Кейси Доуз
Замочная скважина

Все истории, если рассказывать их до конца,

заканчиваются смертью. И тот не правдивый

рассказчик, кто утаит это от вас.

(с) Эрнест Хемингуэй

Пролог

– ..поверить не могу – лепечет Сильвия в трубку – да..да.. Кейт, а кто бы мог? Я бы сама в жизни не подумала, что такое произойдет с ними! Да я всегда.. да..да.. – нетерпеливое молчание, в попытке выслушать собеседника, после чего сбивчивое – да послушай, я сама об этом же! Я сама как не гляну – всегда вместе, всегда дружные! Иной раз засмотришься, аж зависть такая, да? Ну в смысле белая.. – сконфуженное молчание – да-да, Кэтс, ты права, белая такая, хорошая.. Глянешь, и словно они из Диснея какого-то, или дурацкой комедии про Смитов. Дети послушные, дружные, Гвен сама-то словно красотка с Голливуда, а эти ее двое? Ага..ага.. я тебе говорю, ты где еще такое видела? Словно брата два родные, а не бывший и нынешний. Да и подростки.. ага..ага.. Да моя Стейси-то тоже говорила, что и старшая ее девчонка умница была, а сын от оного-то.. ну, бывшего.. капитаном баскетбольной команды. А девчонка нынешнего-то, они-то вообще дружные такие с ней были, всегда вместе, куда не пойди. Порой и родные-то так не всегда держатся. Да.. а я тебе..

Та самая Стейси, о которой было упомянуто в телефонном разговоре, и которая являлась единственной дочерью Сильвии Потеро, сидела на диване в соседней комнате и жадно ловила каждое слово матери. Потому что она не по слухам знала семью Райтсон-Вудли (насколько ей было известно – первая фамилия принадлежала бывшему мужу их матери, и Джейзи с Нейтом, их общие дети, ее носили; вторая же была от второго мужа, и ее носили все остальные члены семьи, включая их общего ребенка). Конечно, нельзя сказать, что она дружила с кем-то из троих (младшая, полугодовалая Эби не в счет) детей, но Стейси училась в той же школе, что и они, а потому почти ежедневно видела их, то там, то здесь. Очень часто замечала в городе – впрочем, как верно сказала ее мать, эту семью было сложно не заметить.

Они всегда смеялись, всегда ходили вместе, всегда шутили, хохотали и никогда не ссорились (по крайней мере, Стейси этого не видела – как, по большому счету, и остальные). Стейси училась в одном, одиннадцатом¹, классе с Нейтом и Нарой. Несмотря на то, что они являлись лишь сводными братом и сестрой, которым пришлось сойтись уже во взрослом возрасте, они, даже на удивление самой Стейси, были очень дружны и никогда не давали в обиду друг друга (хотя последнее время никто бы и не осмелился обижать Нейта, учитывая его растущую мышечную массу в роли капитана баскетбольной команды).

Нара была дочкой Питера от его первого брака и отличалась нетривиальной красотой. Нара была мулаткой (но поскольку кожа Питера была белее, чем мел, Стейси полагала, что его первая жена была глубоко темнокожей). У нее были классные кудрявые темные волосы, которые она никогда не собирала в хвост. Форм особых не было, зато осиновая талия, которую при желании можно был обхватить двумя ладонями.

И если теплые отношения между этими тремя могли допустить у неизвестного мысль об их кровном родстве, то внешность этого не допускала. Нейт с Джейзи были совершенно противоположны Наре – бледнолицые, точно потомственные альбиносы, зеленые глаза у обоих и прямые волосы, которые не могли завить ни одни бигуди.

К слову, сама Джейзи училась на класс их старше, в выпускном – Стейси то и дело видела ее с самыми популярными ребятами в школе. Ее мать – Сильвия – несколько неверно передала суть описания своей подруге. Стейси не говорила про Джейзи «умница», она говорила «классная, популярная, красивая». Впрочем, она вполне могла бы побороться за звание Королевы школы, если бы не..

Но видела она их не только в школе, а зачастую, как и остальные, могла замечать в городе – уже полным составом. Казалось, в этой семье идеальны все и всё. Их мать – Гвен – выглядела как настоящая светская кинодива. Статная платиновая блондинка с идеальной фигурой, без единой морщинки и всегда с ровным тоном ногтей, никогда не облупавшимися даже у самой границы, словно она не вылезала из салонов красоты. Говорить она любила с легкой жеманностью, растягивая последние гласные всех слов. Жесты ее неизменно были настолько изящными, что казалось святотатством не запечатлевать каждое в скульптуре, или хотя бы на снимке фотоаппарата.

Ее бывший муж – Джек – (отец Джейзи и Нейта) словно был слизан со страниц какого-то сценария наподобие «Мальчишник в Вегасе» или «Соседи на тропе войны»². Стейси видела его пару раз в кругу их семьи в одном из кафе, где они часто сидели. Красивый, молодой, дерзкий и стильный. В свои тридцать пять он выглядел не старше двадцати восьми и всегда был одет на молодежный манер. У него всегда были современные модные прически, вальяжные манеры и самодовольные жесты. Смеялся он настолько мелодично и заразительно, что в любом месте, где бы не собирались Райтсоны-Вудли, они оказывались центром внимания. Первый раз увидев его – Стейси даже не поверила (и не она одна), что Джек им отец. А не, скажем.. какой-нибудь старший брат. Насколько знала Стейси, он никогда ни за что не ругал Джейзи и Нейта (ни за сигареты, ни за выпивку), что, несомненно, возвеличивало его в глазах всех остальных подростков, кому было об этом известно. Ко всему этому – а уж об этом знал весь город –Джек был очень состоятельным бизнесменом, потому и в дорогих подарках его дети никогда не знали нужды.

Второй муж Гвен – Питер – был типичным представителем «зрелых, серьезных и мужественных». Он имел на зависть прекрасную физическую форму, густую копну черных волос, карие глаза и твердые убеждения, которые, как и у любого достойного мужчины, не подвергались сомнению. Он редко улыбался, зато показывал свое отношение действиями. Он был солидным, обстоятельным и степенным и – о чем подозревала Стейси, но никогда бы никому не сказала – очень нравился ее матери, Сильвии.

Питер с Джеком были настолько разными, что казалось сюрреалистичным, будто бы однажды их выбрала одна и та же женщина, не имеющая проблем с памятью и не подвергавшаяся каким-то серьезным травмам, связанным с головой. Однако, они дополняли на общих встречах друг друга, точно инь и янь, что, учитывая их роли в жизни Гвен, казалось прочим женщинам города совершенно невозможным. Какое-то время даже мать Стейси говорила своей подруге, что подозревает, будто Гвен все еще спит с Джеком – иначе откуда взяться таким хорошим отношениям после расхода? В понимании Сильвии, после расхода люди обязаны были возненавидеть друг друга, пока смерть не заберет их.

Последнего члена их семьи – полугодовалую малышку Эби – Стейси видела лишь пару раз и то в коляске, которую поочередно катил каждый из членов семьи. Райтсоны-Вудли были по-настоящему идеальной семьей в понимании не только взрослых, но и подростков, и стариков, и всех, кто их знал.

Умные, популярные дети. Успешные, красивые мужчины. Молодая, обворожительная женщина. Не было, казалось, сферы, где они были бы не идеальны. Идеальные отношения, идеальная сплоченность, идеальные успехи, постоянно проводят то там то здесь время в кругу семьи! И притом ни у одного из них Стейси ни разу не видела мученического выражения лица, словно его погнали сюда под дулом пистолета.

