Владимир Сергеев
ДМБ 84. Я служил Советскому Союзу

Предисловие

Прошло больше тридцати лет, как прекратил своё существование Советский Союз. Великое государство, построенное нашими отцами и дедами. Страна, где впервые в мире смогли жить в абсолютно равных условиях люди разных национальностей. А о том, что они действительно были равны, лучше всего говорит наглядный пример. Когда фашистская Германия без объявления войны напала на СССР, мужчины разных национальностей добровольно потянулись в военкоматы. Они шли на фронт, чтобы не жалея жизни защищать свою страну. Если бы этих людей угнетали или притесняли в Советском Союзе, они вряд ли по собственной воле пошли бы в окопы, чтобы под немецкими пулями, отстоять свою землю. Плечом к плечу сражались украинцы и татары, узбеки и русские, белорусы и армяне, грузины и таджики. Нет, не так, лучше будет сказать, сражался с врагом весь советский народ. И это будет правильно, потому что деление на национальности в СССР было весьма условно. Не важно, в какой семье, и в какой Союзной республике ты родился. Если есть желание и способности, можешь стать инженером, лётчиком, врачом или учителем.

Двери всех учебных заведений были открыты для советских юношей и девушек, не говоря уже о школах и детских садиках. Причём обучение было бесплатным, как и медицинская помощь. Тысячи детских оздоровительных лагерей, по всей территории страны открывали свои двери в начале лета. Юные граждане Страны советов должны полноценно отдохнуть. А если у тебя обнаружится талант к музыке или к рисованию, ты вполне можешь стать знаменитым художником или музыкантом. И совсем не важно, какой национальности твои папа и мама. Можно привести тысячи примеров, когда люди разных национальностей прославили СССР на весь мир, в самых разнообразных областях науки и искусства. Много было в СССР и смешанных браков. Молодые люди, полюбившие друг друга и пожелавшие создать семью, чаще всего не обращали особого внимания на национальность своего избранника. Я лично знаю такие семьи, чаще всего счастливые, потому что создавались они исключительно по любви.

Я уже слышу гневные голоса, особенно молодых людей, что ничего хорошего в СССР не было. Бесконечные очереди, талоны, постоянный дефицит на большинство товаров и сильное идеологическое давление. А ещё грозный КГБ и железный занавес от всего остального мира. Да, не буду спорить, Советский Союз был совсем не идеален, впрочем, как и любая другая страна в мире. Допускаю так же, что во мне сильны ностальгические настроения. Как ни крути, в СССР прошла моя юность и молодость. Большинство людей, с особыми чувствами вспоминают эту пору своей жизни. Школьные и студенческие годы, первую любовь… Но позвольте, когда17 марта 1991 года состоялся Референдум, на котором поднимался вопрос о сохранении Советского Союза, я был ещё молод. О ностальгии речи не было, но, тем не менее, я высказался за сохранение моей страны. А вместе со мной за сохранение «обновлённой федерации равноправных суверенных республик» высказались 113,5 миллионов граждан огромной страны. Это семьдесят шесть процентов от общего количества проголосовавших (148,5 миллионов). Что вы на это скажете, уважаемые скептики?

Советский народ высказал своё мнение по вопросу сохранения страны очень конкретно, не смотря на то, что время было далеко не простое. По сути, на референдум вынесли два взаимоисключающих вопроса: сохранение союзного государства и введение поста президента РСФСР. Последнее очень сильно усилило позицию руководства РСФСР в ущерб Союзному. Власти ряда союзных республик откровенно бойкотировали голосование, чтобы сохранить и ещё больше укрепить свою власть на местах. Пять бывших республик СССР (Литва, Латвия, Эстония, Грузия и Армения) вообще отказались участвовать в Референдуме. Никто не сомневается, что в развале нашей страны активно участвовали спецслужбы западных стран и в первую очередь США. Сейчас, уйдя в отставку, сотрудники этих организаций, откровенно гордятся своим вкладом в дело разрушения Советской империи. С момента образования СССР, они занимались подрывной деятельностью, чтобы добиться этой цели. Горбачёв планировал 20 августа подписать новый Союзный договор, хотя бы между девятью республиками. В дальнейшем у него были планы поэтапно возвращать в состав Союза и всех остальных, отколовшихся. «Неожиданно», как раз накануне (18 августа), происходит «августовский путч», под руководством ГКЧП. Я прекрасно помню балет «Лебединое озеро», который транслировали в те дни по всем телевизионным каналам. Вновь созданный комитет вроде бы хочет помешать ликвидации СССР, но вот не задача, эта попытка оказалась неудачной. В то же время этот путч очень своевременно сорвал подписание обновлённого Союзного договора, при этом ещё больше укрепив позицию Ельцина.

Восьмого декабря 1991года лидеры России (Ельцин), Украины (Кравчук) и Белоруссии (Шушкевич) собрались в Беловежской пуще в охотничьем домике, расположенном в восьми километрах от границы с Польшей. Они, не смотря на результаты Референдума, подписали соглашение, которым констатировали: СССР больше не существует. Но большинство граждан великой страны тогда ещё не поняли, что Советского Союза больше нет. Люди думали, что эти трое просто денонсировали Договор об образовании СССР от 1922 года, чтобы ускорить переход к обновлённой федерации. Мы уже привыкли за годы так называемой Перестройки, что новые руководители постоянно ругают и критикуют старых. Отменяют и переделывают действовавшие в СССР законы и постановления. Ситуация с Беловежским соглашением прояснилась только двадцать первого декабря. Лидеры бывших союзных республик встретились в Алма-Ате, чтобы учредить Содружество Независимых Государств. На пресс-конференции было объявлено, что никакого единого гражданства СНГ не будет. Вот тогда только люди поняли, что страны, в которой они появились на свет и жили много лет, больше нет.

Я считаю, что подготовив ситуацию в стране (пустые полки в магазинах, задержка зарплаты, бешеная инфляция, разгул криминальных структур) людей просто обманули. Это чисто моё мнение, я не собираюсь его никому навязывать. Люди моего поколения и старше, могут по-разному относиться к тому, что происходило в те годы. В этом нет ничего удивительного, так как они являлись очевидцами тех событий. Испытали на себе все прелести перестройки, гласности и наступивших вслед за ними диких девяностых. В то же время мои ровесники ещё очень хорошо помнят, как люди жили в Советском Союзе. Что представляла собой эта государственная формация, эта империя, занимавшая огромную территорию от Европы до Владивостока. Я решил рассказать о жизни в СССР в основном для молодого поколения, для людей, которые родились уже после распада великой державы. В этой книге хочу рассказать о своей службе в Советской армии. Постараюсь писать объективно и не предвзято. Конечно, я не претендую полностью на документальное повествование. Некоторые мелочи, за минувшие четыре десятилетия, стёрлись из памяти. Чтобы не нарушать целостность повествования, придётся восполнить эти моменты, прибегнув к художественному вымыслу.

Человеческая память плохо изучена. Иногда мы помним мелочи, которыми вроде бы и не стоило загружать мозг, а другие события, почему-то в памяти не откладываются. Я помню имена большинства своих сослуживцев и командиров. И это не смотря на то, что со мной рядом служили татары и башкиры (был даже один мариец) имена которых имеют свой национальный колорит. Я не знаю, как мои армейские товарищи отнесутся к моему повествованию, поэтому решил имена всех действующих лиц изменить. Это никак не отразится на объективности, зато никого лично не заденет. Не буду также указывать номера воинских частей и их точное местоположение, хотя совсем не уверен, что они существуют до сих пор. Итак, начинаю. Время действия – середина весны 1982 года, место действия – СССР. Страной победившего социализма уже много лет руководит Генеральный секретарь ЦК КПСС – товарищ Леонид Ильич Брежнев.

