиму в каптерке было грустно. Только когда мама возвращалась из свинарника, мы могли надеть ее валенки и сбегать на пять минут на снег. Из-за этих валенок меня первый раз в жизни наказал Бог. А ведь бабушка и раньше предупреждала меня, что Бог все, все видит. И если кто-то ведет себя плохо: убивает, ворует, не слушается старших, – он их наказывает. Я не очень верила. Ведь мы с Миной иногда делали то, что нельзя. Например, ходили купаться на колдобины. Это ямы в ручье. Мне там было по грудь, и я там научилась плавать. Или воровали казеин. Но Бог, наверное, смотрел в другую сторону или был занят фашистами. Фашисты побеждали, они уже почти пришли к Москве и Ленинграду. В Берёзовку очень часто приходили похоронки. Пришла похоронка и Дедовым. Получается, что Бог был на стороне фашистов. Бабушка Надя слегла – наверное, решила поскорей умереть, чтобы встретиться с сыном. А дедушка Ваня перестал играть на своей гармошке.

И вот как-то я сидела на печке и, словно наш злой петух, готовилась, перебирала ногами, ждала маму. Только она зашла и сняла валенки, как я прямо с печки нырнула в валенки. Не успели мама с бабушкой оглянуться, как я уже на речке, на льду. Ох, как я покатилась на валенках по гладкому льду! Конечно, делать этого было нельзя – протрешь подошву. Но я недолго каталась – очень сильно упала. Так, что у меня в глазах потемнело, и я немного полежала на льду, прежде чем смогла подняться. В глазах после темноты появились звезды. Может быть, это было Царствие Небесное? Почему тогда так темно? «Это меня Боженька наказал за то, что я у мамы валенки забрала», – поняла я и медленномедленно поползла домой. Дома я даже не смогла сама забраться на печку. Я лежала две недели. Но в этот раз я не плакала. Я думала, что если в Царствии Небесном лучше, чем на земле, то почему никто не хочет умирать, кроме бабушки Нади? Никто не хочет идти к Иисусу. Бабушка мне на это сказала:

– Бог сам знает, когда нам лучше умереть… Всё в его власти.

Но это ничего не объяснило.

Мама осталась

В начале зимы мужчин, которые приехали со своими семьями, забрали в трудовую армию. Они должны были работать на шахтах или заводах на Урале или на севере заготавливать лес, помогать фронту. В конце зимы стали забирать женщин. Бабушка молилась все время, и маму не забрали, потому что у нее нас было трое. А тетю Юзефину забрали. Она пришла на пункт сбора в шлерах. Начальник спросил:

– Что, у тебя больше нечего обуть?

– Нету, – ответила тетя Феня.

А другая тетка, тетя Лиза, сердито сказала:

– Врет она. Валенки у нее есть! Просто она их не надела.

Тетка Лиза никогда не врала. Она была такая честная, что с ней старались пореже встречаться.

И тетю Юзефину не забрали в трудармию. Ее забрали в тюрьму. Валенки у нее были, но она отдала их маме. И Теодора отдала тоже нам. Только он недолго с нами жил. Когда почти всех женщин-немок забрали, стали забирать подростков. Теодор был большой, 14 лет, мама отдала ему тети-Фенины валенки, только разрéзать их пришлось, они были ему малы.

Теодора увезли на Урал, на шахты. Там добывали бурый уголь. Вот бы нам такого угля! Мы топили печку полынью, которую приносила Лиля, и свиным навозом, который очень плохо горел. А бурый уголь загорался сам, и его было не потушить водой.

Теодор занимался тем, что разгребал горящий уголь. И его завалило. Теодора вытащили, потушили. Но сгорели пальто, валенки и нога. Работать Теодор не мог. Тогда начальник записал его в мертвые, документы куда-то отправил и велел уходить. Теодор потихоньку добрался до вокзала, подкараулил поезд и забрался в товарный вагон. Да только сел он не в сторону Сибири, а, наоборот, в сторону фронта. Он это понял, когда увидел, что это запад и что в эту же сторону идут военные поезда. Теодор соскочил с поезда, убежал от вокзала подальше – там ходили патрульные. И остался неизвестно где, без документов и еды. Хорошо, что он нашел какую-то свалку. Теодор наковырял картофельных очистков, положил в консервную банку, ушел подальше от домов и развел костерок, сварил себе обед. Но ночевать все равно было негде. Теодор вернулся на вокзал. И опять ему повезло, никто не заметил, как забрался он в товарняк, только уже в правильную сторону. Теодору было не очень страшно. Он помнил, что он почти мертвый и второй раз умереть не может.

Весной Теодор добрался до нас. Только мы его сначала не узнали. Он был такой худой и грязный, что совсем не походил на нашего кузена. Еще он не дразнил нас и не обзывал, как раньше. Теодор стал очень страшный, но добрый. Он рассказывал про свои приключения. А потом просто рассказывал что-нибудь смешное, чем они занимались с мальчишками в Ровнополье еще до войны.

Мы стали есть еще меньше, чтобы немножко подкормить Теодора. А одевать его было совсем не во что. Тогда мама взяла мешок из крапивы, прорезала в нем дырки, и кузен послушно натянул на себя этот наряд. Только далеко от дома он в нем не отходил. А играть с нами совсем отказывался. У него же под мешком ничего не было, вдруг перекувырнется или прыгнет, и все это увидят. Но к нему, даже к такому, в мешке, все равно прибегали знакомые девчонки, тайком от родителей приносили что-нибудь из еды. И Теодор стал поправляться. И как только у него появились силы ходить, его опять забрали в трудармию. И уже надолго.

Свинопаски

Весной мы с Миной начали работать свинопасами. Мина была главная, а я ей помогала.

Свиньи начинали урчать на рассвете. Еще солнце не успевало взойти, как мама нас будила. Мы накидывали тяжелые пальтишки, которые были из одних заплаток, и выходили на улицу босыми. Обуви у нас так и не появилось. Вся трава была покрыта крупными каплями росы. Она не казалась нам красивой. Она была очень-очень холодной. Царапины и цыпки на ногах лопались, из них текла кровь, ноги коченели и болели.

– Вон! Готово! – показывала пальцем Мина. Это значит, что какая-то из свиней пустила струю. Мы бежали и вставали в это теплое место. Немного согревшись, мы догоняли свиней. Они шли через горку на пастбище. Пять свиней, десяток поросят и один злой хряк. Хряк был хуже петуха. Он так тщательно охранял своих жен, что летела пена изо рта, вставала дыбом шерсть. Поэтому слишком близко к свиньям мы не подходили. Со стороны следили, чтобы они не забрались ни к кому в огород.

Я быстро научилась считать, и мы с Миной без конца пересчитывали свое стадо, чтобы никто не потерялся. Домашка была самой лучшей свиньей, никуда не бегала. А Большая, наверное, должна была родиться не свиньей, а гончей, за ней приходилось погоняться. Мина бегала быстрее, и я от нее отставала. Тогда я вставала на колени и начинала просить Бога, чтобы никто не потерялся: ни Большая, ни Мина, которая за ней умчалась, ни остальные свиньи. Иначе нам пришлось бы отдавать всю свою картошку и вообще все-все, чтобы заплатить за потерю или за то, что попортят наши свиньи.

Свиньи ели траву. Когда появились одуванчики, они ели цветы, а мы – стебли. Потом мы вместе со свиньями ели баранчики. Потом пузики, эти были по вкусу похожи на огурчики. Еще на скалистых местах рос вшивик – дикий чеснок. Его мы собирали домой для супа.

А потом Мина неожиданно подружилась с Чумичовым. Он нас научил ловить сусликов. С тех пор мы на пастбище брали с собой ведро. Сначала нужно было найти нору и лить в нее воду. Суслик выскочит из нее или рядом, из запасного выхода. Тут-то его и хватай. Мы с Миной поймали суслика только один раз.

– Скорей бы палку перепрыгнуть – и домой, суслика жарить, – стонали мы с Миной. Я прыгнула. Но тень от палки, которую нам дала мама, была пока очень длинной. В полдень же она становилась такой, что и Мина, и я могли ее перескочить, – значит, пора было гнать свиней домой, поить. Правда, через пару недель мы так хорошо научились с Миной прыгать, что бежали на обед раньше, чем положено.

Пока свиней поили, мы бежали на речку ловить мальков – крошечных рыбок. Их можно было тушить и есть нечищеными. Но в тот день, с сусликом, мы не пошли на речку – смотрели, как бабушка готовит нам еду. Мы съели суслика с жареным луком за милую душу.

После обеда мы опять пасли свиней. Ведро мы уже с собой не взяли, утром устали таскать воду в нору. Тем более после обеда к нам прибегали играть Чумичов и другие ребята. Они шли к нам с другой стороны горы, из деревни. Мы учили их играть в «Слепую корову», а они приносили мячик для «Бить-бежачки».

– Смотри, они сегодня решили играть в собак! – показала Мина на гору. Там, по дороге, кто-то шел на четвереньках. Но чем ближе они подходили, тем понятнее становилось, что к нам бегут не друзья, а две большие собаки.

Мина взяла нашу палку. Собаки свернули в полынь, и мы только по тому, как шевелилась трава, видели, что они бегут к стаду. Хряк зажевал клыками, свиньи сбились в кучу, громко захрюкали. И вдруг громко завизжал поросенок. Собака схватила его, закинула на спину и опять скрылась в полыни. Мина сбросила свое тяжелое пальтишко и побежала следом за поросенком. Она бежала и кричала. Я бежала за ней и тоже кричала, даже забыла помолиться Богу – боялась, что вторая собака так же утащит Мину, как поросенка.

Мина не смогла никого догнать. В траве не было видно, куда бежать. Она вернулась ко мне.

– И что мы теперь будем делать, маму посадят в тюрьму, мы недоглядели, – плакали мы.

Мы собрали свиней и погнали их домой, хотя солнце еще не садилось. В этот раз мы не пели, как обычно: «Вот солнышко садится, пастух веселится. А солнышко всходит – с ума пастух сходит». Шли и рыдали. По дороге, на сопке, нам встретился дедушка Дедов со своими двумя овцами.

– Мариша, Минюша, что вы, дети, плачете? – спросил он нас. – Волки на вас напали?

Только тогда мы поняли, что это были не собаки, а волки.

