Наташа Ридаль
Последний вздох Аполлона

Я люблю только ночь и цветы

В хрустале, где дробятся огни,

Потому что утехой мечты

В хрустале умирают они…

Потому что цветы – это ты.

И. Ф. Анненский

I. Друг

Глава 1

Синие ирисы на ярко-желтом фоне. Предметы плоские, все, кроме увядающих лепестков, любовно выписанных художником. Ван Гог построил композицию так, чтобы максимально подчеркнуть контраст между фоном и цветами, уже ощутившими дыхание смерти. Смерть неизбежна. Всё дело в контрасте. Ничего прекраснее в своей жизни Митя не видел.

Дмитрий Егорович Гончаров, внебрачный сын барона Стааля, воспитанный в приемной семье царскосельского учителя, с гимназических лет мечтал стать художником. Родную мать он совсем не помнил, а когда пытался представить, взор затуманивал смолистый, приторно-сладкий дым благовоний. Отпевание не отложилось в его памяти, но запах ладана, въевшийся в детское сознание как своеобразная аллегория утраты, со временем совершенно отвратил Митю от церкви. Невзирая на неприязнь к богослужениям, посещение которых было обязательным для учащихся, в Николаевской гимназии ему понравилось с первого же дня. Здесь, в коридорах и рекреациях, среди копий античных статуй и византийских орнаментов, в душе Мити зародилось чувство прекрасного.

Действительный тайный советник Егор Егорович Стааль после своего назначения послом в Великобританию вдруг вспомнил о незаконнорожденном отпрыске и в 1891 году выписал двадцатилетнего Митю в Лондон. Признать не признал, но оплатил комнатушку в злачном районе Сохо и обучение в школе при Королевской академии художеств.

Юноша прилежно посещал занятия, ходил в картинные галереи, старательно копировал шедевры старых мастеров. Однако его собственные работы не вызывали того особого, волнующего трепета, который охватывает зрителя перед лицом истинного искусства. Митиным наброскам чего-то недоставало. Не те штрихи, не те сюжеты. Не быть ему Винсентом Ван Гогом, которого он боготворил…

Барон Стааль, очевидно, посчитал, что сделал для сына всё, что мог, и умыл руки. Митя внезапно осознал свою никчемность. Ни единой душе в целом свете не было до него дела, его никто не любил. Перед Рождеством он купил пузырек с мышьяком и много дней носил его в нагрудном кармане пиджака, пока в конце концов не понял, что ему не хватит духу убить себя. Даже на это он не способен. Жалкий трус. Неудачник. Когда отчаяние захлестнуло его с головой, одна неожиданная встреча изменила всё.

Год спустя Митя вернулся в Царское Село и получил место учителя рисования в Николаевской гимназии. Он увез из Лондона несколько зарисовок Вестминстерского дворца, сборник сказок Оскара Уайльда с заложенным между страницами листом платана и образ, нет, скорее голос Калверта Найтли. Тихий, как утро в осеннем саду. Глубокий, как Темза под Тауэрским мостом. Митя боялся, что время сотрет из его памяти черты лица, столько раз мелькавшего в толпе на художественных выставках, но этот голос он узнал бы из миллиона других голосов.

В столичном светском обществе говорили, что Калверт Найтли чертовски богат. Его дед был джентри – мелкопоместным дворянином, получавшим доход от сдачи в аренду земель в графстве Сассекс. После смерти отца Калверт унаследовал процветающее поместье неподалеку от Брайтона и опеку над младшей сестрой Кэтрин, которая только начала ходить, когда молодой джентльмен окончил Оксфордский университет и обосновался в Лондоне.

С тех пор прошло шестнадцать лет, а имя Найтли стало синонимом острого пера. Две его страсти – к живописи и к расследованиям – удачно вылились в занятие журналистикой. Он писал статьи для дешевой, рассчитанной на массового читателя газеты «Дэйли Телеграф», как нельзя лучше подходившей Найтли с его скандальными заметками. Разумеется, гонорар его мало заботил. Блестящий ум, образный язык и несомненный талант быстро снискали ему известность не только в Англии, но и за рубежом. Найтли много путешествовал, коллекционировал картины и писал о непонятном современном искусстве и чудовищных преступлениях девятнадцатого века. Растущая популярность сообщала его неброской внешности своеобразную привлекательность. Многие сходились во мнении, что возраст только красит журналиста: и женщины, и мужчины одинаково поддавались его обаянию.

Услышав речь Найтли на открытии частной выставки импрессионистов, Митя долгое время не мог думать ни о чем другом и захотел непременно познакомиться с харизматичным оратором.

Калверт Найтли подошел к нему сам во внутреннем дворе Берлингтон-хауса на Пикадилли, в котором Королевская академия художеств располагалась вот уже четверть века.

– Подражать мастерам старой школы – не лучший способ прославиться в наше время.

От неожиданности и изумления Митя не смог вымолвить ни слова. Неправильный прикус Найтли придавал необъяснимый шарм его улыбке.

– Я заметил вас на выставке импрессионистов. Их техника пленила вас, не так ли?

– Вы правы, сэр. А еще то, как вы о них говорили, – Митя спохватился и поспешно отрекомендовался. – Дмитрий Гончаров. Я…

И тут он замялся, не зная, как выразить переполнявшие его чувства. Джентльмен снова улыбнулся – глазами и лишь самую малость краешками губ – и продолжил за Митю:

– Вы намерены стать одним из них. И непременно станете. Калверт Найтли, – короткий кивок, прядь волос, уронившая тень на глаза. – Надеюсь увидеть вас на следующей выставке.

Сказав это, он развернулся и зашагал прочь, а Митя остался стоять посреди двора, глупо улыбаясь. Он еще не знал о привычке Найтли безапелляционно заявлять, что будет именно так, а не иначе, и сразу поверил, что сможет чего-то достичь. Нет, не высот Ван Гога, конечно, но имя Дмитрия Гончарова обязательно войдет в историю. Тут следует оговориться, что Винсент Ван Гог пока что оставался непонятым и не признанным широкой публикой, и всё же Митя был убежден, что рано или поздно этого чудака назовут гением. Сам Калверт Найтли предсказал ему грядущую славу!

Юноша начал искать упоминания о Найтли в газетах, читал его статьи, прислушивался к разговорам в салонах и клубах, где, словно отвечая на его мысленный запрос, речь то и дело заходила о знаменитом журналисте.

– Говорят, он консультировал Скотленд-Ярд, чтобы поймать Джека Потрошителя.

– Я ничуть не удивлена. Если бы Калверт служил в полиции, Потрошителя давно бы арестовали.

Митя приехал в Лондон спустя три года после жутких убийств в Уайтчепеле, породивших панику и долгие пересуды. Он сумел достать старые газеты: действительно, под заметками, освещавшими расследование, чаще всего мелькало имя Калверта Найтли. Особенно впечатляющей показалась Мите статья о последней жертве – проститутке Мэри Джейн Келли, проиллюстрированная фотографией ее расчлененного тела. «Джек вернется, – пророчествовал журналист. – И как верно то, что жертв Потрошителя больше пяти, несомненно и то, что убийц – как минимум двое. Есть ли между ними связь? Когда-нибудь мы это узнаем».

После их мимолетного знакомства во дворе Берлингтон-хауса Митя до отъезда в Россию не пропустил ни одной художественной выставки. Каждый раз, входя в зал, он в первую очередь выискивал глазами картины Ван Гога и элегантную фигуру Найтли. В своих снах он частенько пытался догнать журналиста, окликнуть его, заговорить с ним. Зачем? Этого Митя объяснить не мог. Возможно, хотел снова услышать тихий голос, обещающий: «Непременно станете».

