Наталия Коротаева
Взгляд из-подо льда

Март 2021 года

Из-за низкой влажности воздуха весна в Германию приходит всегда позже, чем в остальные страны Западной Европы. Март выдался довольно холодным и переменчивым. Днем ощутимо пригревало солнце, а по ночам временами выпадал снег.

Пауль Вегнер, пятидесятилетний одинокий мужчина, проработал более тридцати лет в обувной мастерской, нанявшись вначале к жадному немцу. Затем открыл свою лавку, взяв в помощники юного сына своего давнего приятеля, который хотел, работая, обучаться у столь опытного мастера, а желание отца состояло в том, чтобы отпрыск был «при деле».

Пауля хорошо знала местная округа, в его мастерскую сносили не только обувь, но и поломавшуюся технику, одежду, а Пауль никогда и не гнушался, и, несмотря на свое уважаемое положение, брался с помощником за любую работу. Если чего-то он не умел, то быстро учился и учил своего подмастерья, настолько совестлив был этот человек. Работы он никогда не боялся, а уж похоронив жену, скончавшуюся несколько лет назад от хвори, не имев при этом детей, в мастерской пропадал пуще прежнего. Клиенты знали, что нет такой проблемы, которую Пауль бы не решил. Но больше всего он любил заниматься обувью, о который он знал все: от выделки шкур, свойств кожи и материалов до моделирования и пошива. Отменно менял набойки, стертые подошвы, подбирал стельки, заменял формовку, расширял голенища, изготавливал индивидуальные колодки для клиентов с проблемными ногами. Клиенты же его были благодарными. Женщины, зная, что мужчина одинок, приносили ему еду: вкусные пироги и сладости, а клиенты-мужчины часто звали на семейный ужин или рыбалку.

Пауль много работал и уставал, болели спина и глаза, но от рыбалки он никогда не отказывался и часто ходил сам, взяв с собой пса. Как и в это мартовское утро.

Ночью припорошил снег, а ранним утром яркое солнце било в глаза. Сезон официально еще не начался, но заядлые рыбаки уже похаживали к воде, аккуратно, не ступая на лед.

Проснувшись пораньше, Пауль как следует проверил с вечера заготовленные снасти и отправился на кухню варить кашу для кормушки. Сколько лет самому Паулю, столько же лет в его родительском доме еще дедом варилась фирменная каша для рыбалки. Отваривалось пшено до той консистенции, когда оно становилось липким, для клейкости добавлялись манная каша и ароматизаторы, обычно это были корица и мед. Если в доме этого не находилось, то клали просто щепотку ванилина. У карася или у другой рыбы очень сильно развито обоняние. Для наживки в зимний период припасался мотыль.

Рыбалка в марте более требовательна к терпению рыбаков, чем в другие месяцы, но от этого не менее интересна. Рыба была капризной, потому что с потеплением в воду попадало большее количество мути и естественного корма, который намывался в воду с землей, из-за чего стаи рассредоточивались, и рыба гуляла достаточно активно в поисках пищи.

Паулю потребовалось не менее десяти минут, чтобы добраться от дома до станции междугородней электрички. Она доставила его до моста Виттенберга, являющегося железнодорожным переездом, через который проходит транспортная линия Берлин–Галле над рекой Эльбой. У станции был установлен переход, через который можно было перейти на другую сторону моста или спуститься к воде.

Пауль, надев свой авизентовый рюкзак на плечи, спустился и прошел вдоль заледенелой воды несколько километров неторопливым шагом, отдаляясь от шума транспортного участка в сторону окрестных местных деревень, попутно изучая берег реки. Пес Август плелся сзади.

Дорога становилась все у́же, начали виднеться мостки, неприметные заливчики с подходами к ним, местечки под крутыми обрывами, кое-где виднелся сложный рельеф – именно такие места искал Пауль для рыбалки.

Пауль выбрал подходящее для себя место, с возможностью перемещения на близкие расстояния, чтобы можно было проверить поклевку в разных местах, и начал располагаться. Вода по большей части была еще скована льдом, но ближе к берегу сочилась, лед слегка продавливался, но при этом толщина его была десять или пятнадцать сантиметров. Пауль снял рюкзак у берега, достал из него ледобур и положил на землю, припорошенную снегом, а сам опустился на колени. Надев рюкзак снова на плечи, начал аккуратно продвигаться ближе к заледенелой воде и выходить на лед.

Добравшись до нужного расстояния от берега, Пауль снова снял рюкзак, на дне которого лежал рыболовный ящик, предназначенный для сиденья и хранения снастей и улова, и сел на него. Август с легким повизгиванием улегся рядом к ногам хозяина, подложив под морду массивные лапы.

Очистив лед от снега руками, он принялся ледобуром делать лунку и устанавливать миниатюрную снасть. Подготовив первое место для поклевки, Пауль более уверенно, достав из бокового кармана рюкзака вторую удочку и прихватив ледобур, перебрался в место поблизости для подготовки второй лунки.

Совсем немного прошло времени, как он заметил хороший поклев у первой лунки, возле которой он сидел на ящике, поглядывая на вторую. Пауль был в приподнятом настроении. Мартовская погода бодрила, солнце хоть и не пригревало, но радовало своим присутствием.

«Эх, благодать», – подумал Пауль, сидевший на рыбалке уже около часа, и достал из второго бокового кармана рюкзака термос с горячим кофе.

Согревшись, он огляделся по сторонам. Во второй лунке поклевка отсутствовала, и он принялся присматривать новое место.

Продолжая сидеть у первой лунки, он разглядывал берег со своей «внутренней» стороны. Поодаль, хоть он и плохо видел, заметил интересное место. Из-за нерастаявшего льда у неровной береговой линии виднелась частично затопленная конструкция, похожая на мосток, обнесенная льдом и по бокам обрамленная заледенелым гербарием.

– Подходящее место для рыбы, – проговорил Пауль сам себе вслух, подумав, что такое пространство ей наверняка пришлось бы по душе, и направился к обнаруженному месту. Август лениво побрел следом.

Опустившись на колени, Пауль принялся очищать лед от снега. Освободив для себя достаточную площадку, он решил еще захватить саму впадину, образовавшуюся в перепаде между обрывом и мостиком. Похоже было на то, что опорой для моста когда-то служили брусы лиственницы, которые или со временем, или по другой причине частично разрушились и потонули. Место затопления и уровень берега образовали бухту, в которой Пауль намерился сделать еще одну лунку.

Он подполз ближе к образовавшейся бухте. Место было защищенное от ветра, где-то лед был тонким, где-то чуть толще, а были участки, на которых сочилась вода. Пауль принялся отбрасывать руками скопившийся снег в сторону с места, защищенного от ветра, как вдруг что-то как будто мелькнуло в толще льда. Подо льдом пошла небольшая волна, вызванная перекидыванием снега в участки голой воды. Волна скрыла манящий яркий блеск, похожий на вильнувшую поверхность тела крупной рыбы, попавшейся на глаза Паулю. Он слегка наклонился. Чуть переведя вес тела вперед, заглянул сквозь нетолстый лед не сбоку, а глядя уже прямо перед собой. На его лице отразился ужас. Сквозь лед он увидел чей-то взгляд. Такой пронзающий, из самой глубины, он принадлежал девушке, чье тело было погружено в прозрачную холодную темноту. Ближе к самой поверхности, почти шаркая по внутренней стороне льда, мелькал металлический кулон, висевший на длинной цепочке, обвивающей шею девушки, играя своими движениями и ловя свет солнца, преломляя его сквозь лед и ярко поблескивая на лице Пауля.

Шарите. Апрель 2020 года

Из психиатрической больницы Шарите пропала важная пациентка – Адриана Мерч. Разумеется, для врачей все пациенты должны быть важны, но Адриана являлась дочерью чиновника, метившего на должность обер-бургомистра Берлина на предстоящих выборах. Она в последнее время шла на поправку, и родители надеялись, что наконец, после длительного лечения, дочь скоро выпишут, и она начнет нормальную жизнь вне стен учреждения.

На следующий день после пропажи Адрианы об этом уже говорил весь город. Было написано четыре заявления в полицию. Первое заявление – об исчезновении пациентки – написал главный врач больницы, три других написала семья Мерч. Одно было о пропаже дочери, второе – по обвинению больницы в том, что, находясь на лечении, их дочь пропала, и еще одно – с обвинением персонала больницы в передаче информации прессе.

Местные тележурналисты оккупировали здание больницы и дом семьи Мерч. Уже никто не скрывал и не сомневался в том, что пропавшая девушка, лежавшая несколько лет в психиатрической больнице, и есть дочь местного конгрессмена. Фотографии Адрианы, громкие заголовки – весь инфомир заговорил о ее исчезновении.

На домашний телефон Мерчей постоянно поступали звонки. Звонили волонтеры, просто знакомые – сказать слова поддержки, репортеры, друзья, друзья друзей, школьные друзья, адвокаты и, наконец, частные детективы.

Тысячи волонтеров обходили город и его окрестности. Все искали Адриану Мерч. По Берлину были развешаны ее фотографии, по радио и телевизору бесперебойно раздавались оповещения о поисках, отчеты об изученных волонтерами километрах, у всех была эта новость на слуху.

Целый месяц ушел у полиции на то, чтобы опросить семью Адрианы и персонал больницы, а также на организацию обысков, но все это не дало результатов.

Отчаяние в семье Мерч было колоссальным. Мать, уже переставшая рыдать после месяца безуспешных поисков, часами сидела в комнате дочери. Исхудавшая, будто лишенная навсегда дара речи, она сидела то у кровати, то за столом, то возле окна в зашторенном полумраке, опустив голову на скрещенные руки, лежавшие на подоконнике. Она перестала походить на себя, и Богу только известно, что происходило у нее внутри. Будучи всю жизнь женой политика, официальной персоной, она привыкла хранить имидж семьи, и поэтому на людях она держалась более чем достойно. И, зная положение мужа, существовала так, будто бы не разделяла с ним горе, а тихо несла траур где-то внутри себя.

Но глава семьи сам был подавлен и, положив все силы на поиски дочери как официальное лицо при содействии полиции, журналистов, стал мыслить как муж и отец. Без привлечения лишнего внимания, даже не предупреждая жену воскресным утром, герр Мерч вышел из дома через главный вход. Само по себе это было уже странно, ведь семья избегала внимания и предпочитала оставаться в тени, не давая никаких комментариев. Выйдя, Мерч направился в сторону стаи журналистов, обосновавшихся на другой стороне улицы, в окрестностях небольшого парка, и разбивших там почти что лагерь, сменяя друг друга, не прекращая следить и охотиться за свежими новостями. Подойдя вплотную и став участником лагеря репортеров, Мерч еще несколько секунд оставался незамеченным, как вдруг один из газетчиков, привлекая внимание других и доставая микрофон из поясной сумки, с широко распахнутыми от удивления глазами подскочил к политику и горячо залепетал:

– Герр Мерч!

Большинство журналюг, прежде сидевших на раскладных стульях с сигаретами в зубах и попивающих кофе из крышек термосов, выбросили сигареты, оставили кофе и окружили неожиданную персону, появившуюся по их сторону баррикады. Один из операторов поставил камеру на штатив и установил фокус. Все внимание было приковано к Мерчу.

Оставаясь статным, красиво одетым мужчиной, Мерч выглядел не столь свежо, как обычно. Легкая щетина обрамляла лицо, волосы то ли от ветра, то ли от забывчивости обладателя, лежали неопрятно. Май выдался холодным. Резкие порывы ледяного ветра не давали виднеющемуся солнцу прогреть землю и воздух, поэтому все продолжали носить пальто. Мерч был не исключением. Он стоял перед журналистами в темно-синем костюме с черной рубашкой и надетым сверху шерстяным черным пальто, застегнутым на одну пуговицу.

– Я могу говорить? – спросил Мерч у стоявшего ближе к нему репортера с неподдельным доверием, что вызвало удивление у всех.

Мерч вышел к ним не как деятель или политик, а как гражданин. Отец, который ищет свою дочь и не знает, что ему делать и где искать помощи. Он решился на публичное выступление.

– «Здравствуйте, меня зовут Франк Мерч, и я житель этого города, гражданин этой страны. В моей семье случилось горе. Мы не знаем, жива наша дочь или нет, где она сейчас и кто находится рядом с ней, но именно это незнание уже является большой трагедией. Я призываю всех людей, кто что-нибудь видел или обладает какой-либо информацией, я абсолютно всех прошу о помощи. Если вы сейчас слышите это сообщение и ваши дети где-то поблизости, если они рядом, вы их видите или держите за руку – это большое счастье. Чужих детей не бывает. И они – дети, именно поэтому им нужна наша помощь. Как вы знаете, и я это подтверждаю, Адриана больна. Она страдает душевным заболеванием, и ее нахождение в клинике было вынужденной мерой, на которую мы пошли с ее матерью, чтобы помочь ей. Мы ее очень любим. Если исчезновение Адрианы связано каким-либо образом с моей деятельностью в канун выборов, то я прошу связаться со мной. Я готов уступить свое место и снять свою кандидатуру с баллотирования на должность мэра этого города, – Мерч достал из нагрудного кармана фотографию дочери, поместил ее перед объективом и произнес: – Адриана, мы с мамой ждем тебя дома».

Он закончил. Пожав руку репортеру, обвел взглядом окружающих. Все стояли неподвижно, молча. Речь отца, просившего о помощи, тронула людей.

– Господа, прошу не устраивать из этого шоу, – направляясь в сторону дома, уважительно произнес Мерч.

К репортерам никто не относился с почтением, их, скорее, считают ишаками, но уж никак не господами.

А что остается человеку, когда тот в отчаянье? Отчаявшиеся люди, до этого не верящие ни во что, начинают верить, просить помощи и подавать милостыню.

Тот журналист, которому Мерч пожал руку, был не последним человеком в городе в журналистской связке. Франц Бебель – журналист французского происхождения, работал долгое время в издании The Insider, занимающИмся журналистскими расследованиями. Издание являлось авторитетным, так как на основе журналистских расследований заводили не одно уголовное дело. Источники журналистов имеют доступ к полицейским базам, к архивам Интерпола и к данным Главного разведывательного управления.