Счастливые, дружные, веселые.

Райтсоны-Вудли были идеальной семьей. И действительно – это правда! – никто не мог подумать, что это может произойти именно с ними. Подобное, обычно, всегда обходит какой-то магической стороной такие идеальные семьи, словно цунами святые соборы.

Не дожидаясь, пока наговорится ее мать, Стейси возбужденно хватает мобильник, чтобы уже самой еще раз обмусолить эту сенсационную (которой она продолжит быть еще, как минимум, месяц) новость с подругой. Даже не подозревая, что в этот самый момент в какой-то миле от нее находятся два единственных уцелевших в этой страшной трагедии человека. Недосягаемых для глаз полиции, медиков и журналистов по той причине, что признаны погибшими.

И один, чуть понизив голос, доверительного сообщает другому с такой настойчивостью, словно пытаясь что-то внушить:

– Ш-ш-ш. Все нормально. Поверь мне. Не произошло ничего ужасного.

Глава 1

Неделей ранее

– Папа! – я бросаюсь к отцу на шею, словно мне семь, а не семнадцать. Впрочем, после их расхода с мамой это и не удивительно, так как частота нашего общения существенно снизилось.

Кстати, именно расхода – так как в браке они ни разу не были, хоть мама постоянно и твердила, как хочет себе кольцо на безымянном пальце левой руки³. Папа же на это постоянно отшучивался и отмахивался, заявляя, что ничего не изменится с появлением штампа в паспорте и в целом выражал сумбурное негодование на счет маминого желания. По его разумениям, брак был ничем иным, как попыткой государства контролировать количество семей для анализа браков и разводов, в свете чего он и был (брак) возвеличен до высшей точки проявления любви, хотя к любви никакого отношения не имеет. Сплошная бюрократия.

Можно было бы даже подумать, что именно из-за этого они в итоге и разошлись, если бы прежде не прожили вместе больше 15-ти лет и не родили двоих детей. Пока отец в какой-то момент не сообщил матери беззаботным тоном, каким обычно беззлобно стебал нас тонуса ради, что нашел другую девицу. В этом заявлении было столько невозмутимости, словно такой исход был предначертан изначально и оставался лишь вопросом времени.

Впрочем, меня это не сильно озаботило, поскольку папа сразу обозначил, что претендует на полноправное общение с нами, и прерывание связи с нашей матерью не означает того же самого по отношению к нам. Меня это вполне устроило, а вот Нейт еще долгое время точил на отца зуб, не понимая, как тот мог променять маму на какую-то малолетнюю подстилку. К слову, это были лишь домыслы моего младшего братца – так как отцовскую новую пассию собственной персоной мы никогда не видели. Хотя, я была бы и не против познакомиться. Может, мы бы даже подружились, если теории Нейта касательно ее возраста оказались бы верны.

– Солнышко! – папа усмехается и раскрывает объятия, готовый словить меня и закружить вокруг оси, как то всегда делает.

Сегодня на нем какая-та серая рваная футболка, висящая мешком (однако, аккуратные, отделанные по краям дырки, говорят о бренде вещицы), поверх которой небрежно накинут черный лощеный пиджак. Ниже джинсы и кроссовки, на руке мелькает ролекс. Легкая щетина, волосы в деланном беспорядке, за который он, наверное, отдал в салоне целое состояние. Белоснежные (выбеленные) зубы, ямочки на щеках при улыбке.

Вот я смыкаю объятия у него на шее и он, обхватив меня за талию, пару раз кружит вокруг оси, после чего, поцеловав в висок отпускает и переводит взгляд уже на приближающегося Нейта (который, силясь сохранять достоинство, не бежит сломя голову, едва замечает его; пускай и после того, как мама тоже нашла себе избранника, он значительно потеплел по отношению к отцу).

– Дружище – отец протягивает ему руку, но – когда Нейт уже вкладывает в нее свою для рукопожатия – резко дергает на себя, тем самым заключив его в мужскую версию объятий, где задействуется лишь одна рука.

Пару раз хлопнув по спине, он отпускает Нейта и, игриво вскинув бровь, уточняет с каким-то азартом:

– Обзавелся уже гаремом?

– Пап.. – закатывает глаза брат.

– Что, даже пяти нет? – продолжает с вызовом – четыре? Три?

– Перестань.

– Две? Да хорош, неужели только одна? – после чего, насмешливо фыркнув, хлопает его по груди – слабак. Позоришь весь род Райтсонов.

– Зато прославляет род Вудли, всегда верный своему выбору – замечает Питер, который с мамой только подходит к нам и, поравнявшись, протягивает папе руку.

Сделав вид, что не заметил ни замечания, ни руку нашего отчима, отец приобнимет меня и заговорщицки уточняет:

– Что, у него правда нет толпы девчонок?

– Даже одной – веселюсь, словно это я младшая.

– Позор – усмехается отец, вновь бросив взгляд на Нейта, все еще продолжая игнорировать Питера, который упрямо держит руку прямо перед ним и начинает понемногу багроветь – а у тебя что нового, солнышко?

– Я сдала контрольную на A⁴.

– Потому что зануда – вклинивается брат, не оставшись в долгу – ей делать больше нечего, кроме как книжки зубрить.

– Ну я хотя бы не неудачница, которая боится завести отношения из-за опасений, что его маленький дружок..

– Брейк– вмешивается папа – позорите мою кровь. В нашем роду генетически не может быть неудачников и зануд. Это патология, сечете? – он подмигивает нам – не может же быть так, что у лучшего представителя рода родились сразу двое с патологиями?

– Джек – вновь напоминает о себе Питер уже максимально сухим и недружелюбным тоном, а его висящая в воздухе рука начинает подрагивать, однако отец и в этот раз успешно его игнорирует.

Как и в большинстве случаев, теперь уже вмешивается мама. В своем атласном летнем платье, доходящем до щиколоток – которое еще сильнее подчеркивает ее точеную фигуру – с небрежно собранными на затылке волосами (две пряди от которых ниспадают к ключицам), она сходит скорее за какое-то сказочное существо, чем обычную женщину. Впрочем, одному только богу известно, сколько она тратит на это денег.

И притом даже не получая удовольствия.

Сделав шаг вперед, она едва заметно касается подушечками пальцев локтя отца:

– Джек, я же просила тебя – со сдержанным недовольством напоминает – люди смотрят..

Нехотя, папа наконец оборачивается и, с саркастичной ухмылкой, протягивает отчиму руку в ответ. Сомкнув ее, жмет ему лишь четыре пальца, избегая большого, как то обычно делают в рукопожатиях с дамами.

Нейт прыскает в кулак, тщательно пытаясь замаскировать это кашлем, а я с трудом сдерживаю улыбку.

Терпение Питера заканчивается и он, став ничем не отличимее цветом от задницы гориллы, сжимает руку отца сильнее допустимого. На это моментально усиливается и хватка папы (на кистях их рук уже проступают вены), грозясь сломать отчиму мизинец. Питер, конечно, внушительный мужик с хорошей мускулатурой, но даже в сравнении с ним сложно сказать, кто здесь выиграет. Папа выглядит хилым клоуном, но на деле, если его разозлить, силы в нем оказывается немерено.

Мы с Нейтом в детстве, увы, не раз видели тому доказательство.

Нас он не бил никогда.

Но при нас – постоянно.

