Михаил Сарбучев
Проспект Коровицына

Моему другу Володе Сапунову,

павшего жертвой COVID-фашистов

Ненавижу 80-е. Десятилетие запретов, лжи, тотальной гебешной прессухи и страха за близких. Ненавижу КГБ и их партийных хозяев, которые никуда не делись, верно, зато пули сегодня летают уже в обе стороны, – одно это способно вдохновить. А еще больше ненавижу себя, потратившего эти годы впустую, и вовремя не понявшего, с кем я имею дело. Поэтому у меня нет претензий ни к потраченному времени, ни к гебне. А вот к тем, кто по сей день напоминает мне про ДК, есть, – и я вижу здесь типичную мусарскую разводку на предмет сегодняшних моих занятий. – Чем? – А кому какое до этого дело? Да и сам по себе этот винил – разве не будет он памятником этому позорному десятилетию?

Сергей Жариков «ДК»

Добротный и торжественный Кутузовский проспект, одно из немногих мест в Москве, где пейзаж представляет собой не хаотичное нагромождение «площадей», а выверенный городской архитектурный ансамбль. Здесь, как и почти везде в Москве, не обошлось без эклектики, но это та самая эклектика, за которой стоит История. Взять хотя бы так называемые «архитектурные излишества». В точке, где проспект пересекает ТТК, внимательный наблюдатель заметит как проходит граница эпох. Четная сторона строилась еще когда сталинское барокко считалось образцом, а нечетная сохранила лишь металлические арматурные каркасы будущих бетонных украшений, которые так и не стали настоящими. Они ржавеют до сих пор, открытые всем ветрам. Дальше, за Парком Победы, все это заканчивается. Там опять начинаются безликие, блочные коробки, квадратные метры, жилье, за которым стоят в очереди.

Какое же нелепое название у проспекта – Кутузовский!

Вотчина советских генсеков, и причем здесь, спрашивается, чудо-богатыри, в клубах порохового дыма ощетинившиеся штыками каре против конницы Коленкура! Нет, все эти улицы Дениса Давыдова, Барклая, Неверовского, Генерала Ермолова выглядят, как на корове седло. При чем здесь вообще весь этот 1812–й год, изящный и утонченный?

По этому асфальту каждую ночь перед рассветом петляют, постоянно меняясь друг с другом, два черных Паккарда, несущихся в сторону Ближней дачи, а на припорошенном снегом тротуаре перед небоскребом-свечкой a`la Гавана лежит, истекая кровью, еще не остывший труп первого секретаря Киевского райкома Александра Коровицына. Что из того, что, тогда это назывался не Новый Арбат, а Проспект Калинина? Да он и сейчас остался проспектом Калинина, поскольку никакого «нового» Арбата быть в природе не может. Он либо Арбат, либо…

И не спрятать за трусливо спиленной мемориальной доской присутствие дорогого Леонида Ильича! Тем более, что его преемник все еще продолжает сверлить своим пристально-чекистским взглядом окружающее пространство. Он знает, откуда исходит угроза миру, он ведает, он ждет, что однажды на разделительную приземлится «Боинг» и из него выпорхнет Саманта Смит, и он, бронзовый, сойдет к ней и обнимет, и побегут к ним пионеры с красными гвоздиками.

Здесь время течет по-особому. Даже солнце отличается от всего, что я когда-либо где-то видел. Оно, похожее на кипящий яичный желток, висит над крышами и медленно спускается куда-то в сторону Рублевки. И надпись «Слава КПСС!», сохранившаяся чуть ли не до нынешних дней, на Филевском хладокомбинате постепенно чернеет, становится зловещей на фоне оранжево-красных облаков.

1986 год. Мы стоим на балконе и смотрим на нее каждый вечер. Мы понимаем, что наша мечта, как и все мечты, очень хрупка, что у этого монстра, который лежит под ногами и по чешуе которого мы ходим и который нас снисходительно не замечает, очень много сил. Он практически всемогущ и всесилен, и то, что какая-то пешка выпала из окна и закатилась, затерялась в траве – он даже не заметит, и должно произойти чудо, чтобы мы со своими потертыми гитарами оказались хоть где-то, кроме сцены Красного уголка ЖЭКа №9.

Сейчас всякие дешевые тролли рассказывают нам о тех временах.

Но у меня есть память. Я просто обращался к ней и, вот, из этих обрывков кинопленки стало образовываться нечто большее. Тролль, скорее всего, никогда и не жил там. Он только читал блоги и методички, может посмотрел пару кинофильмов. Но «перестроечное кино» очень мало что рассказывает об эпохе. А мы-то там жили.

Мы еще не настолько ушли от того времени, чтобы хватило эпической дистанции написать о нем настоящий роман. А оно достойно этого. Немного найдется событий и эпох, которые бы так нуждались в осмыслении какого-то странного времени заката советской империи, время разочарований и драм, но и время надежд. Надежд, многим из которых так и не суждено было сбыться.

Утенок и негритенок

Передо мной за столиком сидит дама лет 30. Пухлые губы, огромные глаза, слегка развязная манера поведения. Ровно настолько, чтобы быть привлекательной, но в то же время осадить зарвавшегося. Она знает много, ой, много… В самом конце 80-х, после Техникума Советской Торговли, она попадает сначала на лоток продавать фрукты, затем в ночной магазин торговать алкоголем, потом cтановится директором магазина и все – жизнь удалась! И она шикарна. Как богиня Церера. Даже в вечернем наряде за ней мерещатся витрины Елисеевского гастронома, батарея советских коньяков, колбасы, обвязанные бечёвкой, пирамиды из банок рижских шпрот… а какая у нее грудь!

– В каких тюрьмах ты бывал?

– Э-э-э…да, вроде Бог уберег…

– Что ж, даже друзей посещать не приходилось? – дама, казалось, вот-вот разочаруется.

Я вспомнил зиму 94-го, как вывозили из Матросской Тишины А.П. Баркашова. Тогда, по слухам, долгопрудненская братва предоставила Mercedes защитно-салатовго цвета, а я на только что купленной подержанной восьмерке шел в эскорте. Вспомнил Лефортово…

– Надо же… – мечтательно вздыхает дама – Какие все люди-то приличные Лефортово…Матросская Тишина… а я-то все в Бутырку, да в Бутырку…

Я провел детство в благополучной, в очень совковой семье. Родители – практически идеальные советские люди, готовые по приказу партии и правительства отдать последнюю почку, не требуя никакой компенсации. Соответственно, так воспитывали и меня. Я должен был быть, как все, – примерным коммунистом…

Сейчас пытаюсь понять, где же они совершили ошибку. Где? Вроде бы все делали правильно. Я читал правильные книжки, смотрел правильные фильмы, выучил правильные ответы на вопросы. Но что-то пошло не так.

Уже во взрослые годы, общаясь с людьми, пережившими тюремный опыт, я узнал, что самое страшное от чего они испытали шок, были даже не издевательства и пытки, не жизнь по уголовным понятиям, а самым неожиданным и самым травматичным было то, что до некоторого часа Х ты еще кто-то, а после – ты уже никто, звать тебя никак, у тебя нет ничего своего и даже твое собственное тело тебе не принадлежит.

Этот комплекс ощущений я впервые испытал, попав в детский сад – первый шаг на пути советской социализации. Я стал тем самым винтиком в совершенно бессмысленном механизме хождения строем (парами) поедания невкусной (часто испорченной) пищи и каких-то бесконечных «мероприятиях», которые опять же сводились к либо хождению строем, либо к стоянию в строю и ожиданию чего-то.

Всем этим руководили 2 воспитательницы, Галина Кузьминична и Лидия Ивановна. Причем, как я уже сейчас понимаю, это были очень молодые и вполне сексуально привлекательные девушки. Старшей было максимум 25, но нам они казались злыми старухами. Я не помню, чтобы мы во что-то играли, или читали, или смотрели мультики – телевизора в детском саду не было как такового, а видеомагнитофоны тогда можно было встретить разве что в Телецентре. Единственный урок рисования, который почему-то отпечатался у меня на всю жизнь – это «Рисуем клубок ниток!». На листочке бумаги сначала ставим точку, затем начинаем вокруг нее водить карандашом – получается более жирная точка, потом водим вокруг этой точки пока не надоест. Поздравляю – клубок готов. Зато я очень хорошо помню, как нас строили, как нас наказывали, если нам становилось скучно и мы отвлекались на что-то более интересное по нашему мнению; помню, как мы давились невкусной резиновой кашей, которую обязательно заставляли съедать всю. Из педагогических приемов – только унижение и насилие. Пинки, окрики и подзатыльники практически за все. Нет, это не был какой-то маргинальный детский сад, наоборот. Это был детский сад предприятия, то есть далеко не самый худший из таковых. Не районный, где содержались дети дворников, а с претензией на элитарность. Самая частая эмоция, возникшая у меня тогда – тоска, обида. Самое частое обращение «тебе что, особое приглашение надо?!» «Ты что, особенный?!» «Все делают (едят, бегут, играют), а он не хочет!». Вот это «будь, как все!» было лейтмотивом советского детства, не только дошкольного, но и школьного, да и вообще всей тогдашней жизни.

При этом кому-то везло меньше и он становился тем, кого спустя 15 лет, когда он будет отдавать очередной долг Родине, станут называть коротким ёмким словом ЧМО. Ну, а кого-то будут чмырить.