Глава 1 Прощай любимый город

Солнце только показалось над восточной окраиной города. Его первые лучи поднялись над махиной плотины ГЭС и заиграли на тёмно-синей поверхности реки. По берегам ещё сохранился лёд, который упорно сопротивлялся наступившей весне. Она, в этом году, кстати, не очень-то торопится вступать в свои права. Уже середина апреля, а ночи по-прежнему холодные. Днём солнце потихоньку очищает город от грязного, ноздреватого снега, а по ночам вновь возвращается зима. Столбик термометра опускается ниже нулевой отметки, а холодный ветер быстро сковывает льдом весёлые ручейки. Но, весну уже не остановить. Дни становятся длиннее, а за короткие ночи мороз уже не может, как следует проморозить лужи на асфальте. Их поверхность покрывается только тонкой корочкой льда, которая громко хрустит под ногами прохожих и колёсами автомобилей. Деревья, отходя от зимней спячки, подставляют голые ветки под тёплые лучики весеннего солнца. Снег в основном уже растаял, обнажив сухую прошлогоднюю траву и скопившийся на газонах мусор. Ничего страшного, скоро всесоюзный субботник. Деревья густо намажут извёсткой, а мусор и старую траву сгребут граблями и сожгут, или вывезут на свалку.

Подняв воротник старенькой куртки, и поёживаясь от утреннего морозца, я шагаю ранним утром в дом культуры железнодорожников. Нет, я не спешу на занятия художественной самодеятельности или спортивной секции. Этим утром дом культуры оккупировали призывники и офицеры военкомата. Я уже побывал здесь вчера, явился строго согласно повестке. Меня провожали родители и близкие друзья. Но, вчера отъезд на сборный пункт по какой-то причине не состоялся. Всех распустили по домам, велев приходить завтра. Сегодня я иду в одиночку. Родителям нужно на работу, да и друзья мои ещё не уволились. Их время идти в армию, еще не подошло. Я первым, из нашей группы, получил повестку. В конце февраля мы шумно и весело всем выпуском гуляли в ресторане. Отмечали окончание техникума и вручение дипломов. Прошло всего полтора месяца, после окончания техникума, и мы вновь собрались вместе. Я позвал одногрупников к себе на проводы в армию. Наша маленькая двушка была полна молодёжи и самых близких родственников. Гуляли весело с песнями и танцами. Тогда так было принято. Большинство молодых людей считали своим долгом отслужить в армии. «Косили» от службы единицы, по большей части те, кто учился в институтах.

Мне тоже предлагали отсрочку в военкомате, до осени, если я надумаю поступать в институт. Наверное, я бы смог поступить без проблем, так как окончил техникум с красным дипломом, но я отказался. Восемь лет в школе, три с половиной года в техникуме – мне просто надоело учиться. Нужно было сделать перерыв, отслужу, а там видно будет. Из моих близких друзей, только Андрею дали освобождение от службы по состоянию здоровья. Причём совершенно законно, он даже не пытался «косить». Наоборот, он жутко переживал, по этому поводу. Все друзья идут в армию, а он остаётся. Мы утешали его, как могли, обещали писать письма. Чтобы хоть как-то успокоить друга, я сказал, что поручаю ему присматривать за своей подружкой. Она со слезами обещала меня ждать, но, увы, как оказалось впоследствии, не сдержала своего обещания. Кстати, Андрей действительно предупредил меня, когда у неё появился другой. Только через пару месяцев после этого, она уже сама написала, что любовь прошла и помидоры завяли. Немного отвлёкся. Так вот, в Советскую армию, в то время, шли в основном вполне осознанно.

Не буду скрывать, мандраж конечно у меня был. Отслужившие соседи и знакомые рассказывали о таком явлении как «дедовщина». Бывалые служаки давали разные советы как себя вести со старослужащими, «дедами» и «дембелями». К тому же в те годы как раз шла война в Афганистане. У любого призывника был вполне реальный шанс оказаться там, а вот вернуться… Из всей нашей группы только один парень попал служить в Афган, но, слава богу, вернулся живым и здоровым. В общем, на душе у меня было не совсем спокойно, когда я подходил к клубу, рядом с которым толпились наголо остриженные пацаны. В толпе стриженых и одетых в старьё призывников, выделялись провожающие их друзья и плачущие невесты. Привычная для подобного мероприятия картина. Я отметился у офицера из военкомата и отошёл в сторонку. Сказано было ожидать автобус, который отвезёт нас на сборный пункт, на станцию Гончарово. Парни, которые, как и я пришли в одиночку, постепенно знакомились друг с другом и коротали время за разговорами. Как это обычно бывает, нашлись прирождённые рассказчики, которые могли говорить на любую тему. Естественно, темы сегодня в основном касались предстоящей службы, «дедовщины» и Афгана. Ну, и девушек, конечно. О чём ещё могут говорить молодые здоровые парни?

У меня в голове назойливо вертелась мысль, что может и сегодня, наш отъезд не состоится. Я вновь буду ночевать дома, а может, съезжу к своей девушке. Не судьба… Ближе к обеду подошли автобусы, мы загрузились и поехали. Я сидел у окна, глядя на знакомые с детства улицы и переулки. Мысленно прощался с родным городом на ближайшие два года. Со мной рядом сел Серёга Роголёв с Синюшки, а сзади Димка Батуев с Юбилейного. Это название микрорайонов нашего большого Свердловского района. Мы познакомились там возле клуба, а теперь так и держались вместе. Призывников было много, но в два автобуса вошли все. Некоторым, правда, пришлось стоять, но это уже мелочи, ехать то не далеко. Офицеры поехали на уазике во главе нашей небольшой колонны. Проехали Синюшку, где Серёга показал мне свой дом, и выехали за город. Ещё несколько минут езды, и автобусы въехали в распахнутые ворота сборного пункта. Колонна остановилась возле большой асфальтированной площади. Вокруг расположились здания по форме напоминающие склады или какие-то ангары. Пропустив нашу колонну, солдаты закрыли металлические ворота и с любопытством разглядывали разношёрсто одетую толпу. Нам приказали отойти в сторону к стене одного из зданий и не шарахаться по территории.

– Вы уже в армии бойцы, – громко оповестил майор из военкомата, – если будет объявлено построение, и кого-то не досчитаемся, запишем в дезертиры. Поедете сразу в дисбат.

– Короче ждать здесь, – майор напоследок махнул рукой в сторону кирпичной стены и пошёл к открытым дверям.

– Пиздит, – сказал кто-то из парней, – пока мы присягу не приняли, ничего нам не будет.

Но желающих прогуляться по огромной территории сборного пункта всё же не нашлось. Все потянулись к указанной стене, возле которой даже имелись нагретые весенним солнышком лавочки. Потом к нам подошли ещё парни. Разговорились, оказалось, они находятся здесь уже второй, а некоторые и третий день. Ребята были в основном из деревень расположенных не далеко от областного центра. Были парни и из соседних городов-спутников и пригородных рабочих посёлков. Нашлись аборигены, прожившие здесь, уже целую неделю. Ночевали призывники на деревянных нарах застеленных ватными матрасами. Кое-кому из старожилов достались даже подушки и тонкие байковые одеяла. В помещениях, больше напоминающих склады или овощехранилища, было достаточно прохладно, поэтому спали все прямо в одежде. Кормили призывников по очереди, в большой столовой. После гражданской, мамкиной пищи, есть перловку, и слипшиеся макароны, желающих особо не было. У всех парней с собой был ещё запас домашних пирожков, сала и других вкусностей. Поэтому в столовую ходили далеко не все и не всегда.

За этим особо никто из офицеров не следил. Люди взрослые, не хотят, есть, дело хозяйское. К тому же, по вечерам, возле бетонного забора, окружающего сборный пункт, собирались родственники, друзья и боевые подруги. Они регулярно пополняли продуктовые запасы будущих солдат, многие даже приносили спиртное. Призывники это ещё совсем не солдаты, поэтому на подобные шалости местное начальство смотрело сквозь пальцы. Однако слишком наглеть всё же не стоило. Старожилы нас предупредили, что здесь есть патруль, который регулярно обходит территорию и казармы. Если они обнаружат заметно пьяного призывника, то ему предстоит несколько дней провести взаперти. Что-то наподобие штрафного изолятора или карцера. Легко мог туда загреметь и драчун затеявший драку с товарищем. Если кого-то поймают ночью на территории, особенно с водкой, поместят туда же. Подобные сидельцы рисковали пропустить всех приличных «офицеров-покупателей», подбирающих себе пополнение. В итоге они отправлялись в стройбат, да ещё в какую-нибудь тьму таракань. В общем, судьба провинившихся призывников целиком и полностью зависела от воли местных командиров. Два года махать лопатой желающих не было, тем более все отслужившие говорили, что в стройбате самая жёсткая «дедовщина». Не зря туда парней даже с судимостью брали. Вот такой незамысловатый мотиватор. Хочешь попасть в нормальные войска и служить в цивилизованном месте, веди себя прилично.