– Они и у меня были, – сказал дедушка. – Но у меня железка с собой, я постучал-постучал, они испугались и дальше побежали. Волки железа боятся.

Дедушка спас нас и маму, подтвердил, что поросенка мы не потеряли, что его волк унес.

Мы, как дедушка Дедов, тоже стали носить с собой что-нибудь железное, обо что можно стучать. Вдруг у нас опять не будет времени, чтобы помолиться, – тогда мы отпугнем волков железом.

Рождество

Я не помнила Рождества до войны. И в первый, и во второй год войны его тоже не было. Наверное, Бог в эти годы рождался где-то в других местах, не в Сибири. Только когда Красная армия начала гнать фашистов, мама и бабушка решили устроить нам Рождество. Тем более что Лиля где-то заработала чуть-чуть сахара. А вот ботинки она так и не заработала – зря таскала воду. Эти люди неожиданно уехали и ничего ей не дали.

Мы с Миной ничего не знали и даже не догадывались, что́ там делают старшие. Бабушка разучивала с нами на печке рождественский гимн и велела не смотреть вниз. А там Лиля принесла большую ветку полыни. Деревьев возле села уже никаких не осталось, и полынь была вместо елки. Она нарéзала из старой порванной книги ленточек, разрéзала бахромой их края и склеила вареной картошкой вокруг веточек полыни. Этой же картошкой она наклеила из бумаги цепочек и украсила нашу елку. Елка получилась черно-белая. Но все равно красивая! А когда мама повесила на веточки фигурки из теста, мы чуть с печи не упали! Там были барашек и лошадка, корова, курица с петухом и, конечно, свиньи. Бабушка велела нам спуститься с печки и поставить под елку тарелочки. А потом надо было быстро ложиться спать, потому что Кристхен – младенец Иисус – приходит ночью. И, если ты себя хорошо вел, он оставит тебе на тарелке подарок!

Кристхен, я хорошо себя вела! Я научилась понимать и говорить по-русски. Я подружилась с местными девочками и ребятами. Я научилась плавать. Я помогала полоть огород. У нас выросла хорошая фасоль! Я работала свинаркой. Я слушалась бабушку, маму и Лилю. Я помогала Мине, когда она дралась с Чумичовым, – обзывала его, чтобы он понял: нельзя нас обзывать фашистками. Кристхен, преврати Чумичова в доброго, пусть он вернет нам зеленого льва, а мне принеси что-нибудь вкусного и красивого. Я хорошая. А за валенки ты ведь меня уже наказал.

Мы с Миной вычистили свободную клетку в свинарнике и сделали в ней себе домик. Вместо половиков у нас там было сено. В старой консервной банке на доске, которая была столом, стояли веточки полыни. Вместо тарелок и чашек у нас были очень красивые осколки от посуды, которые собирали все девчонки в деревне, и мы тоже. Это было место для большой игры в дом. Нам не хватало для него только кукол. Их было совсем не из чего сделать. Засыпая, я подумала, что Кристхен может заглянуть и в наш дом для игры. Там нет елки и печеных животных. Но там такие красивые тарелочки из осколков посуды. Есть даже один с васильком. На него Кристхен мог бы положить конфету. Говорят, вкуснее ничего на свете не бывает.

Утром нас ждали подарки. На каждой тарелочке лежала гость жареных семечек! Они так вкусно пахли! А вокруг семечек сидели по восемь состряпанных фигурок и лежало что-то белое. Оказалось, это конфета из крахмала и сахара. Она была не такая уж сладкая, как я думала, – сахара там было чуть-чуть. Но главное, что на моей тарелке была куколка из теста! А у Мины… у Вильгельмины… У нее на тарелке лежала настоящая кукла! Из тряпочек. У куклы была голова, набитая золой, и волосики из шерсти. О! О! Я схватила свою куклу из теста и быстро откусила ей сначала голову, затем руки, а затем ноги. Я проглотила ее и громко заревела. Все, нету! А у Мины есть! Кристхен, ты ничего не видел! Мина вела себя не так хорошо, как я! Она дралась с Чумичовым и говорила не просто «ощипанный зад», а кое-что похуже. Она убила суслика! Она убегала из школы. Почему ты подарил ей настоящую куклу, а мне – из теста?

Мина крепко прижимала свою куклу к груди, но это меня не остановило. Я пыталась разжать ее пальцы и добраться до игрушки.

– Я тоже хочу! Отдай мне! – вопила я.

– Марийхе, да что такое с тобой!? – испуганно спрашивала мама. – Это игрушка для Мины.

– Кристхен перепутал! – не могла я успокоиться.

– Нет, Мария! Бог справедливый. Мина постарше, помогала больше, вот он и подарил ей куклу. А тебе подарит в следующее Рождество, – сказала бабушка.

– Мария! Мария! – Мина уворачивалась от меня.

– Я не Мария! Не Мария! – орала я.

Мама взяла меня за руку и выставила за дверь. В свинарнике было прохладно, и я быстро остыла. Но возвращаться не стала – побежала в нашу игровую комнату и села за пустой стол.

Туда Кристхен ничего не принес.

Он же всемогущий! Почему он не может всем подарить по кукле? Или чтобы папа приехал. И чтобы война закончилась и у нас было много вкусной еды. Где он сейчас, этот Кристхен, раз его нет здесь, когда он так нужен?

Мина и ведьма

Электричества в деревне не было. Мы освещали комнату коптилкой. Брали картошку, отрезали круглый пласт, делали посередине дырочку. В дырочку вставляли фитилек из ваты. Этот картофельный кружок клали в тарелку с жиром. Но главное было не сделать коптилку, а поддержать огонь.

Огонь в нашей печке часто гас. Кизяк из свиного навоза не давал тепла и огня, только вонял и дымил. Полынь сгорала быстро, да и искать Лиле ее было все сложнее. Все-все вокруг деревни – и кусты, и траву – уже сожгли. Даже большую лиственницу во дворе дедушки Дедова спилили. Только возле самой речки нельзя было ничего срубать, чтобы она совсем не обмелела.

Иногда утром в печи не оставалось горячих углей, и нам неоткуда было взять огонь. Огниво, которым высекали искры, мы отдали Теодору. А спичек, как и соли и мыла, не было ни у кого в селе, ну если только у председателя колхоза.

В такие утра Мина поднималась в темноте и, пока мама с Лилей собирались на работу, бежала в деревню, за горку, держа в руке старую жестянку. С горы Мина смотрела, из какой трубы уже появился дымок. Немного подождав, можно было идти к этой избе. Хозяйки никогда не отказывали в угольке, даже если к ним приходило сразу несколько человек, у кого огонь не продержался до утра.

Но только в одну избу Мина заходить боялась. Бабку звали Кариха, она была сгорбленная, носатая и почти без зубов. Изба ее не походила на пряничный домик. Но бабка очень походила на ведьму. В деревне ходили слухи, что очень-очень давно местный мужик привез ее с войны в Турции: взял в плен и женился. Потом он умер, и у нее остался сын. Во время войны белых с красными она его спрятала. Белые были за царя и Бога. Красные – за то, чтобы землю отобрать у богачей и отдать крестьянам, а заводы отдать рабочим, – так объяснила нам Лиля. За кого была бабка – никто не знал. Наверное, за себя и своего сына. И она спрятала сына на чердаке. Когда на чердак забрались красные, то они ничего не увидели, но потом их всех убили сразу за околицей. Когда на чердак забрались белые, они тоже никого не нашли. Их тоже убили, как только они вышли из деревни. Белых и красных закопали в одной могиле. Бабку пытали, держали саблю у горла, но она ничего не говорила. Так и не понятно, куда делся ее сын. Но Чумичов сказал, что он стал призраком и до сих пор сидит на чердаке, чтобы только ни с кем не воевать. Чумичов даже хвастался, что лазил к ведьме на чердак и видел там призрака, и тот предсказал ему судьбу, а еще рассказал кое-что и про остальных. Тут Чумичов смотрел на нас и ухмылялся.

– Только я вам не скажу, – продолжал Чумичов. – Самим надо слазить! Да только куда вам!

Мина боялась, что бабка ее как-нибудь заколдует.

Как-то Мина забежала за угольком к знакомым, но у них тоже не получалось посильнее раздуть искорки.

– Сбегай вон через огород к бабке Карихе, – сказала хозяйка, – и мне захвати.

Мине было стыдно признаться, что она боится ведьмы. И она пошла.

Ничего страшного не случилось. Внутри избушка ведьмы не отличалась от других домов. Бабка дала ей уголек.

– Огня и воды для людей никогда не жалей, – сказала она вслед. А еще она погладила Мину по голове. Та чуть не умерла от страха. Пальцы у ведьмы были скрюченные и почти без ногтей.

Страшным шепотом рассказала Мина нам свое приключение. На следующий вечер история стала страшнее – появились пауки по углам. Еще через день в рассказе на бабкиной печке белела чья-то кость и жуткий голос твердил: «Огня и воды! Огня и воды!» А на четвертый день Мина заболела. Мама и бабушка не могли понять, что же с ней. У нее началась лихорадка, она вся горела, слюна текла ручьем, ей стало тяжело ходить и трудно глотать, и она перестала есть. Мама с Лилей отвели Мину в больницу. Но и там им ничего не сказали. Только медсестра прошептала маме, что, похоже, на девочку «напустили». Это означало, что ее заколдовали!

Мину положили в больницу. Лиля осталась с ней. А мама пошла в другое село, за большую речку, к травнице. В деревне сказали, что та могла нашептать волшебные слова на травы и расколдовать сестру. Село было далеко, без письменного разрешения маме туда было идти нельзя, но взять его прямо сейчас было не у кого. Она шла вдоль речки, чтобы можно было спрятаться в кустах.

В свинарнике остались только мы с бабушкой. К нам пришли дедушка с бабушкой Дедовы, чтобы помочь управиться со свиньями. Бабушка Надя раздумала умирать. Но сказала, что сердце у нее все равно уже мертвое. А наша бабушка сказала, что это не так, раз она пришла нам помогать.

Лиля вернулась из больницы через день. Она вела под уздцы старую Рыжуху, запряженную в низкую хлипкую повозку. В повозке лежала Мина. Следом пришли женщины из деревни, принесли разноцветную бумагу и ленты.