В тот же вечер воскресенья издание выпустило обращение Мерча, а также под руководством Бебеля началось новое журналистское расследование. Бебель принялся собирать материал. Он ничего не знал о семье Мерч и исчезновении Адрианы, потому что в тот момент, когда все произошло, был во Франции и готовил громкую статью об убийствах беженцев, организовавших митинг против влияния ФРГ на французскую республику. И то, что он оказался в воскресенье утром у дома Мерчей, было чистой случайностью. Он приехал договариваться с оператором, потому что история с беженцами обрела интересный поворот, и Бебель метил не просто на статью, а на репортаж.

Как только Бебель начал собирать информацию о трагедии Мерчей, его поразило, что весь город говорил об исчезновении девушки, но никто не говорил ничего о ней самой. Будто до самого исчезновения ее не существовало и ее никто не знал. Франц стал составлять на Адриану досье. Досье оказалось весьма скудным, хотя и в нем, на взгляд Бебеля, были интересные факты, за которые можно уцепиться, но журналист не привык довольствоваться малым и понял, что ему необходимо поговорить с семьей девушки.

Первое, с чего начал Бебель, – связался с Мерчем на следующее же утро после выхода репортажа. Набрав номер, он долго слушал гудки, как вдруг кто-то поднял трубку, но не произнес ни слова.

– Мистер Мерч?! – вопросительно произнес репортер.

– Да, это я, – прозвучал совершенно незаинтересованно голос мужчины.

– Добрый день. Вас беспокоит Франц Бебель, я журналист… – и тут прозвучал глубокий выдох разочарования Мерча.

– Я попросил бы не связываться со мной… – начал Мерч, но Бебель был к этому готов. Он не отступил, а начал говорить намного быстрее, зная, что его время ограниченно:

– Мистер Мерч, я занимался вашим личным обращением, я журналист из «The Insider». На мой взгляд, сейчас необходимо начинать журналистское расследование.

– Наша семья благодарна, что вы предали огласке мое обращение, но мы не сотрудничаем с детективами и журналистами. Делом занимается полиция. Всего доброго.

Раздались гудки. Бебель положил трубку. Так, значит, просто со словами к Мерчам не подкопаться, нужно сначала что-то нарыть. Он узнал, в какой школе училась Адриана, примерно обозначил круг ее общения и вышел на бывшего возлюбленного девушки Эриха Вебера. Но он понимал, что все это было в жизни Адрианы слишком давно, и нужно искать что-то из недавнего. И это – больница.

Но попасть в больницу журналисту, чтобы что-то вынюхать, – задача не из простых. «Но смотря, как к этому подойти», – подумал авантюрный Бебель.

Утром следующего дня в больнице Шарите в кабинете главного врача раздался телефонный звонок.

В больнице Шарите происходило немало странных вещей. Безусловно, туда попадали действительно душевнобольные люди, которым нужна помощь. В первую очередь, это была весьма почитаемая больница – во многом благодаря ее основателям, действительно зарекомендовавшим данное учреждение с очень хорошей стороны. Но в том числе благодаря и другим личностям. К слову сказать, главный врач больницы был сговорчивым человеком. Например, Адриана не случайно попала туда, ее нахождение скрывалось, в официальных документах она никогда не числилась.

За годы ведения дел нынешним руководством случалось многое. Дети публичных людей скрывались от правосудия, сами публичные люди «очищали кровь» и вместе с ней опустошали кошельки. Уикенд в больнице, на «особом присмотре» при полной конфиденциальности, обходился господам недешево. Богатые люди, с обожанием относящиеся к своим любовницам, приводили их к главному врачу как к семейному психологу, где тот решал многие вопросы, избавляя клиентов от лишних хлопот, а более неугодные, уже бывшие любовницы, помещались в казенные стены надолго, чтобы оградить от своего присутствия вновь воссоединенную счастливую семью и возможно компрометирующего лепета.

Любую проблему можно было решить в стенах данного учреждения. Продавались нужные справки, подделывались документы, давались ложные показания и, страшно представить, но когда возникала потребность, то люди просто уничтожались. Как, что именно и кто именно это делал, неизвестно, но было ясно одно: больница Шарите считалась одной из лучших и пользовалась авторитетом, и, к слову, определение действительно больного человека, нуждающегося в помощи, в эту больницу считалось большой удачей. Больница была на хорошем счету у города, впрочем, понятно, по какой именно причине, и хорошо финансировалась.

– Дер Артс (от нем. Der Arzt – доктор), добрый день. Вас беспокоит некое лицо, я звоню по одному личному вопросу, могли бы вы уделить мне немного своего драгоценного времени? – многообещающе произнес звонивший.

– Здравствуйте, представьтесь, пожалуйста, – легко, на эмоциональном подъеме ответил доктор.

– Доктор, не думал, что у вас есть проблемы со слухом, – с ноткой сарказма последовал ответ, и, не останавливаясь, звонящий добавил: – Я представился. Я – некое лицо.

– Что конкретно вам угодно? – более серьезно спросил врач.

– Доктор, и это я уже сказал: я по личному вопросу, – размеренно ответил его собеседник. – Если вы привыкли первым задавать вопросы и занимать, так сказать, лидирующие позиции, то я предлагаю вам самостоятельно выбрать время.

Доктор понимал, что звонят на его личный номер и разговаривать с ним так может далеко не каждый.

Сохраняя спокойствие, он осторожно передвинул указательный палец правой руки с письменного стола на панель управления стационарного телефона и нажал кнопку «aufschreiben» (от нем. «записать»). Запись телефонного разговора началась.

– Уважаемый, давайте поговорим по телефону. У меня сейчас завал на работе, много пациентов и совершенно нет ни одной свободной минуты. Как вы сказали и были правы, время драгоценно, – улыбаясь, произнес доктор .

– Понимаю. Мне удобно на самом деле и по телефону, ни в коем случае не хотел вас отвлекать от важных дел. Знаю, что там творится у вас в больнице. Психи не убывают, а только прибывают. Просто переживал, что разговаривать на такую тему по телефону вам не захочется… ну что ж, вы были слишком убедительны, и я, пожалуй, перейду к делу. Я назову сейчас вам одно имя, и вы мне дадите свое экспертное мнение, а то вдруг я и телефоном-то ошибся, – очень весело сказал звонящий.

Доктор насторожился, но ровным тоном процедил:

– Я вас слушаю.

– Роуз Беккер.

Резким движением доктор нажал «zu loschen» (от немец. «стереть»).

– Что вам нужно? – встревоженно спросил врач.

– Лишь встретиться с вами, доктор, поделиться своими переживаниями по поводу того, что мне стало известно, и попросить помощи, а то меня все чаще и чаще стали посещать мысли о том, что алчность творит в этом мире большие чудеса. Образование – платное, медицина – платная, интернет – платный, еда – платная, проезд – платный, одежда – платная, но при этом счастье все равно не заключено в деньгах, продолжают утверждать учителя, врачи, признанные гении, модельеры и дизайнеры. Мне кажется, я совсем уже запутался, доктор, мне нужна ваша помощь, вы так не думаете? – спокойно обратился к доктору шантажист.

– Завтра в одиннадцать в моем кабинете. Я предупрежу, что вы ко мне, и вас пропустят, – коротко и сухо произнес доктор и положил трубку.

Глава 1.

Роуз. Май 2018 года.

Роуз Беккер. Что о ней можно вообще сказать? Личность совершенно непримечательная, чистокровная немка двадцати пяти лет, с хорошей фигурой и белокурыми кучерявыми волосами. Работала в больнице Шарите длительное время официально на должности медицинской сестры, была вхожа в число лиц, приближенных к доктору, которые помогали ему проворачивать, так сказать, дополнительные услуги за определенную плату. Все было хорошо, всех все устраивало, пока не появилось одно «но». В больницу угодил сын правящего бургомистра Берлина, главы исполнительной власти, Йохан. Парень сам по себе был неплохой в детстве, но к восемнадцати папин авторитет, вседозволенность и большие деньги испортили когда-то прилежного мальчика и превратили в неуправляемого монстра, да еще и ввязавшегося в компанию таких же «сынков». Все это делало свое дело. В больницу он угодил вместе со своим другом. Друг был не из столь обеспеченной семьи, но отец Йохана решил «подтереть» и за ним, но вовсе не из-за человеколюбия и сострадания, а чтобы парень был под присмотром и ничего лишнего не взболтнул.

На вилле Йохана, подаренной ему на восемнадцатилетие родителями и находящейся в пригороде, проходила тусовка. Все начиналось достаточно прилично, но в середине вечера появились запрещенные препараты, а позже закончился алкоголь, за которым, собственно, и отправились Йохан с другом, будучи хорошо выпившими и под кайфом. До супермаркета ребята не доехали, потому что сбили насмерть девушку, совершавшую, по всей вероятности, вечернюю пробежку по обочине злосчастной дороги, по которой мчались двое ублюдков. По иронии судьбы на обоих подонках не было ни царапины, и если друг Йохана хотя бы чуть-чуть понимал, что произошло, то сам Йохан просто лежал на обочине и, веселясь, делал себе очередную дорожку.

А далее по известной схеме. Приехали сотрудники полиции, узнали «знаменитого» сынка, и дело дальше не пошло. Труп девушки перевезли на другой участок дороги и признали ее сбитой неизвестным лицом или группой лиц, скрывшимися после происшествия. Разбитую Феррари Йохана отогнали в частный ремонт, а самого Йохана с другом забрал отец и отвез в больницу Шарите до тех пор, пока дело не замнется. Отец сына навестил, когда тот, по убеждению врача, был кристально трезв. В палате они находились один на один, но отцу захотелось поскорее выйти. Ему казалось, что он воспитывал совершенно другого ребенка. Как отец, мужчина презирал себя за то, что воспитал такого отпрыска, как премьер-министр земель Берлина – боялся потери доверия своих избирателей с того самого дня, как произошла авария. Йохан даже расплакался под натиском отца с взыванием к совести.

Но, как стало известно позже, слезы эти появились точно не от раскаяния, и жалко Йохану было, очевидно, только одного себя, что нескоро он сможет покинуть «эту дыру».

Вечером того же дня Йохан со своим другом сидели в палате и ждали ужин. Еду им принесла та самая Роуз Беккер, оставшаяся дежурить в ту ночь. Медицинская сестра пришлась по вкусу Йохану, и ночью с другом они пробрались в дежурный покой, где жестоко избили и изнасиловали бедняжку.

Униженная и оскорбленная, Роуз Беккер знала, чей это сын, но просто так оставлять она этого не желала. Главный врач с подчиненной точек соприкосновения в интересах уже не нашли. Последовало увольнение. Роуз Беккер стала представлять собой бомбу замедленного действия, и все было бы хорошо, если бы она сначала пошла к репортерам со скандальной историей, а потом звонила отцу Йохана с угрозами. Но она все сделала наоборот. Да, дети могут совершать ужасные поступки, да, родителям может быть за них стыдно вплоть до презрения, но они останутся для родителей детьми. Слушать угрозы и нравоучения со стороны девицы действующий премьер-министр был не готов. Она сама смоделировала все то, что с ней происходило далее, позвонив ему с угрозами и сказав, что следующий ее шаг – это поход к представителям прессы.

Представители прессы сами вышли на нее, и нужно отметить ушлость и этих тоже: до того как Роуз Беккер упекли в психиатрическую лечебницу в Дюссельдорфе и закололи препаратами, она успела им поведать всю историю от причин попадания Йохана в больницу Шарите до ее избиения и изнасилования. Интервью было успешно записано на диктофон, а потом продано в «The Insider» под грифом «абсолютно секретно» на тот случай, когда будут приближаться выборы и потребуется компромат. Всем же известно, что такие события сопровождаются битвой и выигрывает тот, у кого больше денег, и как может пригодиться материальчик на первую полосу. Да и вообще пресса и власть всегда были неразделимы друг с другом. У тех и у других есть ниточки, за которые можно дергать и получать желаемое.

Таким образом, Франц Бебель попал в больницу Шарите и сразу же обозначил перед врачом, что он хочет от него.

Франц. 15 мая 2020 года.

Они вместе вышли из кабинета и направились в бывшую, опечатанную полицией, палату Адрианы.

Отворилась дверь. В нос Франца Бебеля ударил спертый запах. Невыносимая духота! В комнате было прибрано, ощущалось спокойствие, или даже не спокойствие, а отсутствие жизни, движения. В палате было мало света, один луч солнца, пробравшись сквозь щель, созданную неплотно зашторенными занавесками, по диагонали к полу подсвечивал частички пыли, танцующие в воздухе. И все чувство умиротворения, кажущееся раньше, пропадало. Доктор зашел следом за Бебелем.

– Не стоит, доктор, я справлюсь сам, – твердо сказал Бебель.

И недовольный врач попятился назад, а потом и вовсе закрыл за собой дверь. Бебель остался в палате один.

Франц подошел к окну и раздвинул шторы, чтобы комната наполнилась светом. Окно выходило на сад. «Отличный вид», – подумал Бебель.

Сначала он просто обошел палату. Она была небольшой. Никаких лишних предметов интерьера, да и личных вещей Адрианы было немного. Он подошел к полке, на которой лежали книги, журналы, одна тетрадь, и стал перебирать листы книг, бегло просматривать записи в тетради. Дальше – стол со всеми встроенными шкафами. Но и там ему не удалось ничего найти. Он заглянул под кровать, под матрас, прощупал подушку – ничего. В шкафу с одеждой он тщательно перебирал каждый лоскут. Бебель не знал, что он ищет, но что-то быть должно. Когда вещей практически не осталось, он с досадой огляделся. «Как же так? Ни одной зацепки. Просто ни одной». Он пошел к выходу, еще раз через плечо оглядел комнату и внутри себя произнес: «Мимо, Бебель, мимо».