Когда мы приехали, возле длинной стены уже сидели парни из Куйбышевского района, потом ещё подвозили призывников из других райвоенкоматов. Наконец из здания вышла группа офицеров, и капитан с матюгальником объявил построение. Без должной сноровки, строились долго. Наконец, нервы капитана не выдержали и он поднёс к губам мегафон:

– Вы как беременные обезьяны, бойцы. Хватит уже шарахаться, замерли, где стоите. Равняйсь, смирно. Сейчас вам будут зачитаны команды, к которым вас приписали. Слушаем внимательно. Услышав, свою фамилию, громко кричим «Я» и выходим из строя, вон туда, – он показал рукой, – в сторонку. Два раза повторять не будем. Кто просрёт свою команду, поедет служить на флот, на три года, или в доблестные строительные войска. Всё понятно? – и не дожидаясь ответа, сразу продолжил:

– Если чью-то фамилию не назовут, не паникуйте и не галдите. Это значит, что для вас пока команда не определена. Уже с завтрашнего дня сюда начнут подъезжать офицеры из различных воинских частей и подразделений. Они будут изучать ваши личные дела, а может и беседовать с вами лично. Поэтому, с территории сборного пункта никуда не отлучаться и внимательно слушать команды. Если будет объявлено построение, значит нужно не жрать, не срать, а бежать на плац и строиться. Давай Денис начинай, – он протянул мегафон стоящему рядом старлею.

Тот принял мегафон и чуть наклонился к раскрытой папке. Громко и разборчиво он начал зачитывать фамилии, имена и отчества призывников. Парни выходили и собирались в указанном месте. Если после оглашения очередной фамилии, никто не отзывался и из строя не выходил, вопреки словам капитана, старший лейтенант повторял фамилию ещё раз и окидывал взглядом строй.

– Какого хрена вы столпились как бараны, – услышал я голос капитана, – стройтесь в колонну по четыре.

Он подошёл к вышедшим из строя парням. Матерясь, и помогая себе руками, он быстро придал кучке призывников форму, отдалённо похожую на колонну бойцов. Старлей закончил выкрикивать фамилии, повернулся к одному из стоящих рядом офицеров и отдал ему листок, который вынул из папки. Тот, взяв бумагу, направился к стоящим перед строем парням и повёл их на другой край плаца. Старлей кашлянул, прочищая горло, и приступил к следующему списку. Свою фамилию я услышал только в третьем списке. Гаркнув «я», быстро вышел из строя. Немного раньше меня покинул строй Серёга. Здорово, значит мы в одной команде. Познакомились мы только сегодня утром, но парень мне понравился. Серьёзный, рассудительный. Он, как и я пошёл служить после окончания техникума, правда, не нашего, а индустриального, но какая разница? Ещё пара человек вышла после меня и список нашей команды закончился. К нам подошёл майор, которого я уже видел сегодня в военкомате.

– Кругом, шагом марш, – скомандовал он, и мы, развернувшись, потопали на другую сторону большого плаца.

– Ну что бойцы, – продолжил он после того как скомандовал нам остановиться на самом краю асфальтированной площади, – наверное не терпится узнать куда вы поедете и в каких войсках будете служить?

– Так, – продолжил офицер, выслушав наше нестройное блеянье, – команда трёхсотая, это у нас погранвойска. Хорошие войска, можно сказать элита. А служить вы ребятки поедете на Дальний восток.

– Что, на границу с китайцами? – спросил кто-то.

– Ну, скорей всего, хотя наверняка сказать не могу, – пожал плечами майор.

– Секрет? – раздался тот же голос.

– Да какой секрет, – улыбнулся майор, – просто там вас уже свои, «погранцы», будут тасовать, как им нужно. Кто куда попадёт мне не известно. Погранвойска это же, как армия в армии. У них свои артиллеристы есть и связисты, мотострелки и авиация, даже морские части у них свои. Но, не забудьте, кстати, что их моряки тоже три года служат, а не два как все остальные «погранцы». А то рванёте, не подумав. Ладно, бойцы, сейчас пока отдыхайте. Устраивайтесь пока в казарме, но держитесь теперь вместе, чтобы вас не разыскивать по всей территории.

– Как фамилия боец? – майор посмотрел на Серёгу, выделявшемуся своим ростом.

– Роголёв, товарищ майор, – чётко ответил тот.

– Будешь старшим в команде, – офицер сделал на листке какую-то пометку, – все слышали? Если у кого возникнут какие-то проблемы, обращайтесь к призывнику Роголёву.

– А ты Роголёв, если что, ищи меня вон в том здании, – он показал рукой на кирпичный корпус на другой стороне плаца, – второй этаж, кабинет двести семь. Майор Горобец, запомнил?

– Так точно товарищ майор, – кивнул Сергей.

– Молодец, – майор скользнул по нам взглядом, – сегодня вы скорей всего ночуете здесь. Насколько мне известно, борт на восток будет только завтра. Но, советую ещё раз, не разбредаться и держать ушки на макушке. Искать вас если что, никто не будет. Слушайте объявления по громкой связи, а ты Роголёв, особенно внимательно. На все построения вам ходить не нужно, там будут распределять остальных призывников по их командам. Будут приезжать «покупатели» набирать себе людей, вам там делать уже нечего. Но, если услышите номер своей команды бегите, бегом, не раздумывая. Отстанете от команды, будут проблемы. Оно вам нужно? Всё, разойдись. Роголёв, пойдём со мной, я тебе бумагу дам перепишешь своих бойцов. Отдай рюкзак кому-нибудь из парней, что тебе с ним таскаться.

Серёга сунул свой потрёпанный рюкзак мне и поспешил за майором, а мы с парнями направились к ближайшему складу-казарме. В небольшом тамбуре, куда мы ввалились, пройдя через утеплённую дермантином дверь, стоит старенький письменный стол. Первое, что бросилось мне в глаза большой коричневый телефон с ручкой-крутилкой на боку. Я такие только в кино видел. Сидящий на стуле солдат, поднял голову от лежащей на поцарапанной столешнице книги и недовольно посмотрел на нас:

– Кто такие воины?

– Команда триста, – первым ответил тот парень, что спрашивал про китайскую границу, – нам сказали устраиваться в казарме.

– Кто старший? – спросил солдат, открыв толстую тетрадь.

– Сергей Роголёв, – ответил я, – но он с товарищем майором Горобцом пошёл, список команды писать.

– Ладно, понятно, сколько вас? – солдат встал, скрипнув отодвигаемым стулом, и окинул нас взглядом.

– Здесь ещё не все, – вновь ответил тот же парень, – остальные на улице, курят. Нас кажется человек сорок или около того.

– Добро, – солдат вновь опустился на свой стул, – мест пока полно, Идите, выбирайте, а появится ваш старший, ко мне его отправите, если я его не увижу.

Огромное помещение было плотно заставлено сколоченными из досок нарами. Они расположились по периметру, вдоль не имеющих окон стен. Потом шёл довольно широкий проход, за которым вновь начинались сколоченные рядами постройки. Между рядами проходы были заметно уже, но два человека могли разойтись без каких-либо проблем. Часть нар были заняты, на них сидели и лежали призывники. На некоторых матрасах никого не было, но лежала сумка или рюкзак, значит место занято. Но большинство спальных мест пока не обзавелись хозяевами.

– Пошли вон в тот угол, – наш «говорун» показал рукой на дальний от двери угол казармы, – там вроде свободно, на всех места должно хватить.