В 1894-м Дмитрий Гончаров возвратился в Царское Село, но почти каждую ночь пропадал в Альбионе своих сновидений, плутая по безлюдным улицам с единственной целью – отыскать Калверта. Встречая прохожего, Митя бросался к нему, заглядывал в лицо. Лица всегда оказывались незнакомыми. Найтли мог быть любым из них и, неузнанный, уходил прочь.

С назначением Иннокентия Федоровича Анненского на пост директора Николаевской гимназии отношения между учителями и гимназистами стали более демократичными, если не сказать дружескими. Раньше после уроков Митя дотемна в одиночестве бродил по аллеям вокруг каскадных прудов. Теперь же с легкой руки Анненского учителя начали устраивать для своих подопечных совместные походы и вечера, так что у Мити просто не оставалось времени на хандру. Скромный учитель рисования наконец почувствовал себя нужным и в глубине души уверовал, что перемены в его жизни произошли благодаря знакомству с Найтли. Он всё острее ощущал необходимость еще раз увидеть этого необыкновенного человека.

Летом 1897 года Митя вновь приехал в Лондон. Оставив багаж в отеле рядом с Юстонским вокзалом, он сразу отправился на выставку в Королевскую академию художеств… А потом было два солнечных месяца в Милане, пинакотека¹ Амброзиана, Ла Скала, пинакотека Брера, долгие прогулки, игристое вино и тень от непослушной челки на глазах Найтли. В то лето Митя особенно много рисовал…

Затем, как цветные стеклышки в калейдоскопе, виды Милана сменили более привычные образы: царскосельские парки, гимназисты, публичные лекции об искусстве, морская экскурсия в Кронштадт. Но теперь у Мити были воспоминания, настоящие, счастливые, в равной степени принадлежавшие ему и Найтли.

В октябре 1898-го Калверт написал ему, приглашая встретиться в Париже. Владелец маленького отеля «Луксор», расположенного на острове Сен-Луи, устраивал в своем Салоне Муз выставку полотен из частных собраний. Найтли намеревался выставить картину из собственной коллекции и соблазнял Митю «Ирисами» Ван Гога – натюрмортом, который принадлежал вдове брата художника. Йоханна, унаследовавшая от мужа около двухсот живописных работ и рисунков Винсента, вернулась из Франции в Нидерланды и время от времени организовывала выставки-продажи. Это были лишь первые робкие попытки познакомить владельцев галерей с творчеством Ван Гога, однако Найтли не сомневался, что благодаря Йоханне имя художника со временем приобретет мировую известность.

«Вы никогда себе не простите, если упустите шанс воочию увидеть подлинный шедевр, который мадам Ван Гог решилась выставить в салоне старины Шабо», – писал Мите журналист. Именно этот довод сыграл решающую роль: Анненский согласился отпустить Дмитрия Егоровича в Париж на целых две недели.

Теперь, в старинном особняке на набережной Анжу, молодой человек стоял перед натюрмортом с ирисами, пораженный контрастом между жизнью и смертью.

– В этой картине есть что-то зловещее, – произнес один из постояльцев «Луксора», американец по имени Бэзил Холлуорд.

Митя не заметил, как он подошел и остановился рядом.

– Да, пожалуй, вы правы.

Глава 2

Отель «Луксор» оказался еще меньше, чем представлял себе Митя. Одновременно в нем могли остановиться всего пять постояльцев, а главной приманкой для гостей служила экспозиция, которую хозяин Жан Шабо каждые три месяца обновлял в Салоне Муз, почти целиком занимавшем первый этаж особняка. Чаще всего Шабо выставлял картины, арендованные у их владельцев, а иногда и личные вещи художников. Двери отеля были открыты для эстетов, способных оценить поистине бесценные полотна. В то же время Салон Муз служил рестораном, который с удовольствием посещали знатные парижане. По вечерам здесь звучал рояль и, несмотря на современные удобства – центральное отопление и электричество, в камине уютно потрескивал огонь, а на столе, накрытом крахмальной скатертью, пылали свечи в серебряных канделябрах.

В холле гостей встречал неизменно галантный портье Виктор Дюпон – француз до кончиков ногтей, слегка располневший к сорока годам. Он выдавал ключи и почту, запирал парадную дверь на ночь и на несколько часов забывался сном в крошечной комнатушке рядом с конторкой.

Винтовая лестница, обитая мягким ковром, уводила на второй этаж, где постояльцы попадали в узкий коридор и расходились по номерам: две комнаты направо, три налево. Следуя за отельным лакеем, Митя повернул направо. Его номер «5» оказался напротив номера американца Холлуорда.

Дверь в торце коридора вела в апартаменты Жана Шабо – владелец отеля занимал кабинет и спальню. Это был высокий лысеющий господин шестидесяти лет, сухой и прямой, как трость, и очень деятельный. Кроме горячей любви к искусству, его почти осязаемую энергию подпитывала любовь к семейному делу – отелю и, конечно, к его постояльцам. Митя легко мог вообразить, как обрадовался француз, когда знаменитый журналист и коллекционер согласился выставить в его салоне картину русского художника Василия Верещагина, а также изъявил желание пожить в «Луксоре» недельку-другую вместе с сестрой.

Отельным лакеем служил британец по имени Том Бичем, нанятый незадолго до приезда англоговорящих гостей. Шабо, несомненно, посчитал удачей неожиданное появление молодого человека с рекомендательным письмом от графини Пикок, которая останавливалась в «Луксоре» лет десять тому назад. Бывший лакей графини имел похвальное, по мнению Шабо, намерение совершенствовать свои умения не где-нибудь, а в парижском отеле.

Калверта Найтли и его сестру Кэтрин разместили в номерах в левой части коридора. Номер «3» вот уже несколько месяцев занимала итальянская оперная певица Лючия Морелли, ангажированная на часть сезона в Гранд-Опера.

Винтовая лестница устремлялась выше, на третий этаж – в комнаты для прислуги. Сейчас там жили горничные Лючии и Кэтрин, лакей Найтли и Том Бичем. Кухня и кладовая находились на цокольном этаже. Об их существовании гостям полагалось знать лишь в теории, на деле же готовые блюда словно по волшебству появлялись на подносе лакея, дымясь и источая аппетитный аромат. Повар и служанки, убиравшие комнаты, приходили утром и покидали отель вечером, как тени, через дверь на задний двор.

– Бичем служил у моей давней знакомой, графини Пикок, – сказал Шабо по-английски, когда постояльцы впервые в полном составе встретились за обедом. – А мне как раз требовался лакей-англичанин, который бы легко понимал и исполнял любые ваши пожелания.

Митя одинаково хорошо владел английским и французским, эти языки в гимназии давались ему намного легче, чем латынь и греческий. Но, поскольку все беседы в «Луксоре» по негласной договоренности велись на языке английских гостей, в конечном итоге было удобно, что на нем говорили и слуги.

Лючия Морелли, как оказалось, тоже неплохо знала английский. Митя не умел определять возраст, однако почему-то решил, что ей скорее за тридцать, нежели сильно за двадцать. У нее были нетипичные для итальянки светлые локоны, убранные в замысловатую прическу. Сестра Калверта предположила, что Лючия осветляет их с помощью перекиси водорода.