Подойдя вплотную к двери, он уперся взглядом в свое же отражение в зеркале, висящем на двери. Глядя в зеркало, можно было увидеть окно и то, что за ним происходило. Бебель ухмыльнулся, подошел еще раз к окну, оглядел виднеющуюся территорию больницы. Франц собрался уходить, но, стоя теперь уже у окна, посмотрел напоследок в зеркало. «Ну, не всегда ты и прав, Бебель, ничего нет», – смеялся он сам над своей неудачей. И, состроив себе гримасу в зеркале, склонил голову к правому плечу. На зеркало попали лучи солнца. Стало заметно, что зеркало просвечивает – какая-то надпись прямоугольником появилась на тени, отбрасываемой им. Бебель подошел к зеркалу, предвкушая сладость удачи, но особо не радуясь, чтобы не разочароваться. Он просунул руку между зеркалом и дверью. Удача ему улыбнулась!

– Доктор! – ворвался Бебель в кабинет главного врача.

Врач, не отрываясь от своих дел, – он сидел за столом и что-то писал, – не поднимая головы, спросил:

– Вы закончили?

– Да, будьте добры показать мне журналы, где вы ведете записи с именами пациентов больницы, – очень торопливо, проходя через вытянутый кабинет врача к его столу, сказал Бебель.

– Хорошо, сейчас. И надеюсь, на этом мы будем квиты, – посмотрев на Бебеля, сказал врач.

– Посмотрим, доктор, посмотрим, – поторапливая врача всем видом, отозвался Бебель.

Врач встал, обошел кресло справа и приблизился к полкам, похожим на библиотечные. Начав поднимать руку, помедлил:

– За последний год подойдет?

– За три, – ответил Бебель.

Достав три журнала, он подошел к Бебелю и протянул их ему. Бебель тут же жадно хотел было взять журналы, но почувствовал сопротивление. Врач продолжал держать их. Заглянув Бебелю прямо в глаза, он искренне произнес:

– Я вас очень прошу, верните их мне.

– Хорошо, док, – честно пообещал Бебель.

Он направился с добычей домой. Его квартирка-студия находилась на окраине Берлина. Она была настолько мала, что велосипед, которым Франц любил пользоваться летом, размещался на стене. Балкон тоже имелся, но Франц никогда не выходил на него, а курил прямо в квартире возле балкона, приоткрыв дверь. Он боялся высоты. Дома никогда не было еды, но зато стояла кофе-машина и хранился запас сигарет. Когда коллеги смеялись над ним по этому поводу, он говорил: «Зато меня дома ничего не отвлекает, и я могу там работать, а не приходить, чтобы поесть». Самое главное, что было у Бебеля в квартире, – это его рабочий стол, за ним он проводил все свободное время.

Придя домой, он начал искать. Страница за страницей он пролистывал журналы, просматривая имена пациентов. Он просидел до поздней ночи. Из трех журналов ему удалось выделить четыре имени.

Глава 2.

Адриана Мерч родилась в Берлине. В обеспеченной семье. Папа был местным политиком, статным мужчиной пятидесяти лет, мама – необыкновенно красивой, на двадцать лет младше своего супруга женщиной, немного капризной, своенравной, но при этом имела хорошее воспитание и умела держаться на публике, что, безусловно, поддерживало имидж супруга. Они были красивой парой. Он налюбоваться не мог своей прекрасной женой, с удовольствием выполнял ее капризы, желая взамен видеть ее улыбку и горящие глаза. А она отличалась терпением и снисходительностью. У мужа была достаточно нервная работа, поэтому ей часто приходилось его успокаивать, приободрять, выслушивать сквернословия и оставаться в постели по ночам одной, пока муж работал в кабинете.

Адриана появилась на свет прекрасным летним деньком. Младенческий плач раздался в палате и врезался в сердце женщины. Малышку закутали в одеяло и протянули матери. Дрожащими руками она прижала свою крошку, своего маленького ангела к себе. В ней не было того, что отличало многих новорожденных: синеватого оттенка кожи, сморщенного лица и мутноватых глаз. Оказавшись в руках мамы, девочка смотрела на нее ясными глазами темно-синего цвета, личико было ровным и гладким, кожа розовой, и от малышки исходило необыкновенное спокойствие. Молодая мама не могла оторвать взгляда от своей милой доченьки.

Женщина радовалась тому, как супруг начал перераспределять приоритеты, более ответственно подходить к планированию времени и разделять дела по степени важности, экономить и освобождать драгоценные минуты для семьи. Счастливая мама любовалась, глядя, как муж ловко меняет подгузники, утюжит одежду дочери, купает малышку и с каким удовольствием гуляет и занимается с ней. Девочка росла здоровой и счастливой на глазах своих родителей, детство ее было безоблачным. Ей покупались все игрушки, на которые она показывала пальчиком, даже если это была пятая одинаковая кукла.

К трем годам Адриана перестала воспринимать слово «нет». На «нет» у нее срабатывала одна и та же реакция – слезы и устойчивый крик. Она кричала: «Да! Да! Да!», не слушая родителей, притопывая ножками и стуча ручками вдоль туловища. И папа сразу же бежал выполнять любую ее прихоть. Конфеты вместо ужина, просмотр мультиков вместо занятий в школе раннего развития, полный шкаф платьев, которые дочка не успевала надевать, потому что вырастала быстрее. Папа приносил ей домой хомячков, попугайчиков и котят, чтобы порадовать любимую принцессу. А в четыре года у Адрианы появились мобильный телефон, планшет и первые сережки-гвоздики с бриллиантами, которые папа подарил ей на Рождество. Одного похода в детский сад, где Адриане не понравилось, хватило, чтобы они с папой решили: ходить туда незачем… Папа души не чаял в долгожданном ребенке и ни в чем не мог отказать ей. Адриана купалась в роскоши.

Эрих. Май 2016 года.

Когда ей исполнилось тринадцать лет, она влюбилась. Его звали Эрих, и он был на четыре года старше. Высокий, спортивного телосложения, блондин с челкой, спадающей на левый висок, белоснежная улыбка – все это заставляло ее светиться. Эрих заезжал по утрам за ней на стареньком мерине и отвозил в школу, а иногда они ехали к нему домой, и это случалось намного чаще. Эрих был совсем другим, не таким, как парни, что приходили в дом Адрианы со своими родителями, – коллегами или друзьями отца. Он был из неблагополучной семьи. Он не учился в школе, подрабатывал в мастерской по ремонту мотоциклов, проводил время в большой компании друзей, и они «зависали» в кофешопах – заведениях, где продают марихуану. Для Адрианы все, что связано с Эрихом, было новым, интересным, манящим. Она надевала утром школьную форму, складывала в рюкзак джинсовую юбку, колготки в сетку, грубые кожаные ботинки, кроп-топ и обязательно черный карандаш для глаз. Спускаясь из своей комнаты в прихожую, она говорила маме:

– Пока, мамочка!

– До вечера, милая, – мама провожала ее, нежно улыбаясь и закрывая за ней дверь.

Адриана проходила два соседних дома, заворачивала за третий и, прячась там за мусорными баками, переодевалась, подводила глаза черным, распускала волосы и проходила еще квартал, где ее ждал Эрих. «Веселье начинается!» – процеживал он сквозь улыбку, целуя ее в губы. Они ехали на огромной скорости из района, где жила семья Адрианы, с красивыми домами и дорогущими машинами, стоящими возле них, в совершенную противоположность. Она была самая счастливая на свете! Она умела особенно чутко ощущать и пропускать себя через это необыкновенное блаженство. Такой же счастливой она ощущала себя все пять месяцев с Эрихом: во время их первого поцелуя, секса, косяка. Она растворялась. Она любила.

Как ни странно, но Адриане удавалось скрывать все от родителей. Эти переодевания, выдумки на вопрос «Как в школе?» и подозрительно нежная Адриана по вечерам за ужином с родителями не наводили их ни на одну плохую мысль.

Родители узнали о том, что в жизни дочери произошли глобальные перемены только после того, как им домой позвонили из школы. Ужас, который пришлось тогда пережить маме Адрианы, считавшей свою семью эталоном, а затем и папе, готовившему в то время кампанию к выборам обер-бургомистра, можно было бы сравнить с крушением авиалайнера, на котором, как казалось старшим Мерчам, семья направлялась в светлое, прекрасное будущее.

Вернувшись домой после разговора с классным руководителем, уставшая мама Адрианы поднялась по лестнице дома и медленно подошла к закрытой двери, ведущей в комнату дочери. Ее мучила сильная головная боль, в области висков пекло, и она, положив ладонь на ручку двери, сделала глубокий вдох, прежде чем отворить ее. Она ощущала страх внутри себя, страх за то, что все услышанное о ее любимом ребенке подтвердится, что она увидит или найдет то, что уже не сможет развидеть, и ее мир в эту секунду рухнет. Выдох был таким глубоким, что высвободил у женщины место для новых сил, пришедших к ней с новым вздохом, и она фурией ворвалась в комнату. Здесь царил идеальный порядок, вещи все сложены, кровать заправлена, ни одного предмета не на своем месте. Притворный порядок, которому она уже не верила, ища и предполагая, что гниль, отравляющая их жизни, спрятана где-то совсем рядом. Женщина в порыве начала открывать шкафы, вырывать ящики из ниш, вытряхивать сумки дочери, вываливая вещи на пол, крушить и разбивать все, что попадалось на пути.

Неконтролируемая злоба управляла ей, словно кукловод марионеткой! Мысли в голове сменялись с предательских, наполненных дикой яростью к дочери, на горестные, с нотами сожаления о разрушенной картинке их семьи. Стыд, страх – весь этот сумбур будто руководил ее телом, и она испытывала не только душевную, но и физическую боль, ломоту, словно не она крушила все вокруг, а ее тело разбивалось, ударяясь о находящиеся вокруг предметы. Когда ломать и разбивать вокруг было уже нечего, обессиленная мать, как будто очнувшись от кошмара, осмотрелась. Вокруг – сплошной хаос, такой же она сейчас видела и свою жизнь, которую с трепетом всегда хранила. Она опустилась на колени и злость вылилась в бессилие, а непонимание в плач. Позже, когда слез уже не осталось, в раскиданных вещах она нашла пакетик с остатками какого-то вещества, напоминающего траву, вызывающее нижнее белье, которое раньше она не видела у дочери, рваные колготки в сетку, неполную пачку сигарет и самое ценное – личный дневник дочери. В другой ситуации она не прикоснулась бы к чужим записям, но сейчас она, задыхаясь, приступила к чтению. На полях каждой страницы было написано: «Erich». Блокнот в 120 страниц был исписан почти полностью старательным почерком дочери. Она описывала их знакомство, его глаза, губы, руки, то, как впервые пошли гулять… Она описывала все: секс, наркотики, даже запах машинного масла в его мастерской, где они часто занимались сексом, был описан крайне аппетитно. Она любила этот запах, от него всегда пахло именно им – машинным маслом и мазутом. Там было описание вещей, которые даже взрослой женщине были непонятны. Дочь описывала любовь со стороны Эриха к ней, но также и жестокость, и насилие, и боль, а затем снова любовь.

– Какой ужас! Подонок! Мразь! – вырывалось то и дело у женщины.

Дочитывать до конца сил не было, материнское сердце разрывалось. Волосы у лица стали влажными, прилипая к мокрым от слез скулам. Растрепанная, обессиленная, эмоционально опустошенная, мать опустилась на пол посреди разбитой фарфоровой вазы и раскиданной по всей комнате одежды. Мозг не справлялся с ударом. Она впала в печаль – на ярость и гнев сил больше не осталось, она выдохлась и ощущала лишь боль.

Она позвонила мужу и попросила приехать домой.

На отце Адрианы не было лица. Он не смог сдержать слез, видя, как страдает любимая жена, и от собственного бессилия, охватившего его при осознании того, как он, богатый, успешный, должностное лицо, уважаемый человек на работе, привыкший все держать под контролем, проглядел и допустил, чтобы в жизни его семьи стряслось такое?! Мужчина впервые за долгое время ощутил неважность, отстраненность от уймы вопросов и проблем, с которыми ему приходилось сталкиваться на работе ежедневно, и погрузился в то, чем поделилась с ним супруга. Он недоумевал. Обида, злость на себя за то, как у него под носом, в его собственном доме, мире, который он идеально выстроил, как ему казалось, могло стрястись такое! У него в голове была куча мыслей и домыслов, но он молчал, боясь вступить в диалог с женой и скатиться до обвинений. От возникшего непонимания, невысказанности, неверия, нервозности и молчания в доме повисло напряжение. Ему захотелось остаться наедине со своими мыслями, сбавить градус собственного накала и не свалить все на жену. До вечера он провел время в своем кабинете.

Вечером Адриана робко зашла в дом. Мама накрывала ужин, отец был рядом, за столом. Услышав, что пришла дочь, Мерч сжал до боли кулаки, лежавшие на столе.

– Привет! – улыбаясь, звонко произнесла Адриана, проходя мимо кухни и направляясь к лестнице.

Отец, услышав такой родной, нежный голос дочери, разжал кулаки. В душе у него содрогнулась каждая струна, пройдя словно током от кончиков волос до пят и обратно пробежав холодком, покрыв все тело рябью… Его девочка, его любимая малышка… Как она могла поступить так со всем тем, что он делал для нее?

– Адриана, подойди, пожалуйста, к нам, – строго произнесла мать.

Адриана впервые услышав в голосе мамы такую интонацию, беспрекословно подошла.

Мама встретила ее на пороге тяжелым взглядом, отец так же поднял глаза и уставился на дочь. В воздухе повисло молчание, они пристально, не сговариваясь, смотрели на нее, будто желая заглянуть ей внутрь, сквозь нее. Они хотели понять: почему? Почему?! И не находили ответа…

– Адриана, где ты была? – стальным голосом произнес отец.

– В школе, папа, – уверенно ответила она.

Отец растерялся. Его, его Адриана вот так вот уверенно, не моргнув и глазом, не станет обманывать своего папу.

Мать подошла к Адриане и схватила за школьный пиджак:

– Отвечай нам правду, Адриана! – прокричала она.