Был у нас такой мальчик – Коля Паршунин. Невзрачный, худой, стриженный под ёжик, выглядевший намного младше остальных, но это было еще полбеды. Был у этого Коли Паршунина один серьезный изъян – он писался в кровать. Воспитательницы, вместо того, чтобы проявлять тактичность, поступали ровно противоположно – всячески публично его третировали. Даже придумали ему погонялово – Писулин. Как несложно догадаться, это все способствовало лишь ухудшению психологического состояния ребенка. Как-то раз (а дело было летом, когда детей и воспитателей вывозили за город) во время тихого часа Коля в очередной раз обмочился. Его, как обычно, подняли с кровати с большим скандалом. У воспитательницы в руках были ножницы: она готовила какую-то стенгазету или что-то для творческих занятий. И ей не пришло в голову ничего лучше, как «пошутить», что сейчас она Писулину отрежет пиписку. У несчастного Коли случилась истерика. Он повалился на пол, обеими руками вцепился в свое достоинство и начал биться в конвульсиях. Воспитательницы очень смеялись. Там вообще было много различных репрессий с сексуальным подтекстом. Например, ну в совке все делалось коллективно, в том числе у девочек была такая тема, как коллективное подмывание с последующей (коллективной же) заменой трусов. И то ли трусы вовремя не подвезли из прачечной, то ли еще какая-то хрень случилась, короче подмыться подмылись, а трусов нет. И тихий час. Не было бы особой проблемы, поскольку спальни мальчиков и девочек – в разных крыльях здания. Но тут были зафиксированы какие-то нарушения, за которые положено наказывать. Скорее всего, девочки «не хотели спать» – очень серьезное нарушение режима содержания! Естественно, провинившихся потащили через полздания отчитывать в спальню мальчиков. Просто отругать. Но обязательно в спальне мальчиков!

И вот картинка, воспоминания детства очень яркие и запоминаются надолго: стоит девчонка, лет пять нам тогда было, очень красивая, кстати, девчонка, звали ее Лена, фамилию не помню, с огромными глазами, как у куклы, с крупными темными локонами. Стоит, глотает слезы, переминается с ноги на ногу и пытается как можно ниже натянуть майку – все что у нее осталось. Ей что-то выговаривают. Очень напоминает тюремные воспоминания Толоконниковой. И не надо мне после этого говорить, что это «несистемно».

Почему не жаловались? А как? Это сейчас я могу найти слова и аргументы, а когда тебе 3-5 лет? Да и если бы нашел – услышал бы от мамы дежурное: «Не выдумывай!». Это был универсальный ответ на все. – Суп пересоленный! – Не выдумывай! – Ботинки жмут – Не выдумывай! И т.д. В общем, мне уже тогда на конкретных примерах разъяснили, что жаловаться тюремной администрации, по крайней мере, бессмысленно. Естественно, в таких условиях говорить о каких-то правах, тем более праве собственности не приходилось. Оно попиралось демонстративно и ежесекундно. Своего ничего не было. А если и было, то в любой момент могло быть изъято (шмоны тумбочек – это так знакомое всем советским людям явление начиналось именно здесь). Но иногда удавалось даже в этих скотских условиях одерживать маленькие победы.

Я старался не брать любимых игрушек в сад, тем более в летний лагерь, но это решал не я. Был у меня утенок. Не как у Медведева, но все-таки. Утенок – подставка для зубных щеток. Стоил он, если не ошибаюсь 2 коп. (было выбито у него на пузе), но дело было не в деньгах – это был мой любимый утенок. Я не ставил в него зубные щетки, а играл с ним в ванне. И вот однажды, когда наступило ненавистное лето и пора была ехать с садом на дачу, мама стала упаковывать его в чемодан. Я, естественно употребил все возможные доводы против, расплакался (просто его там банально украдут,но, услышав очередное «Не выдумывай!», понял, что действовать нужно иначе. Разумеется, доступ к чемоданам был только под присмотром воспитателей, разумеется только тогда, когда ВСЕ, а не когда тебе надо, прошмонать чемоданы могли в любое время под предлогом – да под каким угодно предлогом! – не держать в чемоданах скоропортящиеся продукты, санитарная проверка, кто-то что-то украл (было и такое) и тогда, впрочем как и положено в тюрьме, поголовный шмон, да, кстати, личные игрушки не отбирались, но всячески приветствовалось, если они вдруг становились общественными – и совершенно логично однажды я увидел МОЕГО утенка в общей игровой комнате. Он был уже довольно хорошо пошарпан, что меня несколько удивило – как за пару недель могли так изгадить моего утенка? – и я понял, что его надо спасать. И спас. Несколько дней я хранил его закопанным в песочнице. Я знал где. Больше – никто не знал. Перед отъездом я умудрился тайно пронести его в чемоданную и спрятать среди грязных носков. Благополучно. Оказавшись дома, я немедленно бросился в ванную вернуть утенка на место и каково же было мое удивление увидеть там того самого «правильного» моего утенка, который, как оказалось, никогда не покидал пределов дома. Ну, 2 утенка – не один утенок, это же ясно. А я-то ломал голову как это у моего утенка за несколько дней так быстро успела облупиться краска! Вот вам издержки стандартизированной экономики.

Был в моей дошкольной жизни и, так сказать, политический опыт. Вернее, опыт, который сейчас можно оценить как политический. Это была уже подготовительная группа. В СССР было не так много игрушек, но если уж что-то было, то оно заполоняло собой все. Кукла-неваляшка из красной пластмассы, Буратино – из грязно-желтой в матерчатом колпаке, (за железными солдатиками в коробке еще надо было побегать!), как и конь педальный – конструкция серьезная и дорогая, был не у всех. Матерчатая кукла в клетчатой кепке – Олег Попов… Но была в СССР одна чрезвычайно странная игрушка, носящая явно идеологический характер – игрушка называлась «негритенок». Того, в чьем воспаленном мозгу родилась это гуммозное образование на почве неуемной «дружбы народов» следовало бы публично казнить. С рождения внушать малышам и малышкам, что их дети (а кукла это ни что иное, как модель будущего ребенка, это реализация сильного базового инстинкта продолжения рода) должны быть непохожи на них самих – безусловно, акт геноцида. Но это я сейчас могу все это связно изложить и подвести доказательную базу. Тогда, в 6 лет, я этого сделать не мог. Но мог сделать кое-что другое. Насмотревшись по телевизору, как прикольные ребята в красивых шляпах и темных очках, линчуют негров, я попытался организовать группу по интересам и сделать то же самое с этим пластмассовым негритенком. Естественно, по телевизору мне рассказали, что те ребята – очень плохие, а негры, которых они истязают – наоборот, прекрасные люди, любящие Ленина и СССР, но где-то в глубине сознания, я все равно тянулся к красивым дядькам с квадратными подбородками, в добавок еще постоянно жующими жвачку… А какие у них были автомобили! В общем, я решил, что негритенка следует повесить. Конечно же, акция имела чисто символическое значение. Ни один чернокожий в ходе нее не пострадал и даже пластмассовый не был поврежден, но дети, блин, социальные существа. Между прочим, игрушка была совсем не популярной у девочек, обычно валялась где-то в углу, но когда несколько мальчиков ей заинтересовались, возникла движуха, привлекшая к себе внимание других детей, разумеется, нашлись те, кто настучал воспитателям и они с диким визгом прискакали и наказали всех, кто гадил, то есть меня. Не помню уже в чем заключалось само наказание. Помню лишь его ожидание, тоскливое, тупое. Помню очень неприятный разговор с родителями. Мне долго выговаривали, что я «почти фашист» и заставили читать «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Книга не произвела на меня ровным счетом никакого впечатления. Текст в ней был напечатан очень мелким шрифтом, и напечатана она была гарнитурой «академия». Ненавижу эту гарнитуру! Картинки в ней были тоже дебильные. Черно-белые, какие-то из мелкой паутинки, когда изображались цветные, в смысле афроамериканцы, вообще ничего нельзя было разобрать. В общем, эту технику рисунка с тех пор я тоже терпеть не могу. Прости, Гюстав Доре. Смешно, но спустя много-много лет, когда меня пригласили в одну из телепередач комментировать фильм фильма Дэвида Гриффита «Рождение нации», телевизионщики пустили фоном именно те самые кадры, которые мне так понравились в детстве. Больше сорока лет прошло! Но, видимо, других кадров по теме в архиве ТВ по сию пору просто не существует.

В советской педагогике, да не только педагогике, а во всём советском фиксировалась некая социальная середина и эта середина считалась нормой. Связываясь с государством, попадая в армию, в тюрьму, в школу, в летний лагерь человек получал гарантированную нижнюю середину, определенную, видимо, еще в годы гражданской войны. Кто рассчитывал на нечто большее страдал, кто не имел и того – был безусловно счастлив. Так и с детским садом. Дети из «трудных семей», которых регулярно били, о которых тушили окурки, воспринимали детсадовские унижения – без трусов на окно! – как забавное приключение – не более. Дети, которых воспитывали иначе, получали серьезную психологическую травму. Кого-то она сделала сильнее, но кого-то сломала, превратив в запуганное, забитое бессловесное существо. В любом случае, полученный опыт – опыт ограничения свободы был и остается востребованным в стране, и тут с педагогами сложно поспорить. Если кроме тюрьмы в будущем (неважно, по уголовным или по политическим мотивам – кто социальным рангом пониже – пойдет в Бутырку, кто повыше – в Лефортово) человека ничего не ждет, то к ней следует готовить с пеленок.