Я положил Серёгин рюкзак на полосатый матрас, а на соседний бросил свою сумку. Большинству из нашей команды хватило места в этом углу, ну а кто не поместился, расположились неподалёку. Вскоре пришёл Сергей и рассказал, про здешний распорядок – во сколько здесь обед, когда ужин, отбой и подъём. Начали знакомиться с парнями, угодившими в пограничную команду. Примерно треть из нас призывались в городе, а остальные были из области. В казарме было относительно тепло. Вдоль стен шли большие батареи, сваренные из толстых труб, в которых время от времени что-то булькало. Кто-то из призывников дремал, кто-то разговаривал. Были и весёлые, шумные компашки, где резались в карты.

Люди постоянно мигрировали, поэтому просторному складу, переоборудованному в казарму. Одни заходили, другие выходили на территорию, а кто-то просто шарахался между нарами в надежде встретить знакомых. Время от времени заглядывал солдат, дежуривший в тамбуре, и выкрикивал номер команды, которую вызывали строиться. Иногда он называл фамилии кого-то из призывников и отправлял их в административный корпус, где располагался штаб. На обед в столовую пошли всего несколько человек из нашей команды, в том числе и Сергей. Я решил остаться в казарме. Пожевал положенные мамой пирожки, погрыз холодную курицу, запил таким же холодным чаем из пластмассовой фляжки. Вскоре вернулись из столовки парни и зашуршали по своим сумкам и рюкзакам.

– Блин, если в армии так будут кормить, – сказал Роголёв, доставая из своего рюкзака домашние припасы, – мы можем до дембеля не дотянуть.

– Что, совсем не съедобно? – улыбнулся я.

– Компот ещё ничего, да и то сахара пожалели, а про остальное даже вспоминать не хочется, – отозвался Серёга с набитым ртом.

Ближе к вечеру дежурный всё чаще стал выкрикивать фамилии призывников – к сборному пункту потянулись родственники и друзья. Вскоре прозвучала и моя фамилия. Я подошёл к КПП и увидел стоявшие за забором кучки людей и обнимающиеся парочки. Девушки никак не хотели отпускать своих парней в армию. Увидел на обочине рыжий «москвич» своего отца и стоящих рядом с ним родителей. Солдат на КПП для порядка спросил, куда я направился и, выслушав мой ответ, молча открыл дверь. Поздоровавшись, рассказал родителям, куда примерно поеду служить, как здесь, на сборном пункте, устроился. Мама услышав, что у нас вместо полноценных кроватей нары из досок и старые матрасы, заметно загрустила. Потом неожиданно предложила мне поехать с ними и переночевать дома, в нормальных условиях.

– А утром тебя отец привезёт пораньше, ночью же вас не повезут? – закончила она вопросом.

А почему бы и нет? Мне самому не слишком улыбалось спать в каком-то складе на жёстком матрасе. Тем более майор сказал, что сегодня нас отправлять не будут. Нужно с Серёгой посоветоваться, раз его старшим поставили. Сказав родителям чтоб ждали, отправился в казарму. Сергей мне попался возле входа.

– Что родственники приехали?– первым заговорил он.

– Да отец с матушкой, – ответил я, – на машине. Предлагают с ними поехать, дома заночевать, а утром назад. Как думаешь, стоит? Горобец, вроде сказал, что нас только завтра будут отправлять.

– Да конечно, хрена здесь торчать. Такой романтики нам ещё два года хлебать полной ложкой. Наш майор уже свалил в город, я сам видел. До утра он хрен появится. Меня с собой возьмёте? Всё равно вам мимо ехать, – неожиданно спросил Роголёв.

– А не боишься личный состав оставлять? Ты же старшой, – подколол я товарища.

– Да ну на фиг, – Серёга махнул рукой, – пошли за вещами. Сейчас за себя Кольку оставлю, это тот «говорун», который на китайскую границу собрался.

– Да я понял о ком ты, уже познакомились, – я открыл дверь в казарму, – ну он точно справится, ещё и рад будет покомандовать.

Дома, на своём любимом диване спать, конечно, лучше. Когда утром зазвенел будильник, вставать, как всегда было не охота. Но делать нечего – служба, блин. Заехали на Синюшку, забрали Сергея, он уже топтался возле своего дома и к восьми часам были возле сборного пункта. Через КПП не пошли, чтобы не нарваться на неприятности. Ещё вчера присмотрели дыру между бетонными плитами забора, которой активно пользовались призывники. Без проблем прошли на территорию и нырнули в свою казарму. Народ уже поднялся и готовился идти на завтрак, а кто-то уже завтракал, домашними булочками. Парни сказали, что нас никто не искал. Впрочем, мы оказались не единственные, кто вчера решил переночевать дома. Два призывника из нашей команды ещё не вернулись, доложил Николай. На завтрак мы конечно не пошли, разлеглись на нарах досыпать. Потом, когда весеннее солнышко как следует, пригрело, вышли на улицу. Там, возле плаца мы и провели этот день. Слушали объявления, смотрели, как строятся призывники и с ними разговаривают офицеры-покупатели. Сходили в столовую. Кстати, кормили, на мой взгляд, вполне сносно. Конечно не домашний супчик, но есть вполне можно. Случалось в студенческих столовках и похуже пробовать. В общем, с голода в армии умереть не дадут, когда закончатся мамкины пирожки.

Часам к пяти вечера на территории сборного пункта появились автобусы и объявили построение сразу нескольких команд, в том числе и нашей. После короткой переклички, нам скомандовали грузиться в автобусы. Три вместительных «лаза», в сопровождении двух военных уазиков, покинули сборный пункт и направились в сторону города. Парни стали гадать, куда едем на вокзал или в аэропорт. Серёга вспомнил, что майор говорил про борт, значит, полетим на самолёте. Когда колонна, не останавливаясь, проследовала мимо железнодорожного вокзала, сомнений ни у кого не осталось – едем в аэропорт. Кто-то громко пожалел, что нас повезут не на поезде, мол, ещё дня три можно было расслабляться. Действительно, а я даже не подумал об этом. Город у нас не большой, пробок в то время ещё не было, поэтому минут через двадцать мы благополучно подъехали к зданию аэропорта. Надежда разместиться в зале ожидания и наблюдать, через огромные окна, как взлетают и садятся самолёты, не оправдалась. Не удалось нам пообщаться и с молодыми девушками, ожидающими своего рейса и сотрудницами аэропорта. Всю нашу разномастно одетую и коротко подстриженную толпу, сразу провели в цокольный этаж.

Здесь были камеры хранения, туалеты и какие-то служебные помещения. Даже присесть было некуда. Нас провели до самого конца этого цоколя. Потом солдаты при помощи нескольких призывников, принесли пару сваренных сидений по четыре места. Они поставили их недалеко от лестницы наверх, оставив только узкий проход. Двое солдат и молодой лейтенант расположились на этих местах, а остальные офицеры поднялись по лестнице и скрылись из вида. Нам оставалось стоять, или садиться прямо на пол. Ну, ещё можно сколько угодно прогуливаться по этому, подвальному уровню, только ничего интересного здесь не было. Сходили по очереди в туалет, заглянули в камеру хранения. Всё, на этом развлечения в нашем загоне, закончились. Народ недолго стеснялся и в итоге расселся прямо на полу, опёршись спиной на стену.

Одежда у всех была старенькая, которую не жалко было выбросить после получения формы. В армию традиционно так одевались, чтобы не переживать за свои шмотки, когда придётся одеваться в армейскую форму. Забегая вперёд скажу, что в учебке, когда нам впервые выдали форму, нам предлагали отправить свои вещи домой. Офицер показал, где взять тару для упаковки посылки. Но, я не припомню желающих воспользоваться этой услугой. Не могу сказать, как было в других воинских частях, но у нас, в погранвойсках, было именно так.