Адриана сменилась в лице, такой родители еще ее не видели. Пропало ее привычное детское милое выражение, уголки губ опустились, в глазах не было ни растерянности, ни вины, ни стыда. Ничего. Она, наоборот, остервенела. Мама не ослабляла хватку. А вот отец не верил своим глазам. Что происходит с его малышкой? Разве это она?.. Нет, этого не может быть! Она… его дочь не такая… Мать тряхнула Адриану еще раз:

– Где ты была?

Адриана вырвалась из ее рук и с неимоверной скоростью направилась к двери дома. Она успела выбежать до того, как отец встал из-за стола, хотя его реакция тоже была мгновенной.

Мать выбежала следом, но Адриана скрылась среди домов. К дверям подошел отец. Плечи жены вздрагивали. Он спокойно произнес: «Милая, зайди в дом». Жена замерла на секунду, но он видел – истерика накрывает ее. «Милая?» – вопросительно произнес он. Разведя руки, она обернулась и посмотрела на мужа.

– Зайди в дом! – уверенно и спокойно настоял он.

– Но…

Он оборвал ее возмущенное возражение не своим голосом:

– Я сказал, зайди в дом, сейчас же! – решительно, приказным тоном сказал он.

Она резко перестала реветь и послушно, будто солдат, вошла, закрыв за собой дверь.

– Она не будет себя так с нами вести, и мы не побежим за ней, потакая ее капризам. Хватит, доигрались уже. Мы воспитали себе врага, – уверенно сказал он.

Жена едва заметно мотнула головой, как делает человек, который не расслышал сказанное. Еще бы, в его словах сквозила жестокость по отношению к дочери, которую раньше она не слышала.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Узнаешь.

Он подошел к бару и быстро, отрывистыми движениями закатал себе рукава рубашки, открыл дверцу, налил в стакан бренди и залпом опустошил. Жена, как окаменевшая, стояла и молча наблюдала за ним. Не отрывала глаз от бокала из бара, предназначенного только для гостей, и непьющего мужа. Тот спокойно поставил бокал на стол, погладил приятно холодную полированную поверхность широкой ладонью.

– Дорогая, поднимись, пожалуйста, к Адриане в комнату и прибери там все, выкинь осколки и сложи все вещи, а ее личный дневник, нижнее белье и пакетик с травкой сложи в пакет и принеси в мой кабинет, – он произнес это спокойно, подходя к ней. Теплой рукой он провел по ее щеке и нежно проговорил: – Пожалуйста, не плачь больше, все будет хорошо. Ты меня поняла? – на вопросе он убедительно прибавил интонацию в сторону утверждения. Жена медленно кивнула. Мерч направился к лестнице.

Пользоваться своим положением было не в его правилах, да и не было необходимости, он добивался всего умом и не прибегал к хитрости, хотя это была и редкость в политике, но ему удавалось, и в этом заключался его успех. Сегодня он решил сделать исключение из правил.

Вскоре жена, постучавшись, вошла в кабинет и кротко положила то, что он просил, на стол.

– Милая, отправляйся в постель, я останусь тут, нужно поработать.

Она молча вышла из кабинета.

Когда за женой закрылась дверь, он поднял трубку телефона и набрал номер из своей записной книжки, лежавшей на столе. Звонок был адресован местному прокурору, давнему приятелю семьи, естественно, с просьбой сохранения всей ситуации в полной конфиденциальности.

Утром следующего дня участковому и двоим его помощникам удалось поймать Эриха Вебера по имени и месту подработки, указанными отцом Адрианы и вычитанными им же в дневнике дочери. Они задержали его на месте работы, под предлогом подозрения в сбыте наркотиков. При обыске в его бардачке был найден пакетик марихуаны, употребление которой запрещалось вне кофешопов. Там же вместе с Вебером была найдена Адриана. По договоренности молодые люди были доставлены к прокурору. Возле кабинета Адриана заметила отца с матерью. Когда их подвели ближе, Адриана позвала отца.

– Адриана, будь хорошей девочкой, посиди здесь с мамой, – мягко сказал отец.

– Папочка, я тебя умоляю, помоги Эриху, я люблю его, он ни в чем не виноват! – заплаканная, вся в слезах, умоляюще простонала она.

Отец взглянул на дочь и, прошагав мимо, зашел в кабинет прокурора вслед за Вебером.

Адриана опустилась рядом с матерью на стул и, рыдая взахлеб, склонила голову ей на плечо. Мать смягчилась.

Прошло 40 минут. Адриана плакала то в голос, то тише, чуть унявшись, лишь дергаясь в редкой судороге, и, словно опять поймав себя на страшной мысли об их с Эрихом будущем, а, может, и наоборот, вспомнив какой-то счастливый их совместный момент, переходила на истерику. Мать держала ее за руку и никак не могла согреть своей ладонью. Рука Адрианы была ледяной, а от всего тела передавалась легкая дрожь.

Дверь открылась, на пороге показался отец.

– А где Эрих? Пап, где Эрих? – обеспокоенно спрашивала Адриана, встрепенувшись и подняв склоненную голову с плеча матери.

– Пойдем! – отрезал отец и, окинув взглядом дочь с супругой, прошел мимо, ожидая, что они последуют за ним. Губы мужчины были сжаты, скулы напряжены, брови сведены, прорисовывая межбровный залом.

– Я без него никуда не пойду! – расходилась все громче Адриана. Увидев решительность отца, она направилась к двери, за которой находился Вебер, и стала кричать, зовя его: «Эрих, Эрих, Эрих!»

Отец подскочил к ней и больно схватил за руку.

– Ты что творишь, дрянь! Хочешь вместе со своим дружком в тюрьму? За употребление и сбыт наркотиков, Адриана, хочешь? – он дергал ее за руку из стороны в сторону. – Или все же пойдем домой, а? – потеряв самообладание, с издевкой говорил отец.

– Я никуда с вами не пойду, ясно? Я буду здесь ждать его! Мы ничего плохого не сделали! – уверенно прокричала Адриана, задрав высоко нос и оглядев ошарашенных родителей.

От ее криков люди начали оборачиваться и смотреть в их сторону. Мерч растерялся, взглянув на жену и прочитав в ее глазах позор и отчаяние, он одним движением пихнул Адриану в сторону колонн, обрамляющих длинный коридор муниципального здания, и, прижав ее к стене, процедил:

– Ты разрушила жизнь этого парня и принялась за свою! – отец указал пальцем на дверь, – а теперь хочешь и нас с матерью растоптать? Анна, послушай, – металлическим голосом проговорил он, – если мы сейчас уйдем, его отпустят через несколько часов, но если ты будешь здесь продолжать кричать, то я схожу еще раз в тот кабинет, и его посадят за твое совращение и наркотики, ты поняла меня? – он угрожающе посмотрел на нее.

Адриана вжалась в стену, от ее уверенности не осталось и следа, было видно, как она испугалась, из ее глаз потекли слезы.

– Оставь ее, – раздраженно произнесла мать, подойдя к ним близко. – Дай нам минуту, мы переговорим, – попросила она.

Мужчина наткнулся на уставший взгляд жены, и на его лице заходили желваки. Адриана смотрела на папу, и ее враждебность начала сходить на нет: она никогда не видела его в гневе, которым он сейчас был объят. Было видно, как слова рвутся наружу, но он пожалел изможденную супругу и отошел.

Мама взяла лицо Адрианы в свои теплые ладони.

– Адриана, услышь меня, если ты сейчас не сделаешь то, о чем говорит папа, он не остановится. Будет только хуже, сделай шаг навстречу, уступи ему, – женщина говорила спокойным тоном, желая усмирить дочь, завоевать доверие напуганной Адрианы.

Адриана смотрела на мать, как на последнюю надежду, вслушиваясь в каждое слово. Их глаза были совсем близко, носы почти касались друг друга. Мать почувствовала, как дочь становится мягче, как цепляется за ее поддержку.

– Успокойся Адриана, не плачь, пойдем домой! – не упуская настрой дочери, спокойно, завершая спор, произнесла мама.

– Мам, хорошо, но ты должна знать, что я не хочу без него жить. Мам, я беременна, – совсем тихо произнесла Адриана.

От слов дочери у женщины потемнело в глазах, внутри стрелой проскочил жар по телу, она пошатнулась, но через мгновенье взяла себя в руки и посмотрела вперед – муж был далеко. Она выдохнула. Похоже, он этого не слышал.

– Адриана, только не говори этого папе, – мать перешла на шепот.

Семь дней Адриану не выпускали из дома и не давали пользоваться телефоном. Она почти не ела. Не проявляла явной агрессии, находилась всегда в своей комнате, часто лежала на кровати и плакала. Одним вечером Адриана впервые подошла к маме за все это время, когда папы не было рядом, и спросила мягким голосом:

– Мам, когда придет Эрих?

Мама в ответ такой же спокойной, но уверенной интонацией ответила:

– Никогда, Анна. Он не придет сюда никогда! – мать назвала дочь сокращением, которым родители обращались к дочери в детстве, когда она себя плохо вела, чтобы проявить строгий тон.

Адриана переменилась в лице:

– В смысле – никогда?! Я жду его здесь, когда его отпустят, как понять «никогда», мам? – с претензией, намного громче сказала она.

– Лучше не кричи, Адриана, иначе… – она не успела закончить фразу, как дочь ее оборвала:

– Иначе что? Что вы мне сделаете? – еще громче прокричала она.

– Адриана…

В комнату вошел отец:

– Что здесь происходит, Адриана? – громко спросил он.

– Пап, мама сказала, что Эрих никогда не придет к нам, – показывая рукой в сторону мамы, смело произнесла она, – но он не может не прийти, пап, у нас будет ребенок. Я беременна, и мама об этом знала! – выпалила она.

Мать Адрианы впала в ужас, она поймала презрительный взгляд мужа на себе и была удивлена его реакции. Он невозмутимо посмотрел на Адриану и сказал:

– Я знаю, Адриана, я не хотел причинять боль и рассказывать тебе сам об этом, поэтому мама была неправа, говоря, что Эрих не придет к нам. Он придет завтра, – сказав это неожиданно для всех, он поспешил к себе в кабинет.

Адриана стояла с воодушевленным видом.

– Анна иди к себе в комнату! – резко отрезала мама и направилась за отцом.

– Как ты могла мне не сказать об этом? Ты с ума сошла, совсем чокнулась? – крича, но шепотом, злился тот.

– Дорогой, прости, – плача, стараясь говорить как можно тише, ответила она. – Я не знаю, что делать!

Он смягчился. Супруги обнялись, буквально вцепившись друг в друга, и стояли так очень долго. А Адриана впервые за эти дни легла спать, перестав рыдать. У нее появилась надежда.

Эрих Вебер оказался редкостным трусом. Один лишь вызов к прокурору заставил его отказаться от Адрианы, которая действительно оказалась беременной, что подтвердилось после похода к врачу. Их разговор состоялся в присутствии отца Адрианы, диалог получился сухим и коротким. Адриана, не боясь папы, умоляла Эриха одуматься, не бросать ее, он же, напротив, твердил лишь, что насытился ей и что никогда не любил, да и ребенок ему никакой не нужен. Она пропускала все мимо ушей. Отец не подавал виду, но в душе у него все переворачивалось. Ему было жаль дочь, и он знал, что вся эта история причинит ей много боли, что их всех ждут еще серьезные последствия.

Папа, как всегда, был прав. За следующий год Адриана пережила интоксикацию организма после попытки самоубийства. Она выпила 13 таблеток снотворного, «13» было любимым числом Эриха. Потом был аборт на сроке восемь недель. Анорексия из-за полного отказа от еды. Она пыталась броситься под машину, когда узнала от знакомых, что у Эриха появилась новая девушка. И окончательным ее способом свести счеты с жизнью оказалось вскрытие вен. Это далось ей тяжелее всего, она порезала обе руки, нанеся себе глубочайшие раны мамиными портными ножницами. Мама застала ее в ванной комнате без сознания, врачи еле привели девушку в чувство, и на этот раз деньги и авторитет семьи Мерчей способствовали только тому, чтобы не предавать историю огласке, а вот уберечь Адриану от психиатрической больницы даже коленопреклонение матери перед врачами не помогло. Адриану забрали в больницу.

Глава 3

Франц. 20 мая 2020 года

Бебель сел за рабочий стол у себя в квартире и принялся набирать текст электронного письма.

Уважаемая семья Мерч. Мною найдена значимая улика по делу об исчезновении вашей дочери, и мне стало известно имя человека, похитившего ее. Если вам это интересно, прошу сохранять информацию в тайне, необходимо, чтобы это не попало в СМИ для безопасности Адрианы. Также прошу связаться со мной.

С уважением, Бебель Франц.

Данное сообщение было отправлено на электронную почту семьи Мерч, указанную в объявлениях о пропаже дочери.

На следующее утро Бебель получил ответным письмом: «Ждем Вас сегодня в 16:00 у нас дома».

Ровно в 16:00 Бебель стоял на пороге дома Мерчей с папкой в руках. Мать Адрианы предложила пройти ему в гостиную. В кресле у камина сидел глава семейства.

– Здравствуйте, мистер Мерч, – поздоровался Бебель.

– Здравствуйте, у вас есть что-то для нашей семьи, я правильно вас понял? – отбросив формальности, Мерч желал поскорее перейти к делу. На подлокотник кресла рядом с супругом мягко присела жена и жестом предложила гостю занять кресло напротив.

– Да, это так, – Бебель тоже был серьезен, и, сев, он начал свой рассказ: – Мне удалось проникнуть в палату Адрианы в больнице Шарите, и при осмотре мною была найдена хорошо спрятанная деталь, которую пропустили полицейские, – в этот момент Бебель достал из своей папки красный конверт и протянул его Мерчу.

Мерч развернул конверт и принялся читать.

«Адриана, ты моя, а я твой. Я не хотел тебя будить ночью, ты была слишком красивая. Ты всегда красивая, любовь моя. Мы будем вместе, несмотря ни на что, когда придет время. Я приду за тобой, я тебе обещаю. Не ходи на пруд, не ищи меня, не говори никому о нас, спи ночью в своей палате, стань своей тенью, не привлекай внимания, ходи в церковь и молись. За нас и за многих других. И сожги это письмо. Если тебя спросят обо мне – ты меня не знаешь. До скорого. Будь терпеливой. Э.Д.».