1984. Пропустим несколько лет, в которые ничего особо примечательного не происходило и перейдем к старшей школе. Опять же речь пойдет не о рядовой школе, а о школе, наверняка на тот момент входящей в топ-100 школ Москвы, если не всего СССР. Тут уже есть живые свидетели, которые разорвут меня в клочья, если в чем-то совру. Так вот, был в нашей школе №67, такой прикол – «эстонская дружина старшеклассников» ЭДШ (ỆОМ). Это когда детишки в летние каникулы едут в советскую Эстонию помогать братскому эстонскому народу работать в полях и засыпать различный урожай в закрома Родины. Идея сама по себе, что и говорить, благая. И страну посмотреть, и крестьянам помочь, и деньги платят, и опыт какой-никакой. Вот об опыте мы и поговорим. Надо сказать, что мы, сотоварищи, представляли собой очень специфический школьный класс – филологический. По меркам СССР это была гиперлиберальная школа, (а это было действительно так, и никакой это не стеб). Для того чтобы судить о степени крамолы в учебном заведении, достаточно сказать, что в свое время там преподавал литературу уже опальный Юлий Даниэль. Причем, по личному приглашению директора Рони Михайловны Бескиной. Видимо, с тех пор филологи считались даже в рамках школы не вполне «благонадежными». Год на дворе был 1984 – еще во всю рулит покойный Константин Устинович, реализуется полным ходом «Продовольственная программа». А ЭДШ помогает ее выполнять. Попасть в эту ЭДШ было непросто. Попадание туда было наградой за хорошее поведение. Но была дилемма. Примерных детишек было явно меньше, чем было необходимо для эффективного окучивания брюквы в Эстонской ССР. По сему сначала туда попадали правильные, а уже потом доукомплектовывалась она кем попало, в этих «кем попало» был и я. Мне, естественно объяснили, что это большой аванс и вообще-то не стоило меня брать в другую страну (да-да, именно такая формулировка в 1984 году!). Нас инструктировали, что в Эстонии «очень много фашистов» и эти фашисты спят и видят, как устроить какую-нибудь провокацию против русских детей, по сему, конечно, мы туда едем добровольно, но шаг влево-шаг вправо, если и не побег, то провокация фашистов, что много хуже, и расстрел за него обязательно будет, но уже по приезде домой. (Ну, чтобы, опять же, не провоцировать фашистов).

Полевые работы были довольно-таки серьезным делом. Нужно было окапывать кормовую репу, уничтожать сорняки, оставляя ростки, собственно ростки репы, вязать березовые веники для овец – они их едят, когда нет травы зимой, но за эту работу платили мало и она считалась непрестижной. Это был тяжелый крестьянский труд. Грядка 200 метров. – по моему стоила 1 рубль 64 копейки. Отрядов было 3 один – Torma – это был для элиты, комсомольских вожаков и прочих приближенных к Императору, там были самые высокие заработки; другой – Valtu – для середнячков – и третий – Lokuta – эдакий «штрафбат», куда попадали неудобные персоны. (Это был мой). Кроме меня там филологов было еще человек 5. То есть, все как в настоящем штрафбате, доверия к ним не было, и нужен был «заградотряд». Этот заградотряд был в виде старшего пионервожатого школы Миши Фидлера и некоего его друга (с очень мутным официальным статусом) Валеры – такой дебил с рыбьими глазами и очень громким голосом. На любую внешнюю информацию, которая предполагала какие-то его действия как педагога он басил: «Более, чем странно!». Собственно в этом и заключалась его реакция на информацию.

Вдруг оказалось, что полевые работы очень энергозатратное мероприятие, и наши молодые растущие организмы требовали этой самой энергии, которую обычно человеческий вид получает из пищи, а кормили нас по нормативам простых школьников, так что все время хотелось жрать. В столовой, даже в колхозной – как положено все по свистку, не успел – сам виноват, добавки брать нельзя! – что за бред? Почему? Даже в армии это не криминал! – А вот почему!!! – Мы, как говорилось выше, находимся в другой стране и у фашистов, которые, ну, вы помните, только и ждут как устроить провокацию. Так вот, если русские дети берут добавку, то у фашистов может сложиться впечатление, что русские дети не доедают!!! – по сему, чтобы не спровоцировать фашистов на провокации, надо вести себя правильно. То есть от добавки отказываться. Покушал бутербродик со стаканом молочка – и в поле, тяпкой махать! И тут особую ценность приобретал ХЛЕБ, он подавался на блюде без счета, вот за него-то и получали свои 30 копеек «неблагонадежные» – хлеб, обнаруженный при шмоне после столовой (а шмон после столовой был практически регулярным явлением) провинившийся должен был съесть весь без остатка. На сытый желудок – это то еще удовольствие. Я уже не говорю о том, что это делалось перед строем, сопровождалось различными унизительными комментариями и пр. Постепенно, не сразу, но где-то через неделю, голод стал таким серьезным фактором бытия, что кроме еды мы ни о чем думать не могли. Я именно тогда начал понимать тех героических советских людей, которые как самые прекрасные сказки пересказывали что они когда-то ели и как это было вкусно. Эти рассказы собирали у нас хорошую аудиторию… «а помнишь были такие сардельки из рубленного мяса, э…купаты! – да, точно, купаты!» (Напоминаю, 1984 год, война закончилась почти 40 лет назад, нам 15 лет, мы – учащиеся элитной, можно сказать школы в престижном трудовом лагере). Тут нужно особо подчеркнуть – еда не была скудной, советская Эстония имела в меню колхозной столовой такие экзотические для нас тогда блюда как шоколадный мусс, мюсли, сливочное желе, просто всего этого было категорическим мало.

Мне пришла в голову замечательная мысль. Мы же окучиваем ЕДУ! Репа это же ЕДА! Эстонские товарищи не будут в обиде, если русские дети сожрут парочку реп, предполагавшихся скотине, да они просто об этом никогда не узнают, как и Валера с Фидлером (поле большое, за всеми не уследишь!) – Репа оказалась очень горькая, но имела при этом все-таки вкус репы. Горечь давала кожура. Если ее очистить (тяпкой или у вязальщиков веников для баранов были специальные ножи с искривленным лезвием) получалось вполне приличное блюдо, позволявшее как-то дотянуть до ужина. Таким образом, мне удалось морально разложить целую бригаду. (Репу даже проносили в барак в карманах). Потом вечером устраивали пир, если никто не видел. Но видели и стучали, по сему есть приходилось в лесу, неподалеку от здания, в котором нас содержали, (а это была школа). Надо ли удивляться, что юноши начали в этих условиях играть в ролевую, можно сказать, игру – поскольку нам, неблагонадежным филологам, уже тогда тексты Солженицына, да и Шаламова, были известны, если и не в полном объеме, то хотя бы частично, во всяком случае, содержание «Архипелага ГУЛАГ» знали хорошо, то самое логичное что могло прийти в голову – играть в этот самый ГУЛАГ – мы, типа заключенные, а ОНИ – типа вертухаи. Причем, ни у кого из нас не возникало ни малейшего сомнения, что тюрьма – это то, что нам обязательно придется пройти. После нее – да, возможна эмиграция, признание за рубежом, домик в Вермонте, еще какие-то бонусы, но это все потом. А пока – ты лагерная пыль и выживай как хочешь. В 84-м году был популярен музыкальный сборник, условно называемый «Эмигранты», где вперемешку с песнями типа «Ваше благородие, госпожа удача…» и «Гостиница» были «Эшелон», «Мама» и прочая блатная романтика. Эта кассета крутилась у нас в бараке, простите, в палате, постоянно. Личное время нам все-таки полагалось и некоторые, у кого были деньги могли себе позволить дойти до магазина и что-то купить. Это был эстонский медвежий угол – деревня Эйдапере Раплаского района – жопа эстонского мира, но хлеб и газировка в магазине были. Причем, хлеб мягкий. Или он тогда мне казался мягким и необычайно вкусным. Постепенно сложились сообщества, которые в тюрьме называются «семьи» – это такие потребительские кооперативы, где участники делятся друг с другом передачами и разными ништяками, которые удалось по случаю урвать. Такая семья сложилась и вокруг меня. Мне ведь даже приходили посылки. В посылках были, например, шпроты. Правда, консервные ножи были запрещены. Они были только у Фидлера с Валерой, а идти к ним просить «откройте шпроты» – означало запалиться. Лишиться шпрот (это раз) и 2 получить разнос за потерю бдительности в условиях когда кругом фашисты. Я к середине срока насобирал такое количество разных нарушений, что действовал на вертухаев как красная тряпка. (Однажды меня застукали идущим из магазина, поедающим хлеб и запивающим его газировкой – лучше бы пил и курил!) В общем, для того, чтобы открыть банку шпрот мы терли ее об асфальт (незаметно от глаз надзирателей) покуда на асфальт не проливалось масло – это означало, что в банке образовалась дырка, в которую можно воткнуть какой-нибудь разрешенный металлический предмет и расковыряв ее выудить содержимое.