– Для лакея, служившего в доме графини, ваш Бичем держится не слишком уверенно, – проронил Найтли, когда слуга на мгновение замешкался, обдумывая, следует ли положить на тарелку журналиста третий кусочек запеченной форели.

Мите показалось, что Кэтрин, миниатюрная брюнетка с огромными глазами, в этот момент слегка мотнула головой, будто сделала знак Бичему, и лакей поспешно перешел к следующему гостю.

– Он исправится, мсье Найтли. Однако я попрошу Дюпона с завтрашнего дня помогать ему прислуживать за столом. Наверняка вы уже имели возможность убедиться, что мой портье говорит по-английски почти так же хорошо, как я.

Шутка вызвала одобрительный смех, и мимолетная озабоченность исчезла с лица Шабо.

Париж в начале ноября был полон очарования. Деревья на бульварах уже обнажились, отбрасывая сплетенные тени ветвей на пыльные тротуары. За деревьями проступили фасады домов с ажурными решетками французских балконов. Улицы гудели, запруженные каретами и омнибусами, запах конского навоза смешивался с ароматами кофе, корицы и горячих круассанов. Медленно наливались апельсиновым светом электрические фонари.

Найтли шел размашистым шагом по Итальянскому бульвару. Митя, Кэтрин и американец Холлуорд старались не отставать от него, в то же время успевая восторженно озираться по сторонам. Этих троих, несмотря на очевидную разницу во вкусах и воспитании, объединяло ощущение легкой эйфории. Горничная Кэтрин, благочинная пожилая дама, семенила следом, нагруженная шляпными коробками. Сестра Калверта пребывала в полной уверенности, что нельзя побывать в Париже и не приобрести с полдюжины новых шляпок. Сегодня она купила четыре, которые выбирала не меньше часа.

– Кажется, в этом доме находилась редакция журнала «Мушкетер», – заметил Найтли, не сбавляя шага. – Журнал, между прочим, издавал Александр Дюма.

– Ты же знаешь, братец, что я больше люблю Гюго. Кстати, когда мы посетим Нотр-Дам?

– Не сегодня, Кэт. Дмитрий мечтал побывать в «Кафе Риш», где в начале девяностых собирались импрессионисты. Мы почти пришли.

– Я не останусь с вами ужинать, – неожиданно заявила Кэтрин, поправляя меховое боа. – Лучше прогуляюсь и вернусь в отель в экипаже. Разумеется, с Перкинс, – быстро добавила она, кивнув на свою горничную.

– Как знаешь, – холодно отозвался Найтли. – Можешь гулять в сопровождении Перкинс, если обещаешь вести себя благоразумно.

– Может, я и замуж могу выйти за того, кого сама выберу?

Брат поморщился:

– Не начинай, Кэт. Тебе прекрасно известно, что из-за твоей склонности верить проходимцам, рассчитывающим на богатое приданое, решение этого вопроса я оставляю за собой.

Кэтрин презрительно поджала губки, отвернулась и зашагала в обратном направлении, маленькая и изящная, в струящемся платье по последней моде. Найтли направился к высокой стеклянной двери, а Бэзил Холлуорд еще стоял на тротуаре, глядя вслед девушке, и Митя тоже невольно оглянулся. На мгновение ему показалось, будто Кэт шла уже не одна, а с каким-то господином, отделившимся от фонарного столба, когда она проходила мимо. Перкинс со шляпными коробками заметно отстала. Хрупкий силуэт быстро затерялся в толпе, так что Митя не мог поручиться, что зрение его не обмануло. Тем не менее Найтли не без причины запрещал сестре прислушиваться к голосу сердца.

Когда прошлым летом они были в Милане, Калверт рассказал другу, почему за пять месяцев до этого перевез Кэтрин из поместья в свой лондонский дом и с тех пор старался не выпускать из поля зрения. Оказывается, малышка Кэт чуть тайно не обвенчалась с красавцем-капитаном, соблазнившим ее, как Феб Эсмеральду. Вот только капитан, как выяснил Найтли, проиграл в карты почти всё отцовское наследство и надеялся, что удачная женитьба поправит его дела.

– Неужели современные барышни еще попадаются на подобные уловки? – недоумевал Митя. – Времена Джейн Остин давно миновали.

– Кэт искренне верила, что он был в нее влюблен, и, кажется, до сих пор меня не простила. Иногда я думаю, что теперь она в пику мне готова поощрить любого негодяя.

«Как бы то ни было, она не поощрит первого встречного в Париже», – подумал Митя. К тому же с тех пор она повзрослела – теперь ей почти двадцать.

Митя зашел в ресторан следом за Холлуордом. Роскошный интерьер «Кафе Риш» сразу вытеснил из его головы все мысли о Кэтрин. Зал был оформлен в темно-красных тонах, приглушенное освещение создавало почти интимную обстановку. Найтли уже сидел за столиком, бордовый полумрак мягко оттенял его кожу, и от этого она казалась приятно бархатистой. Мите до боли в ладонях захотелось прикоснуться к его руке. Вместо этого он уткнулся в меню.

– Одобряю ваш выбор места, Дмитрий, – произнес Найтли своим глубоким голосом. – Не зря покровитель Моне и Писсарро, Ренуара и Сезанна – румынский врач Жорж де Беллио – устраивал здесь «ужины импрессионистов». Он ведь был одним из первых покупателей их картин и до самой смерти не оставлял надежды вновь сплотить почти распавшуюся группу. Я ужинал в «Кафе Риш» несколько раз в девяносто втором и девяносто третьем. Честно говоря, на этих вечерах бывали не столько художники, сколько их друзья – Доде, Мирбо, Тургенев.

– Кажется, Беллио умер в девяносто четвертом? – проронил Холлуорд, проявивший необычайную для американца осведомленность. – Очевидно, тогда всё и закончилось?

– Да, встречи прекратились, – подтвердил Найтли, медленно поднося к губам бокал красного вина.

Он прикрыл глаза, вдохнул аромат и сделал небольшой глоток. Журналист ценил дорогое вино, а ресторан, в котором они ужинали, славился как превосходными винами, так и заоблачными ценами.

Мите вспомнилось, как прошлым летом он увидел Калверта в Королевской академии художеств, как робко подошел, уверенный, что Найтли его не узнает. И как услышал:

– Дмитрий! Давно же вас не было! А я сегодня уезжаю в Милан. Не желаете составить мне компанию?

Глава 3

Когда он не гулял по Парижу, он рассматривал увядающие ирисы. В Салоне Муз выставлялись полотна и других импрессионистов, но они не завораживали Митю так, как натюрморт Ван Гога.

Экспозицию удачно дополняло одно из писем художника к младшему брату Тео, которое Йоханна Ван Гог любезно предоставила Шабо вместе с картиной. Владелец отеля разместил его под «Ирисами», на круглом столике, накрытом темно-зеленым сукном. Прижатое толстым стеклом, письмо казалось Мите частицей самого Винсента, его внутреннего мира, отраженного в аккуратном почерке и вдумчивых рассуждениях о живописи.

– Невероятно! Он пишет, что как художник никогда не станет чем-то значительным, – пробормотал Митя. – Как низко он себя ценил!

– В самом деле? – Найтли наклонился над круглым столиком и пробежал глазами по строчкам, скептически поджав губы.

Бэзил Холлуорд, которого, похоже, больше всего заинтересовала картина Верещагина, тоже подошел взглянуть на письмо Ван Гога. Певица Лючия Морелли сидела на диване у рояля, наблюдая за мужчинами из-под опущенных ресниц. Бичем и Дюпон накрывали стол к ужину.