– «Э.Д»? Что еще за «Э.Д»?! – возмущенно спросил Мерч, глядя то на жену, то на Бебеля.

Бебель дал минуту родителям прийти в себя и продолжил:

– «Э.Д» – это инициалы человека, который оставил Адриане письмо, скорее всего, тоже пациент больницы или кто-то, кто посещал ее. Пока точно мне это неизвестно. Адриане было передано это письмо, и она не сожгла его, как было указано, а сохранила и спрятала за зеркалом в своей палате. Как и обещал, молодой человек, вероятнее всего, вернулся за девушкой.

Потрясенные Мерчи сидели с широко открытыми глазами, мать одной рукой схватилась за мужа, другой – за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Вы уже что-то знаете о том, где сейчас этот ублюдок? – разъяренно спросил отец.

– Эрих Вебер? – схватившись за голову, с полным ужасом в глазах посмотрела на мужа женщина.

– Нет. Нет, милая, этот выродок сидит за избиение своей новой подружки, – прильнув к жене, утешающе приобнял он ее.

– Вы должны найти его, полиция нам ничего не предоставила, и вся надежда на вас! – взволнованно вступила в диалог мать Адрианы.

– Я попытаюсь найти его и Адриану, – заверил Бебель смотревших на него с надеждой в глазах встревоженных родителей.

– Франц? Верно? – уточнил Мерч и, не дождавшись ответа, продолжил: – Франц, если выяснится, что кто-то действительно причастен к исчезновению нашей девочки, то мы не хотим правосудия, – грозно произнес переполненный злостью отец, – я устрою свой суд, какой посчитаю нужным, – желваки заиграли на скулах, а пальцы рук стали непроизвольно сжиматься в кулаки . – Полиция бездействует, и меня это порядком утомило. Беритесь за дело, о гонораре можете не беспокоиться, наша семья имеет неплохие капиталы, – заверил он ликующего внутри себя Бебеля.

Утром журналист позвонил в больницу Шарите и сообщил доктору, что вернет журналы в обмен на личные дела четырех пациентов. Доктору ничего не оставалось, кроме как принять условия, и к полудню того же дня сделка была совершена.

У Бебеля были на примете четыре человека, которые могли быть причастны к исчезновению Адрианы, исходя из инициалов, указанных в найденном письме: Эбер Хартманн, Эверт Леманн, Эван Кениг и Эрик Шлоссер. Пациентов с инициалами «Э.Д», находившихся с Адрианой одновременно в больнице, по журналам Бебель не нашел. И с именем и фамилией на «Д» тоже.

Добравшись домой, он купил три бутылки пива. Ночь обещала быть длинной. Франц принялся читать длинные личные дела пациентов больницы Шарите и выписывать основные выдержки.

«Эбер Хартман – мужчина, 38 лет. Диагноз – маниакально-депрессивный психоз, маниакальная фаза, требующая биполярного лечения. Родом из Шлезвиг-Гольштейна. В больницу попал по обращению матери. Причина: «агрессивное поведение». В больнице пробыл четыре с половиной года. Выписался два года назад. Из записей врача: первое время очень скучал по маме, хотел домой. Агрессию проявляет при упоминании матери. За период лечения не обзавелся друзьями. Не приспосабливался к коммунам. Сложно входил в диалоги и выходил из них. Мимика неподвижная. Речь то быстрая, то заторможенная. Утверждает, что иногда, когда куда-то идет, может одновременно спать, видя при этом сны. Местонахождение после выписки: Шлезвиг-Гольштейн. Продолжает проживать с матерью».

«Эверт Леманн – мужчина, 18 лет. Диагноз – психическое расстройство, суицидальные наклонности. Родом из деревни Мерсбург. В больницу попал из-за подозрений в поджоге деревянной церкви, находящейся недалеко от Мерсбурга. Провел в больнице полгода. Из-за попытки суицида переведен в закрытый госпиталь для душевнобольных людей. Из записей врача: «…на месте поджога были найдены личные вещи Эверта, дома обнаружены спички для розжига камина и пустая бутылка с характерным запахом жидкости для розжига, вину в поджоге отрицает, свою агрессию объясняет придирчивостью окружающих».

На этом силы Бебеля кончились, и три бутылки пива тоже. По каждому больному были толстенные личные дела, и от чтения такого у Бебеля слипались глаза. Не раздеваясь, усталый, он плюхнулся на диван и заснул с оставшимся вопросом в голове: «Какое психическое заболевание есть у меня? Нужно спросить у дока».

Проснувшись рано утром от шума, раздающегося за стенкой у соседей, Бебель не сказать, что был рад, но помнил о незаконченном деле. Он встал и почувствовал головную боль. Подойдя к столешнице на кухне, погрузил капсулу в кофе-машину, приоткрыл дверь на балкон и закурил. По квартире разносился приятный запах кофе. Докурив, Бебель направился в ванную – умыться. Выйдя оттуда весьма посвежевшим, он ощутил прилив сил, а устойчивый запах кофе в квартире бодрил еще сильнее. Взяв кружку свежеприготовленного горячего напитка, он снова уселся за рабочий стол. Перед ним лежало дело Эвана Кенига.

«Эван Кениг – мужчина, 20 лет. Диагноз – вялотекущий синдром от депрессии с элементами отсутствия интереса к жизни до шизофрении, с элементами агрессии, направленной на общество и никогда на себя. Родом из Кельна. В больницу попал в десятилетнем возрасте по определению Югендамта. Сирота. Мать – жестоко убита, труп матери обнаружил ребенок в их доме, отец – совершил вскоре самоубийство на глазах мальчика (?). Из записей врача: «…за время нахождения в больнице прошел длительный и сложный путь течения множества расстройств, был активен, участвовал в жизни больницы, было замечено желание проявлять помощь персоналу. По окончании лечения избавился от абулии и признаков шизофрении, сохраняется бессонница, имеет место временами незатяжная депрессия. В полной мере обрел личность и имеет сформированный характер, изобретателен, находчив, общительный. После выписки документы переданы в Югендамт».

«Эрик Шлоссер, мужчина, 26 лет. Диагноз – синдром зависимости от каннабиоидов. Хронический шизофреноподобный психоз, вызванный употреблением каннабиоидов. В больницу обратилась семья Эрика, когда тот признался им в своей наркотической зависимости. Проходил курс избавления от наркозависимости. Из записей врача: эмоциональная личность, жестикуляция неестественно активная, хорошо проявлял себя при работах в группах. Тщеславен. До поступления увлекался музыкой, утверждает, что был лидером музыкальной группы, имел большое количество фанаток. Адаптированный, работоспособный. Местонахождение после выписки: живет с семьей в Берлине. Поддерживает реабилитацию, посещая группы один раз в две недели. Устроился работать в магазин продажи виниловых пластинок».

Закончив работать с личными делами, Бебель поехал в больницу, где прямиком направился в кабинет главного врача.

Увидев врача, шедшего по коридору больницы, Бебель понял: он приехал в не самое удобное время. Врач производил обход. Заметив Бебеля, доктор подошел к нему сам.

– Вы принесли личные дела пациентов? – деловито спросил он.

– Да, но мне нужно задать вам еще несколько вопросов, – заявил Бебель.

Доктор явно был недоволен, ему не нравилось такое положение вещей, где он чувствовал себя марионеткой, но возразить наглому журналюге в данной ситуации не мог. Ставки были слишком высоки.

– Подождите меня у моего кабинета, через тридцать минут я закончу.

– Хорошо, но не задерживайтесь, у меня дела, – сказал Бебель в спину врача, уже направившегося дальше по своим делам. Журналист заметил, как плечи доктора передернулись после его наглых заявлений.

Когда наконец они остались наедине в кабине, Бебель начал задавать доктору вопросы.

– Доктор, скажите, вы помните лично кого-нибудь из тех пациентов, чьи карты я взял у вас? – взяв блокнот и начав записывать, спросил он.

– Да, конечно, – вскинув брови, сказал доктор, – я был их лечащим врачом. Я помню на лицо всех четырех пациентов, возможно, я не смог бы с ходу по памяти сказать, какое у кого было заболевание и как проходило лечение, но для этого есть личные дела, и я уверен, что после их просмотра я детально смог бы уже давать комментарии, – было видно, что к своим пациентам доктор относится весьма ответственно.

– Хорошо, доктор. Вот, возьмите это, – Бебель протянул ему в руки карту Эбера Хартмана.

Доктор бегло просмотрел первую страницу личного дела.

– Да, я помню его. Они с матерью были созависимы. Я не сразу же понял это. Обычно созависимость проявляется активно двумя сторонами. И сложно представить, что созависимый человек смог бы отдать объект своей зависимости куда-то, где тот будет вдали от него. Но на совместных консультациях я это понял. Мать мучила ребенка все его детство своей гиперопекой, поэтому, став взрослым, он ужасно раздражался, а мать, в свою очередь, беспокоилась за его раздражительность, и ему опять начинало казаться, что она его опекает, и так появлялась агрессия. Но и без матери в больнице он находиться не мог. Когда я понял, что они больны оба, я предложил женщине тоже лечь в больницу и проходить лечение вместе с сыном, но ее оскорбило это, и она забрала его под расписку, – проникновенно говорил доктор, и в голосе его слышалось небольшое сожаление, что так и не смог помочь этой семье.

– Созависимость предполагает появление третьего человека, потребность одного из созависимых в ком-то другом? – заинтересовался Бебель.

– Бывает по-разному, но в данном случае это исключено. Мы пытались переключить внимание Эбера с матери на что-то или кого-то другое, будь то люди, пытаясь приобщить его к сформировавшимся группам людей по интересам, или род занятий, проводя тесты на интересы и устраивая различные ситуации, где он бы мог себя проявить, но он полностью это игнорировал.

– Вы когда-нибудь видели Эбера Хартмана рядом с Адрианой? Как они разговаривают, куда-то идут вместе или проводят время друг с другом?

– Нет, никогда, – качая головой, ответил доктор. – Я даже не могу себе это представить, – дополнил он свой ответ.

– Хорошо, доктор, – поставив напротив фамилии Эбера в своем блокноте прочерк, продолжал Бебель. – Давайте теперь поговорим об Эверте Леманне, – протягивая дело Леманна доктору в руки, сказал Бебель.

– Про этого пациента я могу рассказать и без дела. Его имя и фамилия у меня набили оскомину. Меня замучили расспросами, когда с ним все случилось, – вымученно ответил доктор.

– Вы про суицид? – ободряюще спросил Бебель.

– Если все сведется к Адриане Мерч, то давайте я сразу же скажу: Эверт Леманн – несформировавшийся подросток в теле восемнадцатилетнего мужчины. Он бы даже гипотетически не смог заинтересовать Адриану, если вы об этом. Тем более, он был здесь всего полгода, этого времени не хватило ему просто на адаптацию, не то чтобы заводить друзей, затем его перевели.

– Хорошо, продолжим, док. Эван Кениг, – протягивая очередное личное дело, сказал Бебель.

– Эван Кениг, Эван Кениг, – несколько раз произнес доктор, будто бы пытался вспомнить и у него это не получалось. Он начал листать карту, просмотрел личные характеристики, затем диагнозы, прошелся по листам с историей болезни и, перебрав больше четверти записей, воскликнул: – Вспомнил! Этот мальчик… Почему мальчик? Потому что он попал сюда в совсем юном возрасте, а пробыл очень долго, почти десять лет. То, что было с ним при поступлении, я могу сказать только со слов, записанных в карте другим врачом. Когда я заступил на пост главного врача, Эван уже достаточно подрос. Он избавился от всех недугов и был замечательным парнем, – врач хотел что-то добавить, но Бебель его перебил:

– Почему же он тогда так много провел здесь времени?

– Потому что мальчик был полным сиротой. За ним никто не мог приехать. И его дело в Югендамт мы передали по его ходатайству, когда тот решил для себя, что готов покинуть эти стены.

Ответ доктора был исчерпывающим, но у Бебеля как будто в голове появилось очень много новых вопросов.

Доктор продолжал:

– У мальчика случилась большая трагедия в жизни, об этом тогда писали все газеты Германии, – с выдохом сожаления сказал он.

– Охарактеризуйте его как личность, – не отрываясь от блокнота и не поднимая глаз, попросил журналист.

– Эван был достаточно скрытен, хотя пытался таким не казаться, но это чувствовалось. Хлопот больнице он не приносил, наоборот, помогал, медсестры его любили.

– Вы когда-нибудь видели их вместе с Адрианой? – уже обыденно спросил журналист.

– М-м-м… – задумался доктор, – да, мне кажется, я видел, как они разговаривают друг с другом, – медленно, с расстановкой, будто вспоминая, говорил доктор и в конце добавил: – Может, один или пару раз.

Бебель задал еще вопрос:

– Как Эван покидал стены больницы? Его провожали, кто-нибудь прощался с ним?

– Вы знаете, нет. Обычно проводы происходят, когда кто-то из родственников приезжает забрать пациента и привозит какие-то угощения, а здесь он просто зашел в мой кабинет в то время, которое у нас было обговорено, забрал кое-какие документы и ушел. Ах да, – как будто вспомнив, добавил док, – я спросил его, попрощался ли он с кем-нибудь, ему так долго эти стены были домом. Он удивился и сказал: «У меня здесь никого нет». И ушел, – закончил врач, взглянув на часы. – Давайте побыстрее закончим, время уже поджимает, меня ждут пациенты, – обратился он к своему слушателю, – кто там у нас остался? – вопросительно посмотрел на Бебеля в ожидании, что тот протянет ему дело Эрика Шлоссера.

– Доктор, вы знаете, мы закончили, – удовлетворенно сообщил Бебель, вставая.

– Очень хорошо, – радостно произнес врач.

Мужчины пожали друг другу руки, и Бебель удалился.