Но это все эмоции, а где же факты? Факты в студию! Факты были. Это ж все не просто так было – покурить вышли. Это были работы, за которые полагалась даже в СССР заработная плата. И вот тут начиналось самое интересное. Зарабатывать деньги в СССР считалось постындым. В идеале советский человек должен был не просто работать бесплатно, но еще и отчинаять своим надзирателям малую мзду за право получать наслаждение от процесса труда. Ибо Labor est etiam ipse voluptas! А где вы видели бесплатное наслаждение? Тем более детей от тлетворного влияния денег следовало всячески ограждать. По сему были введены эдакие «добровольно-обязательные» траты. Вертухаи проверяли как мы потратили заработанные деньги. Обязательно было купить «подарок родителям из Эстонии» (я купил вафельницу и бутылку ликера Vana Tallinn – вафельница до сих пор валяется в кухонном шкафу раза 2 за все это время на ней делали вафли). Но была тема покруче – экскурсии. Мы же в другой стране, она же культурно богата и мы, как русские дети, обязаны демонстрировать, что мы тянемся к ее культурным богатствам. Тут самое время рассказать об Императоре, о приближенных к которому речь шла чуть выше. Евгений Семенович Топалер – зам директора школы, ответственный за воспитательную работу и безраздельный властелин эстонских вотчин. Это был уникальный в своем роде человек. Его существование не то, чтобы оправдывало Холокост, но отчасти объясняло это ужасное явление. Если попытаться описать этого человека одним словом, это слово было бы «фарисейство». Фарисейство абсолютное, сферическое в вакууме, фарисейство Ч.Д.А. Если бы первосвященник Каиафа был знаком с Евгением Семеновичем, он бы, наверное, от зависти разбил бы себе череп о плиты Иерусалимского храма. Но, увы, они знакомы не были. Может, познакомились сейчас – не знаю. Позже, когда страна уже начала меняться, до меня доходили слухи, о каких-то скандалах, связанных с именем Евгения Семеновича. Якобы он брал взятки. Уверяю вас, этот господин никогда бы не опустился до такого гопничества как взятка. Это был настоящий интеллигент, он действовал красиво. На экскурсии (это еще в Москве) с родителей собрали по 50 рублей. – большие деньги для СССР. У моей бабушки была пенсия 57 рублей.40 коп. То есть с 4-х параллелей (это где-то 250 человек) было собрано более 12 000 рублей. (2 автомашины «Жигули»). Экскурсия ведь это очень дорогостоящее мероприятие – нужно заказать автобус, оплатить бензин, поехать в другой город, нанять экскурсовода, экскурсий было 4 (4 недели – 4 выходных). Разделим 50 на 4 – 12 рублей. Тоже, конечно деньги, но на автобусную экскурсию ребенку – как тут будешь жаться, тем более, что сдают ВСЕ, и отказаться нельзя! – Напоминаю, это уже предпоследний класс, не за горами выпускной и характеристика, и будет в этой характеристике что-то типа «противопоставляет себя коллективу». Да хрен с ними с 50 рублями – один раз живем! На поля нас возили на автобусе. Сомневаюсь, что кто-то его оплачивал. То есть он был уже раз и навсегда предоплачен из кассы колхоза Lokuta. Водитель и автобус были к нам «приклреплены». Было в СССР такое понятие. Так что зарплату водитель получал из колхозной кассы. На этом же автобусе нас возили на экскурсии. А вот экскурсоводом был… Евгений Семенович Топалер та-да-а-ам! Полагаю, что это был не единственной источник обогащения клана Императора. Полагаю, что в финансовых документах имели место массовые приписки и просто бесстыдное воровство нашей выработки. Ведь мы же считали сколько кто заработал и как-то так с удивительным постоянством получалось, что то, что мы считали для себя было всегда выше того, что получалось в ведомости. За разъяснением обращались к Валере. В очередной раз пробасив свое «Более, чем странно!» он «разобрался» и пришел к выводу, что мы сами себе завышаем выработки, причем делаем это «невольно». – «Ну вот доделывал ты грядку за кем-то посчитал, что половина, и тяжелая грядка была устал – записал как половина, а она оказалась меньше. Ее потом обмерили и получилось…» Да, логично, тем более, что измерительного инструмента у нас не было и посчитать 200 метров эта грядка или 250 никто не мог. В результате я получил за месяц полевых работ 122 рубля. ("Здорово! Это же зарплата инженера!" – резюмировали родители). И это была еще не самая маленькая зарплата – были месячные заработки и по 86 рублей. Остается лишь надеяться, что Евгений Семенович потратил вырученные деньги на какое-нибудь доброе дело, покормил дервишей у мечети, ну или купил у нищего старика ценную книгу за дорого.

Пока не развалился СССР «Эстония» была золотым дном для школьной администрации. Там крутились огромные деньги. Эстонские рабочие принимали участие в капитальном ремонте школы (это уже в 90-е, когда Евгений Семенович ушел на покой, а директором стал Миша Фидлер). Правда сказать, менеджер он был никудышный. Растратив несколько миллионов бюджетных денег на различные благоустройства и реформации, активно работая с тогдашним «бизнесом», сдавая площади в аренду направо и налево, он привел учебное заведение к тотальному финансовому краху и ударился в бега. Его нашли. В съемной квартире, где из мебели был только ящик из-под водки, накрытый газетами и матрац. Никаких активов у него не оказалось. Бандиты отстали. Правоохранители протормозили. По слухам, о достоверности которых судить невозможно, он сбежал в Австралию, дальнейшая судьба его неизвестна.

3. 1984 /бис. Читатель вправе спросить: «Что ж вы, гниды кулацкие, из всей прекрасной советской литературы выбрали «Архипелаг ГУЛАГ», не могли в качестве примера для подражания взять что ли «Два Капитана» или на худой конец «Вечный зов»? Про «Как закалялась сталь» даже и речи нет. На самом деле в зеков играли далеко не все. Были и другие поведенческие модели. Так в блоке напротив была немногочисленная, но очень спаянная группа из класса «Г». (У нас было 4 параллели «А» – математический класс; «Б» – химики: «В» -мы, филологи и 4-й – «Г» – общеобразовательный обычный класс который неофициально называли «станочным», по понятной нехитрой ассоциации что из него путь только к станку). Но были там и другие люди. Один из них – Вадим Раллев, персонаж, вызывающий у меня истинное восхищение. Вот, скажите, кто из вас стал космонавтом, полярником, пожарным, ну, проституткой еще куда ни шло, но вот космонавтом кто-нибудь стал? Во-о-от! А Вадим Раллев стал! С малых лет он бредил армией. Кроме нее он ни о чем и слышать не хотел. Его мир это был мир пропитанных потом гимнастерок, скрипящих портупей, свистящих пуль и порохового дыма. Он с взахлеб, с придыханием (и было это неподдельно, поскольку подделать такое невозможно) рассказывал о брате, служившим в Кабуле, и, разумеется, он готовился поступить в военное училище и поступил в него. Когда, спустя 22 года выпускники 4 параллелей наконец-то встретились, им пришла скупая телеграмма от полковника ГРУ Вадима Раллева, который в тот момент находился в командировке на Кавказе. Причем, обратите внимание, не в посольстве в Съера-Лионе 23-м атташе, а в окопах, под пулями духов. Жизнь удалась! Кто еще может таким похвастаться? Я не знаю.

Но тогда будущий полковник ГРУ ставил себе задачи сообразно месту и времени. Если антисоветчики-филологи играли в тюрьму, то их блок играл, соответственно, в советскую армию. То есть все как положено, подъем, кросс, политзанятия, на которых Вадим рассказывал особенности структуры батальона вооруженных сил НАТО и пр. Сумма условных ценностей, которые исповедовали эти «армейцы» сегодня приближалась бы к той, что ныне исповедует так называемая «вата». Мы, получается, «либералы». Случись чего, мы будем сидеть – они будут охранять. При этом отношения между столь политически полярными группами были очень ровными и, можно сказать, вполне дружескими. Никто из них не пытался вмешиваться в размеренную жизнь «политического» блока, никто, когда звучала «Я помню тот Ванинский порт…» с упомянутой кассеты не пытался воспитывать товарищей – «Что, ж вы, падлы товарища Сталина паскудите!» – Тем более, что Сталин была скорее наша тематика. Какая-никакая тогда это была фронда официозу, который Сталина как раз не жаловал особо. Причем, тут даже нет никакого противоречия, в ГУЛАГЕ сгинула масса убежденных сталинистов, так что наши приколы (в частности погонялово «Сталин» укрепилось за мной, а за кем-то «Молотов», «Киров») – были, можно сказать, исторически достоверными. То, что «Сталин» сидит – тоже укладывалось в наших мозгах ровно, во-первых исторический Сталин реально прошел через тюрьмы и ссылки, как известно, а во-вторых профессиональный революционер, а мы себя видели именно таковыми, никогда от этой хрени не застрахован. Власть, она сучка та еще, все время меняется и сегодня ты в Кремле а завтра на Колыме и наоборот. «И Таллин лежал впереди, столица эстонского края» – перепевали мы (Таллин еще с одним сакральным «Н»).

Был в нашем блоке такой парень Петров. Из младшей параллели класса «Г». Имени его никто не помнил. Просто Петров, и даже хуже того петров. Этот петров за короткое время приобрел статус конченного мудака, причем никто не помнил, как и почему.

Однажды Вадим постучался в наш блок. Он пришел в сопровождении двух своих штабных.

– Вечер в хату, господа! (А мы так друг к другу и обращались «господа» и на-«вы», армейцы такое обращение также очень приветствовали). У нас не было такого единого харизматичного лидера как Вадим. Его функции выполнял коллегиальный орган, в который входили я, Володя Цыпенков, (тоже филолог) и еще два математика. Такой квадратный стол короля Артура)

– И вам не хворать!

– Господа, тут дело такое, ну сами понимаете у нас армейка, а армейка так, чтобы никого не чморить это просто несерьезно. Из наших мы никого выбрать не можем – вроде как все свои. Дайте нам вашего петрова.

После короткого совещания рыцари квадратного стола единогласно высказались в том плане, что этот самый петров им в хер не вперся, короче забирайте его, делайте с ним что хотите, а если он что-то вякнет, то мы ему сами насуем таких, что мало не будет. Так что переговоры прошли в обстановке сердечности и полного взаимопонимания.

