# Евгений Оневич

Федор Петрович Кудряшов

«Евгений Оневич» – это своего рода пародия на всем известный роман всем известного автора. Узнаваемые герои, узнаваемые события, узнаваемые имена делают сюжет понятным и предсказуемым, однако стиль и манера написания автора кардинально отличают повесть от оригинала. Необычное соединение былых и нынешних нравов с примесью эротических сцен и недвусмысленных намеков делают произведение неожиданным и шокирующим для неискушённого читателя.

В книге присутствует нецензурная брань!

© Кудряшов Фёдор, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

* * *

## Глава первая

> И жить торопится,

> и чувствовать спешит,

> как голый в баню…

1

«Я думал, дядя – лох конкретный,
А дядя – тот ещё жучок.
Случись чего – козёл бездетный
Меня зовет. Кого ж ещё?
Едва зажмёт его кондрашка,
Беги к нему во все тормашки.
Потом сиди над ним, следи,
Как в тряпках старый хрен пердит.
И, отворачиваясь косо,
За ним парашу выноси,
И сострадай по мере сил,
И подавай ему „колёса”,
И думай: мать твою угрёб,
Когда ж ты крякнешь, старый жлоб!»

2

Такие мысли всю дорогу
Спать не давали баловню,
Что тихой сапой, понемногу
На бабки ставил всю родню.
Друзья моих былых творений,
Прошу знакомьтесь: вот – Евгений,
Здесь в роли главного лица
Конкретный питерский пацан.
Вы Питер знаете? Я тоже,
Когда-то хоровод водил
Меж этих питерских чудил,
Но, опыт свой земной итожа,
Могу сказать на склоне лет,
Что лучше Минска места нет.

3

Его папаша был бухарик
И ровно по три раза в год,
Как будто глядя в календарик,
Привычно уходил в залёт.
Тогда мадам и некий дядя —
К парнишке, состраданья ради,
Пока папаша, как Му-му,
Учили вьюноша тому,
Кого держать в авторитете,
Про что понятия иметь.
Малец умен был и, заметь,
Узнал на этом факультете
Такое, что на жопу глаз
Мог натянуть любому враз.

4

Нас тёти-дяди поучали,
Как надо Родину любить,
А сами так и примечали:
Себе побольше сноровить.
На этих зомби маргинальных,
Оневич клал прибор банально.
На все наезды старых клизм
Он выдвигал свой пофигизм.
А тёлкам томно строил глазки
И чумовую лажу нёс,
За ними бегая, как пёс,
По вольной пущенный натаске,
И возбуждал у них мигрень,
Шепча им в уши похабень.

5

По фене нынче все базлают,
Но, если честно вам сказать,
Как нынче лохи феню знают,
То лучше было б не базлать.
Но, типа, как бы наш Евгений
Конкретно мог базлать по фене,
Какие он вязал узлы,
Когда на фене вёл базлы!
К наукам не питав охоты,
Он многих гитик не умел,
Зато держал в своём уме
Огромный кластер анекдотов.
Ему, что Штирлиц, что Чапай —
Травить мог, только тему дай.

6

Оневич был несложный малый:
В биномах счёты не сводил,
На нём природа отдыхала,
И он природу не будил.
Веленью времени послушен,
К искусствам был он равнодушен:
Ни Тарантины, ни Дали
Его нисколько не гребли.
Но по понятиям жил парень:
То Адам Смит, то Рикардо,
Цитировал их от и до
И даже батьке мозги парил.
Но папа отвечал: «Фуфло».
Он свил с барыгами кубло.

7

Портрет героя вам представлен
И мной написан в полный рост,
Но штрих последний не поставлен —
Не поднят половой вопрос.
Встаёт он в нашей мелодраме
Не как любовь к прекрасной даме,
Которую воспел Кобзон,
За что крутые бабки он
Срубал в стране своей безбрежной
Среди непуганых козлов.
Нет, наш герой был не таков.
Едва ступив за возраст нежный
И ощутив в штанах стояк,
На баб стал прыгать, как маньяк.