Однако убежал вперёд, пора вернуться в нулевой этаж аэровокзала. Там мы просидели до позднего вечера. Поужинали скромно, тем что осталось от взятых из дома продуктов. Поделились и с теми, у кого съестное уже закончилось. Постепенно стали устраиваться на ночлег, прямо на каменном полу. Отчётливо помню, что абсолютно не спал в эту ночь. Даже для молодого крепкого тела, каменное ложе было чересчур твёрдым. А ещё к ночи стало заметно холоднее, по полу сильно потянуло сквозняком, какой уж тут сон. Все остальные испытывали, естественно, то же самое, поэтому спали только единицы. Самые отъявленные экстремалы. Остальные тихонько разговаривали, часто шарахались в туалет. В общем, коротали эту бесконечную ночь как могли.

Около пяти утра нам скомандовали подъём и приказали подниматься на первый этаж аэропорта. Не задержались, в пустынном в этот ранний час зале первого этажа, мы через двустворчатые стеклянные двери проследовали на улицу. Отсюда уже были видны стоянки самолётов. На улице было ощутимо холоднее, чем в подвале. Солнце уже начало свой ежедневный путь по небосклону, но его живительные лучи не могли пробиться сквозь затянутое облаками небо. Мерзкий утренний ветерок, настойчиво пробирался под старенькую куртку. Стоящий на бетонке капитан, приказал становиться шеренгами, по двадцать человек. Сопровождающие нас солдаты, принялись помогать, расталкивая сонных «салабонов». Последними из здания аэропорта вышли два офицера, капитан и майор. Не останавливаясь, они направились прямо к стоящим в отдалении самолётам. Сотрудник аэрофлота, в синей униформе, закрыл за ними прозрачные двери и удалился по своим делам.

– Вон наш борт, – показал на один из стоящих «Ту-154», капитан, который до этого скомандовал построение, – на посадку пойдём пешком. Но, не как стадо баранов. Это аэродром – режимный объект, кто не в курсе. Двигаемся строго в колонну по одному, интервал два шага. Первая шеренга налево! На посадку шагом… марш!

– Вторая шеренга налево, – продолжил он, когда крайние призывники первой шеренги проходили мимо строя, – Вслед за первой шеренгой шагом марш!

Я оказался во второй шеренге и послушно затопал по бетонке в сторону самолёта. Пройдя примерно половину расстояния, украдкой оглянулся. Потрясающее зрелище. Цепочка призывников растянулась до самого здания аэропорта, а первые из нас уже подходили к самолёту. Так же друг за другом мы поднялись по трапу на борт, где бортпроводники равномерно распределили нас по салонам. Мы с Сергеем попали в первый, а я к тому же умудрился занять место возле иллюминатора. Ещё примерно с полчаса самолёт стоял на стоянке. Потом лётчики запустили двигатели, и мы медленно покатили на взлётку. Солнце, наконец, сумело найти разрыв в облаках, и его лучики весело заиграли на стёклах удаляющегося аэровокзала. Самолёт остановился, и двигатели взревели с новой силой, набирая максимальные обороты. Короткий разбег, отрыв и в иллюминатор видно как быстро удаляется земля. Самолёт плавно набирает высоту, под нами проплывает по-зимнему голый лес, в котором выделяются только вечнозелёные сосны и ёлки. Промелькнули голые сопки и горные осыпи, кое-где ещё покрытые снегом. Сразу за ними показался скованный льдом Байкал, а ещё через минуту самолёт занырнул в белую вату облаков.

Спустя ещё несколько минут, самолёт поднялся выше облаков и по глазам резанули яркие солнечные лучи. Здесь ничего не мешало полному господству дневного светила. Белоснежный ковёр остался внизу, надёжно укрыв за собой поверхность. В салоне самолёта было тепло, и многие призывники, пригревшись уже спали, откинувшись в мягких креслах. В последний раз, глянув на пушистый ковёр закрывший землю, я откинул спинку сиденья и тоже прикрыл глаза. Ровный гул двигателей и бессонная ночь, на каменном полу, сделали своё дело. Через несколько минут я задремал, а потом и вовсе провалился в сон.

Глава 2 Самый Дальний Восток

Я проспал весь полёт. Сон мой был не слишком крепкий. Балансируя на грани сна и яви, я время от времени приоткрывал глаза и косился в иллюминатор. Сплошная облачность закончилась, в разрывах белой ваты было видно далёкую землю. Но, что-то разглядеть на таком расстоянии было нереально. Я опускал веки и вновь уплывал в царство Морфея. В очередной раз, приоткрыв глаза, я заметил, что земля стала заметно ближе, а облака теперь оказались где-то вверху. Самолёт понемногу снижался. Внизу уже можно было разглядеть сплошной лесной ковёр с редкими пятнами голых сопок. Я поднял спинку сиденья и заметил, что Серёга тоже уже не спит. Вскоре лес под крылом закончился. Теперь внизу потянулись отчётливо видимые спины сопок, покрытые зелёной молодой травкой. Короткая вибрация – лётчики выпустили стойки шасси. Вскоре замелькали редкие аэродромные постройки, мелькнул бетон взлётки. Ощутимый толчок и самолёт, чуть подпрыгивая, покатился по полосе. Взревели двигатели, переведённые на реверс, и скорость быстро стала снижаться. Вот мы уже медленно катимся, выруливая на стоянку.

На земле нас уже ждали. Несколько офицеров, среди которых выделялся капитан в зелёной фуражке, стояли в непосредственной близости от трапа. Чуть подальше стояла группа солдат, где среди выгоревших пилоток в глаза бросались две ярко зелёные фуражки. Такого же цвета погоны с двумя узкими жёлтыми полосками и крупными буквами «ПВ» были на плечах этих крепких сержантов. Мы быстро спустились по трапу и остановились на бетонке плохо организованной толпой, не зная, что делать дальше. Никаких команд, кроме – «покинуть самолёт», нам не давали. Сопровождавшие нас офицеры тем временем подошли к группе встречающих и передавали им какие-то бумаги. Пока о нас забыли, мы с любопытством оглядывались вокруг. Наш самолёт стоял на самом краю аэродрома. За поросшим молоденькой травой широким газоном, виднелась обычная асфальтированная дорога, на которой стояли три небольших автобуса, типа ПАЗ и две «шишиги» с выгоревшим тентом на кузовах. С другой стороны, за нашим гражданским, «аэрофлотовским» самолётом, просматривались стоянки занятые большими военными самолётами. Ещё дальше, в ряд выстроилось несколько истребителей, кажется «мигов». Слишком далеко чтобы сказать наверняка, может это и «сушки».

Первым из группы офицеров отошёл капитан-пограничник, держа в руках белую картонную папку. Как только он направился в нашу сторону, следом двинулись и два сержанта-погранца, видимо следившие краем глаза за своим командиром. Капитан остановился перед толпой призывников и, скользнув по ней взглядом громко скомандовал:

– Трёхсотая команда, выходи строиться! В колонну по четыре.

– Вон там дальше, – показал он рукой к самому газону и, обернувшись к сержантам, уже тише добавил, – Игнатко, Рубцов, помогите салагам сгруппироваться.

– Налево, – скомандовал капитан, подойдя к нашему корявому строю, – равняйсь, смирно. Я капитан Ожогин. Сейчас буду называть ваши фамилии, слушаем меня внимательно и громко отвечаем «я».

Пока мы строились, к толпе оставшихся призывников подходили другие офицеры и отводили своих будущих солдат в разные стороны, благо места на бетонке было полно. Закончили перекличку. Все наши оказались на месте, никто не спрятался в самолёте, чтобы рвануть домой. Это шутка, конечно.

– Вольно, строй не покидать. Игнатко, присмотри за бойцами, я сейчас, – сказал капитан и направился к самолёту, где возле трапа остались только сопровождавшие нас со сборного пункта офицеры.

Мы видели, как он расписался в каких-то бумагах, пожал офицерам руки и вновь направился в нашу сторону.

– Направо, шагом марш, – скомандовал он подойдя и добавил – Игнатко, веди парней в автобус.

Дальше руководство взял на себя один из младших сержантов. Он провёл нашу небольшую колонну по рулёжке, потом мы перешли на асфальт дороги и остановились возле тёмно-зелёного «пазика».