С этого момента жизнь несчастного петрова превратилась в настоящий ад. Помимо обязательного для всех участников отряда размахивания тяпками по колено в грязи петров убирал «казарму», стирал носки «дедам», стоял на тумбочке и т.п. Ну и в качестве вишенки на торте армейцы нам демонстрировали чудеса дрессуры:

– Петров!

– Я

– Свинья!

– Так точно!

Чем этот петров был хуже других? – Маленького роста? Да вовсе не самый маленький. Самого маленького (и младшего на 2 года) Сашу (тут уже фамилия растворилась в Лете) все, не только мы четверо, всячески опекали и лично Володя Цыпленков взялся его вводить в мир мировой литературы и готовить к поступлению на следующий год в класс «В». Это был такой элитарный клуб. Ну, как бы.

У «армейцев» были свои не совсем армейские ритуалы. Так, каждую пятницу они отмечали «праздник Пятницы», который среди прочего включал в себя посылку луча зла г-ну Топалеру. Для этого (перед тем, как объявить «Подъем!») они лежа в кроватях хором выкрикивали «ЁЖ!» – имелось в виду, что Топалер похож на ежа. (Скорее на дикобраза, но им виделось так). В 6 00 зычный хор 8-ми глоток пронизывал все хлипкое здание сельской школы буквально насквозь и провоцировал ответную реакцию вертухаев. Однажды мы несколько часов простояли в строю, но никто никого не сдал. Даже петров.

4. Сопротивление. Сказав, что между 1975-м и 1983-м ничего замечательного не произошло, я немного слукавил. События были. Умер Леонид Ильич Брежнев, состоялась Московская Олимпиада, полет Союз-Аполлон. Какое все это имело отношение ко мне? – ровно такое же, как и ко всем остальным – пассивным потребителям телевизионной и газетной пропаганды. Нынешним телезрителям не понять. Сегодня даже самая оголтелая пропаганда – всего лишь точка зрения, тогда – картина мира, система координат. Советский школьник всерьез боялся ядерной войны с Америкой, но куда страшнее была война с Китаем. Советский школьник верил, что в общем и целом он живет в правильном мире. Ну, может здесь, вот, именно здесь, где он сейчас находится что-то недоделано, недодумано, упущено, но то, что СССР – это мейнстрим развития человечества сомневались очень немногие. Даже критика режима, даже самая радикальная, не шла дальше указаний на ошибки и просчеты власти, но самый радикальный критик не ставил под сомнение, что принципы, на которых все строится – верные. И ГДЕ-ТО ТААААМ, в далеком будущем, конечно же человечество будет как СССР. Потому что СССР всегда побеждает, вот и фашистов победил и голод и разруху… Идеалом существования было – иметь «социальные гарантии» как здесь, а жить и работать –как ТАМ, то есть за рубежом. Так постепенно рождался идеал карьеры дипломата. Однако, было понятно, то с таким суконным рылом в тот калашный ряд меня никто не пустит. Происхождение было самое неподходящее. Вот, если из рабочих – был бы шанс попасть в квоту, потому что советские дипломаты должны были всему миру демонстрировать возможности социалистического строя, ну и если бы сын дипломата – это тоже прокатило бы, поскольку какой же генерал, если сына хотя бы подполковником не сделал. А так… увы! Родители никак не могли повлиять на мою будущую карьеру гуманитария.

В 1983-м отец умер. Наследство свелось к нескольким пачкам гособлигаций, в которые он по законам и обычаям своего времени, превратил госпремию. Да, они погашались, и мы с матерью выглядывали эти погашения в газетах, но богатства это не принесло. На последнее погашение удалось купить финское пальто.

1984-й год, когда еще не было мобильных телефонов, Интернета, CD-дисков, видеосалонов, а запись с телевизионной моно-трансляции на кассетный моно-магнитофон «Электроника – 302» с характерным «телевизионным» фоном считалась чуть ли не эталоном качества. На перепродаже аудиокассеты б/у можно было сделать приличные деньги (рубля два, а то и все три!). За светокопирование (аппараты Ranx-Xerox появились позже) – не важно чего – можно было поиметь неприятности. Так, я поимел их за светокопирование незапрещенных текстов Л.Н. Толстого. Незапрещенных, да, но и не рекомендованных к прочтению советским школьникам.

Убогий быт, убогая одежда, убогие мысли, которые по большому счету сводились к одному – валить или хотя бы иметь возможность легально отовариваться в «Березке» и купить в дом обязательно что-нибудь типа SHARP-QT-90 (это жизнь удалась!). Подержанные иномарки в те годы имели только небожители.

И все-таки это был хороший год. Год какого-то таинственного оптимизма, год надежд на перемены. Не 1985-й! Нет! Горбачев был уже реакцией системы на эти надежды, на упрямую убежденность, что по-старому уже не будет. Возможно, это касалось все только одного меня – я был молод, влюблен, увлечен познанием нового – литература, театр, музыка. Хотя, пожалуй музыкой сейчас это и не назовешь – некий коллектив друзей в формате современного Comedy-Club. Назывался он DА-DА. Упорно настаивая на приоритете музыкальной составляющей, мы объявляли его как ВИА. Единственным, кто в нем имел хоть какое-то отношение к музыке, был наш одноклассник Сережа Гурин, который, как и положено приличному еврейскому мальчику, освоил курс музыкальной школы по классу фортепьяно и пошел несколько дальше – умел играть джаз и импровизировать. В его доме водились пластинки Рэя Чарльза и Иегуди Менухина. Остальные – как положено 2 аккорда – ритм гитара 3 – соло. Ты (я) – ничего не умеешь – будешь по табуретке стучать (барабанщик).

На дискотеке круто было запустить «Примус», особенно «Девочка сегодня в баре». Это считалось фрондой. Хотя, по здравому размышлению – что в ней такого? – рифмованный фельетон из «Московского комсомольца» о моральном разложении отдельных представителей советской молодежи, которые под буржуазный рок-н-ролл употребляют спиртные напитки и даже…даже…даже, может быть отчасти… иногда… бывает… занимаются СЕКСОМ! А-а-а-а-а!!! Вот будь эта песня на 5 лет раньше – так бы ее и восприняли, а тут… «мама, держись! Папа – дрожи-и-и-и!!» Да это же настоящая угроза! И зал подхватывал.

Тогда же в обороте появился знаменитый список запрещенных групп, который я, как самый главный монстр машинописи (а пишущая машинка у меня была со 2-го класса) тиражировал под копирку. Так и засели эти странные названия «Немецко-американская дружба» «Немецко-польская агрессия» «Денеш Моц» (видимо перевранный при многократном копировании Depeche Mode) до сих пор не могу понять почему список запрещенных групп считался секретным. Это такое «забыть Герострата» вернее, как бы НЕ ЗАБЫТЬ Герострата? Ну да ладно.

Вопрос – а почему «DA-DA»? Это уже потом мы как-то приклеили себя к футуристам и вроде как даже пытались что-то в этом ключе творить. Но изначально название родилось из припева песни на 2,5 аккорда, очень нудно и монотонно рефреном пелось «да, да-да; да, да-да».

Однажды в пустыне я встретил ежа

А еж

Улыбну-у-у-улся

И ушел, не спеша.

Чуть дыша!

Да, да-да..

Куплетов в этой «Песне путника» было бесконечное число, некоторые содержали даже настоящий мат:

«Однажды в пустыне

Я встретил манду

Она мне сказала:

«Пошел ты в п…!!

Туда, да-да,

да да-да».

Это нам давало основания причислять себя к панк-культуре. Русский рок, в нашей семиосфере тоже присутствовал, но больше как некая легенда. Что вот, мол такое тоже ЕСТЬ. Где-то, совсем близко, но почти такое же и еще даже круче. Ходили слухи, что есть такая группа «ДК», а в ней есть некий Свинья, любимым приколом которого было прийти в общество, насрать в тарелку и есть собственное говно на глазах у изумленной публики. Настоящий панк, до которого нам работать и работать! Записи настоящих советских панков, которые случайно удавалось послушать, были такого чудовищного качества, что разобрать на них было ничего невозможно. Это была такая любимая игра советских подростков – угадай знакомый текст по кассете. Кому текст был знаком – те испытывали счастье от того, что услышанные хрипы и шумы совпадали с записанным в оперативной памяти мозга.

О панк-культуре стоит сказать особо. Где-то за год-полтора до этого на одном из родительских собраний было со всей серьезностью объявлено, что появились какие-то панк`и (ударение именно на последнем слоге), которые все фашисты (вот никуда без них!) и все это, естественно, очень плохо. Ну, а раз оно плохо для них, стало быть хорошо для нас.

Так у нас появилось, собственно, как у всех советских, два варианта всего – один «официальный», где вроде как бессмысленный набор слов, а другой «настоящий», без цензурных купюр, где упоминался, или во всяком случае подразумевался и секс, и менструация, ну прямо, как у Rolling Stones. Первая, более-менее причесанная версия стала школьной самодеятельностью – вторая расходилась на кассетах с качеством записи еще хуже ДК. Так к выпускному классу мы могли похвастаться тем, что собирали аншлаг в школьном актовом зале. Однажды мы перегнули палку. Это была длинная серия абсурдистских скетчей, которые мы между собой с легкой руки нашего лидера Геры Батасова называли «пантомимами», перемежающаяся музыкальными номерами, условно называвшаяся «программа «Время».