8

Он клал их в ряд, как шпалы БАМа
В Сибири ссыльный элемент.
Без лишних слов любую даму
Волок к себе в апартамент.
И шедевральную чувиху,
И повариху, и ткачиху.
С любой в момент снимал штаны:
И с шалашовки, и с княжны.
Являясь в образе титана,
Что был подобен сразу всем
Агентам номер ноль-ноль семь.
И тёлки, писая фонтаном,
К нему от этого кино
Неслись, как мухи на говно.

9

Он знал, что чем мозги свободней,
Чем звонче ветры в них свистят,
Тем с ними проще и вольготней,
И тем быстрей они летят.
Он жён чужих искал по миру
И метил их, как кот квартиру,
И рвал их чувства на клочки,
А их мужьям втирал очки.
И не однажды так бывало,
Поставив жёнушке пистон,
Он с мужем распивал флакон
И, не смущаясь тем немало,
К другой жене на всех парах
Спешил, как пылкий Шлиппенбах.

10

Бывало, он из тряпок еле —
Башка трещит от бодуна,
И ломота в кишках и теле,
И денег нету ни хрена,
А кореша уж шлют маляву:
Зовут лечиться на халяву.
Конечно, лучше б помогли,
Когда б в постельку принесли.
С похмельной головой Евгений,
Тяжелой, как борец сумо,
Тоскливо смотрится в трюмо:
Нос синий, под глазами тени —
И пятнами по морде весь
Раскрашен, словно ирокез.

11

Отнюдь не пидар по привычкам,
Галантерейный арсенал,
Как будто баба в косметичке,
Он в ящике стола держал.
Такой развёл инструментарий,
Что им гордился б абортарий.
Десятки пилок и щипцов
И для ногтей, и для усов.
Он целый час без угомону
Прыщи у зеркала давил
И на халяву выходил
Подобно богу Аполлону,
Который в зад или в перёд
Или даёт, или берёт.

12

Приедет он, обед в разгаре:
Летают пробки, всё в дыму.
Он всем знаком, свой в доску парень,
Скорей к столу, всяк рад ему.
Во все тарелки и бокалы
Нахально тычется макалом.
Вот загуляла в жилах кровь,
Блестят глаза, поднялась бровь.
И понеслись потоком с хода,
Как из волшебного ларца,
Повествованья без конца:
Про жизнь еврейского народа,
Про чукчей и про молдаван,
И про хохлов, и про армян.

13

Ещё проглот жуёт котлету
И пьёт цимлянский периньон,
А наш Оневич вновь одетый.
Куда ж теперь поедет он?
Куда, такой оставив праздник,
Зачем-то мчится наш проказник?
Не догадаетесь вы, нет!
С друзьями едет он в балет…
Вы, может, скажете: “Вот лохи,
В балет, когда такой обед!”
Я вам скажу на это: нет.
Ведь господа из той эпохи
Не только жрали наобум,
Но и имели вольных дум.

14

Сперва читали все Вольтера —
С Вольтером общий был психоз.
Его Радищев, как холеру,
В мозги их скорбные занёс.
Здесь декабристы загалдели,
Но царь зажал их в чёрном теле;
Там Герцена тоска взяла,
Он начал бить в колокола.
Потом вообще пошли прохвосты —
Что ни “мыслитель”, то подлец.
Левей, левей! И наконец
Серийные маньяки просто.
Добились умные башки,
Прощай, хозяйские горшки.

15

А всё с театра начиналось,
Куда герой наш посвистал.
Аншлаг. Билетов не осталось,
Но он и здесь прорвался в зал.
Театр полон, блещут ложи,
А он, светя напитой рожей,
Идёт меж кресел по ногам,
Цепляясь за корсажи дам.
И, в кресло плюхнувшись с размаха,
На сцену зырит, сморщив лоб.
Потом, прищурясь, как циклоп,
В соседку, бледную от страха,
Спросил: «Мадам, что там идёт?
Спартак! Во блин, какой там счёт?»