Глава 4

Шарите. Май 2017

В семнадцать лет он впервые обратил внимание на девочку. Он увидел ее в приемном отделении, когда помогал старшей медсестре относить постиранные простыни из прачечной. Молодой человек задержал на ней взгляд, заметив огромные голубые глаза, выглядывающие из-под пледа, которым она была укрыта вместе с головой и ногами, поджатыми к себе, сидя на стуле. Рядом стояла женщина в полицейской форме. Кабинет лечащего врача открылся, и оттуда вышли врач и другой полицейский, который произнес: «Адриана, подойди». Девочка нехотя встала. Она оказалась довольно высокой и стройной, ей было лет шестнадцать на вид, приталенная кофта обтягивала ее уже сформировавшуюся грудь, но больше внимание молодого человека привлекли ее руки. Оба запястья были перебинтованы, но даже сквозь марлю просочилась кровь.

Он не мог дольше задерживаться, его подгоняла медсестра.

Ночью он не спал, в его комнате было очень душно, ему то становилось жарко под одеялом, то холодно без него. Ему надоело маяться, он встал, вышел из комнаты и направился к покоям медсестры. На посту никого не было, кругом царила тишина. Он взял со стола, стоявшего у поста сестры, пластиковый стакан, наполненный водой, и пошел дальше. Пройдя весь этаж, он подошел к лестничной площадке, находящейся между вторым и четвертым этажами. На площадке располагался стол, этот пост занимала сестра Зоя – русская женщина, хорошо знающая немецкий, чья семья эмигрировала в Германию еще в 60-х годах. Она спала за столом, положив голову на руки, сложенные друг на друга. Он хотел проскользнуть, но у Зои был чуткий сон.

– Что, опять бессонница? – тихо, сонным голосом спросила она.

– Да. Очень душно, хочу пройтись немного и сразу же вернуться, может, удастся заснуть, – с надеждой в голосе ответил парень, добродушно улыбнувшись.

– Хорошо, иди, только тихо, – наказала ему Зоя.

Молодой человек прошел вниз, потом спустился еще на один этаж. И на первом этаже оказался около железной решетки, которая перекрывала проход в отделение пациентов с острыми психозами. Он посмотрел на длинный коридор, стояла абсолютная тишина, дверей в проемах палат не было. Вдалеке виднелся свет лампы на столе медбрата. В этом отделении работали только мужчины, с буйными пациентами нужно много силы, о чем было известно не понаслышке. Он вспомнил девушку, которую видел днем в приемном отделении. Она должна находиться в одной из этих палат.

– Адриана, – шепнул он, и только стены видели, как в ту минуту от улыбки в свете лампы блеснули его зубы.

Адриана находилась в отделении с решетками на окнах и мягкими стенами около двух месяцев. Но, даже находясь в таких условиях, она давала всем знать о себе. Из-за приема активных препаратов ей периодически виделись галлюцинации. Голоса, звенящие в голове эхом, плывущие стены, собственное тело, которым ты не управляешь и можешь просто застыть на месте, желая идти, но у тебя не получается, ноги слишком тяжелые. Происходящие с ее сознанием и телом метаморфозы пугали, и у нее случались частые истерики, она кричала днем, но это быстро удавалось купировать. Ночью дела обстояли намного хуже. То не хватало дежурных, чтобы просто ее поймать, удержать, то еще случалось что-то. Она зачастую будила своими криками других больных.

Наступил момент, когда главный врач разрешил выводить Адриану на прогулки, сначала постепенно, под присмотром, ограничивая по времени, увеличивая его с каждым днем, давая привыкнуть к местному социуму. Однажды Адриану под руки вывели впервые за долгое время нахождения ее в клинике на уличную прогулку два санитара. Со стороны Адриана выглядела весьма жалко. Она шла медленно, санитары слегка подтягивали ее за собой. Она жмурила глаза, спасаясь от апрельского яркого солнца. Одета она была не лучшим образом, сверху наброшена длинная кофта явно не по размеру . Она щурилась, блуждала вокруг рассеянным взглядом, у нее был вид потерянного во времени человека, плечи округлены и сведены вперед, пальцы рук смотрели в разные стороны. Ее держали под руки, но она словно не ощущала эту поддержку, а искала пальцами, за что бы ей ухватиться. Ноги ставила тихонько, неуверенно, одну за другой, словно ища опору. Ее знобило, но при этом с нее тек пот. Она была под действием сильнейших препаратов.

Другие пациенты, находившиеся на прогулке в этот момент, стояли и с ужасом смотрели на то, что происходило. Молодой человек, увидевший ее однажды в приемном отделении, был среди них. Состояние, в котором он застал Адриану, повергло его в шок, ему хотелось разогнать зевак, оттолкнуть от нее вцепившихся санитаров и просто обнять, унести в тихое, спокойное место, где никто не притронется к ней. Он желал помочь, поддержать ее, но никак не мог, от чего его накрыла злость, пальцы сжались в кулаки. Он резко развернулся и пошел прочь, в глубину парка. Ему было необходимо остановить нарастающий приступ! Он не мог себя выдать! Нельзя!

За время нахождения в клинике он пережил много собственных внутренних перестроек, он создал целый огромный мир внутри из алгоритмов, заученных ответов, фраз. Все это было просто необходимо, чтобы выжить в месте, где ты находишься под тщательным контролем, и малейшая оплошность может привести к тому, что тебя просто уничтожат, сотрут память, изничтожат чувствительность к инстинктам, а в конце превратят в обмякший кусок плоти, и тогда тебе уже никогда не стать прежним и не выбраться отсюда. А проявление гнева и агрессии – это первое, на что здесь обращают внимание люди в белых халатах. И просто замечанием не обойтись, тебя берут на контроль, и ты уже будто где-то одной ногой за чертой.

Так как в клинике нет возможности побыть одному, рядом всегда кто-то находится, то когда его одолевала злость и нужно было максимально быстро прийти в себя, он начинал в голове проговаривать стихотворение, которое когда-то учил с мамой, и «проходить шаги»: каждый шаг равнялся одной строке, он зацикливал внимание на этом, чтобы прохаживать каждую строчку, держать ритм, он повторял четверостишие снова и снова, пока к нему не возвращалось спокойствие: это ознаменовывалось тем, что он слышал только свой шаг в шуме других звуков вокруг. Он умел его услышать, даже когда шел по песку. Это ощущение спокойствия, возможность «слышать свой шаг», шли изнутри.

Ringel, Rangel, Rose,

Butter in die Dose,

Schmalz in die

Kasten, ab morgen

Woll’’n wir fasten,

Übermorgen Nikolaus und du bis raus!

Рингел, Рангел, Роза,

Масло в олове, сало в коробке,

С завтрашнего дня мы хотим поститься,

Послезавтра, Николай, и вы!

Первое время Адриана пыталась привыкнуть к новым условиям, в которых ей приходилось жить, но у нее это плохо получалось. В больнице каждый день действуют очень жестокие законы, и каждый пациент сам выбирает, подчиняться им или нет. Адриана не видела перед собой выбор после пережитого ею до попадания в больницу. Ей терять нечего, она свободолюбива и склонна каждый день к риску, неподчинению правилам и невыполнению того, чего от нее ждут. Она была по сути бунтарем, которое проявлялось во всем. Она не умела держать себя в руках и контролировать эмоции. Во всем доходила до крайностей. От восторга ее звонкий смех переходил в крик, превращающийся в истерию. В агрессии все ее нутро рвалось наружу, ей хотелось что-то сломать, кого-то ударить. Если она пребывала в спокойствии, то ее умиротворение походило больше на отсутствие жизни, на полное равнодушие ко всему. С ней было сложно. Было непонятно, делала она это специально в качестве протеста или у нее действительно в голове были не все дома. Она отказывалась общаться с другими пациентами клиники, была груба, вырывалась из рук санитаров, выводящих ее. На прогулке садилась на землю, брала песок и сыпала на себя, пытаясь будто закопаться в нем. Подходила к спокойным пациентам, стоявшим и разговаривавшим в группах по пять-шесть человек, и начинала хохотать, громко перебивая каждого и заглядывая в лица. Это наводило определенные беспорядки. Психи легко провоцируемы, истерия одного цепной реакцией передается другому, так и начинался хаос. Адриану несколько раз «выключали» нейролептиками прямо на улице, на глазах других, чтобы исключить уподобления ее поведению, и полусонную уводили в палату. Но порой ее забирали с прогулки и приводили в чувства в ее одиночной палате. А это было намного жестче. Каждому пациенту клиники знакомо словосочетание «электрошоковая терапия». Кому-то только по рассказам, а кому-то – не понаслышке. Так и приводили Адриану в чувства первое время ее бесовщины. Ограничились несколькими сеансами. Судя по изменившемуся поведению Адрианы, ей данный метод лечения не пришелся по душе, она стала значительно спокойнее.

Она была единственным светом в его жизни. При ее появлении рядом он ее чувствовал, ощущал, как будто от нее исходила энергия, которая пронизывала его всего, и он начинал сиять. Она заставляла его думать о хорошем, сидя у окна и лежа на кровати. Он мечтал о ней. Прогуливался по саду, и на его лице играла настоящая, добрая улыбка. Он вспоминал, как увидел ее впервые. Она была как испуганный, замерзший птенец с напуганными глазами, укутанная в плед. Он много думал об этом пледе. Это так ничтожно – укутывать именно ее, именно такую, как она, этим дурацким пледом, который никогда никому и не принадлежал, а был грязной приютской тряпкой. «Все это не для нее», – крутилось у него в голове. И он знал, что однажды унесет ее, спрячет ото всех, положит на самую чистую, мягкую кровать, будет расчесывать ее волосы, читать стихи, а взамен лишь очень тихо, не издавая ни звука, уткнется в ее волосы лицом и будет вдыхать аромат. Ее кожа, нежная, будто вечерняя волна, слегка касающаяся ног сидящего на берегу, запах роз, болгарских роз, упавших охапкой в океан. В таком случае морской свежий воздух разбавлял бы аромат душистых роз, наполняя легкие и, нет, не душа ароматом, а наоборот, наполняя желанием вдыхать снова и снова, забывая выдыхать, пока в легких совсем не останется места до полного головокружения.

У него не было возможности говорить с ней, прикасаться к ней. Но он питал себя любовью к ней, мечтая и представляя, как однажды они встретятся.

***

Выдался теплый августовский денек, солнце очень медленно и как-то особенно неторопливо взбиралось ввысь по ясному небу. К полудню, перед обедом, пациентов вывели на прогулку. По лестнице, не держась даже за поручни, спускалась Адриана. На ее лице виднелся чуть заметный румянец, длинные блестящие волосы были рассыпаны по спине, а несколько передних прядей были заколоты, но даже так самые тонкие волосы находились у лица, они не причиняли ей дискомфорта и не щекотали ее, а колыхались от дуновений теплого ветра. Она была уже опрятно одета, в глазах отсутствовала прежняя чертовщинка. Весь ее образ, снисходительный взгляд и мягкие движения руками делали ее похожей на сошедшего с небес на землю ангела.

Своим появлением она привлекла взгляды прогуливающихся по двору больницы пациентов и санитаров. На нее смотрел и ее тайный воздыхатель. Ему хотелось взять ее за руку и отвести в храм! Встать вместе с ней на клирос и вместе с ангелами воспевать славу Божию. До чего она была прекрасна…

Девушка спустилась со ступеней, огляделась по сторонам и направилась в его сторону. Молодой человек впервые почувствовал внутренний подъем, какая-то щекочущая волна прошлась по низу живота, заставив его слегка сгорбиться. Адриана прошла мимо, и лишь ветер, устремляющийся за ней и ударивший ему в лицо, привел молодого человека в чувства. Он огляделся. Рядом с ними никого не было. Он последовал за ней. Он шел крадучись, пока не понял, куда она направляется. Адриана шла в зеленый сад. Больницу с обеих сторон окружали дворы. С парадной стороны находились распашные высокие ажурные ворота в готическом стиле с гербом клиники в виде мифической птицы Симпати. По широкой вымощенной дороге они вели на небольшой двор перед клиникой. Также этот двор имел пешеходные тропинки. С боков находились церковь и школа. В отдельном небольшом здании располагалась хозяйственная часть. Задний двор не соединялся с передним, был отделен высокими решетчатыми воротами с прутьями различного диаметра и вычурными завитками, покрытыми от старости мхом. На задний двор можно было зайти только через одну дверь больницы, ведущую во двор. Эта территория предназначалась только для больных. Она была большой, при выходе из больницы во двор находились столики с кушетками для сиденья, тропинки вели в зеленый сад, высаженный еще первым держателем клиники в год образования. Сам сад далеко расстилался вглубь. Но для безопасности и дабы не терять больных из виду сотрудники отрезали и оградили его железной сеткой, за которую проходить запрещалось. В саду была хорошая почва, поэтому и наполняемость деревьями, источающими свежий приятный аромат, радовала глаз.

Нагнав Адриану, молодой человек окликнул ее. Она, чуть не подпрыгнув на месте, повернулась к нему.

– Откуда ты знаешь мое имя? – подозрительно спросила она. Ее взгляд посуровел, в нем проступила внутренняя настороженность, а тело приняло оборонительную позу.

– Я слышал его, когда тебя привезли сюда. Ты не заметила меня, но я тогда тоже был в приемном отделении.

– Мы одновременно попали сюда? – безэмоционально спросила она.

– Нет, я здесь давно. А тогда просто оказался там поблизости, помогал медсестре.

– Давно? Да ты, выходит, настоящий псих, – вздернув брови, улыбаясь с издевкой, сказала Адриана.

Жар обдал щеки парня, и в этот раз совсем не от смущения, а от ярости. Обычно издевки давались ему легко, но в этот раз он внутри затормозил, будто организм остановил всю работу. И Адриана, будто почувствовав это, еще более дерзко бросила:

– Хм, тебе даже нечего на это ответить, псих, – и направилась дальше вглубь сада легкой походкой.