На сцене стоит стол, на нем рамка от телевизора. Из угла сцены появляется Илюха Аверьянов – ведущий. Со свечкой – ну, понятное дело, темно же! Он подходит к «экрану», садится за стол, некоторое время копается в бумагах.

– Добрый вечер, уважаемые товарищи! Начинаем программу «Время». Телевизионная башня в Останкино сегодня в целях экономии электроэнергии обесточена. Вы также можете вынуть вилку телевизора из розетки. Это никак не повлияет на качество изображения и звука вашего приемника.

Ну, и что? Что тут ТАКОГО? А то, что во-первых программа «Время» была политической и выстебывать ее означало поднять руку на святое, а во-вторых, хоть Брежнев и пребывал уже пару лет в лучшем из миров, но его мудрые заветы о том, что «экономика должна быть экономной» никто не пересматривал, а тут, понимаете ли юные дарования глумятся…

–Сегодня в Ирландии, в городе Дублин состоялся конкурс крикунов первое место на нем заняла Роня Михайловна Бескина (директор школы – обладала потрясающей силы басом, способным навести гробовую тишину в школьном коридоре во время перемены гаркнув «Я не понимаю что здесь происходит!») сила ее голоса составила 150 дБ (145-старт ракеты М.С.) Второе место занял американец Джек Самсинг 30дБ (мы тогда не знали, что 30дБ – это тиканье настенных часов). Вообще-то шутки над учителями были вполне в демократических традициях 67-й, но тут шутка была уж очень «в лоб» и касалась директора, хоть на тот момент уже и год как бывшего.

Вы скажете, телемосты появились позже, в эпоху т.н. «Перестройки» там, всякие «У нас в стране секса нет!», «Взгляд», Листьев, «обезболивание внушением» … Так, да не так! Первый телемост состоялся аж 5 сентября 1982 года (Москва- Лос-Анджелес). Второй – в 83-м. То есть в 84-м это уже вполне была тема для шуток. И шутка удалась. «Корреспондент» имитирующий прямое включение, перекрикивая воображаемый ветер сообщал, что «телемост «Москва-Свердловск» позволяет вывести советский спорт на новый уровень (а СССР тогда байкотировал олимпиаду в Лос-Анджелесе, было даже специальное постановление Политбюро – М.С.), так из Москвы в Свердловск мы по нему можем метать молот, а обратно, из Свердловска в Москву – серп»!

Сейчас я уже всего не упомню, но прошлись мы по всем актуальным темам тогда весьма знатно. Настолько знатно, что представление было прервано. И ладно бы это все устроили филологи – с них-то что возьмешь! – А вот, Аверьянов мало того, что математик, так вообще комсомольский актив школы!

После очередного «блока новостей» в телевизионной рамке появилась дикобразоподобная голова Е.С. Топалера. Зал посчитал это развитием стебалова и устроил настоящую овацию. «Капец! Накрыли вас!» – комментировали зрители.

– Ха! Смешно у вас получилось… – начал на следующие сутки разговор со мной Борис Александрович Вербовицкий, учитель английского языка, по партийной линии занимавшийся политико-воспитательной работой. – Конкурс крикунов и все такое…– и вдруг как переключил программу, сменил тон и даже тембр голоса: – Меня вызывали в районный КГБ

– Из-за нас?! – вырвалось у меня.

– Не только из-за вас. Собирали районный актив и говорили, что особое внимание следует уделять школьной самодеятельности. Ну, видимо, чтобы подобных штук про серп и молот больше не было. Так что иди, считай я тебя предупредил. – и, опять вернувшись к прежнему тону: – Ребята, будьте аккуратнее. Дело очень серьезно обстоит.

«Алькольд и Гисандр» (1984)

Явление первое.

На сцене Нимфа, оттопыря ногу, шевелит рукой вверх-вниз¹.

Появляется Алькольд.

Алькольд: О, Нимфа! Я страшный Алькольд!

Нимфа: Я знаю.

Алькольд: Пришёл попрощаться с тобою.

Нимфа: Алькольд! Я Нимфа!

Алькольд: Я знаю.

Нимфа: Божественно статна. Иди же!

Алькольд: Что значит сие целомудренно слово?

Нимфа: Ответом ищи же ты рёв Ниагары!

Нимфа уходит, оттопыря ногу и помахивая рукой. Алькольд остаётся стоять в недоумении.

Явление второе.

Появляется Гисандр.

Гисандр: Алькольд!

Алькольд: Ты кто?

Гисандр: Я страшный Гисандр!

Алькольд: Я знаю! Зачем ты пришёл?

Гисандр: Я пришёл убить тебя!

Алькольд: Я брат твой!

Гисандр: Не верю, мой брат погиб под слонами.

Алькольд: Слоны раздавили другого, я чудом спасся.

Гисандр: И сейчас не верю!

Алькольд: Посмотри на мои руки. Они как лепёшки. Их отдавила слониха.

Гисандр: Ну и что же?

Алькольд: На груди у нас по пол-монеты. Давай соединим их!

Гисандр: Но кто ты такой, чтобы дать тебе пол-монеты?

Алькольд: Я брат твой.

Гисандр: Неправда, мой брат погиб под слонами.

На последней фразе диалог зацикливается и продолжается до бесконечности с нарастающей экспрессией с обеих сторон, подкреплённой активной жестикуляцией, гротескной мимикой и «пантомимой» (изображая слона). В конце концов, оба персонажа просто утыкаются друг в друга лбами и орут что есть мочи.

5. Вольница поэтов. Школа-школа! До сих пор иногда мне снятся твои широкие лестницы, ступени из мраморной крошки, и я все бегу-бегу по ним куда-то то. Здесь было все – первая любовь в 3-м классе, попытки отстоять свой статус в драках, первые открытия и первые разочарования.

Что такое свобода? – вопрос такой же сложный, как и «что такое человек»? Двуногое без перьев? Как известно, среди рабов быть свободным нельзя, но можно создать особую породу рабов, которые будут «внутренне свободны». И сдалась эта «внутренняя свобода»! «Можно быть свободным и в тюрьме, капитан, а тебе, видимо и на воле не сбросить оковы» говорит слепой Чиррут Имве в «Звездныхе войнах», «Изгой – Один».

Красивая сентенция. Но чую бесовское, да обосновать не могу… Однако, постараюсь. Казалось бы, слепой джедай представляет квинтэссенцию индивидуальной свободы, но что-то не так. Что-то не складывается… Быть свободным среди рабов. Возможно ли такое? Много мудрецов утверждает, что возможно и, более того, едва ли не единственная явленная форма личной свободы – это внутренняя свобода.

Сколько раз я слышал это словосочетание «внутренняя свобода»! Внутренняя свобода важнее внешней! Внутренняя свобода – истинная форма свободы! Как все это замечательно коррелируется с евангельским «царство мое не от мира сего».

Любимое словосочетание советских диссидентов «внутренняя свобода». Вечный бунт на коленях. Бегство от мира реального в мир иллюзий, в мир иной. Фактическая капитуляция перед силами зла, согласие с тем, что им позволено править миром этим, а нам, внутренне свободным – мир тот. Но звучит красиво. И манит. Быть свободным, когда само понятие свобода уничтожено и никто толком уже не помнит что это такое! Но я для себя могу его возродить. Пусть только в мечтах, но ведь когда-то и мечты подвиг. Собственно этим подвигом все обычно и заканчивается. Гоголевский Манилов тоже был свободен в своих мечтаниях. Еще как свободен! Просто парил!

Но все эти парения – тюремная самодеятельность – не более. Они никогда не станут предметом искусства. Может только артефактом для историков, которые будут изучать эту дикую мозговую мутацию – «внутреннюю свободу» при полном отсутствии внешней. И чем меньше этой внешней свободы, тем активнее пораженный мозг выдумывает оправдания и аналогии. А что такое вообще свобода? А свободна ли птица в полете? А свободен ли человек от предрассудков? А может и вообще никакой свободы нет, а есть только вседозволенность? У нас хотя бы была возможность самостоятельно мыслить, не действовать, но хотя бы размышлять, спорить, часто до хрипоты, до драки, а полем для этих споров была русская и мировая литература. Что и говорить, поле весьма благодатное. Это было время, когда «слово и было делом», как писал Герцен, правда писал он о совсем другом времени, но видимо в России времена имеют тенденцию повторяться. Мы учились в классе Льва Соболева и это был бог, и слово было у бога.

Мне повезло, потому что в двух подряд выпусках (нашем и на год раньше) было столько скандальных талантов, сколько, наверное, и за 10 лет не набралось бы. Старшие опекали младших. Это было лицейское братство, уникальная общность, какую я не встречал ни до, ни после. Ходили слухи, что один из выпускников нашего филологического класса, из ранних выпусков был причастен к угону самолета. Ну, вот, хотя бы у одного слово с делом не разошлось! Но мы-то все были поэты, музыканты и, как и положено им, жили в садах Аполлона. В общей массе юных гениев выделялись, пожалуй, двое – Юра Лесскис и Саша Бардодым. Поэты, раздолбаи, хулиганы, «антисоветчики» и вообще…

Очень показательные строки Лесскиса:

Плачь моя гитара

В темноте тюремной

Без огня и света

Слепну постепенно

Я не видел ласки,

Я не знаю боли,

Я в тюрьме родился

И не знаю воли…

(все тот же 1984-й год!)

Тема тюрьмы даже в творчестве присутствовала постоянно.