Бабушка плакала и молилась. И мы с Лилей плакали. Только мамы все не было и не было. Дедушка Дедов сделал гроб. Он стоял на нашем столе. Мина была настоящей спящей красавицей. В красивом венке. Только никаких сладостей на подносе не просила.

На следующий день утром взрослые сказали, что ждать больше нельзя. Лиля положила Мине в гроб куколку.

«Кристхен знал, что Мина празднует последнее Рождество на земле, поэтому подарил ей такую хорошую куколку, – подумала я. – Он действительно все видит и знает! Пусть он позаботится о ней на том свете».

Мама не приходила. Кто-то из деревни сказал, что ее арестовали по дороге и теперь ей грозит двадцать лет тюрьмы.

– Господи Иисус! – закричала бабушка, когда ей передали эту новость. – За что нам такие испытания?!

– Боженька, миленький! – упала я на колени. – Верни нам Мину с мамой, и я всегда-всегда буду хорошей!

– Если ты не оживишь Мину и не вернешь нам маму, то тебя нет! – зло сказала Лиля и зарыдала.

Мы похоронили Мину. А на следующий день маму отпустили.

Школа

Лиля не ходила в школу. Она работала. Работала с мамой в свинарнике, работала у чужих людей: носила воду, делала кизяки. Работала в колхозе. Мама не могла отправить Лилю в школу. С пятого класса нужно было платить за учебу.

Мина могла ходить в школу бесплатно. Только Мина не хотела и часто сбегала. А я очень-очень хотела, но была еще мала. В первом классе были почти все ребята и девочки, кому исполнилось 8 лет, а некоторым было 10 и 12. Но мне разрешили пойти в шесть с половиной лет. Мне досталась Минина обувка. И ее старые книжки, между строчек которых нужно было писать задания. И ее баночка для чернил. И рюкзак, сделанный еще папой из тряпичной сумки.

Прикасаться к Мининым вещам мне всегда было грустно и больно. Возможно, это Бог специально придумал мне такое наказание. Мина умерла и оставила мне столько всего, а я жалела для нее одну только куколку. Сейчас я согласилась бы все-все отдать Мине, лишь бы она была рядом.

Школа в Берёзовке была очень большая. Два этажа! Первой в школу приходила техничка. Она топила печь. И когда прибегаешь в школу, сначала надо было протиснуться к дымоходу, обитому железом. Он всегда горячий! Мы окружали эту печку и грелись.

Часов ни у кого в деревне не было. Без петуха маме было сложно утром понять, пора вставать или нет. Поэтому иногда я приходила в школу рано-рано. А если мама проспит, то и опаздывала.

Опаздывать я не любила. Потому что мне нужно было еще постоять под лестницей и встретить учительницу старших классов, которая приехала из Ленинграда. Я не могла налюбоваться на ее прекрасную полосатую разноцветную кофточку и надышаться ее запахом. Такой яркой, в самую разную полоску одежды не было ни у кого. Учительница душилась одеколоном «Шипр», и ничего вкуснее в жизни я еще не нюхала. И когда ленинградка поднималась по лестнице в учительскую, я дышала и дышала, чтобы хватило на день.

А однажды она даже остановилась рядом со мной. Тут я забыла дышать. Учительница посмотрела на мои валенки и спросила:

– Как ты ходишь?

Я не поняла, что́ она хотела узнать. Минины валенки были большие и протертые в нескольких местах. Но я натолкала в них побольше соломы. Солома торчала из дырок, зато валенки не сваливались. Конечно, всё это носилось на босу ногу. Все носки давно уже поистёрлись.

– Если сильные морозы, я в школу не хожу, – ответила я учительнице. Она вздохнула и пошла дальше.

Учительница в нашем первом классе была не городская и не такая нарядная, а маленькая, пухленькая, но красивая, с круглыми щеками и такая мягкая, что все время хотелось к ней прижаться.

Мне понравились и учительница, и все уроки. На пении нам разрешили спеть, кто что знает, и я решила спеть то, что мы учили с Миной на Рождество: «У яслей я Твоих стою, Христос, мой покровитель, и в дар Тебе все отдаю, что Ты мне дал, Спаситель!»

Учительница сказала, что дальше не надо петь, что это не совсем школьная песня и очень грустная. И тогда я спела то, что мы горланили с Миной, когда пасли свиней: «Ой, любовь, ты любовь, до чего довела, с молодых юных лет погубила меня». Эту я спела до конца.

Мы сели за одну парту со Светой Фурцевой, и на рисовании она разрешала мне взять какой-нибудь один свой цветной карандаш. Только у двоих человек в классе были карандаши. Я долго выбирала, какой взять, что важнее раскрасить: небо, солнце или траву? Все было важным, одно без другого не могло… Это было мучительно – выбирать, но второй я попросить и не смела.

На чистописании нам выдавали настоящие тетради! Чернилами из сажи и полынной палочкой, к которой привязали стальное перо, я старалась красиво-красиво писать буквы. Домой тетрадь брать не разрешали. Это была моя единственная тетрадка. Все остальные записи я делала в старых книжках между строк. Лиля принесла откуда-то справочник по болезням, и я его весь исписала. А когда научилась хорошо читать по-русски, то и прочитала, хотя там были мелкие буквы.

Прочитала я и про Минину болезнь. Она называлась страшно – ящур.

Я прочитала это бабушке и маме, они ничего не сказали.

Бабушке совсем не нравилось, когда я читала дома.

– От этого сыт не будешь, – говорила она. – На что надо надеяться – это на свои руки.

– А я думала – на Бога, – тихонько огрызнулась Лиля, так, чтобы ее не услышали. Она совсем не хотела огорчать бабушку с мамой.

Лиля трудилась с рассвета до заката, ей даже некогда было со мной поиграть. Без Мины мне было очень грустно. А еще Лиле совсем не удавалось читать. Но пока мы ужинали, она внимательно слушала мои школьные новости.

Огорчало меня в школе только одно – до четвертого класса нельзя было отращивать волосы: могли завестись вши. Мама стригла меня нашими большими ножницами, и я ходила вся как стриженая деда-Ванина овечка, ступеньками. И только Свете Фурцевой почему-то разрешали ходить с косой.

Первый класс я заканчивала отличницей.

Икона

В свинарник нам дали помощника – нашего дедушку Ваню Дедова. Он теперь пас свиней, когда я ходила в школу. Мне нравилось с ним разговаривать, и еще он играл на гармошке и продолжал смешно называть меня разными именами: то Мариха, то Маша, то Маруся Поросенковна – это если опоздаю подменить его на обед.

– Живи за всех, деточка, – непонятно говорил дед Ваня.

В самом начале мая умерла бабка Кариха. И нам отдали ее избушку. Она была больше нашей каптерки. Мы могли разобрать ее, привезти бревна к свинарнику и пристроить к каптерке комнату или даже две. Правда, самим нам это было не под силу. Мы ждали, что когда-нибудь кто-то из мужчин поможет нам это сделать.

– Я все равно не буду там жить! – сказала я. – Она заколдовала Мину.

– Всё в руках Божьих, – вздохнула бабушка.

– Я боюсь туда идти, – призналась я деду Ване. – Говорят, там призрак.

– Деточка, а ты возьми полыни, призраки боятся полыни, – посоветовал дедушка.

Но я не пошла в избушку после похорон Карихи вместе со взрослыми.

В деревне говорили, что бабка умирала долго и тяжело. Вся стена у лежанки была исцарапана ногтями до самых бревен.

Через несколько дней я подкараулила Чумичова. Без Мины он не обращал на меня внимания и очень удивился, когда я появилась у их плетня.

– Пойдешь со мной на чердак к Карихе? – спросила я Чумичова. – Я одна боюсь, а ты там уже был.

– Ты чо, там же теперь два призрака! Думаешь, бабка умерла по-настоящему? Она из своего дома ни на шаг! – выпучив глаза, сообщил Чумичов.

– Ты же смелый. Ты с одним призраком говорил и с двумя не испугаешься, – сказала я. – Мне очень у них спросить надо… И полынь у меня есть. А я тебе за это секрет скажу про зеленого льва.

Чумичов не мог решиться, стоит ему связываться со мной или нет. А мне обязательно нужно было спросить у призрака, хорошо сейчас моей сестре Мине или нет. Еще я хотела спросить, когда закончится война. И когда вернется папа. И увижу ли я еще тетю Юзефину и Теодора. И станет ли Лиля учительницей. У меня было столько вопросов!

Чумичов согласился. Мы задами пошли к домику Карихи.

– Только клянись самым дорогим – никому об этом не болтать, – потребовал он.

Я поклялась именем Бога, Чумичов выпучился на меня и покрутил у виска.

Двери в деревне не закрывались на замки, и у Карихи они были просто завязаны веревочкой.

Было еще совсем светло и не очень страшно.

Мы нырнули внутрь. Чумичов стоял у дверей избушки, озирался, чесал голову. В избушке не было чердака! Это была избушка без потолка, только с крышей. Она топилась по-черному, без трубы!

– Неожиданно… – пробормотал Чумичов. Я поняла, что он наврал про чердак, и молчала.

Женщины убрались в домике после похорон. В нищей избе было совсем пусто. Только в углу напротив печи оставалась какая-то полка с темными дверками. Чумичов подкрался к ней, встал на лавку и открыл.

– Тьфу, – сказал он. – Иконы.

Я забралась рядом, чтобы рассмотреть.

Это были два старых, темных рисунка. Я их узнала. На одном был дедушка Дедов. На другом – наша Лиля в необычном платке.

– А ты правда думаешь, что Бог существует? – резко повернувшись ко мне, спросил Чумичов.

– Не знаю, – прошептала я.

– Бог, эй, Бог, – постучал Чумичов в бороду Дедову. – Ты где?

Вдруг дверь избушки резко открылась, мы с Чумичовым от страха хором вскрикнули и повалились с лавки.

– Вот ты где! Вы что здесь делаете? – непривычно громко и радостно кричала Лиля.

– Сдурела так людей пугать! – вскочив с пола, напустился на нее Чумичов.

– Сами хороши! Забрались в чужую избу и непонятно чем заняты! Мария, что за дела? Еле тебя нашла! – Лиля улыбалась. Было видно, что она совсем не собирается ругаться.

– Да идите, идите же ко мне! Марийхе, иди! – звала она от порога.