Парень, доведенный до предела, развернувшись, пошел обратно во двор, ступая жестко на стопы и повторяя про себя: «Рингель, Рангель, Роза….». И тут в его голове будто загорелась лампочка. И он побежал догонять Адриану. Увидев ее вдалеке, он свернул с тропинки направо в чащу деревьев и пошел за ней, но уже пробираясь сквозь хвойные ветви, листья папоротника и скрываясь из виду за стволами. Шорох в чаще насторожил Адриану, и она огляделась. Всмотревшись в окружающие зеленые массивы, она продолжила идти, но уже не так быстро. Молодому человеку пришлось спуститься на колени, чтобы его не было видно из-за куста можжевельника. Нащупав на земле небольшой камень, он бросил его в ноги Адриане. Она оцепенела.

– Кто здесь? – не слишком громко, не до конца уверенным голосом проговорила она в пустоту.

Тишина. Она очень медленно стала поворачиваться вокруг себя, слегка прищурив глаза, будто желая видеть лучше. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, она еще не знала, что сзади изваянием застыл он. Парень приблизился к ней одним широким шагом. Адриана собиралась взвизгнуть, но он зажал правой рукой ей рот. Они вместе дышали очень быстро и глубоко. Она – потому что была дико напугана, а он – от удовольствия, которое принесла ему удавшаяся охота на дикую лань. Он приблизил губы к уху Адрианы и произнес:

– Что же ты пошла сюда одна, Адриана, если поблизости одни сплошные психи?

***

Джон. 2000 год.

Джон Рихтер был сиротой из приюта города Дрезден, не знавшим своих погибших родителей. Детский дом распахнул перед ним двери, когда ему было три года. Став сиротой в столь юном возрасте, остаешься сиротой уже на всю жизнь, – считал Джон. Тебя могут усыновить, приютить родственники, но той внутренней полноты уже не вернуть.

В пятилетнем возрасте он часто лежал в своей кроватке с продавленным матрасом и представлял, что за ним придут новые родители, что его полюбят, в таком возрасте ему еще этого хотелось. А позже мысли заводили его к тому, что он не хочет, чтобы за ним кто-то приходил. Он принял эту свою судьбу и не собирался что-то менять. И это было не от хладнокровия, он не был таким, наоборот, он рос слишком добрым мальчиком, его часто обижали, придумывали клички, чаще всего связанные с его худощавым телосложением и большим ростом, а иногда из-за очков, которые он начал носить в одиннадцать лет. Но в его сердце никогда не таились ни злость, ни обида. Он не жаловался на судьбу. Нет, такого не было. И даже воспитателям на своих обидчиков он тоже не доносил.

Но в отношении себя он был весьма строг. Поводов для критики находилось достаточно: и внешность, и походка, да буквально все. Начиная с того, что он априори считал себя человеком, отличающимся от тех других, вне детского дома. Он считал себя странным, принижал себя, взращивая внутри неуверенность. Возможно, и обиды он терпел, потому что считал, что так должно быть. Его неуверенность не давала ему даже посещать кружки по плаванью, борьбе вместе со своими одноклассниками. Плавать он боялся, ему казалось, что существу, предназначенному дышать, вредно и почти невыносимо задерживать дыхание и погружаться полностью под воду, да и к чему это все, ведь он и не представлял, что люди могут получать удовольствия от занятий плаваньем. Насчет борьбы все было еще более категорично. Он считал, что его и так достаточно бьют, поэтому куда уж больше получать тумаки.

У него не было друзей, из-за замкнутости он не обзавелся ими. Замкнутость стала неотъемлемой частью в сознательном возрасте благодаря жизни в приюте, когда он видел, как открытые и добрые ребята подвергались издевательствам со стороны обозленных, не знающих, что они творят, сирот. Джон тогда решил, что останется человеком, не уподобится мерзостям, которые окружали его, но сохранит это только для жизни «за пределами» приюта. И вообще, вся его жизнь, как он считал, должна начаться только после совершеннолетия, когда он уйдет из приюта. Джон отлично учился в приюте, его особенно привлекала математика. Он видел в числах особую магию и любил решать самые сложные задачи.

Жизнь в приюте отличалась от жизни в семьях. В семьях есть родители, которые только и ждут успехов своих детей, ждут, чтобы за них порадоваться, похвалить и показать, как они гордятся и любят их. В приюте же все наоборот: за отличия в учебе или поведении другие дети злятся, кидаются на тебя, превращают всеми силами это в твой недостаток, а воспитатели и подавно даже не обращают внимания на таких. Им просто не хватает на это времени. Они заняты тем, чтобы следить за негодяями, разнимать драчунов и вымещать злость и усталость на тех же детях. Поэтому, будучи отличником, Джон не привлекал внимания преподавателей, а больше походил на невидимку.

В четырнадцать его перевели в приют при старшей школе. К тому времени его замкнутость достигла апогея и воспринималась людьми как высокомерие. Джона часто замечали с книгой в руках, и не только с немецкой литературой, но и произведениями авторов других стран, в том числе русскими. Стивен Хокинг, Франц Кафка, из русской классики – Булгаков, Гоголь. Он прочитывал по три книги в неделю, да читал бы и больше, если бы мог легко находить переведенные книги. Но с этим были проблемы. Если же книга была ему слишком интересной, он брался за перевод самостоятельно. Обладая усидчивостью и сосредоточенностью, он мог часами сидеть и заглядывать то в книгу, то в словарь, из-за чего казался окружающим ненормальным. Ведь в шестнадцать дети увлекаются совершенно другими вещами, хотя никто не высказывал ему этого во всеуслышание. Но однажды, проснувшись утром, Джон обнаружил в своей кровати дохлую ворону со свернутой шеей и выкрашенную белой краской. А потом неделю он слышал вслед: «Белая ворона!», но своим спокойствием он быстро потушил желание сверстников сделать из него изгоя.

То, что над ним не издевались, потому что попросту не считали это забавным для себя, не прибавляло Джону количества друзей к его и так абсолютному нулю. Его отличала от многих эрудированность, хорошие память и манеры, потому он не то чтобы был скучным другим, а более непонятным. Недалеким ребятам из-за собственного незнания были недоступны его грамотные, богатые, хорошо выстроенные речи. Из-за отсутствия воспитания – почему он манерничает. У Джона отсутствовало желание поиздеваться над найденными во дворе насекомыми, отрывая им крылышки или закапывая в землю жужжащую в зажатой ладони пойманную муху, как это делали все остальные. Он не включался в те игры, которые были интересны остальным, и с самого детства не занял среди сверстников ни одну из социальных ролей, приобретаемых детьми в процессе игры, и воспринимался ими как пустое место. Одиночество нарастало, но он старался об этом не думать. И представлял, что, когда будет поступать в университет, уедет из приюта в собственный настоящий дом – квартиру, которую получит от государства как ребенок-сирота. Он этого ждал, приют со своими волчьими законами и отсутствием прав Джону смертельно надоел. Он был уверен, что начнется его настоящая жизнь, повстречаются другие люди на жизненном пути, он заведет семью и уже никогда не вспомнит о том, что был когда-то детдомовцем…

***

Шарите. Июнь 2018 года.

Для них двоих наступила сладкая пора, прекрасное время. В воздухе пахло сахарной ватой, и птицы пели иными мелодиями, более чистыми и светлыми. Они уже и не знали, что находятся в лечебнице, они сами уже определяли место, а не место заключало их в себе. Все, что было прежде с каждым из них, не имело никакого значения.

Адриана изменилась внешне. Она похорошела, черные полукружья под глазами перестали уродовать ее. Она стала смыслом, молодой человек влюбился в нее. Его демоны внутри, с которыми он поступил в больницу, будто заснули или покинули его навсегда, он стал прежним. Преданным, как когда-то своей маме.

А Адриана стала мыслить рационально и вести себя в больнице так, чтобы ей как можно меньше причиняли боль, наказывая за непокорность. Старалась стать привилегированным пациентом, чтобы было проще, но она была слишком избалованной.

В их мире существовало одно главное правило: скрывать свои отношения как можно тщательней и не допускать ни одного промаха. Чаще всего они общались по ночам, когда молодой человек пробирался в ее отделение. Спустя время Адриану стали допускать в компьютерный класс. Там под клавиатурой они оставляли друг другу письма.

Адриана начала ходить в церковь при больнице. Ей это нравилось, она ощущала, будто на ней развязывался тугой узел, стискивающий кровоточащее сердце, она постепенно забывала то, что с ней произошло, но по-прежнему оставалась взбалмошной. К тому же ее настроение менялось с невообразимой скоростью.

Как-то раз она стояла в холле больницы на втором этаже у окна, скрестив руки на талии, и смотрела вдаль сквозь полотно из падающих капель дождя. Молодой человек заметил ее издалека и, осмотревшись, подошел мягко к ней.

– Адриана, что ты тут стоишь? – посмотрев на ее лицо, он ужаснулся, ему показалось, будто ее щеки исчерчены дорожками слез, но это оказалась лишь тень, отбрасываемая от струек воды, стекающих по стеклу. Он дотронулся до нее, желая, чтобы она повернулась к нему, но она, упорствуя, стояла твердо на месте перед окном. Качнувшись, она отстранилась от его прикосновения.

– Ничего, – не придавая никаких эмоций своему ответу, произнесла она. Но в ответе было столько холода, что парень почувствовал дрожь по всему телу.

– Адриана, что случилось? – продолжал он мягким голосом, пытаясь пробиться сквозь воздвигнутую перед ним стену.

– Я тебе сказала – ничего! Ты что, не слышишь? Ты глухой, неразумный, непонятливый? Слово «ничего» тебе говорит о чем-то? – разъяренно закричала она, развернувшись к молодому человеку и размахивая руками перед его лицом. Доведенная до истерики, она замахнулась, чтобы ударить его.

Ощутив бессилие перед ее приступом ярости, молодой человек понуро побрел прочь, задаваясь лишь вопросом о том, что это было.

– Отстань от меня! – кричала ему вслед Адриана.

В другие дни они так же могли встретиться, и Адриана прилежно, сама того желая, вела с ним диалог.

– Как дела, милая? – в надежде на хорошее настроение интересовался парень.

– У меня все хорошо, – с радостью в голосе отвечала она. – А как ты? Хочу прогуляться, ты пойдешь гулять? – как озорной котенок, желая говорить, игриво интересовалась она, и все ее поведение показывало, как она рада его видеть.

В другой день молодой человек снова обращался к ней:

– Милая, что ты хочешь?

– Сам скажи, что я хочу! – не отрываясь от журнала и перекидывая ногу на ногу, спокойно, почти ласково, но уверенно произносила она.

– Откуда мне знать? Я спрашиваю это у тебя, – легко, улыбаясь и всем видом показывая, что ради нее он готов на все, отзывался он.

Она вставала перед ним, отложив журнал и упираясь взглядом в него, говорила ему уголками губ: «Ничего не хочу!».

И у него все тут же рушилось, земля уходила из-под ног. Адриана могла еще после сутками не говорить с ним, наслаждаясь собственным одиночеством. Могла проходить мимо, обдавая его жутким, леденящим кровь холодом, а у него сердце останавливалось, и он почти никогда не знал, что ему делать и как быть. Любые его попытки примириться заканчивались жуткими криками, ему это было совершенно не на руку. Их отношения он старался сохранить в тайне.

Все менялось только тогда, когда ей этого хотелось. Она могла стоять, улыбаясь, перед его палатой, когда тот выходил на завтрак, безумно красивая, опрятно одетая, с уложенными волосами и бархатистой светящейся кожей. Он сиял в ответ на ее лоск, подходил, брал за руку и просто говорил: «Пойдем, ты же голодная». И все, с этого момента все начиналось сначала. Они вместе мечтали, вместе смеялись в своих записках. А иногда, находясь порознь, ловили взгляды друг друга и, подолгу не отводя их, просто были счастливы.

Адриана была себе на уме, что очень злило его. Но он любил эту девчонку. Рядом с ней чувствовал себя не одиноким, ощущал, что он живет. Радовался, когда радовалась она, и грустил, когда у Адрианы не было никакого настроения. И как бы он ни боролся с ней, а все равно зависел от нее, от ее запаха, движений. С ее появлением в помещении, где он находился, все пространство заполнялось ею одной. Она была его наваждением, его любовью.

В свою очередь, девчонка позволяла себе слишком многое, а проявлений любви ждать от нее не приходилось. Адриана любила говорить: «Нет!» Это «нет» Адриана произносила с вызовом, гордо вздергивая подбородок. Часто она продолжала говорить с окружающими властно и звонко. Да, высокомерию не было предела, но ему она была нужна и такой. Ему нравилось ее безупречное лицо, ее глаза, он желал ее. Рядом с ней он впервые ощутил, что значит желать женщину.

А она уже была женщиной. Понимала, что будоражит его. Потому и позволяла себе вольности. Да, она несносная, но ничего не поделаешь! Она такая! Свои чувства, которые у нее были к нему, выразить толком она не могла. Язык не поворачивался говорить о любви, внутри что-то мешало. Но зато она соблазняла его, ей это нравилось. Адриана могла и лямку платья приспустить, и размазать помаду в уголке губ, а томный взгляд был ее любимым коронным приемом. От всего этого молодой человек сходил с ума, безумная страсть кипела в нем к этой дикарке. Саму же Адриану часто злила собственная деспотичность, осознание, что она ведет себя неправильно. Презирая свой эгоизм, она часто вспоминала прошлое, Эриха, все тяготы и боль, сделавшие ее такой, и процеживала себе под нос: «Будь проклят, Эрих Вебер!» И она падала в объятия того, кто страстно желал ее. Так началась их история. С его любви и с ее ненависти к человеку из прошлого.

Они держались друг за друга, знали, что они не одиноки, и у каждого есть тот – другой, как им казалось обоим, весьма заслуженно. За все то, что им обоим когда-то пришлось пережить. И об этом они никогда друг с другом не говорили. Но и он понимал и помнил первый раз, когда увидел ее, и помнил ту боль, которой тогда несло от нее. И Адриана видела его глубже других. Видела, как таится в нем что-то иное, что-то или кто-то, кого она еще не знала, но ей не было от этого страшно. Она влюблялась в него такого и не собиралась от него отказываться.