Естественно, как и положено лицеистам, мы воздавали должное Бахусу. Вино «Прибрежное» по 2.20 было вполне доступно даже школьникам, а каких-то ограничений по возрасту еще не было. Мне сухое вино не нравилось. Оно было кислым. Однажды во время посиделок в квартире бабушки Лесскиса, в Доме писателей в Лаврушинском переулке, я нашел, как мне казалось решение. Пил вино «вприкуску» с рафинадом. Закусок-то было не море, ну сушки, ну может, яблоки какие, и вот, стоял этот самый рафинад к чаю. Вкус это улучшило, как мне казалось, но я тогда еще не знал о коварных особенностях алкоголя «вприкуску». Через некоторое время у меня в ушах появился гул. Это было занятное состояние. Картинка перед глазами плыла, не сильно, но живенько так, а гул добавлял «волшебства» ситуации. В таком состоянии и отправился гулять по квартире, не придав значения тому, что она была коммунальной. Так я познакомился с родственниками некоторых советских писателей.

Юра тем временем произносил очередной тост. «За советскую власть!» – это было само по себе крамольно, поскольку пить за советскую власть в талой компании было сущим глумежом. Но Юра еще и добавил «Чтоб они там все сдохли!».

Надо сказать, что тогда я еще не сформировался как буржуазный националист и воспринимал этот антисоветизм несколько абстрактно.

В семье, конечно же слушали «голоса». Отцу, специалисту по радиолокации, который посмертно даже удостоился упоминания в отраслевой «Энциклопедии…» не составило большого труда усовершенствовать приемник VEF 202, который мог принимать программы на коротких волнах. Минимизировать помехи, создаваемые вибратором Пестелькорса, в обиходе именуемого «глушилкой» тоже не было проблемой. Пестелькорс, кстати, был маминым научным руководителем, так что вся семья была, как говорится, «в теме». Не могу сказать, что все эти передачи производили на меня какое-то серьезное впечатление. Я интересовался политикой, услышать что-то об интригах в Политбюро сталинского времени было любопытно, но не более. Я интересовался музыкой, но там больше был трындеж Севы Новгородцева, а не музыка. Музыка была в таком ужасающем качестве, что ее не имело смысла записывать на магнитофон, если бы он и был. Да, я искал Бога, но пищи для его поисков мне куда больше давали сочинения того же Толстого или Есенина, чем религиозные программы «Голоса Америки». Новости, вот они были, пожалуй, действительно чем-то интересным. Однажды я услышал по BBC историю про стрельбу из ливийского посольства в Лондоне и позже выдал ее на уроке географии. (Я же все-таки собирался поступать в МГИМО и по Экономической географии зарубежных стран надо было иметь не меньше 5 и я старался). Учитель, Вадим Александрович Монахов, в принципе поддерживал мое стремление и считал, и, вероятно, не без оснований, что мой уровень выше, чем в среднем в классе, но столь «глубокое» знание предмета счел чрезмерным даже он. Однако последствий не было. Он и сам слушал BBC, как любой образованный человек в те годы иначе как бы он идентифицировал «антисоветчину»? В общем, революции эти передачи не сделали точно.

Революция, если откуда-то и могла появиться, то только из мозгов вольнодумцев вроде нас, филологов. На одной из попоек мы с Лесскисом учредили политическую партию, которая называлась ЕРПС-3 (Единая Российская Партия Свободы) а индекс 3 означал, что в ней на момент основания состояло 3 человека. Кто третий – сейчас убей-не помню!

Еще пара строф от Лесскиса:

Русых волос не удержит заколка

Коса до колен – тяжелее свинца

Россия, я кровь свою с грязью проселков

Наверно уже размешал до конца

<…>

Иным-то и вовсе креста не досталось

А слава, да бог с ней, она коротка

Разве ты Бога когда-то боялась?

Он-то высок, да и ты широка…

Я верю в твои перезвоны и стоны

Хоть грязью по горло меня завали!

Я верю в кровавые слезы иконы

Бога не знавшей земли!

Это написал 15-летний оболтус. Вот вам и еврей…

Шурик Бардодым – звезда школьного бомонда – несомненно родился не тогда и не там. Ему бы в гусары, в те блестящие времена, как раз к кутузовским чудо-богатырям, когда за эпиграмму могли вызвать на дуэль, казалось, что уродливый темно-синий школьный пиджак на нем по недоразумению, как минимум, через плечо должен был быть накинут ментик. Шурик слегка заикался, но сумел сделать из этого недостатка уникальную «фишку». Когда он читал стихи это было почти незаметно. В остальное время придавало ему несомненный аристократический шарм. «Т-театр н-на Филях – звучит почти к-как «Театр н-н-на ебенях!» – это была шутка по поводу нашего школьного театра. (А властителем дум был театр «На Таганке»). Естественно, в любой компании все девушки были его. Он торопился жить, как будто чувствовал, что времени ему отведено совсем немного.

Одной из форм проявления внутренней свободы было курение в школьных туалетах. С этим активно боролись. Наиболее пламенным борцом был Вадим Григорьевич Ступаченко – учитель химии и парторг школы. Все что делал Вадим Григорьевич он делал очень всерьез, на разрыв аорты, так что неудивительно, что самая частая надпись в школьном туалете была «химик-мудак». Я-то на самом деле никогда его мудаком не считал, наоборот, для меня это был пример воина духа, самурая без меча, современного Дон-Кихота. За материалистическое мировоззрение он ежедневно шел в бой, сражался так, как будто Джордано Бруно был его личным другом и только вчера сожжен. Тогда это казалось чрезмерным. Сейчас бы не показалось. При этом у парторга школы было весьма экзотическое хобби. Он собирал коллекцию православных икон, и, вероятно, я говорю вероятно, потому что не могу знать этого точно, каким-то образом использовал свои профессиональные навыки в этом процессе. Пару раз он – человек увлекающийся – проговаривался, дескать, есть горе-ценители, которые не разбираясь толком в живописи готовы любые деньги платить, лишь бы икона казалась старой. Непостижимо как все это могло уживаться в одном человеке! Его мировоззрение предполагало пламенную ненависть ко всему «мелкобуржуазному», но к своему химкабинету (точнее к двум) он относился как дбайливий заботливый хуторянин – все в дом! Все, что может быть использовано в качестве учебного пособия – будь то керамические элементы колоны синтеза серной кислоты, или брикет синтетического каучука, или запчасть от установки перегонки нефти – все это он искал, выпрашивал на заводах, а порой мог и просто стащить. Цель, а целью в данном случае – максимально обеспечить учебный процесс, по его мнению оправдывала средства. Гера Батасов был его любимцем. Тот еще с ранних лет очень любил что-нибудь «подзорвать». Они с соседом по подъезду Димой Соловьевым вообще были знатными естествоиспытателями. Например, в 6-м классе, подражая Галилею они кидали с балкона 16-килограмовую гирю (их балконы находились один под другим, а пешеходную дорожку отделял небольшой палисадник) и измеряли насколько глубоко она вошла в землю.

Жизнь «DA-DA» протекала со всем этим параллельно. То есть не пересекалась никак. «DA-DA» – это, если и был бунт, то эстетический, а никак не политический. Хотя несколько записей, за которые при случае по головке не погладили бы были и у нас. В частности монтаж, который громко назывался «Рок-опера История СССР». В ней в весьма негативном свете была обстебана коллективизация, а период ВОВ был охвачен «Песней дезертира». Но это была скорее «внутренняя кухня». Мы писали это на магнитофон, но нигде не исполняли.

Однажды искусство заставило нас пойти на преступление. В Школе был «кабинет музыки», а в нем «музыкальные инструменты» – 2 маракаса и брякалка, именуемая гордым словом «румба». Я как барабанщик давно положил глаз на настоящую(!) перкуссию. До того времени приходилось стучать по коробкам. Преступление было продумано до мелочей. Я оставался в классе мыть полы. Улучив момент, я кидал перкуссию в окошко, а Володя Сапунов – безусловно после Геры в нашем ВИА персона №2 – снизу ее ловил. Первый маракас прошел блестяще, он без шума и пыли плюхнулся в снег и был благополучно подобран Володей. А вот со вторым вышел конфуз. Метнуть-то я его метнул, но (а так всегда бывает, когда не целишься) он угодил ровно в ствол корявой яблони и разбился вдребезги. Бли-и-ин!!! Вот утрата так утрата! Еще не успели даже насладиться игрой на настоящем музыкальным инструменте, а он бряк! – – ФСЁ… А я было уже себя представлял в сомбреро и с маракасами!.. Румба пошла вслед, но это уже было слабое утешение. С тех пор в записях группы звучал один единственный маракас. 6. Beatles. Были ли мы тогда битломанами? Пожалуй, нет. Может, я был? Если был, то недолго. Я до сих пор не могу сформулировать свое отношение к этому явлению. Казалось бы «Битлы» – настоящее знамя молодежного бунта, эпоха, с которой жили и которой дышали миллионы. Опиум для народа и сердце бессердечного мира. Революция хиппи. Но революция ли то была?