Не дожидаясь естественного разрешения ситуации, мама с проворностью птички колибри вклинивается между ними самым незатейливым образом, будто бы с чем-то обращаясь к Питеру, но тем самым вынуждая их, наконец, разомкнуть руки. Со стороны, должно быть, никто и не заметил, что это дружеское рукопожатие ходило по острому лезвию, грозясь свалиться в грязный мордобой.

Это главное.

Маме очень важно, кто и что подумает. Порой мне даже кажется, что мнение окружающих о нас для нее в принципе является единственно-важным, а что творится на самом деле ее нисколько не волнует, пока не становится достоянием общественности, как то рискнуло быть сейчас.

– Пойдемте – изящным жестом руки (на пальцах которой покоится три, переливающихся в лучах солнца, кольца) мама кивает на ближайший свободный столик на летней веранде кафе.

Мы всегда сидим только на летних верандах. Полагаю, мама считает, что на улице сложнее уловить суть наших разговоров, чем в замкнутом крытом пространстве, где любое слово отражается эхом и скачет от стенке к стенке, точно мячик для пейнтбола.

Ничего не ответив, папа направляется вперед прежде, чем мама успеет закончить предложение. Мы с Нейтом тут же увязываемся за ним, словно два школьника, увидевших отца-космонавта впервые за пять лет его «службы» в космосе. Еще более близкими наши с отцом отношения стали, когда мама женилась на Питере. И думаю, даже у Нейта тут сыграл не фактор того, что «теперь и мама счастлива», а просто возможность сравнения. Он увидел, какими еще бывают мужчины. Как к нему еще могут относиться.

И понял, что родной отец – не самый плохой вариант, хоть и вряд ли бы сошел на роль идеального американского папаши. Учитывая, что ожидает нас дома, мы с Нейтом всегда с нетерпением ждем каждой встречи с отцом и стараемся растянуть ее, как можно на подольше, хоть это и не всегда зависит от нас.

Папа падает на стул в центре, мы с Нейтом садимся по обе стороны от него, потому, когда мама с Питером подходят, им особо негде разгуляться. Питер, как настоящий джентльмен, предоставляет маме последнее оставшееся место, а сам притаскивает стул с соседнего стола. Усевшись, наконец, он язвительно замечает:

– Знаешь, Джек, прямо позади тебя свободен столик с пятью стульями.

– Правда? – безучастно бросает папа, точно «ага», скучающе разглядывая меню алкогольных напитков, пока мама с излишней скептицизмом бегает глазами по меню основных блюд – вот так сюрприз.

Наконец, кладет ламинированный лист обратно и, вальяжно умостив локти на столе, добавляет, глядя на Питера в упор:

– Я просто подумал, что моей семье вполне хватит места и здесь.

Питер сжимает челюсти, но более ничем словно не выдает новой волны ярости. Зато мама, вновь молниеносно потеряв всякий интерес к меню, испепеляет взглядом отца:

– Джек.

– Просто ответил – хмыкает тот, щелкнув пальцами, подзывая официанта – Питер у нас очень любопытный. Он задает вопросы, а я даю ему очевидные ответы. Еще пара тройка таких занятий и, кто знает, может он озолотит вас в «кто хочет стать миллионером», а, детка?

– На твоем месте, Джек – с угрожающим спокойствием перебивает Питер – я бы следил за языком, когда обращался к чьей-то чужой жене.

– Без проблем – кивает папа – когда мне что-нибудь понадобиться от тебя, я обязательно это учту.

– Весьма неразумно вклиниваться в чужую семью и пытаться диктовать собственные правила общения – отчим уже едва не шипит.

– Полностью с тобой согласен, дружище. Наконец, ты это понял. Будь добр, продемонстрируй теперь свои знания на практике и завали уже, наконец, хлебало.

– Джек! – цедит мама так тихо, что мы сами едва ее слышим, но настолько внушительно, что замолкают сразу оба – господи, вы можете хотя бы ради детей посидеть спокойно это время!

– Ради детей? – хмыкает папа, заметно воодушевившись, едва заметив, что официант, наконец, нас заметил и направляется к столику – Гвен, Джейзи и Нейту совершенно насрать, что подумают о них твои престарелые подружки в литературном кружке за чашкой чая с мятой.

Теперь уже вспыхивает мама, все еще стараясь не терять самообладания:

– Знаешь что, Джек..

Мы с Нейтом бегло переглядываемся.

Да уж, зря он задел мамин возраст. Это очень больная тема и кому, как не отцу, это известно. Несмотря на то, что они ровесники и родили нас очень рано – им обоим едва стукнуло 18, когда я появилась на свет – мама уже как года три стала одержима собственным старением. Возможно, это было связано как-то с уходом отца, может, она видела, что он становится в ней все менее заинтересован..

Так или иначе, он, кстати, и ушел примерно через полгода после начала ее множественных процедур, но тут сложно сказать, из-за чего именно: то ли из-за того, что он реально искал молодую (а не омолодившуюся), то ли из-за того, что мама в принципе начала всем этим заниматься и окончательно затрахала ему мозги.

Так или иначе, когда эта эстафета перешла Питеру – он знатно охренел.

Но едва мама открывает рот, чтобы объяснить, что знает или не знает папа, как прямо у меня над ухом раздается:

– Добрый день! Уже выбрали, что будете заказывать?

От неожиданности я даже вздрагиваю, зато папа уже озвучивает свой заказ, потеряв интерес к назревавшей склоке. Три алкогольных напитка и стейк. Недолго думая, я заказываю салат, а Нейт тоже стейк. Какое-то время он поочередно косится на отца и маму, очевидно, размышляя на тем, стоит ли сейчас попытаться заказать бокал того же виски, ссылаясь на то, что отец это разрешает.. но, очевидно, делает вывод (исходя из маминого раскрасневшегося лица), что сейчас совсем не подходящее время вновь разжигать между предками едва потухшее пламя раздора.

Когда очередь доходит до Питера, тот отмахивается:

– Стакан воды.

– Да ладно тебе, я плачу – циничная насмешка отца– хоть раз наешься до отвала.

Но Питер не ведется на эту откровенную провокацию (за два года – а именно столько они с мамой вместе – успел наработать себе иммунитет хоть на какие-то выходки отца) и сдержанно повторяет официанту:

– Стакан воды – поворачивается к маме – ты что будешь, дорогая?

– Мне греческий салат.

– Хорошо – после чего официант проговаривает заказ каждого из нас и, получив одобрение, уходит, огласив приблизительное время готовки.

– Везунчик – вновь цепляется к отчиму папа – тебе принесут быстрее остальных. Наешься раньше всех.

Нейт опять давится от смеха, а я сотрясаюсь в безуспешной попытке подавить хохот. Выгляжу наверное, как умирающий дельфин на берегу моря.

– Когда-нибудь ты договоришься, Джек – все с тем же пограничным спокойствием замечает Питер – и, вопреки всем моим принципам, я научу тебя отвечать за слова прямо на глазах у твоих детей.

– У-у, как страшно! – в глазах папы появляется какой-то странный огонек – а зачем ждать? Или тебе нужно время, чтобы собрать в кучу омлет в штанах?

– Джек – мама вновь разнимает, только теперь уже не руки, а их взгляды, схлестнувшиеся, только стальные клинки – ты вроде хотел пообщаться с детьми?

– А, да – бесстрастно кивает тот, откинувшись на спинку стула, словно только сейчас вспомнил, зачем мы вообще здесь собрались.