Автобус был небольшой, сидячих мест на всех не хватило, но сержант успокоил, что ехать недалеко, можно и постоять. За рулём уже сидел солдат, но не пограничник, погоны были голубыми с жёлтыми буквами «СА». Капитан сел на боковое кресло возле двигателя, а Игнатко и Рубцов на передний диванчик, сразу возле двери. Еще, перед тем как скомандовать посадку, Рубцов предупредил, чтобы эти места мы не занимали. Ладно, постоим, не беда, в самолёте насиделись. Серёга предлагал подвинуться, чтобы сесть втроём, но я махнул рукой. Минут десять, пятнадцать смотреть было особо не на что. По обеим сторонам дороги тянулись деревья. Единственное, что бросилось в глаза, здесь весна намного активнее вступает в свои права, чем у нас в Сибири. На деревьях уже появились маленькие клейкие листочки, а молодую травку я заметил ещё на аэродроме. Солнце припекало основательно и в стареньком автобусе вскоре стало жарко, пришлось даже куртку расстегнуть. Лиственный лес сменился двух и трёх этажными домами какого-то небольшого городка или посёлка. Названия населённого пункта я не заметил, может, табличка с другой стороны дороги была. Немного покружив по узким улочкам, автобус выехал к одноэтажному покрашенному в грязно-серый цвет зданию вокзала.

– Так бойцы, – заговорил капитан, когда водитель заглушил двигатель и открыл скрипучую дверь, – до поезда почти два часа. Автобус нужно отпускать. Поэтому сейчас организованно выходим и идём в самый дальний конец перрона, чтобы не пугать гражданских своим экзотическим рваньём. Никуда не шарахаться, а тихонько сидеть и ждать поезд. Сержанты Игнатко и Рубцов за вами присмотрят. Если кому-то потребуется в туалет, спрашивайте у них. Только толпой не ходить. По двое, максимум по трое, всё равно на всех очков не хватит.

– Вопросы? Вопросов нет, – констатировал капитан, подождав пару секунд, – всё, на выход. Игнатко старший, веди пополнение. Я через час подойду, надо ещё кое-какие дела уладить.

Народу на перроне было не много. Точнее его совсем не было. Просто люди выходили из подошедших электричек, а другие садились в них. Транзитом, почти не снижая скорость, громыхали товарные составы. Капитан появился минут через сорок, спросил у Игнатко как дела и снова куда-то убежал. Второй раз он пришёл за десять минут до прибытия нашего поезда. Уже заметно стемнело, наступил вечер и на перроне зажгись редкие фонари. Теперь, кроме нас, здесь вообще никого не было. Капитан скомандовал построение и быстро провёл перекличку. Вскоре, освещая рельсы мощным прожектором, показался локомотив нашего поезда.

– У нас восьмой вагон, – громко объявил Ожогин, – поезд стоит десять минут, все успеете сесть. Не ломитесь как голые в баню, но и варежку не разевайте. Быстро и организованно проходим в вагон и занимаем три крайних отсека. Вагон плацкартный места всем хватит не ссыте. Ехать нам всего около семи часов, к утру на месте будем. Всё вперёд, вон восьмой вагон проехал, догоняем.

Поезд тащился медленно и нудно. Пассажиров было мало, поэтому мы только вначале плотно оккупировали крайние купе, а потом расползлись по всему вагону. Естественно, с разрешения капитана и под бдительным оком сержантов. Понятно, что никто из нас сбегать не собирался. Если у кого-то была мысль не идти в армию, он просто не пришёл бы в военкомат, а скрывался в своём городе. На кой чёрт лететь в Приморье, чтобы сдёрнуть и потом добираться до дома за тысячи километров? Явных идиотов, среди нас вроде не было. Ожогин вероятно и не думал, что мы убежим. Просто следил, чтобы кто-нибудь не отстал по дороге, по собственной глупости. В поезде скооперировались и доели все свои домашние запасы. Свою лепту в поздний ужин внесли и сержанты, вытащив из своего вещмешка несколько банок тушёнки и пару булок хлеба. Потом капитан скомандовал отбой, и мы вновь разбрелись по вагону. Кто спал, кто негромко разговаривал. Я залез на свободную верхнюю полку и попытался уснуть, накрыв голову курткой. Под мерный стук колёс мне удалось задремать, потом проснулся, потом снова уснул.

Так в полудрёме прошла ночь, и за окном начало светать. Поезд начал сбавлять скорость, и капитан приказал готовиться к выходу. Друг за другом, мы сошли на пустую платформу, как только пожилая проводница открыла двери вагона. Вместо вокзала маленький деревянный дом, стоящий метрах в десяти от рельсов. Завершали картину поселения несколько разнокалиберных домиков, хаотично разбросанных вокруг покрытой островками зелёной травы вытоптанной площадки. Сразу за домами начинался подъём на небольшую сопку, густо поросший каким-то кустарником. Когда поезд, прогудев на прощание, уехал, мы смогли заглянуть на противоположную сторону железной дороги. Там, вдоль насыпи шла укатанная грунтовка, а прямо на ней стояли две машины. Привычные армейские шестьдесят шестые, с закрытыми брезентом деревянными кузовами.

– Ну, вот и наши такси, – удовлетворённо сказал капитан и первым шагнул через рельсы, – пошли грузиться парни. Надеюсь, в поезде никого не забыли? А, Игнатко?

– Никак нет, тащ капитан, я салаг пересчитал по головам, сошлось со списком, – отозвался сержант, догнав Ожогина.

– Ну, добро, я в первой машине, вы с Рубцовым во второй. Бойцов поровну разделите, по машинам.

Ехали около часа, подпрыгивая на жёстких деревянных лавках и глядя на клубящуюся вслед за машиной пыль. Внезапно пыль закончилась, а машина перестала подпрыгивать, въехав на старенький асфальт. Ещё через пять минут проехали КПП и свернули налево. Дальше мы катили вдоль бетонного забора. Здесь асфальт положить забыли и мы вновь запрыгали уже отбитыми задницами на жёстких лавках. К счастью, ехали всего минут пять, и остановились у одноэтажного каменного здания. Побеленное розоватой извёсткой, приземистое, не широкое, но сильно вытянутое в длину. Рядом небольшая спортивная площадка – турники, брусья, металлическая шведская стенка. Всё покрашено тёмно-синей краской. С другой стороны от входа в здание расположена круглая курилка, напоминающая беседку с покрытой листовым железом крышей. Всё это мы рассмотрели, выпрыгнув из машин и стоя в ожидании дальнейших распоряжений.

– В две шеренги становись, – скомандовал подошедший Ожогин.

– Равняйсь, смирно, вольно. Так бойцы, – продолжил он, когда мы изобразили подобие строя, – вы прибыли в учебную часть Краснознамённого тихоокеанского пограничного округа. Большинство из вас здесь и останутся на ближайшие шесть месяцев. Выучитесь, сдадите экзамены, а потом разъедетесь по заставам. Некоторые, возможно, уедут в другие воинские части округа, если вы заинтересуете «покупателей» из этих частей. Но, всё это будет потом, позже. А сейчас у вас двухнедельный карантин. Всё это время, вы будете постоянно находиться в этом карантинном корпусе, – капитан показал рукой на розовый дом.

– Отлучаться разрешается только по команде, моей, или уже знакомых вам младших сержантов. Это понятно? В столовую будете ходить после того как поест личный состав учебной части. Сейчас располагайтесь, разбирайте себе кровати и тумбочки. На завтрак мы опоздали, а до обеда ещё далеко. Поэтому, сейчас я попробую организовать вам баню и выдачу обмундирования, чтобы в столовую вы пошли уже в приличном виде, а не как шайка оборванцев. Если что-то осталось из мамкиных пирожков советую выбросить, а то потравитесь ещё. Не вздумайте в тумбочках прятать, в армии это запрещено. Ну, сержанты вам объяснят, что по чём. Давай Игнатко, командуй, а я в штаб, – закончил Ожогин и направился к машине.