Солнце садилось. Но в конце весны, в начале мая, оно делало это не торопясь. Позади Лили был свет. И у Лили была какая-то хорошая новость. Я – Марийхе, и Мария, и еще сто разных меня – смело побежала к сестре.

Потом

Бог выполнил просьбу маленькой Марийхе: война закончилась. Но с остальным пришлось подождать.

После 9 мая 1945 года жизнь в Берёзовке не очень изменилась. Люди всё так же продолжали работать от рассвета до заката и жить надеждой на лучшее. И ждать. Ждали тех, кого не убили на фронте. Тех, кто пропал без вести. Тех, кого забрали в трудармию. Эвакуированные ждали, когда могут поехать домой.

Семьи Фитц, Вольф, Краутер, Петерс, Рихерт, Бурау, Фукс, Герстенбергер и многие-многие другие переселенцы тоже ждали родных и разрешения поехать на родину.

Первой дождались из тюрьмы тетю Юзефину.

А тетка Лиза не вернулась из трудармии. Не только она… По тридцать человек в день выносили из бараков зимой 1942-го. Кто умирал от голода и холода. Кто – от болезни и непосильной работы. Тетя Лиза отравилась испорченным, заплесневелым овсом. Гроб для нее сделали дырявый – не хватало досок, и между горбылями вывалилась тети-Лизина рука. Гробы по рельсам тащили к болоту и отпускали в воду. Они всплывали.

Теодор вернулся через четыре года. Он вернулся с гитарой. И выменял ее у Чумичовых на зеленого льва с дыркой на макушке. Чумичовым не пригодился секрет про льва – они не знали молитв.

Папу не ждали – через знакомых мама узнала, что он вернулся, но в другое место и в другую семью.

Лиля работала, Марийхе училась. Училась очень хорошо. И мама с Лилей работали еще больше, чтобы Марийхе смогла закончить школу. Бабушка Эмилия-Катерина тоже работала, только ходить она совсем перестала и работала сидя, пряла. Все эти годы она не переставала ворчать, что Марийхе тратит много времени на учебу, когда в доме много дел…

Марийхе не только отлично училась, она стала учительницей немецкого языка. Ученики звали ее на русский лад – Мария Андреевна.

В деревню Ровнополье они не вернулись. До 1955 года было запрещено покидать места поселения, нужно было ходить в комендатуру отмечаться.

Только в 1977 году взрослые Теодор, Лиля и Марийхе поехали на родину. Местность Теодор и Лиля узнали, но от деревни ничего не осталось. Вместо дороги шла лесополоса, она поднималась на холм, где стояла школа. На месте домов и дворов было поле, росли озимые. Теодор нашел среди припорошенной первым снегом зелени кусочек кирпича и привез его с собой. А Марийхе, хотя была уже совсем большая и у нее были взрослые сын с дочкой, купила в этой поездке куклу. Большую и красивую. Она хотела назвать ее Миной, но не решилась. В куклу потом играли внучки, давая разные имена.

Кукла до сих пор цела, лежит на антресолях. А на полке пониже – красивые цветные карандаши, несколько чистых тетрадок и блокнотов с яркими обложками. Марийхе нравится покупать такие вещи. Ей нравится покупать всем веселые и бесполезные подарки, особенно Лиле, и слушать, как она ворчит, словно в Лилю вселилась их старенькая бабушка. Но глаза у старшей сестры радостно блестят.

Бог исполнил главные желания Марийхе. Войны нет, у нее на столе много вкусной еды. В доме тепло и нигде не протекает, в коробки упакованы подарки.

Правда, Богу на это понадобилось много лет. И взамен он много что взял себе: бабушку, маму, папу, сестру, стариков Дедовых, родину и детство.

Снега на улице нет, это тебе не Сибирь, в Баден-Вюртемберге его и зимой не всегда дождешься. Где опять этот Кристхен, чем занят? Но она найдет чем его удивить.

Марийхе готовит необычное Рождество. Она сделала елку из полыни и нарезанных газет. Под елку она положила семечки – правда, большие, китайские, здесь только такие, их покупают птицам, – и поставила фигурки из теста. Не то чтобы она отказывается от благ, которыми наградила ее жизнь в старости. Просто вопросов к Богу у Марийхе и сейчас не меньше, чем в детстве.

Как это было

Алтай

Алтай – часть территории юга Сибири. Здесь много рек, озер, лесов. Алтай – горная страна. На вершинах гор Алтая снег не тает даже летом. Один из вариантов значения слова «Алтай» – золотой.

Война белых с красными

Война, в которой жители, граждане одной страны воюют друг с другом, называется гражданской. В нашей стране во время Гражданской войны те, кто был за большевиков, назывались красными. Рабоче-крестьянская Красная армия воевала под революционным красным знаменем. Днем создания Красной армии считается 23 февраля 1918 года.

Те, кто был за единую, неделимую Россию и против большевиков, собрали белую гвардию под бело-сине-красным флагом. Называли они себя Русской армией. Но большевики называли своих противников белыми, потому что этот цвет был цветом дореволюционного закона и правопорядка, царского дома. Белые повязки носила милиция, которая боролась с революционерами на территории Финляндии (тогда Финляндия была частью Российской империи).

Гражданская война продолжалась почти пять лет. Россия за эти годы потеряла, по разным данным, от 8 до 13 миллионов человек: люди гибли в боях, их расстреливали и белые, и красные. Около 2 миллионов человек уехали за границу. Около 5 миллионов умерли от голода в 1921 году.

Война

(Вторая мировая, или Великая Отечественная)

В 1938 году фашистская Германия присоединила к себе Австрию, в 1939 году захватила Польшу. Началась Вторая мировая война. В 1941 году фашистские войска захватили почти всю Европу.

Наша страна в 1939–1940 годах уже ввела войска в Польшу, воевала с Финляндией, вступила в Прибалтику, присоединила часть Румынии и вела войну на востоке с японцами.

Но 22 июня 1941 года Германия начала наступление на Советский Союз. Гитлер планировал до осени 1941 года захватить всю европейскую часть СССР.

Всего в войне принимали участие 62 государства. В фашистской армии были люди почти всех национальностей Европы. Но советские люди называли их всех общим словом «немцы», потому что немцы были главным народом страны-врага – Германии. Название врага совпало с названием бывших колонистов, а теперь одним из народов России – российскими (советскими) немцами.

Красная армия постоянно пополнялась за счет добровольцев. Заводы, которые перевезли из европейской части на Урал и в Сибирь, наладили выпуск оружия и военной техники. Все жители незахваченной территории, кто не ушел на войну, работали под лозунгом «Всё для фронта! Всё для победы!». Все, что делали и выращивали в тылу, отправлялось на фронт. Военным же командование отдало приказ «Ни шагу назад!».

Для Советского Союза Вторая мировая война стала Великой Отечественной. Но Советский Союз оказался не готов к войне на своей территории. Красная армия в начале войны долго отступала. Фашисты уничтожили нашу авиацию, убили или взяли в плен огромное количество военных и мирных жителей.

На Москву летели бомбы, враг был в 30 километрах от столицы.

Планы фашистов были сорваны. В 1942–1943 годах советские войска перешли в наступление.

Это была самая кровопролитная и разрушительная война за всю историю человечества. До сих пор точно неизвестно, сколько людей погибло: по разным данным, от 60 до 70 миллионов… Больше всего потерял в войне Советский Союз – 14 миллионов военных и 13 миллионов мирных жителей.

Гитлер

Адольф Гитлер хорошо учился в начальной школе, а затем забросил учебу, «отлично» у него было только по рисованию и физкультуре. Вспыльчивый и упрямый парень мечтал стать художником. Но жить ему было непросто: Гитлер ненавидел все, что его окружало, со всеми ссорился. И очень обрадовался, когда началась Первая мировая война. Воевать ему понравилось. После того как Германия потерпела поражение, Гитлер решил стать политиком. Ему хотелось отомстить миру за проигрыш своей страны. Партия, которую возглавил Гитлер, стала главной и единственной в стране. Гитлер был ее вождем – фюрером – и имел власть, которую никто не мог контролировать. Все, кто был против него, отправлялись в концлагеря. Гитлер считал, что люди делятся на низших и высших и это зависит от нации, расы. Арийская нация (германцы), по его мнению, – самая умная в мире, и она должна править миром. Остальные же народы – это низшие, неразвитые люди и должны подчиняться немцам или просто быть уничтожены. Также должны быть уничтожены все инвалиды и душевнобольные. Целью партии Гитлера было создать в Европе единое государство, которым будет управлять Германия.

Люди, которые считают, что есть высшие и низшие нации, называются фашистами, нацистами или расистами.

Колхоз

«Колхоз» означает «коллективное хозяйство».

Есть хозяйство, которое может принадлежать одному человеку или его семье (например дом, надел земли, корова). Чем больше семья, чем больше в ней мужчинработников, чем трудолюбивей члены семьи, тем больше и крепче становилось хозяйство. В Советском Союзе таких крестьян назвали «кулаками» и «середняками». Но власть боролась за то, чтобы все были равны и все работали бы в одном объединенном хозяйстве. И получалось, что тот, кто больше и лучше работал и больше имел, должен был поделиться с другими, бедными людьми. Тех, кто не желал делиться, отдавать в колхоз свои вещи, зерно, животных, землю, раскулачивали – у тех забирали всё, а их выселяли из дома и отправляли жить в другое место, как правило, очень далеко. Имущество раскулаченных крестьян отправлялось в колхозы – объединения бедняков. Из Республики Немцев Поволжья было выселено 24 тысячи 402 человека (то есть раскулачено 4288 семей).

В колхозах люди должны были работать все вместе и весь урожай продавать государству. Колхозники не имели паспортов и не могли переезжать в другие места.

Если человек хотел завести в хозяйстве животных, то ему разрешалось иметь только одну корову, одну свинью, десять овец. За то, что у него есть животные, хозяин должен был платить налог – сдавать государству молоко, мясо или шерсть.

Ленинград

Так назывался в советское время город Санкт-Петербург. Санкт-Петербург был построен Петром Великим на северо-западе России. С 1712 до 1918 года Санкт-Петербург был столицей Российской империи. В 1914 году, с началом Первой мировой войны, «немецкое» название решили сменить на «русское». И Санкт-Петербург стал Петроградом.