Обводит взглядом сначала Нейта, потом меня, словно предоставляя нам возможность начать первыми, после чего останавливает вновь возвращается взглядом к моему брату. Вскидывает бровь:

– Ну давай, хвастайся.

– Чем? – изумляется.

– Да хорош – он с усмешкой бьет его кулаком в плечо в той мужской манере, когда этот жест демонстрирует высшую степень задиристого дружелюбия – капитану школьной баскетбольной команды нечем похвастаться?

Нейт краснеет, но теперь уже скорее от смущения.

Чуть дернув плечами, отвечает:

– Вот именно, что школьной. Какие там могут быть достижения?

– Такие же, что и в обычной – сухо замечает Питер, уже сделав глоток из того стакана воды, что ему принесли – никаких перспектив. Бегаешь, гоняешь мяч, как полудурок, а к 30 понимаешь, что твоя спина не разгибается. Арифметика – вот то, что тебе пригодится в жизни. Или любой другой предмет, который шевелит мозги, а не бицепсы.

Взгляд папы становится все жестче с каждым сказанным отчимом словом. Он не спускает с него глаз и, кажется, даже не моргает. Едва Питер замолкает, отец, с подозрительной учтивостью, уточняет:

– Закончил?

– Вполне.

Подавшись к нему, насколько позволяет стол, папа добавляет лилейным голосом:

– Вот и славно. Но если я еще раз услышу, как какой-то чикагский неудачник учит моего сына жизни, или еще лучше – гнобит его, то я тому неудачнику – анонимному лицу, разумеется – вырву его кадык и затолкаю в анальное отверстие так глубоко, что даже проктолог не сразу сможет его оттуда изъять.

– Закончил? – теперь уже уточняет Питер, так же не переходя на повышенные тона, из-за чего со стороны, должно быть, складывается ощущение, что у них идет какая-та оживленная дискуссия на счет футбола или еще чего.

Папа не отвечает, однако это не мешает Питеру продолжить:

– Тогда позволь спросить – если я, такой уж чикагский неудачник, недостойный внимания, поучаю твоего сына, который, на минуточку, живет в моем доме – почему же ты не заберешь его к себе? Их обоих?

– Питер – одергивает мама уже его, сопроводив это ласковым жестом по плечу, что со стороны наверняка трактовалось бы, как ее попытка поучаствовать в мужском разговоре.

– Почему не заберу? – обращает вопросительный взгляд к матери – а действительно, Гвен, почему я их не заберу?

– Прошу тебя, Джек.

– Спроси у нее – усмехнувшись, вновь Питеру – а лучше..

Но папа замолкает на полуслове из-за подошедшего с его заказом официанта. А когда в его руках оказывается порция алкоголя (одна из трех заказанных)– его уже не интересует завершение столь многообещающего монолога.

Питер с громким хлюпаньем втягивает остатки воды и с шумом ставит стакан на стол. Папа, хмыкнув, теперь обращается ко мне, медленно вращая стакан с виски таким образом, чтобы напиток ненавязчиво омывал стенки сосуда:

– Ну что, солнышко, с твоим братом разобрались, теперь твоя очередь рассказывать, как дела у моей принцессы.

– Ну.. – жму плечами, лихорадочно думая, чем же можно впечатлить отца, когда мой основной козырь («А» за контрольную) уже выброшен.

На ум так ничего и не приходит, а молчание за столом затягивается, повисает гнетущая напряженная тишина, потому я прихожу к тому отчаянному, что со временем уже стало частью моей жизни. А именно – ко лжи.

– На самом деле, ничего нового – легкая заученная улыбка касается моих губ – на следующих выходных пойдем на школьную дискотеку с Кайли и Тиной.

– Дискотека? Забавно. Кто пригласил? – участливо интересуется он, сделав еще один глоток размером с тихий океан, тем самым прикончив первую порцию.

– Кто.. что? – не сразу врубаюсь.

– Ну.. – взгляд на маму – или что-то не догоняю? – вновь на меня – у нас типо на дискотеки девчонки с парнями ходили – смешок – иначе какой резон дрыгаться там под эти нудные треки, отобранные учителями, если не для того, чтобы потом позажимать ровесниц в школьных туалетах?

– Джек – сдержанно одергивает мама – не забывайся, ты разговариваешь со своей дочерью.

– Да ладно, простим – с неожиданным милосердием выступает Питер – у него любовницы того же возраста, немудрено, что путается.

Папа, сделав вид, что не заметил обоих реплик, продолжает выжидающе смотреть на меня.

– А – опомнившись, соглашаюсь – ну да. Парень. Да – отмахиваюсь, бросив испепеляющий взгляд на веселящегося Нейта, прекрасно знающего правду – парень пригласил.

– Клевый?

– Да – оживленно киваю – самый клевый в школе. Этот, как его.. – щелкаю пальцами – будущий король. Все думают, что выберут его.

Присвистнув, папа самодовольно хмыкает:

– Здорово – заговорщицки подмигнув, добавляет – возьми от этого вечера всё.

– Отличный совет дочери от отца – вкрадчиво замечает Питер – такой, чтоб прям на века.

Папа вяло переводит взгляд на отчима, хищно оскалившись:

– Действительно, как я мог обделить вниманием совет такого первоклассного отца, как ты – невинный взгляд – кстати, как поживает Нейла? Ее уже выписали из наркопритона?

Питер становится одновременно белым, как мел, и красным, как рак. От перенапряжения – стараясь держать себя в руках – создается ощущение, что он сейчас взорвется:

– Нара. И это был клинический наркодиспансер. Она была там всего пару месяцев просто для поддержания общего здоровья.

– А, ну я так и понял, когда узнал что ее приняли туда после передоза. С коксом шутки плохи, после этого, разумеется, лучше промониторить общее здоровье.

Одним глотком осушив второй стакан, папа, наконец, принимается за стейк. Еду уже успели принести всем, кроме нас с мамой, хотя казалось бы, стейки должны готовиться намного дольше, чем салаты. Понаблюдав пару минут за Нейтом, мама нарушает такое редкое явление, как тишина за этим столом, обратившись к нему:

– Ты не хочешь поделиться с сестрой? – кивок на стейк.

Нейт негодующе вскидывает брови:

– Она заказала себе салат.

– Но его еще не принесли. А ты – мальчик, джентльмен – сидишь и кушаешь, пока девочка сидит без еды.

Папа, вскинув брови, отрывается от своего стейка и поднимает изумленный взгляд на мать:

– И что ему теперь, сдохнуть от голода только потому, что у него между ног член, а не вагина?

– Джек! – цедит мама, стараясь одновременно натянуть улыбку, что выглядит, точно мимика клоуна Пеннивайза.

– Я руководствуюсь твоей же логикой – жмет плечами – что за бред вообще? Почему ты тогда не просила у Питера поделить его стакан воды, когда ждала свой салат, а?

– Какой же ты кретин – не выдерживает мама – находиться с тобой даже в компании людей, даже всего час в неделю – это наказание, после которого не будет страшен даже Ад.

– Видишь, как я тебя закаляю, детка? – отвечает, засунув в рот очередной кусок мяса, после чего снисходительно отмахивается – можешь не благодарить.

– Предупреждаю последний раз – сжав зубы, подает голос Питер после своего затянувшегося отсутствия в этой беседе – выбирай выражения, Джек, когда обращаешься к моей жене, или..