16

Ещё Спартак на сцене мочит
Врагов рабочих и крестьян,
А наш герой другого хочет,
На бал помчался наш смутьян.
Бал – так ещё в начале века
Звалась в России дискотека,
Где грациозно и томно
Кружились пары под фоно.
На бал Оневич приезжает.
За тем, как крутятся зады
У старых и у молодых,
С учёным видом наблюдает
И выбирает в тот момент,
С кем проведёт эксперимент.

17

Когда-то молодым, по пьяни,
Я пару раз ходил на круг.
И помню: лесопарк в бурьяне,
Эстрады ракушку, вокруг
“Бакланы” стаями, как волки,
А на веранду лезут тёлки,
И контролёры у ворот
Их жёсткий делают досмотр.
Обшарят попку под юбчонкой
И, если тёлка без трусов,
То пропускают за засов:
«Иди, повеселись, девчонка».
А если есть на ней бельё,
То прогоняли прочь её.

18

А прежде люд не так бесился
И были правила не те,
И по-другому относился
Мужчина к женской наготе.
Увидит ножку до колена,
И у него встаёт полено.
Здоровый был тогда народ,
Теперь совсем уже не тот.
Вы помните, как наш Евгений
По женским ножкам раскисал,
А вот об этом как писал
Его тогдашний современник
Тому почти две сотни лет,
Переводимый мной поэт.

19

Бедняга позабыть не может
Момент отнюдь не в стиле ню,
Как он подруге сесть на лошадь
Помог, держа её ступню.
Пощупал девку за лодыжку,
И у него надулась шишка.
Во, блин, читатель, просеки,
Какие были мужики.
Пристроил ножку у фемины
Не на плечо, а на седло,
И у него конец свело.
Какие были исполины!
Давно таких в природе нет,
И где они? Потерян след.

20

Но что-то ж было, в самом деле,
И в ножках тех былых чувих,
Что мужики от них балдели
И до сих пор грустят о них.
А нынче то-то ножки вышли,
Что им ходули будут лишни.
Красиво, но не для меня
По два аршина оглобня.
Возможно, это сексуально,
Но при достоинствах при всех
Реально затрудняет секс
И крайне нерационально.
Ну, прямо сущая напасть:
Не дать, не взять и не попасть.

21

Один лишь способ здесь возможен —
Лицом к лицу, как на войне,
На ножках тех ничком, но боже!
Они и так мешают мне.
И в пролетарской перепалке
Торчат, как палки катафалка.
Так для какого же рожна
Такая красота нужна,
Зачем такое окаянство?
Такие ножки не сгребать,
Их лучше в лошадь запрягать
И мчать сквозь русские пространства.
Поводья в руки и – айда!
Гони неведомо куда.

22

Но я отвлёкся, счас по новой
Вернёмся к нашему бойцу,
Что с этой жизни бестолковой
Пришёл к печальному концу.
Со мной такое тоже было,
И мой замученный ярило
Однажды тоже зачудил,
Когда Чернобыль зачадил.
Я так обрадовался, боже!
Как с плеч гора, и нет проблем.
То было время перемен,
Пора надежд пришла. И что же?
Банален был тому финал,
Через неделю снова встал.

23

А наш Оневич почему-то
Поник уныло головой
И думал каждую минуту
Про отказавший орган свой.
Как ЗПР, угрюмый, томный,
Печалью полон был огромной,
Дурными чувствами томим.
Тогда я повстречался с ним —
Его мы в школе проходили
Девятый класс, минувший век,
«Оневич – лишний человек».
Какую чушь нам городили
Наставники, учителя.
Да будет пухом им земля.

24

Но мне их опыт был не нужен,
Я, молодой тогда нахал,
Всю слабость их умов недужных
И их самих в гробу видал.
За опытом иного рода
Вела меня моя природа
К Оневичу, я был пацан,
Не знавший женского рубца.
Он ловелас был оголтелый,
Всей камасутре обучен
И в сорока звездах мочен.
Он словом мне помог и делом.
Он знал игру страстей тогда,
А я был форменный балда.

25

Тогда меня томили чувства,
Я жил в плену своих страстей,
Но тёлкам, как это ни грустно,
Неинтересен был совсем.
Они меня не привечали,
И этот факт меня печалил.
Я тихо в облаках витал,
Они ж имели капитал.
И крупные снимали взятки.
Но капитал был основной,
Ничто не вечно под луной,
Он скоро вышел без остатка.
Но с капиталом или без
Я стал терять к ним интерес.