Город был центром всех трех русских революций.

В 1918 году большевики перевели столицу в Москву. После смерти В. И. Ульянова (Ленина) в 1924 году город опять переименовали, назвали Ленинградом в честь вождя большевиков.

Во время Великой Отечественной войны немецкие, финские, испанские войска и добровольцы из других стран окружили Ленинград. Но взять его не смогли. 872 дня ленинградцы находились в блокаде. Продовольствие и топливо в городе закончилось. Еду получали по карточкам. На сутки рабочий получал 250 граммов хлеба, ребенок до 12 лет – 120 граммов хлеба. Больше есть было нечего.

При этом ленинградцы не прекращали работать на заводах, выпускать танки и оружие.

От голода умерло за время блокады, по разным данным, от 641 тысячи до 800 тысяч человек. Зимой, когда замерз лед на Ладожском озере, людей под огнем противника стали вывозить в эвакуацию. Так удалось спасти 1 миллион 300 тысяч человек.

Миус

Река в Ростовской области. На Миусе во время Великой Отечественной войны гитлеровские войска создали оборонительный рубеж и удерживали его до августа 1943 года. Жители окрестных деревень и городов, даже старики и дети, не успевшие эвакуироваться, были согнаны на рытье траншей, строительство дзотов.

Гитлер называл этот рубеж новой государственной границей Германии. Битва за Миус была одной из самых кровопролитных за все время войны. Советская армия потеряла около 800 тысяч человек. Берега реки были сплошь покрыты убитыми.

Немцы из Германии приехали в Россию

В России живут люди более 180 разных национальностей. Одни народы издревле жили на этих землях. Другие переселялись из самых разных мест. Тысячу лет назад немецкие купцы приплывали в Великий Новгород торговать, основывали на Руси свои торговые дворы, поселялись в городах.

Цари приглашали в Россию европейских мастеров, врачей, ученых, военных специалистов на работу и службу. Русские издревле называли людей, говорящих на иностранном языке, «немцами» (немыми, не владеющими русским языком).

Императрица Екатерина II (которую до приезда в Россию звали София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская, родом она была из Пруссии) в XVIII веке пригласила жителей Европы селиться в России на свободных землях. Колонисты (поселенцы из других земель, которые занимались сельским хозяйством) освобождались от налогов и воинской службы, получали ссуды, сами могли выбирать старосту своей общины, имели право покупать землю и свободу передвигаться, сохраняли свой язык и веру. Земля, на которой селились колонисты, передавалась им навечно. Также они могли в любой момент вернуться к себе на родину. Но даже добраться до России и мест поселения колонистам было непросто. Из первых тридцати тысяч человек три тысячи погибли в пути.

Большинство переселенцев были из немецких княжеств (Германии как единой страны в XVIII веке не существовало), а также из Австрии, Франции, Швейцарии, Голландии, Швеции.

Колонисты спасались в России от голода и нужды, от религиозных преследований и войн.

В Российской империи появились тысячи немецких деревень с ухоженными каменными домами, аккуратными чистыми улицами и дворами.

Колонисты селились на Украине, в Крыму, в Поволжье, на Северном Кавказе. Были немецкие хутора в Сибири, Средней Азии и даже на Дальнем Востоке. Много немцев жило в Москве и Санкт-Петербурге.

Перед Первой мировой войной немцы по численности были девятым народом империи, их насчитывалось более двух миллионов человек. Они были российскими подданными.

Связи с исторической родиной у колонистов не было. Германцы забыли о тех, кто ушел в Россию. Те, кто решал вернуться из России в Германию, через некоторое время опять уезжали на Волгу. Родиной для них стала земля, которую они получили в России.

Немцам было запрещено уходить…

Только из Республики Немцев Поволжья в начале войны было выселено 365 800 человек, и еще десятки тысяч немцев – из других регионов СССР. Во время войны всем вынужденным переселенцам (а это были не только немцы) было запрещено покидать места поселения. Но и после войны, в 1948 году, переселенным немцам, калмыкам, чеченцам, балкарцам, латышам и другим репрессированным («наказанным», «тех, кого покарали») народам запрещалось возвращаться на родину. Они навечно должны были поселиться там, куда их насильно привезли во время войны. Чтобы люди не вздумали сбежать, они должны были каждый месяц до 1955 года приходить к коменданту и отмечаться. За самовольную отлучку человека отправляли на двадцать лет на каторжные работы. Тем, кто укрывал сбежавшего, грозило пять лет тюрьмы.

Лишь в 1972 году немцам было разрешено самим выбирать место, где жить.

Они хотели убить всех евреев и цыган

Во всех странах, которые захватывала германская армия, в первую очередь уничтожались евреи, цыгане и коммунисты. Преследование и убийство людей одной нации называется «холокост» («жертва, всесожжение»). Во время Второй мировой войны фашистами было уничтожено больше 220 тысяч цыган, около 6 миллионов евреев, больше 10 миллионов славян. Евреев Гитлер ненавидел потому, что они занимали ведущие должности на промышленных предприятиях, руководили газетами. Всю собственность у них отобрали, а люди были убиты или отправлены в лагеря, где над ними ставили опыты, издевались, где их заставляли работать, пока они не умирали.

Цыгане же были неугодны тем, что говорили на языке индоарийской группы и были не меньшими арийцами, чем немцы. Но они бродили по свету и смешивались с другими нациями. Гитлер же считал, что народы не должны родниться друг с другом.

Коммунисты тоже угрожали идеям фашистов. Они провозглашали равенство всех народов.

Нацисты, уничтожив целые народы, захватывали себе их имущество и земли. Поэтому так много людей поддерживали Гитлера – они хотели быстро, не работая, обогатиться и заполучить себе рабов.

«Отче наш»

Это главная молитва у христиан. Считается, что сам Иисус Христос дал ее своим ученикам, когда они попросили научить их молиться. В ней верующие прославляют имя Бога, просят избавить от грехов и защитить от зла.

Первая (мировая война)

В конце XIX – начале XX века в мире было три самых сильных государства: Россия, Франция и Англия. Они поделили между собой почти весь мир и заключили союз, который назвали Антанта – «Сердечное согласие». Но Германия, Австро-Венгрия, Италия и Турция были не согласны с таким порядком. И, когда сербский террорист ранил наследника австрийского престола, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. За Сербию пообещала заступиться Россия и начала собирать войска. Германия объявила войну России.

В России стали закрывать немецкие школы и газеты. В Москве немцев увольняли с предприятий. Немецкие фирмы закрывали и разрушали. Немецкие названия городов и деревень стали менять на русские. Российских немцев призывали на фронт, но отправляли воевать не в Европу, а на Кавказ. Царское правительство начало готовить указ о высылке немецких колонистов из Поволжья в Сибирь. Но началась революция, и сделать этого не успели. Россия подписала мирный договор с Германией и вышла из войны, хотя была близка к победе.

Война длилась четыре года. В ней участвовали 38 государств. Погибли 10 миллионов человек, больше 20 миллионов были ранены или пропали без вести. Больше всех погибло солдат Российской армии.

Распались три империи: Австро-Венгерская, Османская и Российская. Главными проигравшими оказались Германия и Россия, хотя они и воевали друг против друга. В Германии и России произошли революции, были свергнуты цари.

Пионеры

Члены детской коммунистической организации. Пионерами могли стать школьники с 9 до 14 лет. Тех, чьи родители были раскулачены или считались «врагами народа», в пионеры не принимали. Также могли не принять в пионеры или исключить из отряда двоечников, хулиганов, верующих.

Пионеры носили белую блузу, красный галстук и значок. Девиз пионеров состоял из двух частей. Старший говорил призыв: «Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» Ему должны были ответить: «Всегда готов!» При этом пионеры салютовали – подносили руку к голове. Чтобы стать пионером, нужно было произнести клятву: «Я, юный пионер СССР, перед лицом товарищей торжественно обещаю, что: 1) буду твердо стоять за дело рабочего класса в его борьбе за освобождение трудящихся всего мира; 2) буду честно и неуклонно выполнять заветы Ильича – законы юных пионеров». У пионеров были свои законы. Они должны были быть преданными рабочему классу, честными, скромными, правдивыми и неленивыми, исполнительными, трудолюбивыми, бережливыми, не падать духом и уважать общеполезный труд.

Гимн пионеров – песня-марш

Взвейтесь кострами,
Синие ночи!
Мы пионеры —
Дети рабочих!
Близится эра
Светлых годов,
Клич пионеров:
«Всегда будь готов!»

Пионеры активно занимались спортом, учились маршировать и выполнять строевые команды, боролись с беспризорниками, обучали грамоте пожилых, помогали взрослым на полях с уборкой урожая.

Летом пионеры организовывали лагеря, жили в палатках в лесу и собирались вокруг костра, чтобы обсуждать свои дела и петь песни.

Пряничный домик

Домик ведьмы из немецкой сказки «Гензель и Гретель». Сделана избушка из хлеба, крыша у нее из пряников, а окна из сахара. В русских сказках волшебная избушка покрыта блинами и оладьями. Это необычное жилище – переход из мира живых в царство мертвых. Еда, из которой сделана избушка, непростая: ею поминали умерших, «угощали» «дедов» – предков.

Революция

Слово «революция» означает «переворот». Переворот в стране может произойти, когда власть не справляется со своими обязанностями и людям надоедает ждать перемен, новых законов, улучшения жизни. И тогда они решают сменить власть, главу государства.

В России было три революции.

В 1905–1907 годах после поражения в Русскояпонской войне революционеры попытались свергнуть царя, а землю, которой владели помещики, отдать крестьянам. Рабочие боролись за то, чтобы рабочий день длился не больше 8 часов. Царя не свергли, но начались реформы – законы понемногу стали менять.

Но в 1914 году началась Первая мировая война. Германия, Австро-Венгрия и Италия объявили войну Англии, Франции и России. В России стало жить еще тяжелее, и в 1917 году рабочие опять решили убрать правительство, которое не могло справиться с проблемами. Во время Февральской революции монархия (власть царя) была свергнута.

Новое правительство тоже не устроило революционеров. Они требовали, чтобы вся власть была отдана Советам рабочих, солдат и крестьян. И в результате еще одной революции к власти пришли большевики. Они убили царя и его семью. Они забрали землю у помещиков, отобрали все имущество (заводы, фабрики, магазины) у их владельцев. Они подписали мир с Германией на очень тяжелых для России условиях. Страна потеряла земли на западе, флот и выплачивала большую сумму Германии.