– Прошу, греческий салат и салат «Повеньон» – вновь раздается над моим ухом (словно других мест вокруг стола нет!) и я вновь чуть не подпрыгиваю.

Пока оборачиваюсь к источнику звука, мама уже объясняет официанту, какой салат кому подавать. Когда мы только приступаем к трапезе, папа с Нейтом ее уже завершают, и первый становится еще более задиристым по мере выпитого спиртного. А означает это только одно – что очень скоро (вероятнее всего, едва доест салат) мама засобирается домой, поскольку не сможет более контролировать ситуацию.

За время, что мы справляемся с салатами, папа успевает еще пару раз поцеплять Питера, еще по одному кругу спросить о наших с Нейтом успехах, но когда его внимание доходит, наконец, до маминых носогубных морщинок (которых, честное слово, даже под микроскопом не разглядеть) – это становится финальной точкой этой встречи.

Мама просит счет, папа самодовольно заявляет, что заплатит за нас всех – в этот момент начинает доставать свой потертый бумажник Питер, чем вызывает новый приступ язвительных шуточек от папы (на темы наличности и тех динозавров, что все еще ею пользуются). И когда, кажется, в этот раз уж точно все перевернется вверх дном – нас прерывает смущенный официант, приближение которого никто и не заметил.

В его руках какая-та небольшая тарелочка с пирожным.

Покраснев еще сильнее, он ставит ее перед мамой:

– Подарок от заведения, мисс.

Улыбка освещает мамино лицо, но ответить она не успевает.

– Миссис – поправляет Питер, живо сообразив, что это подарок не от всего заведения, а от конкретного его представителя, стоящего пред нами.

– Забудь парень, ей уже давно за тридцатник – усмехается папа.

Сжав зубы и не отвечая им лишь потому, что в конец сбитый с толку официант все еще стоит подле нас, мама кивает ему:

– Спасибо большое, это мило. Мне очень приятно.

Как-то судорожно кивнув, парень уносится, и лишь после этого мама сверкает в папину сторону глазами:

– Неужели так сложно побыть «милым» хотя бы один час, Джек? Неужели это такая непосильная ноша? Ладно, черт с ним с милым – просто «терпимым».

– Какая разница, тебе же все равно оставили пирожное– отмахивается отец – зато теперь он точно будет знать, что ему надо в ближайшее время обратиться к офтальмологу, с этим не шутят. Мы сделали хорошее дело.

– Ублюдок – одними губами произносит мама и, запустив вилку в пирожное, кивает мне – будешь?

Не зная, как уже лучше отреагировать в этой ситуации, чтобы не остаться крайней, соглашаюсь, решив, что поделю его с Нейтом и тогда ко мне точно будет не в чем и некому придраться:

– Да, давай. Спасибо.

Едва пирожное оказывается у меня – я вилкой делю его пополам и молча киваю Нейту. Тот кивает в ответ: негласный договор заключен. Как только съем свою половину – отдам тарелку с оставшейся ему.

Понимая, что встреча близится к завершению (что стало очевидным, еще когда мама начала просить счет до выноса пирожного), папа начинает обшаривать карманы своего пиджака:

– Чуть не забыл.

Но ничего не найдя, бурчит:

– Ну да, точно – и тянется к внутренним, вследствие чего извлекает оттуда две белых прямоугольных коробочки раньше, чем я успеваю доесть свою половину.

– Это вам – самодовольно кладет перед каждым по коробке – подарок.

Приглядываюсь внимательнее. Это не упаковочные коробочки: слишком маленькие для этого. Прямоугольные, блестящие, белые.. Горизонтальная полоса говорит о том, что они, вероятнее всего, открываются..

До Нейта доходит на долю секунды раньше, чем до меня (хотя в целом осознание занимает не больше пары мгновений, уж слишком популярен этот продукт):

– Аирподсы?! – Нейт хватает силиконовый чехол и, раскрыв, вытаскивает два наушника.

Его глаза начинают сверкать еще ярче:

– Ахринеть! – возбужденный взгляд на отца – нового поколения?

– Следи за языком – вставляет мама, но уже скорее приличия ради, так как понимает насколько безуспешна сейчас любая попытка призвать к порядку.

– Нового поколения! – вопит Нейт, уже вставляя один беспроводной наушник в ухо и доставая телефон, спеша проверить качество звука – третье поколение, твою мать!

Я тоже быстро беру свою коробочку, аккуратно вытащив оттуда оба наушника. Технические новинки нам не в диковинку – папа постоянно дарит что-то, не успей оно появиться в продаже. Но оттого каждый подарок, несмотря на предрассудки, несет нисколько не меньше радости, чем предыдущий. По крайней мере, для меня – и для Нейта тоже, судя по всему.

Вполне возможно, причина кроется в том, где и с какой техникой мы живем все остальное от подарков время. Если тебе будут дарить айфон каждый месяц, но при этом фильмы ты будешь смотреть на допотопном «Сони» выпуска нулевых, у блендера будет стабильно отваливаться одна из ножек, а замок в комнате то и дело ломаться, лишая тебя даже личного пространства – то подарками «зажраться» не выйдет при всем желании.

Но к тому моменту, как я лишь собираюсь вставить наушник в ухо, Нейт уже восхищенно вопит:

– Звук улет! – и вновь оборачивается к отцу, теперь уже сам хлопнув его по плечу – па, спасибо, это просто нечто!

Решаю, что опробовать свои смогу уже и дома, дабы никого не задерживать. Потому украдкой убираю наушники обратно в чехол, сделав вид, что уже тоже успела лично убедиться в их непревзойденном качестве, и так же восхищенно восклицаю:

– Спасибо большое, пап!

Поднеся уже третий стакан виски ко рту, он стремительно опустошает его. Я в этот момент, закончив свое пирожное, передаю его половину брату. Закончив с алкоголем, папа слегка заносчиво уточняет:

– Так и кто лучший папаша в мире?

И естественно, на этот вопрос у нас с Нейтом есть ответ.

– ТЫ! – Нейт кричит со своего места, потому что пирожное пригвоздило его к стулу, а вот я встаю и, подойдя к отцу, обнимаю его за шею со спины (что, учитывая силу, больше походит на удушающий захват):

– ТЫ!

Казалась бы, сцена, которая должна пробить на слезу даже самого предвзятого зрителя, но мама с Питером оказываются крепкими орешками. Маму понять можно – папа успел достать ее за это время, а еще этот финальный прикол с официантом.. явно был перебором. Питер.. ну Питеру в принципе претит все, что связано с отцом.

Однако, сейчас ему оказывается непосильно даже просто промолчать, потому он ехидно выдает:

– Надо же, не знал, что степень отцовства измеряется в количестве подаренной техники. Я полагал, это все-таки про любовь и воспитание, а не секс с молоденькими и воскресные визиты к детям с бесполезными подарками.

– Питер! – резко одергивает мама. Однако, полагаю, тут не про защиту папы, а про распущенные выражения отчима касательно половой жизни нашего отца. И даже здесь, вероятнее всего, речь не про нашу психику, а про вероятность того, сколько людей вокруг могли его услышать, учитывая, что заканчивал свою речь Питер на повышенных тонах.

Папа, напротив, оказывается этим совершенно невозмутим. Назидательно наставив на отчима указательный палец, точно уличая предателя в измене, он сообщает нам максимально поучительным тоном:

– Вот, дети, наглядный пример того, как загорается срака у человека материально необеспеченного, когда он наблюдает возможности более успешных представителей своего вида.