Наступило лето. Родители навещали Адриану достаточно часто и в последний визит привезли ей много красивой летней одежды. У ее матери был превосходный вкус. Адриана решила надеть новое шелковое платье. Оно было великолепно. Многослойный подол порхал легкой вуалью, еле закрывая колени. Небольшие рукавчики в форме лепестков роз лежали у нее на плечах. Талию выделял тонкий пояс, завязанный бантом. Принт в виде бабочек на небесно-голубом фоне заставил светиться глаза Адрианы, подчеркивая глубину их цвета.

Адриана еще один раз окинула себя взглядом в зеркале и выбежала из палаты в коридор. Дойдя до лестницы, прошла два пролета и оказалась возле двери, ведущей во двор. Все обитатели клиники уже были там, и главный для нее пациент тоже. Она распахнула дверь перед собой и сделала шаг вперед. Теплый ветер ударил ей в лицо. Она была счастлива.

Лето было волшебным, теплым, манящим. Ночи – длинными, долгими. Каждую ночь они были вместе. Он приходил за ней ночью, в ее палату, и они выбирались на улицу. Уходили в чащу сада намного дальше, чем было разрешено пациентам больницы. Молодой человек давно, еще для себя самого, проделал широкий проход в сетчатом ограждении, отделяющем сад от леса, замаскировав его густыми ветвями. Когда первый раз они пошли гулять, Адриане было даже страшно. За пределами больницы чувствовалась опасность – и моральная, и физическая: ты уже не в заточении, а, значит, можно сбежать… Кровь бурлит, сам воздух здесь другой, манящий, сладкий… Но в то же время… Находясь долгое время под чьим-то контролем, ты становишься беспомощным. Желание сбежать остается желанием. Ты не можешь сделать этот шаг. Ты скован обстоятельствами, да и препараты делают свое дело. Подавление активности нейронов головного мозга – это чувство внутренней угнетенности, когда ты еще не овощ, но все идет именно к этому.

Молодой человек в ту самую первую ночь отвел Адриану в свое любимое место, возле которого он раньше проводил долгие, мучительные месяцы, сложившиеся в годы. Это был заброшенный пруд, который находился в чаще леса и, словно бриллиант, был обрамлен высоченными елями с голыми стволами и пушистыми верхушками. Несведущему человеку этот пруд не найти. Он был небольшой, не протяженный, но глубокий, его величественная безмятежность притягивала, а для незваного гостя могла и вовсе быть опасной. Поверхность неподвижной воды покрывал слой тины, мха и большого количества кувшинок, сливающихся с общим нарядом хвойного и лиственного лесов. Он подвел Адриану к самому берегу, не разделенному с водой слоем мха, встал на колени и рукой смахнул лесную пелену. Адриана ахнула. Для нее это был просто лес, а перед ней на самом деле расстилался необычайной красоты водоем. Под слоем тины скрывалась прозрачная вода, очерненная лишь временем суток, а опушки деревьев отражались с такой четкостью, будто там, под водой, новый огромный бездонный мир. Захотелось шагнуть, но то ли почувствовав это, то ли увидев ее завороженный взгляд, он взял ее за руку и притянул к себе. Адриана посмотрела ему в глаза и смогла заглянуть в самую душу. Взгляд был чувственным, нежным и в тоже время диким, ее настолько переполняли эмоции, что она резко стала горячей, жар исходил от нее. Да что с ней! Она перевозбудилась: оказаться с ним в таком месте, от которого одновременно исходили и опасность, и спокойствие, и какая-то тайна… Запах деревьев, воды, земли – все смешалось. Она сказала:

– Давай искупаемся, мне очень жарко. – Адриана понизила тон, говорила ласково, каждое слово произнося с придыханием, веки чуть прикрыла и подняла слегка губы, словно ощущая уже наслаждение от того, чего ей хотелось.

Он тут же ответил, его лицо излучало недовольство:

– Адриана, нет, он очень глубокий, и вода в нем ледяная, – молодой человек не поддался манящим ноткам девушки и оставался непреклонным.

От чего огонь внутри нее вспыхнул с новой силой, в глазах появилась хитринка, а внизу живота – легкое ощущение разливающегося тепла. Адриана скинула обе бретели шелкового платья. Под ним не было ничего, кроме трусиков. Он увидел все: ее округлые груди, создающие между собой ложбинку, ходили вверх-вниз от участившегося дыхания. Ниже – ярко выраженный изгиб в области талии, переходящий в плавную линию, ведущую к бедрам. Абсолютные, без единого изъяна песочные часы. Адриана, не стесняясь и не прикрываясь, стояла перед ним и добавляла перчинку взглядом, говорящим: «Сделай что-нибудь, сделай!» Молодой человек стоял как вкопанный, но ее это не злило, она заметила, как он наслаждается тем, что видит. Она сделала шаг к нему навстречу, затем еще и еще. Прижавшись голым горячим телом к нему, она страстно поцеловала его, впившись в губы. Молодой человек был сам не свой. Его руку Адриана положила себе на бедро, потом на грудь, она целовала его, водя губами по его лицу, шее и плечам, всеми силами стараясь окунуть его в тот омут, куда она сама уже погрузилась. И у нее это получилось. Его взгляд изменился. Ласки Адрианы пронзили его насквозь. Его руки заскользили по ее телу, находя препятствие лишь на торчащих твердых сосках. Он и раньше знал, что у Адрианы потрясающая бархатистая кожа, прекрасные шелковые волосы. А сейчас от нее еще исходил необыкновенно манящий аромат, похожий на запах сладкой ванили, сводящий его с ума, затуманивающий рассудок и вызывающий желание оставаться рядом с ней, а ее кожа была мягче прежнего. В этом запахе он чувствовал ее убедительность и настойчивость по отношению к нему, так сильно он ощущал себя желанным. Он понял, как от него ждут ответных действий, и, обхватив одной рукой Адриану за изящную шею, завел вторую руку под ее колени согнутых ног и сам начал склоняться, чтобы уложить ее на травянистый покров. Она лежала перед ним, не прячась, а слегка разведя руки, заставляя его наслаждаться тем, что он видел. О, какие изгибы тела! Молодой человек согнул ноги девушки в коленях и развел в стороны, немного прижимая их к ее телу. Он смотрел в ее розовое, подрагивающее, истекающее лоно. Постепенно, медленно мужчина надвигался на нее, от чего она начала ощущать тяжесть его тела. Вдохи стали глубже, выдохи порывистей. Он склонился над ней, руками уперся в траву. Оба застыли. Тишина. Снова их взгляды встретились. Он смотрел в упор, а ее глаза бегали. Он ждал ее разрешения. И она стала изгибаться, направляясь бедрами к нему навстречу. Он наслаждался этим ощущением, продолжая повторять толкающие движения раз за разом. Все быстрее и быстрее. Он привык, уже не стараясь, а машинально, ему хотелось новых ощущений и он положил одну руку на ее прыгающую грудь. Сжимая ее в порыве чувств, водя то по одному плотному кругу, то по другому, ловя их в движении, соединяя и водя меж них руками. Девушка изливалась сладкими стонами. Мужчина резко остановился и поднял голову, прислушавшись. Ему послышался странный звук. Адриана издала жадный стон разочарования. Никого вокруг не было. Все тихо. Ему показалось. Он перевернул любимую на живот так, чтобы та прогнулась, встав на четвереньки. Пик наслаждения подходил волной от вида, раскрывающегося перед его глазами. Он резко схватил ее за тонкую талию и впился пальцами в ребра, не рассчитав силу, но по короткому крику Адрианы понял, что причинил ей боль. Он тут же спустил руки ниже, впившись в сочные, мягкие, упругие ягодицы, на секунду склонившись до ее затылка, поцеловав за секундную боль, и снова поднял корпус, совершая толчки все резче. Молодой человек непроизвольно простонал, и его ноги, отведенные назад, начали содрогаться, конвульсии охватили его всего, и девушка под ним от бессилия тоже начала опускаться ниже с колен, пока не опустилась полностью, и он без сил повалился к ней на траву. Около минуты они лежали рядом, тяжело дыша и ничего не говоря, а затем он обнял ее голое, слегка влажное тело и прижал к себе. Ему нравилось ее тепло, волосы, попадающие на его лицо и щекочущие его. Он обнимал ее, а она слабой рукой накрывала его руку своей. Он не видел, но чувствовал, как в этот момент она улыбалась.

Это был их первый раз. Такой яркий, запоминающийся. Он наслаждался ею, а она наслаждалась им. Они были разные по темпераменту, характеру, но когда они были близки, сходились идеально. Адриана отличалась изобретательностью, а парень давал ей то, чего она хотела. В меру нежный, в меру грубый. Адриана даже подумала, что перед близостью он читал книгу о них, где было уже все написано, настолько он угождал ей. Ну а днем они ругались так же страстно, как и занимались любовью по ночам, никто не хотел и не собирался уступать другому.

***

Шарите. Октябрь 2018 года.

Наступила промозглая осень. Проснувшись рано утром, Адриана открыла глаза. Ей всю ночь снились страшные сны, глаза, веки болели, они опухли, будто она плакала всю ночь, сама не зная того. Она встала и подошла к большому зеркалу на двери. Глаза отекли. Ссутулившись, она вернулась к постели и плюхнулась на нее. Она напряженно вслушалась, даже поморщилась, пробираясь сквозь спутанные мысли, чтобы вспомнить, что же так сильно тревожило ее ночью. Ей снились мама, отец, который почему-то тряс ее за плечи и постоянно кричал ее имя, и еще что-то, что она вспомнить не могла. Потом она куда-то бежала, позади что-то горело. Секунду! Остановись! Ведь этими усилиями она только делает себе хуже, возвращаясь в ту ночную атмосферу, от которой она так сильно мучилась.

Она подняла голову и устремила взгляд вперед. Она сидела минуту, концентрируясь, пытаясь снова и снова уловить тот миг, когда в голове будто не было абсолютно никаких мыслей.

Когда она попала в больницу, на групповых занятиях они часами сидели в большом круге и таким образом пытались избавиться от навязчивых идей. И когда-то ей это помогало. Она сидела, стараясь помочь себе. Она уже будто была не в этой комнате, ее тело мягко раскачивалось, мысли то приходили, то уходили, на долю секунды она ловила себя на волшебном ощущении, когда в голове ничего нет, но потом опять все возвращалось, и так по кругу. Ее взгляд, устремленный вперед, был не сконцентрирован, а рассеян, она продолжала легко раскачиваться, пока не поняла, что одна-единственная мысль находится у нее в голове и эхом возвращает ее в реальность. Это конверт. Красный конверт, его никогда не было тут раньше.

Все, она здесь. Трезвый, отошедший ото сна ум. «Красный конверт!» – твердило сознание. Она видела его прямо перед собой. Немного вдалеке, на столе, находящемся возле противоположной стены. Палата ее была небольшая. Внутреннее чувство говорило, что это не к добру. Она встала и направилась к нему. Взяв конверт, она почувствовала знакомый запах. Имя возлюбленного проскользнуло внутри. Вроде должно стать теплее, но ее, наоборот, одолел холод. Руки судорожно вскрывали конверт. Она быстро прочла короткое письмо.

Адриана замерла. Оцепенение парализовало ее, в ногах не было сил, она пошатнулась и схватилась за стену.

Она была сама не своя, внутри кружились злость, печаль, обида, ненависть, но при этом… она продолжала верить только ему. И только поэтому держала все внутри. Его просьба не выдавать его даже не обдумывалась. Она сразу же решила придерживаться строжайшей секретности, оттого и ярость свою пыталась держать. Но у нее плохо получалось.

Вначале ей удавалось играть роль, окружающим казалось, будто она просто не в духе. Затем ее милое лицо начало терять очарование. Симпатичные щеки сменились вытянутыми впадинами, ямочки исчезли, словно их и не было. Под глаза вернулись черные полукружья.

Медсестры подняли тревогу, когда стали замечать дрожь в руках и губах Адрианы. К тому моменту она уже довела себя. Она давно не спала, боялась тишины, которая поглощала ее. Все время она проводила в палате в слезах. Днем она пыталась еще сдерживаться, но ночью, когда клиника спала, она давала себе волю, засунув угол одеяла в рот. И каждую ночь на протяжении месяца она доставала письмо, спрятанное за зеркалом, и читала строки, написанные им, искала ответы на вопросы в своей голове. Да, она должна была его выкинуть. Но рука не поднялась избавиться от последней частички, соединяющей их.

Адриана заметила, что к ней стали более внимательны. За ней ходили, ее палату посещали чаще. В коридорах за ней наблюдали санитары, в столовой, возле уборной, во дворе – за ней следовали эти негласные стражи. Они будто превратились в ее молчаливые назойливые тени, маячащие в поле зрения. Ее это пугало, злило, внутри полыхала ярость. Не потому, что она боялась никогда не выбраться из психушки, а только потому, что ей казалось, будто они догадались про их когда-то бывшую связь. Она все чаще вспоминала его слова, что нужно как меньше привлекать к себе внимание, но ей это не удавалось.

Она злилась, постоянно злилась то на себя, то на кого-то. Как же она ненавидела себя! Никчемная, ни на что не способная! И этих мерзких психов вокруг, вызывающих тошноту своим видом… Омерзение к ним достигло пика, она язвила, рявкала на них, отталкивала от себя… Ее начали приглашать на индивидуальные приемы к психологу. Адриана помнила то время, когда она только попала в больницу: только психологу удавалось ее разговорить. София понимала ее, и она была человеком, располагающим к себе. Дабы не сболтнуть лишнего, Адриана решила с ней не контактировать.

Она то пропускала сеансы под предлогом, что забыла, то, ссылаясь на плохое самочувствие, не желала видеться с Софией. И еще целая куча причин находилась, чтобы не идти на поводу психолога. Они не встречались, пока София сама не пришла в палату к Адриане.

Адриана изумилась, она и предположить не могла, что такое может произойти. Адриана лежала на своей кровати на спине и словно дремала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.