Не все жители России были за большевиков. И война уже началась внутри страны. Она называлась Гражданской войной.

Ровнополье

(Равнополь или Эбенфельд)

Маленькая деревенька в Ростовской области, в 65 километрах от Таганрога. Жили в ней немцы, лютеране (тоже христиане, но протестанты, последователи Мартина Лютера).

В Ростовской области было много свободной земли, поэтому сюда переселялись немцы и латыши из других земель и основывали свои колонии. Они называли поселки на родном языке, но во время напряженных отношений между Россией и Германией власти приказывали переводить названия на русский.

В Советском Союзе было более 4000 поселений, где немцы составляли большинство населения.

Россия, Российская империя

Российская империя занимала огромную территорию. Больше в начале XX века была только Британская империя. Российская империя постоянно участвовала в военных операциях в Европе и на Востоке, боролась за выходы к морям. Империя укрепляла свои границы и присоединяла к себе новые земли. Российской империи принадлежала огромная часть Америки – Аляска.

Россию называли «жандармом Европы», она, как полицейский, помогала европейским монархам (королям) подавлять в их странах восстания.

Российской империей управлял монарх, царь. Еще его называли «самодержец», потому что он один, сам устанавливал все законы в государстве, назначал главных министров и других чиновников, руководил армией и флотом, распоряжался казной (финансами). Считалось, что монарх – «помазанник Божий», то есть управлять народом, страной его выбрал Бог. Монарх и его семья были православными христианами. Принцессы из других стран, выходя замуж за представителей императорской семьи, принимали православие.

Все население России делилось на сословия, группы. Больше всего было крестьян, и они не имели никаких прав, были крепостными (как рабы, принадлежали помещикам). Народ не имел права высказывать свое мнение, большинство людей были безграмотными. Крестьяне не раз поднимали восстания. В 1861 году крепостное право было отменено, но крестьяне должны были выкупить себе землю у помещиков.

Русские запретили церкви, запретили молиться Богу

Большевикам (среди них были вовсе не только русские, но и люди других национальностей) было важно, чтобы люди жили не так, как им самим кажется правильным или как им «велит Бог», а так, как нужно государству, власти. Поэтому они боролись с религией. Монахи и священнослужители были лишены права голоса. У церкви были отобраны земли. Монастыри и церкви были разграблены, разрушены или превращены в дома культуры и склады. Проповедников и священнослужителей арестовывали.

Чтобы доказать верующим, что Бога не существует, большевики не только устраивали лекции «против религии», но и вскрывали раки (гробы) с мощами (останками) святых, уничтожали иконы и церковные книги.

Но перепись населения, проведенная в Советском Союзе в 1937 году, показала, что тогда больше половины россиян были верующими. Просто они старались скрывать свои чувства, прятали иконы, не ходили в церкви.

Сибирь

Сибирь – это земля от Уральских гор до Дальнего Востока, от Северного Ледовитого океана до степей Казахстана и Монголии. Российская империя присоединила к себе территорию Сибири в XVI–XVII веках.

В Сибири проживало больше 36 разных народов. Но количество людей было небольшим, многие земли были не заселены. В XVII–XX веках на свободных землях стали селиться русские, украинцы, белорусы и другие народы России.

Во время Великой Отечественной войны сюда переселялись люди из районов, которые были захвачены врагом или находились близко к фронту.

Сибирь богата лесами, реками, полезными ископаемыми. На территории Сибири находится тайга – самый большой лес на планете. Больше всего из деревьев здесь растет лиственницы. Но климат в Сибири суровый, зимы холодные, много снега.

«Слепая корова» (Blinde Kuh, «блинде кух»)

Немецкая игра, такая же, как русские жмурки. По считалке выбирают водящего и завязывают ему глаза. Он «бодается», ловит остальных, которые хлопают в ладоши. Если «корова» кого-то поймала, то должна узнать его и назвать по имени. Если пойманного узна́ют, он становится «слепой коровой»; если нет, то водящий не меняется.

Советский Союз (Союз Советских Социалистических Республик)

После революций во время Гражданской войны Российская империя распалась. В 1922 году Гражданская война закончилась победой большевиков. Партией большевиков руководил Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Страна лежала в развалинах. Новая власть провозгласила новое название для части империи, которой она теперь владела, – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР). Советы победили в Белоруссии, на Украине, в Грузии, Армении, Азербайджане. Большевики стали собирать все республики в единое государство под своим руководством. 30 декабря 1922 года на карте мира появилось новое государство – Союз Советских Социалистических Республик (СССР). В Союз постепенно вошли многие территории, которые были частью Российской империи. В разное время в состав СССР входили от 4 до 16 республик.

СССР был самой большой страной мира.

На территории Советской России находилась Автономная Советская Социалистическая Республика Немцев Поволжья. Она образовалась из Области немцев Поволжья (Трудовой коммуны немцев Поволжья), которая была создана указом Ленина 19 октября 1918 года.

Всем в Советском Союзе руководила Коммунистическая партия – так стали называть себя большевики. Советский Союз был социалистическим государством («социум» означает «общество»). Природные ресурсы и собственность при социализме принадлежат обществу, государству. Человек должен работать и получить специальную квитанцию, что он столько-то трудился. С ней он может пойти в специальный фонд, где хранятся общественные запасы, и получить такое количество продуктов или вещей, на которое потратили столько же труда, сколько и он за время своей работы. При социализме нет безработицы, и человек может учиться, лечиться, получить жилье, съездить в отпуск за счет государства. Но за это он должен работать на государство и выполнять всё, что приказывает ему партия.

Из социалистического государства коммунисты хотели построить государство коммунистическое. Это значит, что человек работает столько, на сколько способен, работает на пользу общества в свое удовольствие и бесплатно. А получает за работу столько, сколько ему требуется.

При социализме и коммунизме люди не должны делиться на богатых и бедных, все должны быть равны.

Но зато коммунисты делили людей на «своих» – пролетариев (рабочих, крестьян-колхозников) – и «чужих» (тех, кто имеет частную собственность и нанимает к себе на работу других людей).

Сталин

Глава СССР Иосиф Сталин родился в Грузии, в очень бедной семье. На самом деле его звали Иосиф Виссарионович Джугашвили. Иосиф поступил учиться в духовную семинарию. Он мог бы стать священником или учителем начальных классов. Но в 15 лет он подружился с революционерами. Джугашвили придумал себе псевдоним – Сталин.

Он организовывал стачки рабочих, его арестовывали, отправляли в тюрьму. После революции и смерти В. И. Ульянова (Ленина) Сталин стал управлять всем Советским Союзом.

Так же как и Гитлер, Сталин обладал ничем не ограниченной властью. Под его руководством у крестьян отбирали землю, орудия труда, животных, дома, зерно и переселяли в другие места. Чтобы этого избежать, нужно было самому отдать все свое имущество в колхоз. В стране в 1932–1933 годах начался голод, от которого погибло около 7 миллионов человек.

Тех, кто был не согласен с политикой партии, Сталин и его помощники отправляли в тюрьмы и лагеря. (Коммунистическая партия контролировала экономику, науку, искусство.) Заключенные использовались на всех тяжелых работах, строили заводы, гидроэлектростанции, дороги. Больше 20 миллионов человек попали в тюрьмы, трудовые лагеря и были переселены.

Трудармия

Во время войны людей, которых не брали на фронт (потому что они были не годны к строевой службе по возрасту или состоянию здоровья или считались неблагонадежными – вдруг перейдут на сторону фашистов), забирали в трудовую армию. Немцы были в списке «неблагонадежных». В Указе о переселении немцев было сказано: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения… имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, населенных немцами Поволжья». На самом деле никаких достоверных данных не было. У российских немцев не было никакой связи с фашистской Германией. Фашисты сами сделали вывод, что немцы в России стали уже почти русскими и большевиками и на их поддержку рассчитывать нельзя.

Попадая в трудармию, русские, украинцы, финны, румыны, венгры, калмыки и люди других национальностей отправлялись на заготовки леса, в шахты.

После войны в трудармию попали и те, кто был в плену. Правительство Советского Союза считало, что лучше бы человек погиб, чем сдался в плен.

Трудармия ничем не отличалась от лагерей, в которых содержались заключенные. Люди жили в бараках, обнесенных колючей проволокой, за ними следили вооруженные охранники. Каждый день трудармейцы должны были выполнять план. Если человек не справлялся с заданием, ему давали меньше еды. От голода люди становились слабее и опять не справлялись с планом и не получали пищи. Люди были совсем как рабы.

До сих пор точно не установлено, сколько людей погибло в трудармии.

После войны часть выживших отпустили. Но не на родину, а к своим семьям, в места, куда их выселили. Те, кто работал в угольной промышленности, лишились и такого права. Они, как крепостные, не могли никуда выезжать еще десять лет после победы.

Чистописание

Это был один из главных предметов в начальной (с 1 по 4 класс) школе. Красиво писать учились по специальным прописям.

До 1968 года в советских школах писали пером. Почти у всех, кто учился чистописанию, на всю жизнь вырабатывался красивый почерк.

До 1942 года в школу принимали детей с 8 лет, во время войны можно было в 1 класс пойти и тем, кому исполнилось только 7.

Во время Великой Отечественной войны в школах вместо оценок «отлично», «хорошо», «посредственно», «плохо» и «очень плохо» стали ставить ученикам баллы от 1 до 5, ввели обязательные экзамены после окончания начальной, семилетней и средней (10 классов) школы. Тех, кто отлично окончил среднюю школу, награждали золотой или серебряной медалью и без экзаменов принимали в высшие учебные заведения.

Эвакуированные

С территорий, на которые надвигался противник, советское правительство эвакуировало (вывозило) людей, станки, технику. Ничего не должно было достаться врагу. Десять миллионов человек были эвакуированы из западных районов.

На восток было вывезено больше полутора тысяч промышленных предприятий. Станки привозили на Урал и в Сибирь, часто ставили под открытым небом, и люди тут же начинали на них работать.

В Алтайский край было переведено около 100 заводов. Сюда эвакуировали детей из детских домов и детских садиков.