– Однако, – хмыкнул Найтли. – Винсент сообщает брату, что начал вновь испытывать любовное томление. А еще признается, что воздержание и добродетельная жизнь способны завести его в такие области, где он легко сбивается с пути.

– Если речь идет о помешательстве, то, следуя его логике, вам, Найтли, оно, определенно, не грозит, – проронила Лючия.

Митя обмер и даже дышать перестал, боясь поднять глаза на Калверта. Неужели ей стало известно?.. Но как? Он запаниковал. В следующую секунду, к его облегчению, раздался непринужденный смех Найтли:

– Мисс Морелли, вы намекаете на мой аморальный образ жизни?

– Вы знаете, на что я намекаю.

Митя изумленно взглянул на Лючию. В Милане они с Найтли видели ее на сцене Ла Скала. Калверт как-то сказал, что она невероятно трогательна в роли Мими из «Богемы» Пуччини, однако Мите не приходило в голову, что его друг может быть лично знаком с оперной дивой.

Повисла пауза. Потом Холлуорд кашлянул и шагнул навстречу Жану Шабо, спустившемуся в салон. Хозяин раскланялся с гостями и тихо спросил Дюпона:

– Где Бичем?

– Только что был здесь, мсье.

– Пора садиться за стол.

– Кэт снова опаздывает, – недовольно отметил Найтли.

Она появилась через пару минут, и почти одновременно в другую дверь вошел Том Бичем с большим серебряным подносом. Дюпон разливал суп, а Шабо тем временем наполнял вином бокалы гостей.

– Холлуорд, я заметил, что вы долго рассматривали моего Верещагина, – сказал Найтли, пристально глядя на американца. – Представьте, я приобрел его на выставке в Нью-Йорке. Возможно, вы тоже ее посещали?

– Боюсь, случай не представился. А картина и впрямь примечательная. Как я понял, на ней изображено подавление британцами восстания наемных индийских солдат, которое произошло, если не ошибаюсь, около сорока лет назад.

– Этих несчастных действительно привязали к дулам пушек? – ужаснулась Лючия. Ее английский был почти совершенным, только легкий акцент выдавал итальянку.

– Несколько залпов разбросали куски плоти по всему полю, – невозмутимо произнес Найтли. – Однако я не испытываю чувства стыда за свою нацию. Взбунтовавшиеся сипаи² вели себя не менее жестоко. Учитывая щекотливость сюжета, на сегодняшний день я бы оценил это полотно в шестьсот франков.

Половник выскользнул из пальцев Дюпона и звякнул о край супницы.

– Не желаете купить у меня картину, Холлуорд? Уверен, очень скоро она вновь поднимется в цене.

Митя уловил в словах Найтли сарказм: было очевидно, что такая покупка американцу не по карману. Холлуорд представился торговым клерком и выглядел в точности как клерк. Митя подметил, что он тщательно следит за своей внешностью и одеждой, однако последняя вышла из моды еще в прошлом году. Непростительное упущение для тридцатилетнего щеголя, если только он не испытывает денежные затруднения и по этой причине не может себе позволить каждый год обновлять гардероб.

Холлуорд уклонился от прямого ответа:

– Скажите, Шабо, не опасно ли выставлять в салоне такие дорогие полотна? Вы не боитесь вооруженного ограбления?

Морщинистое лицо француза расплылось в улыбке:

– Уверяю вас, в этих стенах экспозиция в полной безопасности. Как раз на такой случай я держу револьвер Лефоше. Он хранится в верхнем ящике конторки портье, чтобы Дюпон мог воспользоваться им, если – не дай бог – появятся грабители.

– Ваш портье умеет стрелять? Как романтично! – Кэтрин закатила глаза, скосив взгляд на лакеев, застывших за спиной Шабо в ожидании распоряжений.

– Открою вам секрет, мадемуазель Найтли: обращаться с этим револьвером совсем не сложно. Он заряжен и выстрелит от одного нажатия на спусковой крючок. Не стану утомлять вас подробным рассказом о том, как действует ударно-спусковой механизм. Скажу лишь, что револьвер Лефоше дает сто очков вперед английским Адамсам и американским Кольтам.

– Раз уж речь зашла о преступлениях, – Найтли внимательно оглядел собравшихся за столом, – не могу не вспомнить, что сегодня исполняется ровно десять лет с последнего убийства, совершенного Джеком Потрошителем. Тайна его личности так и осталась неразгаданной.

– Я читал несколько ваших статей на эту тему, – припомнил Митя. – Вы считали, что за деяниями Потрошителя стоят два разных человека.

– Я и сейчас в этом убежден.

– Откуда такая уверенность, Найтли? – полюбопытствовал Холлуорд.

– Судите сами, – охотно отозвался журналист, оседлавший любимого конька. – Общеизвестно, что Джек убил и выпотрошил пять проституток в районе Уайтчепел в восемьдесят восьмом году. Все преступления на первый взгляд похожи, однако последняя жертва – Мэри Джейн Келли – была убита не на улице, а в собственной комнате, и оказалась намного моложе остальных. Ей было двадцать пять, в то время как прочим – от сорока трех до сорока семи. С чего бы убийце изменять своим предпочтениям?

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – содрогнулась Кэтрин.

– Нет, продолжайте, Найтли, – решительно сказала Лючия. – Любопытно послушать вашу теорию.

– Впервые вижу даму, которую интересуют убийства, – пробормотал Шабо.

– Сочту это за комплимент. Итак? – певица с вызовом посмотрела на журналиста.

На один короткий миг Мите показалось, что Лючию и Калверта объединяет нечто, известное только им. Нечто, о чем их взгляды говорили красноречивее слов.

– Итак, – продолжил Найтли, – перенесемся на двадцать пять лет назад – в тысяча восемьсот семьдесят третий. В начале сентября на берег в районе Баттерси вынесло правую часть женского торса. После этого в разных местах Темзы достали недостающие части и собрали почти целое женское тело. Помню, я опубликовал снимок в своей статье. Всё повторилось спустя девять месяцев, а затем было еще несколько подобных находок. Случаи с трупами в Темзе представляются мне делом рук первого Потрошителя, как и убийство Мэри Келли, замаскированное под работу второго.

– Ваше предположение ничем не обосновано, если не принимать во внимание возраст жертв, – заметила Лючия.

– Вы забываете о письмах Джека. Полиция получала их десятками.

– Убийцы писали в полицию? – поразился Митя.

– Разумеется, большинство писем – подделки, – Найтли сделал паузу, чтобы вдохнуть аромат каберне-совиньон. Пригубив вина, он обвел глазами слушателей. – Я был знаком с одним из руководителей расследования, инспектором Эбберлайном. Он показывал мне письма и даже одолжил одно, чтобы я его опубликовал. Я сделал с него копию, которую и отнес Эбберлайну, а оригинал оставил себе. Никто не заметил подмены.

– Разве это не преступление, братец? – воскликнула Кэтрин.

– Тот клочок бумаги не представлял интереса для полиции. Они полагали, что настоящий Джек написал всего несколько писем. Так, в одном он предупреждал, что убьет сразу двух женщин, что действительно произошло тридцатого сентября. Другое было приложено к посылке, в которой оказалась отрезанная почка. Я же, просмотрев письма, сумел распознать другой повторяющийся почерк. Я убежден, что ряд писем отправил в полицию Потрошитель номер один, и листок, который я храню как талисман, исписан его рукой.