26

В то время бурь и катаклизмов
Я Женю взял в поводыри,
И яркий свет его цинизма
Моё сознанье озарил.
Я умным стал, я стал нахалом
И тоже циником, и стала
Любовь на жизненной стезе
Нужна мне, как баян козе.
Пока друзья в грустях, в печалях,
Лазурных грёзах и мечтах
Об их пленительных местах
Уныло в пустоту кончали,
То я прикинул, что почём,
И зрелых баб им предпочёл.

27

И вдруг его родитель сгинул,
Приняв безвременную смерть.
Оневич хавальник разинул,
Наследство с папы поиметь.
Мечтал сынишка о банкнотах,
Но папа признан был банкротом,
А он – ответственным лицом,
И взят за жопу с трёх концов.
«Атас», – подумал наш Евгений.
Когда ж с четвёртого угла
На парня «крыша» наползла,
Он сразу потерял терпенье.
«Браткам» он отдал всю ботву:
«Давитесь, гады. Проживу!»

28

И что вы думаете? Прожил.
Вдруг понаехали гонцы:
«Ваш дядя при смерти, на ложе,
Уже готов отдать концы.
Его последнее моленье —
Увидеть вас». Без промедленья,
Пока чужой не обскубал,
Оневич к дяде постебал.
В дороге, думая, что ради
Бабла придётся поскучать,
Чтоб старика не огорчать,
Но не застал в живых он дядю.
Оневич малость опоздал,
Где стол был яств, там гроб стоял.

29

Конечно, дядю закопали.
Попы на шостый спели глас
И на поминках погуляли,
Как это водится у нас.
Наутро Женя похмелился
И вскоре резко изменился,
И удивились все, что он,
Оставив прежний выгребон,
Капусту садит, как Гораций,
Считает центнеры на круг,
Разрыл всё, как навозный жук
И в бане парит сельских граций,
Лабает “кантри” на банджо —
Таким козлом он стал ужо.

30

Что ж, отчитаемся по факту —
Точней не знаю, как сказать —
Рассказ мой подошёл к антракту.
Прошу немного обождать.
Мне надо разобраться в чувствах
И с тем, как вам моё искусство
И дар поэта и творца,
Возможно, тронули сердца.
Одну главу слепить не диво,
Но надо семь ещё создать,
И чтобы были ей под стать.
Иду вперёд неторопливо.
Я сам себе поставил цель,
А вы смотрите в мой прицел.

## Глава вторая

> О, Русь!

> Ой, деревня!

1

Район, где кент наш объявился,
Полмира мог дерьмом залить,
И каждый из него стремился
Скорее лыжи насмолить.
Но прав ничьих не уважали,
Всех в крепостном ярме держали,
Хотел ты этого иль не,
И все барахтались в говне.
Господский дом лесистым склоном
Был от бореев защищён,
К зефирам тёплым обращён,
И дивный вид являл с балкона
Побитый цветоедом сад,
Где мужики вливали «чад».

2

Оневич влез в апартаменты,
Где дядя перфекционист
Ловил приятные моменты,
Устроив местный парадиз.
Зажил, не признавая власти
И не смиряя свои страсти,
Так, словно чёрт ему не брат,
На всё кладя свой аппарат.
Сосед его, женой забитый,
Из зависти донос в ГБ,
Нарисовал и – на тебе:
Примчался опер деловитый.
И начал гавкать со слюной,
Орать и прыгать, как больной.

3

Пока он тупо матерился
И топал сапогами в пол,
Оневич наш подсуетился
И подавать велел на стол.
А после баньки, трали-вали,
Где бабы голые сновали,
Открылся ключ, забил фонтан
И чёрт-те что творилось там.
Прошла инспекция отлично,
Жандарм наш то-то был хорош,
Как ёж на всех зверей похож.
И в совершенном неприличье
Положен был в свой фаэтон
И к месту службы возвращён.