Советских немцев не эвакуировали, а депортировали (выселяли насильно, под охраной, и только в определенные места, без права выбора, где жить). Указ о депортации был подписан 28 августа 1941 года. Теперь этот день в России считается Днем памяти и скорби российских немцев.

На Алтай переселили около 95 тысяч немцев. Хотя в приказе правительства было сказано, что им должны на новом месте дать землю, жилище и таких же животных, которых они оставили на своей родине, делалось это очень редко. Депортированных селили к местным жителям, в сараи и землянки, а то и просто в голое поле.

Электричества в деревне не было

В начале XX века электричество в домах на Алтае было только у самых состоятельных купцов. Мощность у их личных электростанций была маленькой: одна такая станция могла осветить дом, магазин, мельницу и несколько фонарей на улице.

В 1930-е годы в Алтайском крае построили первую теплоэлектростанцию. Ее энергия была направлена на заводы.

Вторую электростанцию построили через 5 лет после окончания войны.

Во время войны в сёлах электричества не было. В конце 1950-х годов оно появлялось всего на несколько часов в день. А линии электропередач протянули в 1960-х годах.

Использованы данные из доклада профессора А. А. Дуль-зона: Дульзон А. А. Российские немцы: прошлое, настоящее и будущее [Электронный ресурс]: доклад / Национальный исследовательский Томский политехнический университет; институт социально-гуманитарных технологий. – Томск: [б. и. ], 2012. – Режим доступа: http://www.tomdeutsche.ru/news/Dulzon_dolmetscher/, свободный.

Наталия Волкова. Разноцветный снег

Памяти любимой мамы, без которой ничего бы не было

От автора

Дорогие читатели!

Нам сейчас очень трудно представить, каково это было – жить в войну. Ничего удивительного: те, кто были детьми в 1940-е, и вообразить не могли жизнь при Александре II; те, кто будет ребенком через 70 лет, с трудом поймут наше время.

Я тоже не смогла бы даже отдаленно представить, какой была жизнь маленького оккупированного города в Великую Отечественную, если бы не моя бабушка. Все детство я слушала ее поразительные рассказы о городке Острогожске, рисуя в воображении его улочки, площади, палисадники и церкви. Я все расспрашивала и расспрашивала ее, пытаясь осознать, что это значит – видеть, как к тебе врываются незваные гости, принимаются тобой командовать, угрожать, требовать чего-то. Зоя Николаевна Кудинова – так зовут бабушку – вспоминать об этом не любит.

Бабушка родилась через 8 лет после революции и за 16 лет до войны. Детство было счастливым и безмятежным: большой дом, любящие родители, двое братьев. Но война и оккупация все разрушили: мальчишки-одноклассники погибли, папа подорвался на мине в собственном саду, мама умерла от тифа, старший брат ушел на фронт. Дом опустел, и бабушка осталась одна с младшим братом; тогда-то в город и пришли фашисты.

Из документов, которые доступны сегодня, ясно: оккупированные территории призваны были служить гитлеровской Германии источником продовольствия и сырья. А люди – дешевой рабочей силой. Согласно преступному приказу Вильгельма Кейтеля от июня 1941 года, жители оккупированных поселений не имели права самовольно уезжать, опаздывать на работу, непочтительно относиться к солдатам вермахта и СС, не говоря уже о том, чтобы укрывать евреев. Все это жестоко каралось: тюрьмой, а чаще – смертью.

Нацистское командование боялось восстаний и неповиновения, а потому каждый новый приказ был страшнее предыдущего, оставляя людям все меньше надежды. Малейшее подозрение в шпионаже, ничтожное нарушение правил, одно неверное слово – расстрел. На убийство офицера фашисты отвечали уничтожением целой деревни. Доносы и служба на оккупационную администрацию, напротив, поощрялись.

В основном люди стремились выжить, и более ничего. Они продолжали работать и вели, насколько это возможно, привычный образ жизни, веря в то, что скоро придут «наши» и избавят от несчастий. Для каждого это было испытанием, и всякий справлялся с ним по-разному. Понять, кто твой подлинный друг, а кто может предать, нелегко. Как в критической ситуации поступит знакомый? А как – ты сам? Этими вопросами и задаются герои повести «Разноцветный снег»: быть может, впервые в жизни они попытались в деталях представить, что происходило в их родном городе много лет назад.

Я попыталась представить, каким мог быть Острогожск в Воронежской области, но не уверена, что сделала это правильно, что точно поняла переживания живших здесь в войну. Поэтому в книге город стал просто О-жском – и, утратив сходство с прототипом, превратился в собирательный образ провинциального поселения, пережившего оккупацию. Таких в России пугающе много. Как, наверное, и историй вроде той, что вам предстоит прочитать.

Двенадцать лет ни о чем тебя не просили,
теперь ты взрослый, вот первая просьба. Что же,
мой милый мальчик, если ты только можешь
не стать мессией, не становись мессией.

Я знаю восторг и блаженство этой забавы,
я знаю, как обольщает она и манит.
Мой мальчик, каким бы ты ни был могучим магом,
не надо кормить мегаполис пятью хлебами.

Не потому, что очнешься потом в больнице
или, там, пекарю нечем станет заняться.
А потому, что потребуют объясниться.
Так и будешь ходить всю жизнь, объясняться.

Ася Роршах

Глава 1

В квартире пахло жареной курицей. Я почувствовала ненавистный запах еще на площадке перед дверью, зажала нос и постаралась как можно тише проскользнуть к себе в комнату, пока меня не засекла Тоня. Я научилась бесшумно удирать из квартиры и незаметно возвращаться. Утром, пока родители еще спали, я в одних носках, как на коньках, скользила по гладкому паркету, зажав туфли в руке. Потом, будто взломщик, по миллиметру всовывала ключ в замочную скважину и, почти не дыша, приоткрывала входную дверь. Тут тоже имелись свои секреты: дверь надо было слегка приподнять и только потом медленно открывать, иначе она могла предательски скрипнуть.

А сейчас мне предстояло, наоборот, тихо вернуться из школы. Движения отточены, слух натренирован: хоть в джеймсы бонды подавайся. И вот я в своем логове. Можно перевести дух, плюхнуться на диван и лежать, уперев ноги в стену. На полках – фэнтези, на стенах – плакаты, над столом – фигурки из «Властелина колец» и герои Миядзаки. Ну, привет, Мононоке, давно не виделись. Если меня сейчас увидит прабабушка – в школьной одежде, на кровати с задранными ногами, – то будет торнадо. Или ураган Тоня. А сейчас Тоню злить нельзя, потому что у кого еще просить денег? Родители вернутся из своей Москвы только к концу недели, до бабушки не доехать. Остается один-единственный вариант – Тоня. Она, конечно, сейчас же начнет расспрашивать, что, да как, да кому это надо. А потом будет осуждать: мол, сами виноваты. Можно подумать, кто-то застрахован…

По правде говоря, поначалу я и сама подумала, что Ромкины родители виноваты, но потом увидела его маму.

* * *

Мы с Ромкой никогда не дружили, просто перекидывались парой фраз на уроках, потому что сидели вместе, и несколько раз созванивались, да и то лишь потому, что англичанка задавала диалоги на дом. У нее была идея фикс, что класс надо сдружить, что это полезно для языкового общения, вот она и придумывала всякие задания, которые хочешь не хочешь, а приходилось делать сообща. До сегодняшнего дня я вообще про Гаврилова ничего не знала: где живет, есть ли у него братья-сестры. А сегодня он явился в школу без портфеля – и сразу к учительнице. Он говорил очень тихо, а вот Марина Владимировна аж вскрикнула:

– Да ты что?! Ромочка, какой кошмар. Иди, конечно.

Как только Гаврилов ушел, все вопросительно посмотрели на классную.

– Беда у них, ребят. Ромкина сестра вывалилась из окна. Невысоко, первый этаж, но голову поранила. В общем, она в больнице, без сознания.

Класс застонал, а потом загудел. Кто-то выкрикнул с задней парты:

– Ромкиной сестренке три года ведь? Никто не смотрел, что ли?

– Да эти мелкие везде лезут, за ними не усмотришь.

– А если бы это десятый этаж был?!

– Может, чем помочь надо? – спросила Соня Певченко.

– Может, и надо, – задумчиво сказала Марина Владимировна. – Я позвоню после урока Роминой маме, спрошу.

А после уроков был незапланированный классный час.

– Значит, так, – сказала Марина Владимировна, – помощь нужна. Материальная. Поэтому мы сейчас в школе объявление повесим и напишем счет, на который можно деньги для Роминой семьи переводить. Ситуация, ребят, аховая: Леночке, Роминой сестре, сделали рентген головы – обнаружили отек. Вы же знаете, у нас в городе больница не очень оснащенная, надо в центр везти к хорошим специалистам. А на это, сами понимаете, нужны деньги. Так что вы дома поспрашивайте, может, кто-то сможет помочь. И еще. Вы же у меня люди компьютерные, в интернете все сидите? «ВКонтакте», там, «Инстаграм», «Ватсап»? Сможет кто-нибудь объявление разместить? Соня? Вадим? Вот только Ромина мама справки от врачей скопирует, чтобы их вместе с объявлением выложить, а то сейчас столько жуликов развелось, Господи, помилуй.

Уже на лестнице я столкнулась с Ромкиной мамой. Правда, я не знала, что это она, но сразу почему-то догадалась. Может, потому что она сжимала какие-то бумажки, а может, потому что чем-то смутно напоминала Ромку. Точнее, это, наверное, Ромка напоминал ее.

– А где здесь седьмой «В»? – тяжело дыша, спросила она, схватившись за перила. – Я к Марине Владимировне.

В кабинет я за ней, конечно, не пошла, осталась у двери. Голос Ромкиной мамы то взвивался вверх, то был почти не слышен, и до меня долетали только отдельные слова.

– Прямо головой… говорят, отек… на минуту отвернулась… я квартиру продам, только бы спасли…

Было как-то неловко стоять там и подслушивать – казалось, что лезешь в чужую беду, которая хоть и рядом совсем, а все равно тебя не касается. Где бы достать денег, вот в чем вопрос… С мамой еще можно договориться, но мама далеко. Уезжая, она мне сказала:

– Стася, присматривай за бабушкой, а то она может чудить.