Питер негодующе фыркает, скрестив руки на груди:

– Деньгами любовь не купить, Райтсон.

О, переход на фамилии. Жара пошла.

– Говорит человек, у которого их никогда не было.

– Ну да, обмытые кровью деньги – это же достижение века!

– Смотрите, смотрите! – папа возбужденно щелкает пальцами, привлекая наше внимание к отчиму, словно к зверю в зоопарке – сейчас взорвется!

И когда Питер действительно уже сотый раз за встречу начинает багроветь от ярости (и становится очевидным, что его срака и правда вот-вот взорвется), папа запрокидывает голову назад и заливисто хохочет, привлекая внимание всех вокруг. Смех у папы очень красивый, а в данный момент непонятно, смеется он над кем-то или с кем-то, потому мама его не одергивает, а тратит свободное время на попытку успокоить Питера и отговорить его от необдуманных действий.

В итоге, разобравшись со счетом, подарками и остатками пирожного, мама уже второй раз за последний час предпринимает попытку ретироваться, встав из-за стола. На этот раз нет объективных причин усадить ее обратно, потому единственное, что нам с Нейтом остается – подняться следом. Папа, судя по всему, уходить никуда не намерен – потому что за пять минут до этого (уже после нравоучений о бедняках и причинно-следственных связях их горящих срак) он заказал целую (а не стаканчатую) порцию виски и еще один стейк.

– Пока, па – Нейт протягивает руку для рукопожатия.

– Пока, плейбой – ухмылка скользит на его губах– когда у тебя там следующий матч?

Мама со недовольным стоном закатывает глаза и чуть наклоняется к нему, чтобы говорить тише:

– Господи, Джек, тебе самому не надоело? Ты каждый чертов раз уточняешь, когда у него матч, но за два года не пришел еще не на один.

– Не передергивай – возмущается он – капитаном Нейт стал только в этом году.

– Но играть начал еще до того, как мы разошлись. Впрочем да, откуда тебе знать – хмыкает – ты и тогда ни разу там не был.

– Началось – закатывает глаза и заговорщицки подмигивает Нейту – в этот раз я точно буду. Давай, когда у тебя там матч, я даже запишу..

В попытке достать свой мобильник, папа едва не опрокидывает пустой стакан, который официант имел не осторожность оставить, и в итоге отказывается от этой идеи, заверив Нейта, что запомнит все на слух. Мама на это лишь отмахивается и возвращается к Питеру, что оттаскивает обратно лишний пятый стул к нужному столу.

Закончив с Нейтом папа, так и не поднимаясь со стула, распахивает руки для объятий со мной. Приходиться изловчиться, чтобы обнять его в положении сидя, когда сама я стою. С трудом, но получается.

– Оторвись по полной, солнышко – желает напоследок.

Я, уже забыв про свою лживую историю, удивленно вскидываю брови:

– Где?

– На дискотеке – подозрительно сощуривается – ну на которую тебя король школы позвал.

– А, да – идиотская улыбка тут же появляется на губах, настолько же естественная, насколько задница у Ким Кардашьян – точно, дискотека.

Если отец и догадался, что я лгу, то по крайней мере не подает вида и за одно это ему уже заготовлено место в раю.

– Так, ну тогда через неделю можно здесь же? – теперь папа говорит уже громче, тем самым показывая, что вновь обращается ко всем четверым – или какое новое место есть? Я за любое, мне плевать.

– Вообще-то – неуверенно встревает Нейт – на Грейс-Стрит открылся топовый ресторанчик.

– «Грэдис»? – уточняет.

Нейт тут же возбужденно кивает, точно послушный щенок:

– Да! Ты уже слышал про него?

Папа, довольно щелкнув пальцами (словно подписав договор со своей стороны), кивает:

– Годно, тогда там. В это же время?

– Лучше часом позже – встревает мама – чтобы меня колотило до конца дня ме́ньшее количество времени.

– О, ну тогда лучше встретиться ближе к полуночи – невозмутимо предлагает отец с таким серьезным лицом, что на мгновение, кажется, мы все верим, что он это взаправду.

Но едва добавляет-

– Видели бы вы свои лица.

–как все становится на свои места.

Как только наши прощания закончены, на сцену выходят мама с Питером. Могу дать сотку, что они бы в принципе никогда не здоровались и не прощались, если бы не публичные места. Здесь же, как выражается мама, «везде глаза» (похоже на бред параноидального шизофреника) и крайне важно зарекомендовать себя достойными людьми.

А достойные люди, имеющие хорошие отношения друг с другом, всегда прощаются, а не уходят по-английски.

Питеру в этот раз оказывается совсем сложно, потому первой подходит мама. Нагнувшись, она едва касается пальцами папиного плеча, сымитировав что-то вроде объятия (которое настолько бегло, что и не разберешь, что они друг друга не касаются), и улыбнувшись ему самой фальшивой (но при этом очень красивой) улыбкой, уступает место Питеру, словно в каком-то аттракционе.

Отчим молча протягивает отцу руку. Тот жмет ее аналогичным приветствию образом, но на сей раз Питеру хватает выдержки, чтобы не вступать в этот затяжной конфликт. Резко одернув руку (на что мама сожмурилась, словно ее неожиданно кольнули иголкой), он выходит с террасы и нам лишь остается поспевать следом за ним.

Папа остается за своим столиком, вольготно раскинувшись на стуле и продолжая самым беззаботным образом проводить свой день…

* * * * *

– …с этой шлюхой! – рычит Питер, едва мы выходим на тротуар – он наслаждается этим, ты не понимаешь?

– Питер, прошу тебя – мама одними глазами озирается по сторонам, но так лихорадочно и быстро, что делай она это торсом, то давно бы потеряла равновесие – это подождет до дома.

– Мы как клоуны, ты разве этого не видишь? Чертовы шуты! Почему, думаешь, он, уже поев и выпив три стакана, опять заказал стейк и целую бутылку? Мы – просто промежуточная развлекательная программа между его делами и встречами со шлюхами! Или шлюхой – раздраженно отмахивается – не знаю, в каком они там у него количестве.

– Питер, хватит – уже более настойчиво требует мать – все это терпит до дома. Обсудим там.

– А обсуждать нечего – сухо замечает он – я..

– Питер.

Мы с Нейтом идем по обе стороны от них (Я-мама-Питер-Нейт), но искусно изображаем великих слепых и глухих. Если честно, есть что-то логичное в словах Питера про шлюху (в том плане, что папа кого-то ждет после, раз снова все заказал), но в отличии от отчима, я не вижу в этом ничего оскорбительного.

Он ведь не выпроводил нас, потому что его гость/ья подошел? Он сидел с нами, пока мы сами не ушли – а дальше, пусть делает, что хочет. Почему это так задевает Питера и причем здесь «развлекательная программа» – мне искренне непонятно.

Понятно лишь одно.

Что, вернувшись домой, мы вновь каждый попадем в свои личные девять кругов Ада, которые всю неделю будут погружать нас во все новые глубины отчаяния, все глубже и глубже, пока не настанет день следующей встречи, обнулив счетчики и приготовив нас к новому забегу.

Глава 2

Дверь дома открыта, как и всегда, когда внутри кто-то есть. В этот раз это Нара, которую оставили присмотреть за Эби на время нашего отсутствия. Впрочем, по вполне логичной причине – им обоим совершенно нечего делать на этой встрече. Нара – дочка Питера от первого брака, а Эби – их с мамой общий ребенок. Так или иначе, даже если присутствие Питера можно притянуть за уши (отчим детей, пришедший за встречу вместе с их матерью), то этих двоих при всем желании (которого ни у кого нет) не впихнешь.