4

Оневич разложил как надо
Рамсы, как истинный пацан:
И, вычислив соседа-гада,
Призвал к ответу подлеца.
Раскрасил паразиту внешность,
Поотбивал ему промежность
И по бокам так надавал,
Что кулаки поразбивал.
И, утвердив себя героем,
Орал, как в марте дикий кот,
Что всю округу через рот
Он поимеет и уроет.
Со страха местные паны
Свои обделали штаны.

5

И тут приехал Вова Ленский
И поселился, как сосед.
По ксиве – студер гетингенский,
Стихи писал, что твой поэт.
Хипарь был – волосы по плечи,
Всех изумлял культурой речи.
Прикинь, ни одного осла
Он даже на куй не послал.
За мною бы не заржавело,
Когда бы к случаю пришлось,
То слово крепкое нашлось,
Но воспитанье – вот в чём дело.
Других причин не назову,
Но Геттинген – не БГУ.

6

В деревне, где одни уроды
Имели силу, власть и вес,
Один Оневич, друг свободы,
У Вовы вызвал интерес.
Они сошлись. Эйнштейн и йети,
Кобзон и Элвис – типы эти
Не так различны, как они.
Сперва базарили все дни
И в спорах надрывали глотки.
Потом сошлись, как братья Гримм,
Над знаменателем одним,
Так водка сходится с селёдкой.
Две вещи вроде разных. Да?
А друг без друга – никуда.

7

Среди туземцев сиволапых
Был Ленский, типа, идеал.
Он девок за зады не лапал,
А только руки целовал.
И им казались так красивы
Его лесбийские порывы,
Что тёлки плавились насквозь
И раздвигали ноги врозь.
С тоски желтели, как лимоны,
Случайный встретив взор его,
Им не суливший ничего,
И исходили в панталоны.
Да, тщетно зарились халды,
Напрасны были их труды.

8

Себе на щит другую шмару
Он наколол, а их кидал.
И то сказать, такую пару
Наверно, Бог один создал.
Он с детства от неё тащился,
Когда ещё в постель мочился.
Она же, шустрая юла,
Была мила и весела.
Кругла, задаста, синеглаза,
И сиськи пыжились на мир,
Как бело-розовый зефир.
Ну, хороша была зараза.
Была в ней стать, была в ней прыть.
О чем ещё тут говорить.

9

Он ей писал стихи и прозу
Про то, как сильно уважал,
Про гименеев и про розы
Все уши девке прожужжал.
В любви, считаясь инвалидом,
Оневич слушал с грустным видом
Дурные речи пацана.
Он знал, “папировка” она.
Он знал, что Ольга вся раскиснет,
Как только первого родит,
Как старый бровар запердит,
Вся расползётся и развиснет.
Эх ты, мой юный пионер,
Куда ж ты свой прицелил хер?

10

Её сестра звалась Татьяна.
Лицом и волосом она
Была как будто от цыгана —
Тонка, как цапля, и бледна.
Под лифчик набивала вату
И жопой была узковата.
Вздыхал отец, ворчала мать
И заставляла дочку жрать.
А та не слабо и рубала:
И расстегаи, и блины
Мачанку, скварки, колдуны,
Котлеты, щи, картошку, сало.
Но вот такая, блин, фигня:
Всё было словно не в коня.

11

Уж к Ольге засылали сватов,
А эта бычилась одна,
Была дика и волковата,
И все сидела у окна.
Да книжки разные читала,
Да тонким пальчиком писала
На потных стёклах вензеля.
Хорошее занятье для
Девицы, коей надо замуж.
Мамаша грызла удила,
Никак внушить ей не могла:
“Захомутай кадра, а там уж,
Коль изгаляться невтерпёж,
Продолжишь этот выпендрёж”.

12

Maman сама в большом и в малом
На бок кидала всех и вся.
Где передком своим бывалым,
А где под умную кося.
Такая фра, что бога ради!
Принцесса спереди и сзади.
Не баба – зверь, лови-хватай,
Как Александра Коллонтай.
Оторва баба, и к тому же —
Таким халдам всегда везёт,
Без мыла всюду проползёт —
Имела комнатного мужа.
Он был чудилой из чудил
И на ушах за ней ходил.