«You say you'll change the constitution

Well, you know

We all want to change your head

You tell me it's the institution

Well, you knowYou better free you mind instead…»

Может, наоборот, контрреволюция? Может это такие сирены XX века, призывавшие free you mind instead, пропевшие всего-то каких-то 7 лет и развернувших мир, сделавших его другим, то есть тем, каков он сейчас? И вот я не могу поставить ни плюса ни минуса, но само собой разумеется, что музыканту, да еще 80-х, да еще претендующим на то, чтобы относиться к контр-культуре через такое явление не переступить. Естественно, без битломаниии не обошлось. Наверное, музыкальная картинка будет неполной, если я не упомяну Владика Левкина. Этот персонаж перевелся в класс «В» из английской спецшколы №27, куда я в свое время провалил экзамен. Был забракован по причине дикции. (плохо прочитал басню). У Владика были, пожалуй, 3 заметные отличительные черты – 1. Он был польским националистом, причем таким, настоящим. От него я впервые услышал концепцию, что русские – немытые азиаты, а поляки – истинные архитекторы европейской цивилизации. Эта тематика вызывала ожесточенную полемику у нас. И – 2. Он был битломаном – раньше я никогда не видел ни живых битломанов а музыка, которая звучала с «сорокопяток» фирмы «Мелодия», озаглавленных Биттлз (на английском языке) меня особо не втыкала. Хотя, вроде бы – то были вершины творчества – Across the Universe, I Me Mine, Com Together… Не втыкало. Владик меня подсадил. Кстати, тоже не сразу, может потому, что подбирал не самые удачные песни для первого знакомства типа I`m the Warlus (ну, ты же панк!). Но когда дошли до Please Please Me – меня торкнуло.

3. И третье – Владик был фанатом театра. Я к театру всегда относился спокойно. Скажу более, я вообще не понимаю театра как искусства, из зала. Для меня театр – это тусовка, это закулисье. Та самая пресловутая «четвертая стена» она для меня стена и есть. Но Владислав (или правильнее Влад`ислав) любил театр всеми силами души своей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому способна пылкая молодость. При этом отношения с театром у него не складывались. В выпускном классе мы оба готовились к поступлению в театральный (ну, мало ли, вдруг в МГИМО пролетишь?) – он репетировал монолог Сальери, я – Маяковского («Облако в штанах»). Тогда меня отсекли на уровне подготовки, ну да я не особо горевал по этому поводу. У меня же был DA-DA, и там сцены хватало и без Маяковского. И, я б даже сказал куда ближе к живому Маяковскому. И вот тут я, пожалуй, должен отметить еще одного человека, который несмотря на все драматические перипетии не предал свою юношескую мечту – Владислав, конечно же, не поступил в театральный, но театр действительно стал его судьбой – он работал осветителем, рабочим сцены, звукооператором, играл в оркестре, то есть был в театре везде, кроме сцены. Но недавно мне прислали видео – Владислав поет в оперетте. Свершилось! Он прорвал сопротивление среды. Видимо, мечта того стоила.

А тогда его потуги на сцене выглядели очень комично. Мы оба пробовались на роль Петруччо в школьном театре. Я тогда победил. Для подростка, надо сказать, роль очень непростая – там надо тискать девчонок, и, понятное дело, это должно выглядеть естественно, краснеющий Петруччо это нонсенс. Бу-бу-бу – бурчал Левкин: «Это потому что вы с Петровской (играла Катарину) оба развратны. Два сапога – пара. Нашли друг друга!». При этом не менее нахальный Хлестаков в сцене приставания к Марии Антоновне у него получался блестяще. В школе за людьми часто закрепляются странные имиджи, молва их награждает порой совершенно несвойственными им свойствами вот мне было присвоено почетное звание эдакого Ловеласа и сердцееда. Владислав же был эдаким «морализатором» и в творчестве – тоже. То, чем занималось DA-DA он считал беспросветной пошлостью и скоморошеством, а Владислав был рожден для высокой трагедии. И темы для своих песен их группа (альтернативная DA-DA) выбирала соответствующие «Дантовский лес», «Смерть еретика» и пр. Это вам не про жопу петь! Но отклик у публики был слабым, во время выступления в зале поднимался гул, который хорошо знаком каждому заурядному актеру – залу скучно. Владислава это бесило. Он даже срывался и обращался к залу с гневными проповедями о том, что ими утрачены последние позывы к прекрасному. Зал ржал. Владислав неистовствовал.

Надо сказать, что DA-DA породило в школе целую субкультуру. У нас были эпигоны. До сцены, даже до школьной, добрались единицы, но из домашних записей можно было составить весьма обширную фонотеку.

Филологи (на класс младше), наслушавшись «Песен путника» выдали эпическое полотно «Москва – Владивосток». В котором под монотонный стук по табуретке и пару аккордов на сильно расстроенной гитаре перечислялись все населенные пункты (по Малому Атласу СССР) на пути следования поезда: Москва, Люберцы… и тд. Вплоть до Владивостока. Мне как старшему товарищу (и почти звезде) сообщили, что в производстве находится будущий хит на все времена Лиссабон – Сингапур. Но, признаться самого хита я так и не услышал.

Так вот битломания… Владислав носил «неуставные» длинные волосы, а за длину стрижки у нас отвечал преподаватель НВП, подполковник Архипов. Это был вполне типичный советский солдафон. Однажды он объявил мне благодарность за… сапоги.

Как-то раз я в комиссионке на Тишинке купил пару отличных офицерских сапог – 28 рублей стоили – вещЬ!– помимо прочего в них было очень удобно ездить на мотоцикле и их легко было спрятать под школьные брюки. Архипов, видимо, решил, что я тем самым пытаюсь славить советскую армию. Ну и хорошо. Но Владик стал личным врагом подполковника. Особенно после того, как в день смерти Джона Леннона он вдруг посреди урока НВП встал, преисполненным скорби, и стоял так некоторое время. Молчаливая форма протеста не практиковалась, она была непонятна, а соответственно, никто не знал, как на нее реагировать. Архипов вылетел из класса и побежал за директором.

Однажды Владислав пришел в школу мрачнее обычного. – Пол МакКартни умер!– Что?! – вырвалось у Миши Сергеева (тоже знатного меломана, но отдававшему предпочтение Pink Floyd) – В 66-м году… – Ох! – выдохнул Миша. – Влад, что ты несешь! У меня аж прям все внутри оборвалось. В 66-м году ха-ха-ха! – Да-да, в 66-м погиб в автокатастрофе, его заменили двойником. – Это ты хочешь сказать, что и Let it be, и еще 2 десятка альбомов двойник что ли написал?.. (я всегда был прагматиком, чем выводил из себя людей, склонных верить легендам).

Был случай, когда кассета Please please me поучаствовала в срыве урока. Урока Миши Фидлера. Ему уже доверили преподавать астономию. Надо же было как-то переходить от старшего пионервожатого в основной преподавательский состав, а место математика было занято, да кем! Леонид Исаакович Звавич уже тогда был звездой, сейчас перечень его заслуг и почетных званий займет пол-страницы. Кстати, к творчеству «DA-DA» Леонид Исаакович относился с отеческой теплотой. Усилитель «Родина»-то с его подачи возник. Класс «В» проманкировал асторномией в исполнении Фидлера в полном составе, но полный состав-то пошел по домам, а мы, два идиота, возбужденных дивной музыкой на великие дела пошли гулять по проспекту с магнитофоном «Спутник 404» за пазухой.

Love,love me do

You know I love You

I`ll always be true

So ple-e-e-e-ease

Love me do!

И тут из-за угла появляется разъяренный Фидлер. Он только что пережил болезненную пощечину, его просто проигнорировали как учителя, не желали воспринимать в этом качестве. Инициатором коллективного прогула выступила, насколько я помню, как раз Настя Петровская. Но она была уже к тому времени далеко, а мы, вот тут. По сему зачинщиками посчитали нас. Ну и Леннона с МакКартни, надо полагать.

В 1985-м году важнейшим моментом для нас с Владиславом стало 14 апреля. Нет, знаменитый апрельский пленум состоялся девятью днями позже. А 14-го православные люди праздновали Светлую Христову Пасху. И мы с ними. Ну, как умели тогда. Мы задались целью обязательно попасть на крестный ход, да не куда-нибудь, а в Богоявленский кафедральный собор, известный также как Елоховский. Тогда для нас – желторотых юнцов – религия была своеобразным символом свободы. Да-да, именно свободы, свободы мысли, свободы от партийно-совкового единомыслия, свободы поверять свои поступки высшей меркой, мудрости и совершенства, а не обрыдлыми лицемерными комсомольскими лозунгами. Так было. Надо сказать, что со своей смелой затеей, а тогда она и впрямь казалась смелой, ведь можно было легко лишиться комсомольского билета, а с ним и надежды на какую-то приемлемую социализацию, мы просчитались. Попасть в храм оказалось вовсе не таким уж простым делом. Начиная от метро «Бауманская» толпу ловко рассекали сначала вежливые люди в штатском, и часть ее сразу же оставалась за металлическими загородками, а другая, неизмеримо меньшая, подвергалась еще нескольким стадиям фильтрации. В конце концов оставался совсем уже капиллярный ручеек, который, пройдя несколько кордонов оцепления мог попасть в вожделенный храм. Мы, не иначе предавшись греху гордыни и самоуверенности, стали искать где у этого оцепления слабое звено. Может с другого конца? – нет! А вот так? – нет перекрыто! После полутора часов безуспешного кружения по окрестностям Елоховской площади мы пришли к неутешительному выводу – слабого звена в этом оцеплении НЕТ. Совершенство его, было, абсолютным. Где-то мы втыкались в недружелюбные милицейские пикеты, где-то дорогу нам преграждали пожарные машины с водометами. Зачем на такой, в общем-то мирный, праздник подгонять водометы – тогда для меня было загадкой. Может, правда, это они беспокоились о пожарной безопасности… ну свечи там, открытый огнь как-никак…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Поскольку коллектив нашей панк-группы был исключительно мужской, все женские роли игрались как в традиционном театре Кабуки, весьма условно.

Вернуться