На целую минуту в салоне воцарилась тишина. Потом Кэт спросила почему-то шепотом:

– Ты возишь это письмо с собой?

– Всегда. Я верю, что однажды разгадаю тайну Джека. Это письмо принесет мне удачу.

– Я бы не отказалась на него взглянуть, – произнесла Лючия чуть дрогнувшим голосом.

Найтли достал из кармана фрака сложенный листок пожелтевшей бумаги.

– Прошу.

Забирая письмо, певица коснулась его пальцев и, будто нарочно, на мгновение удержала в своих. Калверт отдернул руку, точно ее ошпарили кипятком. Лючия развернула листок, но ее глаза, внезапно потемневшие, казалось, смотрели куда-то сквозь строчки. Она отложила письмо. У Мити невольно закралось подозрение, что ее интересовал не столько «талисман», сколько сам Найтли.

– Вы позволите? – спросил Холлуорд, протягивая руку. В отличие от Лючии, в его глазах искрилось неподдельное любопытство.

– Почему ты никогда не рассказывал мне об этом? – Кэтрин, прищурившись, взглянула на Калверта, пока Дюпон подавал десерт – пасту из засахаренных каштанов со взбитыми сливками.

– Разве тебя когда-либо волновало что-то кроме собственных прихотей? А меж тем ты могла бы гордиться братом: в своих расследованиях я всегда на шаг впереди полиции.

– А вот и нет, – мстительно возразила девушка. – Или ты уже забыл про того француза, что прошлой весной открыл отель в центре Лондона? Как же его звали? Отар? Таро? Не важно, – тут же отмахнулась она. – В его отеле ограбили баронессу Эддерли, и ты написал статью, в которой обвинил в краже хозяина-француза. Разве это не тот случай, когда твое хваленое чутье тебя подвело?

Митя густо покраснел, чувствуя, что поведение Кэтрин вышло за рамки приличий. На лице Шабо читалось явное волнение. Лакей и портье обменялись многозначительными взглядами, словно говоря: когда светские манеры забыты, господа ничем не отличаются от нас, простых смертных. А Кэт всё не унималась:

– После твоей статьи кто-то поджег отель. Мистер Таро задохнулся в дыму, спасая своих постояльцев. А на следующий день полиция арестовала горничную, сбежавшую с драгоценностями баронессы.

Найтли словно окаменел. Понять, что он чувствует, было невозможно.

– Калверт не мог знать, что всё так обернется, – пробормотал Митя.

– Действительно, – согласился Холлуорд, возвращая журналисту письмо Джека Потрошителя. – К тому же быть всегда правым – скучно и неоригинально.

– Благодарю, Холлуорд.

Митя почувствовал в голосе Найтли холодную учтивость человека, утратившего всякий интерес к беседе.

Глава 4

Два летних месяца в Италии стали самыми счастливыми в жизни Мити и совершенно исцелили от сновидений, в которых он тщетно разыскивал Калверта. Они жили на вилле, принадлежавшей одному из знакомых Найтли, известному миланскому аристократу. Здесь собирались художники и поэты, а звуки скрипки и виолончели уносились в чудесный сад, где растворялись в журчании каскадного фонтана. Сад был разбит в английском парковом стиле. В тени деревьев прятались статуи и беседки, а порой и Митя, которому всё труднее становилось делить Калверта с его итальянскими друзьями. Мите больше нравилось, когда они оставались вдвоем, гуляли по старым улочкам, заходили в галереи, вели бесконечные беседы о живописи. Он мог бы и вовсе обойтись без шумных вечеринок на вилле, но понимал, что они необходимы его другу. Журналист жаждал быть в центре внимания. А Дмитрий Гончаров уходил с этюдником на пленэр и воплощал в жизнь предсказание Найтли – превращался из школяра в настоящего художника-импрессиониста.

Собираясь в Гранд-Опера, он невольно вспомнил, как готовился впервые отправиться в оперу в Милане. Предвкушая приятный вечер в обществе Калверта под звуки очередного шедевра Верди, Митя стоял перед зеркалом и завязывал галстук. Алый шелковый аскот³, купленный в Лондоне для особых случаев, долго бесцельно хранился в коробке и вот наконец дождался своего часа. Митины пальцы справлялись с узлом не слишком умело. В какой-то момент, подняв глаза, он увидел в зеркале за своим плечом отражение Найтли.

– Повернитесь, Дмитрий, – властно сказал журналист, и молодой человек повиновался.

Казалось, целую вечность Калверт заворачивал и расправлял шелковую ткань, стоя так близко, что Митя не знал, куда смотреть и что делать с собственными руками. Кожа Найтли пахла бергамотом и лавандой, ненавязчиво, как пахнет только дорогой парфюм британской марки «Флорис». Митя совсем потерялся.

– Я согласен с Бальзаком: галстук играет такую же роль для костюма, как трюфели для обеда, – между тем невозмутимо говорил Найтли. Он зафиксировал узел булавкой и слегка прищурился. – Вот, другое дело. Надевайте фрак!

«Шикарный галстук и фрак ничего не изменят», – подумал Митя. В его лице не было ни одной аристократической черты, а тонкие волосы в последнее время стали слишком быстро редеть.

– Скажите, Калверт, как вы меня узнали? Мы ведь не виделись больше трех лет.

– Узнать вас было нетрудно. У вас очень запоминающаяся внешность, Дмитрий. Вы похожи на Гиацинта.

Скулы Мити порозовели. Он, разумеется, знал миф о прекрасном спартанском царевиче, в которого был влюблен сам Аполлон, бог света и покровитель искусств. Как-то раз, когда они состязались в метании диска, Аполлон случайно попал в Гиацинта (возможно тут не обошлось без происков ревнивого бога ветра Зефира), и юноша умер у него на руках.

– Напомните, чтобы я никогда не соревновался с вами в метании диска, – только и смог вымолвить Митя.

Лючия Морелли исполняла партию герцогини Леоноры в опере Верди «Трубадур», премьера которой недавно состоялась в Гранд-Опера. Найтли, поглощенный идеей новой статьи, отказался тратить вечер на выход в театр, и Митя поехал в Парижскую оперу в компании Бэзила Холлуорда.

Здание Гранд-Опера, построенное на целое столетие позже оперного театра в Милане, сразу поразило его воображение. Это был настоящий дворец: эклектичный южный фасад с изящной колоннадой и позолоченными статуями, великолепный вестибюль с парадной лестницей, разноцветный мрамор, роскошные люстры, мозаика на сводах. Большое фойе представляло собой галерею, визуально увеличенную в размерах за счет зеркал и огромных окон, из которых открывался вид на проспект, ведущий к Лувру. Зрительный зал показался Мите не менее впечатляющим, особенно с высоты четвертого яруса. Перед началом спектакля воздух, точно наэлектризованный, дрожал от гула голосов и взвизгивания валторн и тромбонов в оркестровой яме, потом свет погас и все звуки смолкли, чтобы через секунду переродиться в музыку Верди. Это было похоже на пульс огромного кита, в такт которому в его утробе бились сердца зрителей. Между актами зал снова оживал и звучал разноголосым хором, а во втором антракте к нему добавилось мурлыканье Холлуорда, без слов напевающего себе под нос песню цыганки Азучены.

Когда стихли финальные аплодисменты, Митя и Бэзил направились за кулисы – в грим-уборную Лючии. Преодолевая лабиринт из коридоров, американец заметил:

– Пару лет назад в газетах писали, что в Парижской опере прямо во время представления один из противовесов люстры упал на голову капельдинера. А еще я читал, что здесь, под зданием, находится подземное озеро. Воду из него используют в гидравлических машинах для обслуживания декораций.