13

Он снял её у гренадёра,
Который с бабою любой
Один справлялся лучше хора.
И в свой удел увёз с собой.
Она с тоски там ошалела
Так, что со стен известку ела
И завывала ретиво,
Как Пугачёва в Рождество.
Утешить муж её старался,
Но бабу было не унять,
Развода требовала лядь,
Как он пред ней ни пресмыкался.
Но, наконец, и он устал,
Арапник со стены достал.

14

Тогда она угомонилась.
Не то, чтоб тараканом в щель
Покорно, тихонько забилась,
Нет, избрала другую цель:
Хозяйством занялась шалава.
С утра налево и направо
Лупила дворню по мордам,
И все спасались по углам,
Когда, взъярясь и завывая,
Она, как ведьма с помелом,
На уши ставила весь дом,
Носясь, как жаба боевая.
И всё трещало и рвалось,
И всё валилось вкривь и вкось.

15

А мужу было всё до фени,
Он на неё махнул рукой.
Сквозь жизнь, пройдя по всем ступеням,
Он оценил в конце покой.
Он брал с Суворовым Очаков
И к Сен-Готарду с ним причапал.
Мужик был храбрый, с головой,
Простецкий, добрый, деловой,
Всю жизнь проживший по ранжиру
В походах, схватках и боях.
И дома, и в чужих краях
Служил и не бесился с жиру.
Конкретный был борец за мир,
Хотя был чином бригадир.

16

Тогда комбриг не то, что ныне.
Война гонялась за войной
При матушке Екатерине,
И Дмитрий Ларькин – наш герой —
От этой жизни не сидячей
Изодран был, как пёс бродячий,
И еле ноги волочил,
Когда на дембель соскочил.
Но как венец своим победам
Двух девок сделал под конец.
Супруг счастливый и отец
Уснул навеки за обедом.
И там за Летою рекой,
Как Мастер заслужил покой.

17

Домой вернувшись, Вова Ленский —
Лишь дым отечества нюхнул —
И на погосте деревенском
Над камнем Ларькина вздохнул.
Держа в руке стакан “чернила”,
– Чудило, – молвил он уныло, —
Стилягой ты ругал меня,
А сам не мог дождаться дня,
Когда с твоею Ольгой вместе,
Как курочка и петушок,
Разворошив её пушок,
Мы сядем на одном насесте.
Ну вот, пришла к тому пора,
А ты не видишь ни хера.

18

И папе с мамой на могилки,
Ведь был он круглый сирота,
Полил немного из бутылки.
Да, смерть зараза ещё та.
Следит за каждым алчным глазом,
Как крокодил за водолазом.
И целится косая тать,
С какого бока тебя взять.
И ведь возьмёт, не отмахаться
Всё, что ты в жизни заимел,
А что оставит нам взамен?
Темно под небом, друг Горацьо.
Не въехать нашим мудрецам
В то, что там снится мертвецам.

19

Недаром, как к родному дому,
С младых ногтей, почти с пелён
Дорогу к кладбищу любому
Мы без ошибки узнаём.
Неважно, что на том погосте
Не парятся родные кости,
И не твоя ещё пока
В столярке сушится доска.
Но так влечёт к себе, пленяя,
Его уют, его покой.
Интим особенный такой,
Что тайна гроба роковая,
Как ностальгический магнит,
Не так пугает, как манит.

20

– Ну, разболтался. – Так ведь, точно,
Об этом думаете вы?
Пора, пора уж ставить точку
В конце второй моей главы.
Я, отдохнув, продолжу повесть,
Как наши кореша, рассорясь,
Базар затеяли и крик,
Как Ленский получил кирдык,
Как сняла Таня генерала,
Как Ольга прапора нашла,
Пока наш кент крутил вола,
Суя свой член куда попало.
И хоть по жизни не был плох,
А спёкся, как последний лох.