– Так, духи, – начал сержант, когда капитан сел в кабину и машина быстро запылила по дороге, – слушать меня внимательно. У каждого из вас будет своя кровать и прикроватная тумбочка. Их внешний вид и содержание – ваша головная боль. Поясняю на пальцах, кровать должна быть идеально заправлена, а в тумбочке не должно быть ничего лишнего. Как правильно заправлять кровати мы вам покажем, а вы потом потренируетесь. В тумбочке разрешается хранить шильно-мыльные принадлежности, ну и письма с тетрадями. Объясняю – мыло в мыльнице, зубная паста в тюбике, зубная щётка в футляре, станок с лезвиями или электробритва. Бумага или тетради, конверты, ручки, карандаши. Подшива для воротничков, нитки, иголки, у кого есть ножницы. В самом низу, в целлофановом мешочке можно положить щётку для обуви и крем. Вот в принципе все предметы, которые разрешается по уставу держать в тумбочке. Естественно, всё это должно быть аккуратно сложено. Запомните, порядок в тумбочках у вас будут проверять достаточно часто. Если будет бардак, или найдут там что-то лишнее – залёт. Хлеб, печенье, конфеты, консервы, тушёнку, сгущёнку, фрукты, что ещё? Короче, весь хавчик – в тумбочке хранить нельзя. Это зарубите себе на носу, как отче наш.

– Залёт – это нарушение дисциплины или устава. Он влечёт за собой неминуемое наказание. Не ссыте, никто вас бить не будет, по-крайней мере у нас. Наверное, наслушались ужастиков на гражданке, – усмехнулся Игнатко, – у нас залёт лечится в основном трудотерапией и дополнительными физическими упражнениями. Причём запомните, у «погранцов» очень развита взаимовыручка. Поэтому, чаще всего залёт кого-то одного, будете отрабатывать все вместе. Вспомните это, когда задумаете сделать что-то не то. Вопросы? Вопросов нет. Тогда сейчас выбираете себе кровати, тумбочки и перекладываете в них личные вещи. Только те, о которых я сказал. У кого остались упакованные продукты длительного хранения, например сгущёнка, тушёнка, печенье в пачках, можете сложить их в один вещмешок. Пойдём на обед, отнесём в столовую, зачем добру пропадать. Всё остальное выбрасывайте не жалея. С той стороны корпуса есть мусорные контейнеры, кстати, туалет тоже там. На всё про всё даю вам двадцать минут, потом пойду проверять. Разойдись, время пошло.

Сержанты зашли в карантинный блок уже минут через десять. Мы за это время выбрали себе кровати и пытались их как-то застелить. Понаблюдав с минуту за нашими неуклюжими попытками, они собрали всех и показали, как правильно это делается. Потом сразу показали, как лучше разложить личные вещи в тумбочку. Всё доступно и наглядно, но когда начинаешь застилать и выравнивать сам, получается всё равно коряво.

– Да, духи, кто зарос, лучше побрейтесь, как с кроватями управитесь. А то пойдём в столовую, нарвётесь на кого из старших офицеров, будет жопа, – громко крикнул Игнатко.

Чувствовалось, что из этих младших сержантов, он лидер, любит покомандовать. Рубцов всё больше молчал. Он охотно показывал и сам помогал призывникам справиться с кроватями. Если к нему обращались, советовал, как лучше разложить вещи в тумбочке. Мне он больше нравился, и я попросил его оценить мою заправленную кровать.

– Пойдёт, – немного подтянув одеяло, сказал он, – у нас в казармах есть специальные дощечки, с ними лучше и быстрее получается. Ну, а здесь в карантине пока, так сойдёт. Главное, чтоб ровно было по ширине и без складок, ну и подушку хорошо взбить нужно.

Через некоторое время зазвонил телефон, установленный на тумбочке рядом с входной дверью. Естественно, трубку снял Игнатко и, выслушав невидимого собеседника, скомандовал:

– Выходим на улицу и строимся строго по росту, в одну шеренгу.

– Так, – сказал он, окинув взглядом выстроившихся призывников, – теперь посмотрите на соседей и запомните своё место.

– Первая четвёрка, – выждав минуту, продолжил Игнатко, – десять шагов вперёд, шагом марш! Вторая четвёрка встали за ними. Третья за второй.

– Вот это называется походный строй, – сказал сержант, пройдя мимо образовавшейся колонны и встав перед первой шеренгой, – снова запоминайте, своё место. Так будете строиться для передвижения по территории части. В столовую, в баню. Да хоть куда. На плацу тоже так будете стоять, если другой команды не будет. Ясно?

– Идти в строю только в ногу, – не услышав вопросов, продолжил Игнатко, – начинаем движение всегда с левой ноги, а дальше слушаем мои команды. Сейчас пойдём в баню, там вам выдадут форму и сапоги. Моемся быстро, вы не на гражданке. С левой ноги шаго-ом марш, раз-два.

– Левой… левой, раз-два, – командовал Игнатко, шагая рядом с колонной, – после бани будем тренироваться на плацу, а то, как стадо баранов идёте. Левой… левой. Если я скомандую правое плечо вперёд, значит ровненько, не мешая друг другу, поворачиваете налево. Соответственно если левое плечо вперёд, значит – направо.

Мылись быстро, не только из-за предупреждения Игнатко, а потому что в бане было достаточно прохладно. Пока учился в техникуме, я занимался лёгкой атлетикой, бегал на средние дистанции. Мы с парнями и с тренером, регулярно по четвергам ходили в баню. Парились в парилке, чтобы забитые ежедневными тренировками мышцы прогрелись и расслабились. Я прекрасно помню, как тепло было в помывочном отделении, а про парилку и говорить нечего, там точно долго не высидишь. Здесь, в учебке, парилка была закрыта на навесной замок, приличных размеров, а вода из горячего крана бежала чуть тёплая. Можно было холодную воду совсем не добавлять, все так и делали. Кто помылся, голышом подходил к солдату в накинутом поверх формы белом халате. Местный фельдшер. Он спрашивал о жалобах на здоровье, быстро осматривал кожу, на предмет какой-нибудь сыпи, или прочей дряни. Заглядывал и в коротко стриженые волосы, чтобы не пропустить призывника с насекомыми. В общем, беглый такой медосмотр, на каждого не больше пяти минут. У него был список новобранцев, и он делал в нём какие-то пометки.

В раздевалке было ещё прохладнее, чем в бане. Окончательно замёрзший боец, от фельдшера ковылял в другой угол, где Игнатко и Рубцов помогали пожилому прапорщику выдавать форму. Ну, пожилым он мне показался тогда, в мои восемнадцать. Сейчас я думаю, что тому прапору было не больше сорока. Намётанным взглядом он окидывал подошедшего призывника и командовал своим помощникам:

– Сорок восьмой, третий рост. Фура – пятьдесят восьмой.

– Размер ноги, боец, – спрашивал он у переминавшегося на кафельном полу и прикрывающего рукой своё хозяйство призывника.

Услышав ответ, прапорщик выставлял на стол пару сапог, сверху клал портянки. Сержанты тем временем подбирали хэбэшку – это летняя повседневная форма и кальсоны. Все работали слаженно и оперативно. Часть призывников уже оделись и сидя на лавке, усердно мотали портянки. Большинство это делали впервые в жизни, поэтому получалось не очень. Я, получив повестку, прошёл дома небольшой вводный курс. Отец в своё время отслужил восемь лет, с 1943 по 1951 годы, поэтому познал эту науку в совершенстве. Ну и старший брат два года отслужил в Чехословакии. Так что, вспомнив науку, я довольно прилично справился со своими портянками. Когда все призывники оделись, прапорщик, окинув нас взглядом, спросил:

– Ну что бойцы, у всех с формой всё в порядке? Кто хочет отправить домой свою гражданскую одежду?

– А что так можно? – спросил кто-то из парней.