Они посторонились, пропуская стайку молоденьких хористок, и продолжили путь, следуя за эхом их переливчатого смеха. В грим-уборной итальянской дивы не оказалось ни одного букета, хотя ей подарили много цветов.

– Я ожидал, что окажусь в цветочном раю, – сказал Митя, после того как они с Холлуордом выразили свои восторги по поводу постановки и в особенности выступления Лючии.

Горничная уже помогла ей переодеться, поэтому мужчинам было дозволено остаться. Певица сидела перед трельяжем и смывала грим. Она ответила, глянув на Митю через боковое зеркало:

– Сильные запахи плохо влияют на голос. Аромат цветов вызывает хрипоту. Жаль, потому что я люблю цветы…

Митя огляделся по сторонам. Уборная была крошечной, заметно контрастируя с помещениями в зрительской части. Горничная копошилась за шелковой ширмой, развешивая платья своей госпожи. Холлуорд между тем рассматривал фотографию в бронзовой рамке с растительным узором в духе новомодного стиля модерн. Митя проследил за его взглядом. На снимке смеялась белокурая девочка лет пяти, беззаботно демонстрируя отсутствие двух верхних зубов. Малышка прижимала к себе игрушечного слоника.

– Это моя крестница Лукреция, – голос Лючии сразу потеплел. – Снимок старый. К сожалению, я давно ее не видела, – она встала и добавила будничным тоном. – Я готова.

Они покинули театр через служебный вход и наняли фиакр⁴ на бульваре Осман. До полуночи оставалось около получаса, когда они, довольные и веселые, вернулись в отель. Дюпон, запирая парадную дверь, пожелал им доброй ночи. В это же время из Салона Муз вышел взволнованный Найтли. Таким Митя его еще не видел. На лестнице журналист задрал голову и крикнул:

– Бичем! Подайте в мой номер бутылку пино-нуар урожая тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года!

– Есть повод праздновать? – поинтересовалась Лючия, странно взглянув на Калверта.

– О да. Я планирую опубликовать свою лучшую статью. Это будет сенсация.

Все поднялись на второй этаж. Найтли вдруг окликнул Митю:

– Зайдите ко мне на минутку. Я хочу, чтобы вы узнали первым.

Мягкий ковер на лестнице приглушил шаги лакея, спускавшегося за бутылкой вина, и легкую поступь женских ног. Когда все двери закрылись, Кэтрин незаметно проскользнула в свой номер.

Несмотря на усталость, Митя никак не мог уснуть. В его ушах гремел «Хор цыган» из «Трубадура». Он сел на кровати, потянулся к карманным часам, лежавшим на тумбочке. Почти час ночи.

Выйдя в коридор, он нерешительно двинулся к номеру Калверта. В этот самый миг дверь, к которой он направлялся, распахнулась и, прежде чем увидеть Лючию, Митя узнал ее гневный голос:

– Вы чудовище, Найтли! Клянусь Мадонной, вы за всё ответите!

Она прошла к себе, не замечая ничего вокруг. Обе двери захлопнулись одновременно. Митя, застывший посреди коридора, ощутил неприятный холодок, повернул голову и вздрогнул: в полутьме на лестнице стоял американец. Оставаясь в тени, он прекрасно видел молодого человека. Митины щеки вспыхнули. Не успев подумать, что там делает Холлуорд, он развернулся и бросился в свой номер.

Когда он наконец перестал ворочаться в постели и затих, ему приснился Ван Гог, рисующий ирисы. В какой-то момент Ван Гог превратился в графа ди Луну из оперы Верди. Он пытался схватить Лючию в образе Леоноры, чтобы силой отвести ее к алтарю. Потом раздался хлопок, точно звук фейерверка, итальянское небо взорвалось фонтаном огней и падающие звезды долго-долго не гасли над головами Мити и Калверта, почти соприкасавшихся плечами, скрытых от посторонних глаз в саду за статуей Аполлона.

Глава 5

Первым забеспокоился лакей Найтли Джеймс Портер. Около восьми часов утра он, как обычно, постучал в дверь господина, чтобы подать ему кофе. Однако Найтли не отозвался. Это удивило Портера: вот уже десять лет он приносил утренний кофе в одно и то же время, и Найтли неизменно бодрствовал и даже работал. Он всегда поздно ложился и рано вставал.

Лакей отнес поднос на кухню и возвратился через полчаса со свежесваренным кофе. На этот раз безответный стук привлек внимание Шабо, а также Бэзила и Мити, которые одновременно выглянули из своих номеров.

– В чем дело? – спросил владелец отеля.

– Что-то не так, сэр, – ответил Портер. – Мистер Найтли не отвечает, а дверь заперта изнутри.

– Бичем! – позвал Шабо. – Попросите Дюпона принести запасные ключи.

Через минуту в коридоре появился Том Бичем со связкой ключей.

– Дюпона нет на месте. Я не смог его найти.

Шабо сердито нахмурил брови и постучал в дверь журналиста:

– Мсье Найтли, это Жан Шабо. Позвольте войти.

Он повернул ключ в замке и вдруг непроизвольно дернул рукой, едва не выронив всю связку.

– Простите, – пробормотал старик. – Видимо, кольцо слегка разошлось. Снова поранил палец…

Он шагнул в комнату, Митя и Холлуорд зашли следом за ним. Последним переступил порог Портер с подносом, кофе почти остыл. Немая сцена продлилась несколько долгих секунд. Потом Митя, не найдя другой опоры, с тихим стоном привалился к заваленному бумагами столу Найтли. Сам Найтли лежал на кровати, бессмысленно глядя в потолок. На его губах, волосах, одеяле – всюду – лежали хлопья снега. Митя не сразу осознал, что это не снег, а перья. На груди Калверта откуда-то появилась подушка с дырой посередине: очевидно, перья вылетели оттуда. На самом деле их было не так уж и много.

– Его застрелили, – пробормотал Шабо.

– Застрелили? – непонимающе переспросил Митя, хотя ему уже было ясно, что Калверт мертв.

– Наволочка опалена, – заметил Холлуорд. – Стреляли сквозь подушку, чтобы заглушить выстрел.

– Бичем, отправляйтесь в полицейский участок. Приведите комиссара, – распорядился Шабо.

– А как же завтрак, сэр?

– Ах да… завтрак… Что ж… Дюпон подаст кофе. А вы, Бичем, поторопитесь! Господа, – Шабо повернулся к Мите и Холлуорду, – прошу вас покинуть номер. Здесь лучше ничего не трогать… Я снова запру дверь.

– Но как же… – мямлил лакей Найтли. – Нельзя же его так оставлять… Я должен о нем позаботиться: обмыть, переодеть.

– Позаботитесь, когда разрешит полицейский комиссар, – твердо сказал Шабо. – Мсье Найтли умер во Франции, его смерть будет расследовать местная полиция.

Митя скользнул взглядом по лицу американца. Кажется, Холлуорд нервничал. Впрочем, сейчас Дмитрий Гончаров определенно не мог полагаться на свое восприятие. В затылке наливалась тяжесть.

– Кто сообщит прискорбную новость мадемуазель Найтли? – спросил Шабо.

Молодые люди потупились.

– Хорошо, я сам, – вздохнул хозяин.

Через полчаса, спустившись выпить кофе, гости обнаружили, что стол еще не накрыт. Шабо натянуто улыбнулся им, расставляя чашки.