21

Иной, возможно, критик рьяный,
Присев на белого коня:
– Ужель та самая Татьяна? —
Покатит бочку на меня.
И станет наезжать упрямо:
«Ужель отец, неужто мама,
Неужто Ольга такова?
И эти грубые слова…»
Для вас, влюблённых в трафареты,
Имею я простой ответ:
«Я вам не ксерокс, я – поэт,
Я дал конкретные портреты
И выдал версию свою».
Базар закончили. Адью!

## Глава третья

> Она была ещё девушка

> и была влюблена…

1

Был летний вечер, тёплый, синий,
В окошках делалось темно,
Друзья сидели и гасили
Стаканом красное вино.
И Ленский вдруг заволновался,
Забегал и заодевался.
– Оневич, дорогой, прости,
Мне нужно Ольгу навестить,
Я к ней с визитом должен ехать.
И вдруг Оневич: «Удружи.
Свою мне Ольгу покажи».
– Ты это хочешь? – Кроме смеха.
– Без приглашенья? – Ну, рискнём.

Без приглашения зайдём.

2

И вот явилась наша пара.
Maman и дочки у стола
Потеют возле самовара.
Ну, Ленский лезет спрохвала,
А гость, кобенясь, с политесом.
Три дамы смотрят с интересом:
Красив, общителен, умён.
Татьяна вздрогнула: вот он.
Татьяне Ленский был не в норов,
Лощёной рожею своей
Он завсегда казался ей
Противным, как Филипп Киркоров.
А тут, едва взглянула, вжик —
Вот это истинный мужик.

3

Поторопилась наша крошка,
Но с девушками так всегда.
Сперва впиндюрится, как кошка,
Потом опомнится: беда.
И удивляется: «С чего же
Влюбилась я в такую рожу?»
Но такова её судьба,
По жизни девушка слаба.
Её природы поэтичной
Парням хватило б на троих,
Но в изъявленье чувств своих
Она ужасно непрактична,
Нервна и трепетна, как лань,
За что и платит чёрту дань.

4

И наша Таня поплатилась
За легкомыслие своё.
Пора пришла, она влюбилась.
Так не осудим же её,
Что полюбила обормота
И потекла с пол-оборота.
Такое девичьей порой
Бывает с каждою второй.
Со временем они умнеют
И хищно зыркают вокруг,
Под каблуком давя подруг
И всех, кто помешать им смеет.
И рады мама и отец,
Что повзрослела наконец.

5

Я видел девок безобразных,
Мораль отвергнувших уже,
Что на потребу швали праздной
Канкан танцуют в неглиже,
Эксплуатируя извечно
Мужскую слабость человечью,
Показывая у шеста
Свои филейные места,
Фигур и поз разнообразных
Из забугорных камасутр
И тем растленный дух несут
Гнилой морали буржуазной,
Которой этот вредный класс
Калечит дух народных масс.

6

Бывают девушки фригиды,
В тех чувства вовсе не видны.
Бесстрастны, как кариатиды.
Подобны куклам ледяным.
На эту только глянешь, баста!
Член поникает, точно астра
Холодным утром октября,
Когда в далёкие края,
Муаром покрывая небо,
Гусей крикливые стада
Летят неведомо куда,
Туда летят, куда им требо.
И цепенеют лес и луг
В предвосхищенье зимних вьюг.

7

Татьяна, как это ни грустно,
Душою русская была.
Любить, иначе как по-русски,
Она, понятно, не могла.
По-русски – это до отпада,
По-русски – это без огляда,
И, всем чертям наперекор,
Бараном биться о забор.
И, без сомнения и страха,
Рубаху сверху до пупа;
Без средств, без свадьбы, без попа;
В Сибирь, на каторгу, на плаху.
По-русски – с милым хоть куда,
По-русски – это, блин, бяда.

8

Влюблённым в мире места мало,
Нигде не скрыться от тоски,
Губу Татьяна раскатала,
Взяла её любовь в тиски.
Везде летят проклятым роем
К ней мысли о заветном дроле,
И милый образ, как живой,
Зуд вызывает половой.
И в тьме ночной, и днём при свете,
Без пищи, отдыха и сна
Не успокоится она,
Мечтая о своем предмете.
А наш Оневич между тем
Завёл-таки себе гарем.

9

Мужчина прост, как Буратино,
Весь из нестроганых досок.