– Можно Машку за ляжку и козу на возу, а в армии – разрешается. Запомните это сразу и на весь срок службы. Призывникам разрешается отправить свою гражданскую одёжку домой, по почте. Для этого я всем желающим выдам упаковочные мешки и нитки с иголкой. Вы укладываете в них свою гражданку, зашиваете и подписываете домашний адрес. Есть желающие? – прапорщик выждал немного и продолжил:

– Значит, нет. Ладно, сапоги никому не жмут, не хлябают? Смотрите ноги для солдата это главное, сотрёте – гнить начнёт. А здесь климат такой, что болячки долго заживают. Даже мелкая ссадина может загнить, влажность большая.

– Правый сапог снять! – вновь не дождавшись ответа, скомандовал он и пошёл между стоящих в одном сапоге призывников.

– Годится, херня, на троечку, – оценивал он, как намотаны портянки, перемещаясь от бойца к бойцу, – полная жопа. Короче, надо тренироваться. Только единицы боле менее смогли портянки намотать, да и то не факт, что надолго. А если вас сейчас в сопки погнать? Марш бросок, километров на десять? Никто не добежит. А после всех в лазарет. Рубцов, ну ка покажи молодым как нужно качественно портянки наматывать. Только медленно, чтобы они смогли запомнить.

В принципе ничего нового я для себя не увидел. Младший сержант несколько раз медленно намотал портянку, подкрепляя движения рук словами. Потом мы принялись перематывать свои, а они с Игнатко ходили и смотрели. У кого получалось боле менее, выгоняли ждать остальных на улицу. Я тоже вышел из бани и с интересом оглядывал территорию учебной части и проходивших в отдалении солдат и офицеров. Из-за угла вынырнул капитан Ожогин, мельком глянув на нас, он зашёл в баню. Затем мы строем пошли в столовую. Длинные на десять человек столы, по пять мест с каждой стороны. Вместо стульев тяжёлые крашенные, деревянные лавки, по обеим сторонам. Большой зал был уже практически пуст. Все подразделения учебной части уже пообедали. Дежурные солдаты, в накинутых поверх формы белых куртках, наводили порядок. Они протирали столы, и поднимали на них лавки, перевернув их сидушкой вниз. Игнатко скомандовал нам садиться за четыре крайних стола, стоящих у окна. Потом отобрал несколько человек и вместе с ними пошёл к окошку, за которым виднелись плиты и котлы.

Обед состоял из первого, второго и компота. Густой гороховый суп, картошка-пюре в качестве гарнира и плоская рыбная котлета. В компоте были в основном яблоки, по-крайней мере у меня других сухофруктов в кружке не было. Может, сказалось, то, что мы не завтракали, но поел я с удовольствием. У соседей по столу пища на тарелках тоже не задерживалась. Сами сержанты сели за отдельный стол, а капитан только вначале зашёл с нами в столовую, а потом куда-то ушёл.

– Закончить приём пищи, – Игнатко первым поднялся и вышел из-за стола, – двое крайних, ты, ты, ты… – он показывал пальцем, – собираем посуду и несём вон в то окно. Остальные выходим строиться.

– Равняйсь, смирно, шагом марш. Левой, левой… раз, два, три, – командовал сержант, а мы старались шагать в ногу, – правое плечо вперёд.

Когда прибыли в выделенный нам корпус отдохнуть нам не дали. Мы успели только перекурить, как на машине подъехал Ожогин и передал Рубцову солдатский вешьмешок. Тот, коротко переговорив с капитаном, приказал нам строиться в шеренгу по одному. Сам капитан вновь залез в машину и попылил в сторону части. Нам раздали погоны, петлицы и подворотнички. Причём последних дали по четыре штуки. Узенькая полоска белой материи, ну и что с ней делать? Оказалось всё просто. Её нужно белыми нитками пришить внутрь воротника хэбэшки, чтобы её верхний край немного выступал над самим воротником. Видя наши растерянные лица, Рубцов усмехнулся, снял свою хэбэшку и прошёл вдоль шеренги, показывая как это должно выглядеть.

– Денис, ты пока не одевайся, повесь хэбэшку на плечики в кубрике, – сказал Игнатко, – а вы духи, кроме подворотничков, смотрите, как пришиты петлицы и погоны и шейте свои. Шить можете в бытовке или в кубрике, только не вздумайте на кровати сесть. Сидеть днём только на табуретках, а перед отбоем на них будете форму укладывать. Иголки и нитки есть в бытовке, но на всех конечно не хватит, так что шьём быстро и передаём инструмент товарищам. У кого есть свои иголки, доставайте, не стесняйтесь. До построения на ужин, чтобы все подшились как положено. Разойдись!

После ужина нас почти не трогали, только показали, где и как чистить сапоги. Щётки и гуталин, хранились в деревянном ящике в тамбуре, а чистили, на улице, возле входной двери. Там в землю была закопана специальная труба, на которую удобно было ставить ногу в сапоге.

– Кто почистит сапоги, свободное время до отбоя, – сказал Игнатко, – можете писать письма, кто хочет.

Перед отбоем построение в казарме и перекличка. Потом Рубцов показал, как нужно аккуратно укладывать форму на табуретку. Сверху ложили свёрнутый ремень и накрывали его фуражкой, или фурой, как её все здесь называли. Сапоги ставились сбоку от табуретки. Портянки аккуратно наматывались на голенище. Для закрепления полученных знаний, около часа отрабатывали подъём-отбой. Поначалу получалось очень медленно, даже с учётом того, что портянки практически не мотали. Ложили поверх голенища и проталкивали ногой внутрь. Бегать или даже ходить в таком виде было чревато огромными мозолями. Такой быстрый способ одевания сапог годился только для построения в проходе. Сержанты материли нас в хвост и гриву, но кулаки пока не распускали. Постепенно у нас стало получаться одеться намного быстрее, чем в первый раз, а раздевались почти хорошо.

– Ладно, духи, – сказал, наконец, Игнатко, – на сегодня хватит. Будем тренироваться каждый день, пока в сорок пять секунд не станете укладываться. Подъём в шесть, одеваемся максимально быстро, но портянки наматывайте нормально. Побежим на зарядку, если кто ноги сотрёт, пеняйте на себя. Залёт на весь взвод. Если будете долго одеваться, будем до завтрака скакать, отрабатывать подъём-отбой. Вопросы? Взвод… отбой!

– Подъём! – ворвался в мой сон мерзкий голос, – форма одежды номер три. Фуры и ремни не одеваем, строимся на проходе. Быстрей духи, шевелим булками, время идёт.

– Долго возитесь, – разорялся Игнатко, – беременные черепахи. Равняйсь, смирно. Даю вам вторую и последнюю попытку, не уложитесь, будем дрочиться до посинения, пока падать не начнёте мимо кроватей. Отбой!

– Подъём, форма одежды номер три, – взревел сержант, как только последний боец накрылся одеялом, – время пошло.

Видимо мы уложились в какое-то достойное, в понимании Игнатко время. Он бросил взгляд на часы и скомандовал:

– Налево, на выход бегом марш. Строимся в походный строй. За мной бегом, кто отстанет, будет туалет чистить.

Выбежали через КПП и направились по просёлочной дороге прямо в сопки. Дорога плавно шла на подъём. Наш строй скоро смешался и сильно растянулся. Парни тяжело дышали, но упорно переставляли ноги. На вершине сопки была заметно вытоптанная площадка. Мы, следуя за сержантом, обежали её по кругу и направились в обратный путь. Под гору бежать было намного легче и наша сильно растянувшаяся колонна, постепенно приняла вполне компактную форму. Я много бегал, занимаясь лёгкой атлетикой, но тогда мы бегали в кроссовках, а сейчас приходилось бежать в кирзачах. И всё равно мне было гораздо легче, чем многим парням. Я тяжело дышал, мышцы ног постепенно наливались свинцом, но зная свои ресурсы, могу уверенно сказать, что смог бы пробежать ещё столько же. А некоторые из парней буквально на одной силе воли заканчивали дистанцию возле нашего карантинного корпуса. Но расслабляться было ещё рано. Игнатко привёл нас на спортивную площадку и передал Рубцову, а сам ушёл в казарму. Мы ещё минут пятнадцать делали различные упражнения под руководством второго сержанта. Под конец по двадцать раз отжались и пошли умываться. Зарядка закончилась.