– А где Дюпон? – поинтересовалась Лючия.

– Боюсь, его нет в отеле. Ничего не понимаю: он не предупреждал меня, что будет отсутствовать. Но не волнуйтесь, Бичем скоро вернется, а я займу пост портье. Уверяю вас, это никак не отразится на обслуживании, – Шабо поднял глаза на Кэтрин, вошедшую в салон последней. – Соболезную, мадемуазель. Не представляю, как это могло случиться…

Кэт сделала жест рукой, и он умолк. Девушка выглядела бледнее обычного, однако ее глаза не опухли и не покраснели, что было бы вполне естественно. Постояльцы сели за стол, стараясь не смотреть на пустующее место Найтли. Шабо внес большое блюдо с круассанами и дымящийся кофейник и принялся разливать кофе.

Внезапно его рука замерла над чашкой, а с губ сорвалось:

– Бог мой!

Все присутствующие дружно подняли головы и посмотрели туда, куда был устремлен взгляд Шабо, а именно – на принадлежавшую Найтли картину Василия Верещагина. Вот только картины они не увидели: в раме зияла пустота. Аккуратно срезанный холст исчез.

Глава 6

Комиссар Анри Пикар явился полчаса спустя в сопровождении Бичема, врача, фотографа и двух инспекторов из сыскной бригады. Владелец отеля и гости по-прежнему сидели за столом в Салоне Муз. Шабо окинул Пикара скептическим взглядом: не слишком ли он молод для полицейского комиссара? На вид не дашь и тридцати. Долговязый, некрасивый, Пикар всё же имел одно неоспоримое достоинство – он свободно изъяснялся по-английски.

Попросив постояльцев оставаться в салоне, комиссар следом за Шабо поднялся в номер Найтли. Осмотрев место преступления и переговорив с врачом, он оставил инспекторов изучать улики, а сам приступил к опросу свидетелей в салоне.

– Мсье Шабо, вы сказали, что дверь была заперта. Кто имел доступ к запасным ключам?

– Я и портье Виктор Дюпон. На самом деле ночью кто угодно мог взять ключи из конторки… Но как можно подозревать гостей? Я думаю, это сделал портье. Видите ли, комиссар, украдена очень дорогая картина. Дюпон прислуживал за столом и наверняка слышал, как мсье Найтли говорил о ее ценности.

– И Дюпона сегодня никто не видел?

Шабо отрицательно покачал головой:

– Я заглядывал в его комнату – его вещей тоже нет.

– У него имелось оружие?

– Ради безопасности гостей и их имущества я храню револьвер в верхнем ящике конторки. Дюпон, разумеется, об этом знал.

– Покажите.

Комиссар Пикар проследовал за Шабо в холл. Вернувшись, он объявил присутствующим:

– Револьвер на месте, но одного патрона не хватает. Полагаю, дело было так: портье Виктор Дюпон, дождавшись, когда все уснут, взял ключи и револьвер, поднялся в номер мсье Найтли, выстрелил в него, снова запер дверь, вернул ключи и револьвер в конторку, срезал холст и покинул отель через дверь для прислуги. По предварительному заключению врача, смерть наступила между двенадцатью и двумя часами ночи. Никто из вас не слышал выстрела?

Митя нахмурился, вспомнив приснившийся ему фейерверк. Кэтрин закусила губу. Вопрос Пикара остался без ответа. Комиссар развернулся к хозяину отеля:

– Мсье Шабо, прошу вас дать инспектору Бордье подробное описание внешности Дюпона. Я объявлю его в розыск. А сейчас, дамы и господа, чтобы соблюсти все формальности, я должен задать вам еще несколько вопросов.

– Как глупо, – пробормотала Кэтрин. – Братец умер из-за какой-то картины. Неужели это было так необходимо – убивать его?

Пикар взглянул на девушку, потер переносицу и сказал:

– Я бы не спешил с выводами, но не исключено, что мсье Найтли собирался разоблачить вора. А вы – мадемуазель Найтли? Единственная родственница жертвы?

При слове «жертвы» Кэт вдруг всхлипнула, словно оно в одночасье обезличило близкого ей человека, превратив в одну из шестеренок в механизме полицейского расследования.

– Да, я Кэтрин Найтли, сестра Калверта. Вообще-то у нас есть еще кузен. Я никогда с ним не встречалась. Он живет в Кенте.

– Я выясню подробности завещания вашего брата, однако прямо сейчас хотел бы узнать в общих чертах, кому отойдет состояние мсье Найтли. Насколько я понимаю, система майората⁵ в Англии не позволяет женщине наследовать поместье, – произнес комиссар, приготовившись записывать ответы в книжечку.

Кэтрин сморщила носик и начала объяснять:

– Братец хочет… хотел… выдать меня замуж за какого-нибудь скучного аристократа. При условии, что на момент смерти Калверта я буду замужем, поместье в Сассексе перейдет в собственность моему старшему сыну по достижении им двадцати одного года, а до тех пор управляющим будет муж. Если же я не выйду замуж пока жив Калверт, я получу крошечный годовой доход, который позволит мне жить в Лондоне. По мнению брата, это оградит меня от охотников за приданым, и я стану женой «достойного джентльмена, который возьмет на себя заботу о моем будущем». Поместье и всё состояние в этом случае отойдет кузену из Кента, – немного помолчав, Кэт добавила. – Вы ведь не думаете, комиссар, что я могла убить Калверта из-за наследства? Какая нелепость! Разве не очевидно, что его застрелил Дюпон?

– Как я сказал, это формальность, мадемуазель, – Пикар оглядел собравшихся. – Кто из вас последним видел мсье Найтли живым?

Постояльцы переглянулись.

– Вероятно, мистер Гончаров, – проговорила Лючия.

«Солгала глазом не моргнув», – подумал Митя.

– В котором часу это было? – комиссар переключился на него, сделав пометку в книжечке.

Боль из затылка переместилась в левый висок, Мите хотелось опустить веки и сидеть совершенно неподвижно. Он сделал над собой усилие, чтобы попасть в непринужденный тон:

– Сразу по возвращении из театра, примерно в половине двенадцатого. Мы обсудили новую статью Калверта, и я ушел к себе. Полагаю, около полуночи.

– Он собирался ложиться?

– Нет. Не знаю. Кажется, он хотел еще поработать. Он был очень воодушевлен.

– Я заметил на столе бутылку красного вина и два бокала, – сказал Пикар.

– Да, – кивнул Митя. – Калверт предложил выпить за успех будущей статьи.

– О чем он писал?

– О закате импрессионизма. Понимаю, сейчас, когда импрессионисты добились повсеместного признания и купаются в лучах славы, в это трудно поверить. Тем не менее Калверт пришел к заключению, что направление вот-вот прекратит свое существование.

Бэзил Холлуорд недоверчиво хмыкнул. Пикар повернулся к владельцу отеля:

– Мсье Шабо, я бы хотел допросить лакея мсье Найтли. Попросите его спуститься.

Тем временем Холлуорд пустился в рассуждения:

– Я слышал, французская полиция не признает так называемую дактилоскопическую формулу, предложенную генеральным инспектором полиции Бенгалии Эдвардом Генри. Генри создал картотеку, используя отпечатки пальцев, и, насколько мне известно, уже успешно применяет свою теорию на практике. Было бы весьма полезно исследовать отпечатки папиллярных узоров на револьвере…

Пикар бесцеремонно прервал американца, смерив его неприязненным взглядом:

– В полицейском деле нет ничего эффективнее бертильонажа. Система идентификации преступников по антропометрическим данным – величайшее изобретение века. Какой мне прок от отпечатков на револьвере, если я и так знаю, кто убийца? Лучше скажите, не заметили ли вы чего-нибудь, что помогло бы в поимке портье?