Хотя, как мне кажется, это лишь очень хороший предлог оставлять Нару дома. Потому как Эби вряд ли бы кому мешала, а вот у Нары характер еще тот. Мы как при первом знакомстве не смогли найти общий язык, так уже два года стараемся избегать компании друг друга, иначе это неизбежно перерастает в ссору.

Нара готова вспыхнуть на пустом месте, может сама зачем-то затеять скандал из ничего, может зацепить просто, чтобы развлечься. А уж если ее разозлить – то она загорается, точно пламя, рожденное на пепелище тысячи книг. В этом и кроется опасность – стоит поместить папу, вечно цепляющегося к Питеру, и Нару, дочь второго, в одно помещение – как неизбежно жди взрыва. Может, отчасти такая агрессивность Нары и связана с ее бывшей зависимостью, которая, как известно, нехило влияет на нервную систему.

Папа не зря, пытаясь задеть Питера, заметил про наркодиспансер. Нара и правда там лежала после передоза, который едва не стоил ей жизни. Было это уже при нас, почти сразу после рождения Эби, когда забот был полон рот с ребенком и без нее, а самой Наре едва исполнилось 16. Думаю, такого поворота не ожидал никто, хотя стоило заподозрить, что что-то не так с человеком, который стал практически всегда отказываться есть, при нормированных часах сна ходить с огромными мешками под глазами, еще больше раздражаться и в целом вести себя достаточно странно и замкнуто даже для такой, как Нара.

Может быть, о чем-то подозревал Нейт. В отличии от меня, он смог найти с Нарой общий язык. Быть может, на той теме, что они ровесники (хоть в 16 лет разница в год и разницей-то не считается), а быть может оттого, что Нейт ее одноклассник и капитан баскетбольной команды, а Наре, мулатке и оттого постоянному предмету язвительных шуточек, было выгодно иметь под боком сводного братца, который навешает люлей любому, кто в очередной раз напишет на ее шкафчике какие-то оскорбительные шуточки по типу «человек+обезьяна=Нара Вудли».

Толерантная Америка.

Быть может, толерантной она стала уже в частных лицеях, или хотя бы престижных школах – но в обычных районных заведениях Чикаго она все еще ничем не отличается от большинства стран второго мира.

– Мы дома – повышенным голосом сообщает Питер, едва переступает порог – Нара?

Мы заходим следом. По пути до дома Питер так и не успокоился, а значит это одно – «серьезный разговор». Когда они с мамой закроют двери гостиной и примутся обсуждать все назревшие в их жизни проблемы. Я бы сказала, что при таком деспотичном, в бытовом плане, тиране, как Питер, маме жутко не повезло – но, справедливости ради, мама выходит каждый раз после таких разговоров веселая и, будто еще сильнее помолодевшая.

Она любит разъяснять отчиму, почему он не прав, любит обмусолить все аргументы за свою точку зрения, любит строить из себя обиженную даму в беде, с театральной небрежностью поднося ладонь ко рту с легким всхлипом всякий раз, когда Питер, как ей кажется, в своем запале переходит всякие допустимые границы. Один раз, например, она так сделала, когда отчим вменил ей, что из-за постоянного транжирства их общих денег на ее косметические процедуры, им теперь не хватает на оплату коммунальных услуг и маме следовало бы в следующем месяце поумерить свой бьюти-аппетит.

Я бы не сказала, что Питер совсем нищий, но по сравнению с папой – с которым мама жила перед этим больше 15 лет, не зная слова «нет» и ограничений по кредитке – конечно, несколько беднее. У «совсем нищих» нет телевизоров и блендеров, а у тех, кто «несколько беднее» они есть, только старых моделей и с отваливающимися частями.

– Нара? – повторяет он, снимая ботинки.

Наконец, слышится гулкий грохот, напоминающий больше стадо бизонов. Это моя сводная сестренка спускается со второго этажа. Когда она появляется в прихожей, ее кудрявые волосы, как всегда, распущены (однако, сейчас этим больше напоминая какой-то нераспутанный клубок ниток), апатичный взгляд скользит по каждому из нас с таким выражением, словно она надеялась кого-то не досчитаться. Потерялся по дороге, сбила машина – что угодно, лишь бы народу поменьше.

После тяжело вздыхает, поняв, что все на месте. Облокачивается о косяк, из-за чего ее огромная футболка чуть задирается. Еще одна привычка Нары – дома она всегда ходит только в огромных футболках. Они могут походить на платья, а могут на мини юбки, но они никогда не обтягивают, и в целом, это похоже на то, что она вечно обмотана полотенцем или донашивает вещи старшего брата.

Тапочек на ногах нет, потому я могу видеть ее обгрызенные ногти. Такие же и на руках, она не стесняется своей вредной привычки (ни одной из них). Но при всей этой внешней небрежности, от нее всегда приятно пахнет, и она достаточно симпатичная, даже когда не старается над этим.

Просто.. мама называет это стилем «хиппи», Нейт «кэжуал», а Питер отмахивается и отказывается разговаривать на тему внешнего вида своей дочери хоть в стенах дома, хоть за их пределами.

– Как Эби? – уточняет мама, грациозно скинув босоножки и, едва касаясь пола, точно волшебная фея, подойдя к падчерице – не было проблем?

– Нет – скучающе отвечает та, толком не раскрывая глаз, точно ее только что выдернули из кровати – спала почти все время.

Остается лишь надеяться, что она говорит об Эби, а не о себе.

– Ты ее кормила?

– Она не кричала. Вас не было меньше часа! – вплескивает, наконец, руками – можно подумать, неделю с ней сидела. Иди сама смотри.

– Нара – одергивает Питер – я сейчас не в том настроении и если не хочешь огрестись за чужие грехи, то лучше держи рот на замке.

– Как страшно – фыркнув, закатывает глаза.

– Не хочешь узнать, как прошла наша встреча? – все еще пытается вернуть разговор в мирное русло мама (что с Нарой невозможно в принципе).

– А смысл? – жмет плечами – ответ я знаю. Дерьмово, как и всегда, потому что твой бывший муженек то еще дерьмо.

Я жду, что Питер теперь уже вконец взбеситься, но это заключение, судя по всему, напротив ему точно бальзам на душу. Мама тоже не спешит ее поправлять за грубость, потому что общая суть ее устраивает. Нейту как-то по барабану и остаюсь только я, но зная склочный характер Нары – мне совсем не хочется прокатиться на хренах в безуспешной попытке отстоять честь отца.

В итоге Питер с мамой уходят в гостиную (как я и ожидала), с шумом закрыв за собой дверь. Нейт, выудив из кармана папин подарок, гордо демонстрирует его Наре. У той впервые за этот день просыпается интерес и, изъяв наушники, она присвистывает, оценивающе их разглядывая:

– Улетная тема.

– Их нам, кстати, подарил дерьмовый бывший муженек нашей мамы – не могу удержаться, наблюдая это лицемерие.

Зная Нейта, он даст Наре еще и походить с этими наушниками, и она еще будет ими даже пользоваться больше, чем он. Притом, что заплатил за них наш отец, которого она при каждом удобном случае костерит.

Нара, вдевая один наушник в ухо, переводит на меня бесстрастный взгляд:

– Ты давно с зелеными волосами не ходила? – злорадная усмешка – или, наоборот, понравилось?