Я бы, может, и восприняла это всерьез, но потом услышала их разговор с Тоней:

– Присматривай за Стасей, пока нас не будет; у нее переходный возраст.

Глава 2

Я лежала в комнате и думала, что надо пойти и поговорить с прабабушкой. Не монстр ведь она. Хотя да, суровый вид Тони мог напугать кого угодно. И как только у такой маленькой пухлой старушки мог быть такой колюще-режущий взгляд? Ростом Тоня даже меньше меня, хотя и я не гигант, прямо скажем. Про таких говорят «метр с кепкой», но у нее была удивительная особенность: даже на громадного собеседника Тоня умудрялась смотреть как бы свысока. Мама говорит, это от того, что бабушка всю жизнь начальницей проработала и, хотя она уже двадцать лет на пенсии, взгляд сохранился. Под этим взглядом в сочетании с поджатыми тонкими губами и острым, «лисьим» носом хотелось присесть в глубоком реверансе и сказать: «Слушаюсь, Ваше Величество!» Кстати, какое-то неуловимое сходство с английской королевой у нее тоже имелось. Даром, что ли, они в один год родились?

– То-о-оня, – позвала я громко, потому что слух у нее в последнее время становился все хуже.

В кухне клубился туман от пыхтящих кастрюль и шипящей сковородки. Прабабушку не сразу и заметишь здесь. Но вот она вынырнула, как ежик из тумана, и схватилась за сердце:

– Стаська! Напугала! Я чуть всю перечницу в суп не сыпанула. Разве можно так подкрадываться?

С чего начать разговор? Как вообще начинают подобные разговоры?

– Тоня, а ты не могла бы у родителей попросить для меня денег? – я решила начать с места в карьер. И присела на табуретку, съежившись, как перед уколом, в ожидании бабушкиного вердикта.

Бабушка насторожилась и открыла форточку.

– Денег? Ты хочешь что-то купить?

Конечно, я могла и соврать. Сказать, что да, мне просто позарез нужны сережки, коньки, интернет-игра, в конце концов. Кстати, именно игра спасла бы положение – не надо было бы отчитываться и демонстрировать коньки. Если бы я только могла соврать! Но в том-то и дело, что я не могла, не умела, сколько раз ни пыталась, все равно сама себя выдавала. Наверное, это у меня какой-то физический дефект. Стоило соврать, как тут же начинала кружиться голова, лицо покрывалось пятнами и горело, а я признавалась, что сказала неправду.

– Не совсем, – протянула я уклончиво, – надо помочь одному человеку.

Я видела, как переменилась бабушка, будто маску надела. Ее лицо стало непроницаемым, губы вытянулись в тонкую линию, а взгляд, который минуту назад был любопытным, стал пустым и чужим. Ну, вот и все.

– Кому? – холодно спросила она.

Я уже понимала, что это бесполезно, но все-таки вяло рассказала про Леночку, про срывающийся голос Ромкиной мамы в кабинете Марины Владимировны, про непривычно тихого Ромку.

– Совсем родители за детьми не следят, – помешивая суп, сказала бабушка. – Бедный ребенок, как пить дать инвалидом останется, если вообще выживет.

Я с надеждой вскинула голову: может, я ошиблась и бабушка поможет?

– Им деньги нужны на обследование, – напомнила я тихонько.

– Ну, вот пусть теперь и ищут спонсоров, раз не смогли ребенка уберечь.

Конечно, я ждала такого ответа, но все равно не выдержала.

– Как ты можешь? Это же несчастный случай! А если бы это со мной? Да и вообще ты всегда меня учила быть доброй, помогать близким.

– Вот именно: близким, – повысила голос бабушка. – А много ты близким помогаешь? Давно посуду последний раз мыла? А в магазин я тебя сколько раз просила сходить? Что ты отвечаешь? Занята! Уроки! Хорошо быть добренькой за чужой счет: родители должны вкалывать с утра до вечера, а ты будешь деньги кому попало раздавать?

Я буквально задохнулась то ли от несправедливости, то ли от тяжелого куриного запаха.

– При чем тут это? Люди в беде! И не кто попало. А Ромкина сестра!

– Людям твоим головой надо было думать. А не ждать помощи теперь. Проще простого ходить и побираться. Я никогда ни у кого не просила денег! И никто мне никогда не помогал. Только наоборот.

– Поэтому и не помогали, что ты жестокая, – я уже кричала на весь дом, – ты злая, ненавижу тебя!

Я схватила тарелку и швырнула на пол, осколки разлетелись по всей кухне, но этого мне показалось мало, хотелось как-то наказать бабушку, и я сжала ладонь с осколком. Пусть кровь, пусть Тоня видит, какая она жестокая. Я сдернула с вешалки куртку и выскочила за дверь. Теперь я не старалась закрыть ее бесшумно – наоборот, шарахнула так, что штукатурка посыпалась.

Глава 3

Я сидела на лестнице и плакала, и мне было все равно, что происходит вокруг. Я слышала, что по лестнице кто-то бежал. Я даже не подумала, что меня за поворотом совсем не видно и тот, кто бежит вниз, скорее всего, натолкнется на меня. Так и вышло.

Какой-то человек круто повернул на последнем лестничном пролете и, не успев сбавить скорость, врезался прямо мне в спину.

– Зараза! – Он споткнулся, пытаясь резко сменить траекторию, но это было не так-то легко на большой скорости. Если бы не схватился за поручень, точно бы упал. Уже проскочив ниже, мужчина обернулся. Я даже не шевельнулась – уткнулась подбородком в кулак и так и сидела. Наверное, он заметил у меня окровавленную салфетку. – Эх, теперь без разборки на работе не обойдется, – тоскливо пробормотал он и вернулся на несколько ступенек.

Я уже не плакала. Кажется, у меня вообще кончились слезы, осталась только космическая чернота внутри. Сколько я сидела тут? Ищет ли Тоня? Ну и пусть ищет, пусть мучается. Какая разница? Мужчина подошел ближе. Ну, сейчас начнется: «Девочка, что ты плачешь? Что случилось?»

– Барышня, вы нарочно препятствие людям строите, чтобы они к соревнованиям готовились? Бег с барьерами? Может, вам лучше на стадион перебраться?

От неожиданности я подняла голову. При чем тут соревнования? Человек смотрел на меня с интересом, словно чего-то ждал. Я молчала. Тогда он продолжил:

– А может, вы каратистка? Пытались рукой пробить стену, но та оказалась слишком прочной? Тогда могу дать телефон хорошего тренера по карате, он даже кирпичи научит разбивать. Дать?

Я смотрела на него как на сумасшедшего. Может, лучше пойти домой? Кто знает, чего он хочет.

– Ладно, не надо так не надо, – улыбнулся странный мужчина, а потом стал рассказывать, будто меня это интересовало: – Эх, никогда не любил лифты. Это меня и подвело. Лифт надо ждать, а ждать я тоже не люблю. И что самое интересное, всегда ведь спешу, но при этом всегда опаздываю. И работаю-то я теперь рядом с домом, можно сказать, в соседнем подъезде, а все равно опаздываю. Может, это потому, что раньше я жил в большом городе, а чтоб начать жить на новый размеренный лад, привычка нужна. Вы замечали, что люди в маленьких городках не только ходят медленней, но и разговаривают с большими паузами, будто у них впереди лет сто свободного времени и его можно заполнить взглядами, запахами, дождем, рекой? Замечательная у вас тут речка Тихая Сосна. Спокойная. Ради всего этого я и выбрал ваш городок. В моем возрасте все стараются из таких мест в Москву сбежать, а я, наоборот, сюда прибился. Но, знаете, иногда хочется прошлое запаковать, как старую одежду, в полиэтиленовый мешок и свалить в ближайший мусорный бак. Знакомо? Вот и я тоже сыт по горло большими городами, большими возможностями, большими людьми…

Он помолчал, потом посмотрел на телефон:

– Опять опоздал, уже пять минут как должен быть на работе. Если что, меня зовут Яков Семенович, и я всегда рад поболтать. А вас как?

Я решила, что пора уходить: все-таки в меня с младенчества вдолбили, что с незнакомыми разговаривать опасно. Уж лучше жестокая Тоня, чем этот Яков Семенович. Я поднялась и повернула наверх.

– Заходите, ладно? Я в библиотеке работаю, в детском отделе. Здесь, в соседнем доме. У меня есть книжка специально для вас. Сегодня мы открыты до шести…

Глава 4

Вернувшись домой после встречи на лестнице, с Тоней я больше не разговаривала – закрылась в своей комнате на замок и просидела там до вечера. А о чем с ней разговаривать? Все равно никогда меня не поймет. Еще и с родителями придется объясняться, когда приедут. Бабушка обязательно им все расскажет: как я нахально денег просила и как потом грубо через дверь кричала, чтоб она отстала, что есть, мол, не хочу и лучше с голоду умру. Потом взяла какой-то обрывок и накарябала на нем больной рукой записку: «Ушла в библиотеку за книгой по биологии». Теперь можно долго не появляться.

Хоть библиотека у нас и в соседнем доме, я почему-то там никогда раньше не бывала, то есть, кажется, приходили на экскурсию с детским садом, и все. Я зашла в полутемное помещение с длинным коридором, из которого в разные стороны отходили светлые залы-норы. Я и не помнила, что здесь столько закутков, куда можно забиться с книжкой или планшетом, и никто не помешает. Я пошла по изгибающемуся коридору и вдруг услышала из-за одной из дверей:

– Ну, Яков Семенович, что вас сегодня задержало? – говорила, похоже, начальница этого заведения. Как она у них называется: директор, заведующая? Я осторожно выглянула из-за угла. Начальница стояла спиной, перегородив своей внушительной фигурой весь дверной проем.

– Простите, Елена Георгиевна, заработался, – раздался голос Якова Семеновича откуда-то из глубины кабинета.

– Работа ваша здесь, если вы забыли, – склонив голову набок, сказала заведующая.

Кабинет начальницы, кажется, был просторный и светлый, но мне он почему-то напоминал подземелье.

– В общем, так. Нам нужна массовая работа. Чем больше привлечем читателей, тем лучше. Классы, группы, мероприятия. Налаживайте связи с детскими садами и школами. А потом ваша задача – заставить всех этих детей полюбить книги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

К словам, выделенным курсивом, написаны интересные комментарии в конце повести в главе «Как это было».

Вернуться