Холлуорд задумчиво постучал пальцами по столу, словно сомневаясь, стоит ли делиться своими наблюдениями с Пикаром. Митя обратил внимание на обкусанные ногти на правой руке американца, хотя еще вчера в театре его ухоженные руки выглядели безупречно. Всё же он нервничает. И к тому же для простого клерка слишком хорошо осведомлен в некоторых вопросах. Что, если его уже арестовывала полиция?

– Я спустился к завтраку раньше остальных, – наконец произнес Холлуорд, – и действительно заметил нечто необычное. Но не думаю, что это как-то поможет поймать Дюпона.

– Что вы заметили? – глаза Лючии загорелись, как будто она готовилась опровергнуть еще не высказанное обвинение. Митя удивился: неужели она тоже выходила из номера до завтрака?

Комиссар сделал жест, чтобы Холлуорд продолжал. Бэзил задержал пристальный взгляд на лице певицы, однако заговорил не о ней:

– Камин в салоне еще не топили, и всё же угли слегка тлели, как если бы незадолго до моего прихода кто-то что-то сжег.

– Что? – прищурился Пикар.

– Не знаю. Возможно, улику.

Меж бровями комиссара появилась суровая складка.

– Вряд ли это относится к делу, мсье Оллювард, – он едва заметно поморщился, выговаривая труднопроизносимую фамилию американца.

В салон вошли Шабо и Портер. Последний явно переживал, что тело его господина выносят из отеля. Полицейские заканчивали обыск в комнатушке портье.

Комиссар записал в книжечку имя очередного свидетеля и поднял на него глаза.

– Скажите, Портер, сколько лет вы служили у мсье Найтли?

– Десять лет и два месяца, сэр.

– Вчера вечером он вел себя, как обычно? Ни с кем не ссорился?

При этих словах Митя снова посмотрел на Лючию. Певица не переменилась в лице, но ее тонкие пальцы безотчетно теребили кольцо.

– Быть может, он в чем-то заподозрил Дюпона? – продолжал комиссар.

– Мне так не показалось, сэр. Мистер Найтли никогда не нарушал привычного распорядка дня. Он ложился после полуночи, иногда в час ночи, выпивая перед сном полстакана воды и обязательно оставляя на тумбочке зажженную лампу.

– Не мог уснуть в темноте? – предположил Пикар.

– Нет, сэр. Лампа горела для того, чтобы, проснувшись посреди ночи, мой господин мог записать свои мысли. Если бы он этого не делал, то к утру мог позабыть что-то важное. Прошлой ночью не произошло ничего такого, что заставило бы мистера Найтли изменить своим привычкам.

– Ясно, – Пикар бегло просмотрел записи и напоследок оглядел присутствующих. – Дамы и господа, мне осталось лишь попросить вас не уезжать из Парижа до конца расследования.

Глава 7

Как только полицейские покинули отель, Митя выбежал на улицу и торопливо зашагал по набережной к мосту Сюлли. Он зачем-то взял этюдник, хотя за время пребывания в Париже так ни разу и не вышел на пленэр и нетронутые, свернутые в рулон холсты мирно покоились на дне его чемодана. Когда молодой человек наконец остановился и огляделся по сторонам, оказалось, что он забрел в Люксембургский сад. Митя совершенно не помнил, как сюда попал. Голова, словно сдавленная стальным обручем, раскалывалась от боли. Чтобы не упасть, он ухватился за ствол платана. Париж, прекрасный Париж, подаривший миру талантливых художников, писателей и поэтов, отнял у него Калверта…

Митя услышал детский смех и машинально пошел в том направлении. Дети смотрели кукольный спектакль в театре Гиньоль⁶. Впереди на низких скамейках сидели малыши, в клетчатых платьицах и шляпках они сами напоминали красивых фарфоровых кукол. Скамьи в задних рядах были повыше, их занимали ребята лет восьми-девяти и бдительные няньки. Сосредоточенный мальчик в последнем ряду вполне мог сойти за одного из его гимназистов.

Когда Митя только начал преподавать в 1894-м, всё, чего он желал – это приносить пользу. Тогда ему становилось радостно просто от мысли, что на свете есть Калверт Найтли, человек, поверивший в него. Больше двадцати лет он был робким и слабым, жил под чужой фамилией, в чужой семье, а порою казалось, что и в чужом теле. А потом в один миг обрел себя настоящего и стал жалеть лишь об упущенном времени. Он завидовал невероятной самоуверенности некрасивого болезненного мальчишки, проучившегося в Николаевской гимназии всего несколько месяцев. Кажется, его семья потом переехала в Тифлис. Но Мите хватило этих месяцев, чтобы заметить, с каким надменным видом гимназист пропускал мимо ушей насмешки сверстников над его шепелявостью и косоглазием. Он не был прилежен на уроках рисования, зато твердо знал, что станет поэтом. «И наверняка станет, – думал Митя, – если в Тифлисе бедолагу не приберет чахотка». Имей он, Дмитрий Гончаров, в восемь лет такую же уверенность в себе, сейчас он был бы уже знаменитым художником. Ничего, он наверстает упущенное. Пройдет еще пара лет, и Калверт напишет о нем статью и откроет его имя всему миру…

Вот только Калверт лежал теперь в полицейском морге, безучастный к дальнейшей Митиной судьбе.

Собор Нотр-Дам в сумерках почему-то вызвал у него безотчетный страх. Вжав голову в плечи, молодой человек прошел мимо серого каменного фасада, почти физически ощущая на себе взгляды уродливых гаргулий. На набережной перед отелем «Луксор» облокотившись о перила стоял Бэзил Холлуорд. Митя внезапно осознал, что бесцельно бродил целый день и ужасно голоден. Мигрень отступила, напоминая об утреннем приступе лишь легким головокружением.

– Добрый вечер, – кивнул американец. – Скверная история.

Митя молча остановился рядом, потирая озябшие руки: перчатки остались в номере. Плечо ныло под весом бесполезного этюдника. Вдруг он кое-что припомнил.

– Ночью я видел вас на лестнице. Что вы там делали, Холлуорд?

– Курил. Не мог уснуть.

Быстро взглянув на Бэзила, Митя принялся рассматривать правый берег Сены. Ощущение, что Холлуорд лжет, только усилилось. Вероятно, американец что-то почувствовал.

– Не доверяете мне? – усмехнулся он. – Ну-ну. Вы-то сами зачем выходили?

– А что? – вскинулся Митя. – Неужели мы все теперь должны подозревать друг друга? Кажется, у полицейского комиссара нет сомнений в том, что Калверта застрелил портье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Картинная галерея.

Вернуться

2

Наемные солдаты в колониальной Индии.

Вернуться

3

Широкий галстук, напоминающий шейный платок, который заправляют под воротник рубашки и закалывают булавкой или брошью.

Вернуться

4

Наемный городской экипаж на конной тяге; в Западной Европе до появления автомобилей использовался как такси.

Вернуться

5

Система наследования, согласно которой старший сын получал дома и земли, а младшие дети обоих полов – только движимое имущество.

Вернуться

6

Кукольный театр в традициях ярмарочного театра, получивший название от имени главного персонажа – аналога русского Петрушки.

Вернуться