А, ну да. В нашу предыдущую ссору Нара подмешала в банку с моим шампунем красящий пигмент (на удивление стойкий) и я ходила с грязно-болотным (не ярко-зеленым, как на красивых фотографиях) цветом волос еще около недели, всячески стараясь заплетать волосы в косы, хвосты или прятать в капюшонах толстовок, что стали моим вынужденным атрибутом одежды на тот отрезок времени.

– Просто уточнила – тихо добавляю, опустив взгляд, и спешно ретируюсь в свою комнату на втором этаже.

Всю мою воинственность, как ветром сдуло, стоило только представить, что через эти адские унижения с цветом волос придется пройти снова. Хотя, Нара достаточно изобретательна – вряд ли стала бы повторятся. Скорее всего, придумала бы что-то новое и еще более худшее.

Порой создается такое ощущение, что из нас троих я самая младшая (причем с большой разницей) и старшие брат с сестрой постоянно меня тюкают, едва родители отворачиваются.

Не знаю, в какой момент Нейт с Нарой успели так сдружиться, но мы с ним точно никогда не были в таких близких отношениях. В детстве, когда мама еще занималась нами больше, чем собственным отражением в зеркале (а началось это у нее больше трех лет назад, когда мне едва исполнилось 14, а Нейту 13 лет) – мы часто проводили время вместе. Были не друзьями, но хотя бы не задирали друг друга. Могли вместе сыграть в гольф за домом (да, у папы пентхаус был не в пример дому Питера), волейбол или баскетбол. Могли устроить прятки, и сами же потеряться, ища друг друга. Могли устроить войну с водяными пистолетами.

Но все это было стараниями мамы, потому что всякий раз, когда возникала ссора (у детей это неизбежно, а у подростков тем более), она журила нас и напоминала, что брат и сестра всегда должны быть вместе и горой друг за друга, кто бы что не думал и как бы на кого не злился.

Об этом легко помнить, когда тебе всегда напоминают и закрепляют эффект каким-то поощрением, точно дрессированных собак.

Но как раз, когда мы только стали входить в подростковый период – когда Нейт впервые узнал о порнухе, а я о косметике – мама узнала о старении и всем, что может его предотвратить.

Нейт стал все больше задираться, пытаясь в школе среди своих друзей выставиться за мой счет. И у него это отлично получалось – ведь над зубрилой легко стебаться, даже если ты ее брат. Перестала существовать мама, которая в такие моменты журила и призывала не допускать, и уж тем более не создавать самим, подобных ситуаций. А отцу было откровенно все равно (в те последние полгода до их с матерью расхода, он все реже появлялся в стенах дома). Тогда, за неимением заступника, я стала давать отпор сама в том единственном, чем умела– перестала помогать Нейту с учебой, перестала давать ему списывать и он скатился на одни D⁵ в считанные недели.

Естественно, когда пытаетесь насолить друг другу в школе, это переносится и домой. А когда вы систематически только и живете тем, как бы побольше насолить другому – о каких сестринских/братских узах может идти речь?

Потом, в течении того года, когда маму бросил отец и она еще не успела познакомиться с Питером, нами вновь занялись. Мама привела в порядок поведение Нейта относительно меня (в ход шло и изъятия мобильника, и интернета, и даже общения с друзьями, вследствие чего брат пытался сбежать из дома, но это не принесло особых успехов). После чего проделала такую же работу со мной относительно него – как бы это странно не звучало, но она убедила вновь давать ему списывать, чтобы оценки брата улучшились (из-за них он долгое время и не мог стать капитаном баскетбольной команды – да, как бы нелогично это не звучало).

Естественно, поскольку ее работа над нами постоянно мешалась с работой над собой любимой – закреплением результатов никто не занимался. Потому мы, вроде, перестали открыто враждовать и в принципе могли адекватно общаться, но до друзей было далеко.

Когда же они с Питером поженились и съехались мы, казалось, напротив должны были сплотиться, как никогда, против долбанутого отчима – но тут нарисовалась Нара. Каким-то образом Нейт в считанные сроки с ней сдружился на почве общих интересов в музыке или фильмах (ужастиках), которые они постоянно смотрели в гостиной (когда телевизор не был занят криминальными новостями Питера), и естественно до сплочения со мной «против всех» ему уже не было никакого дела.

У него появился другой «союзник».

Перед тем, как закрыться у себя в комнате – заглядываю в детскую Эби. Младшая сестра лежит в колыбельке. Нагнувшись, вижу, что она действительно спит. Поправив одеяло, теперь уже захожу в противоположную ей комнату (когда Эби только родилась – ее люлька была в спальне родителей на первом этаже, так что ее крики не были для меня адовым воем через стенку).

Закрываю дверь, снимаю джинсы и футболку, после чего натягиваю домашние шорты и майку. Волосы собираю в хвост, после чего поворачиваюсь лицом к зеркалу. Большому, в пол, зеркалу, встроенному в шкаф-купе.

Улыбнувшись, машу отражению рукой в привычном с детства жесте:

– Привет, Кевин!

После чего подхожу к зеркалу и несколько раз дышу на него, создав эффект запотевания на небольшой части зеркальной поверхности.

Отойдя на пару шагов, жду.

Наконец, на запотевшей части начинают прорисовываться буквы, точно кто-то старательно и кропотливо выводит их по зеркалу своим пальцем, пока они не складываются в корявое:

«привет».

Глава 3

Питер захлопывает дверцу гостиной с таким грохотом, что Гвен кажется, будь у них кипа сервизов на «лучший случай», как у его родителей – они бы все посыпались на пол и разлетелись на кучу маленьких осколков.

Она понимает причину гнева супруга. Во-первых, его довел Джек, он это умеет. О, господь свидетель, в этом Райтсону нет равных. Во-вторых, Питер не смог вовремя высказаться на улице, из-за чего, вопреки логике, не остывал, а злился еще больше, мысленно накручивая себя до крайней точки. Но сдержался он не только ради Гвен, хоть ей и не единожды пришлось призывать его к порядку. Нет, Гвен понимала, что Питеру так же крайне важно мнение окружающих. Кому охота слыть неблагополучной семьей с вечными склоками и скандалами? Всем хорошо известно, что случается с такими семьями.

На них, помимо общественного порицания, вешают всех собак, если вдруг что. Пройдут пьяные и разбрасают бутылки – так это Смиты виноваты, потому что они вечно ссорятся, а потом мирятся за алкашкой. Наверняка, их друзья или они сами. И не доказать обратного, даже если их дома не было в то время. Или, например, у ребенка проблемы с учебой. Как отнесется к этому дирекция школы, если речь пойдет о такой идеальной семье, как Вудли? С пониманием. Потому что Вудли на хорошем счету, Вудли прилежная и благополучная семья, а эти оценки, видимо, просто временное недоразумение. Как в этом случае отнеслись бы к абстрактным Смитам? «О, ну это понятно. Они вечно пьют, дерутся, ссорятся и еще бог весть что. Их давно пора поставить на учет, а лучше забрать детей. Знаете, что я думаю? Таким, как они, не место в нашей школе. Оценки, при таком положении дел в семье – только начало. Начало будущей шпаны, если не криминального элемента».

Ситуация одна и та же – плохие отметки у ребенка.

А вот отношение, как и итоговое разрешение – разнятся, как земля и небо. А из-за чего? Из-за одного только общественного мнения. Из-за зарекомендованного статуса, из-за вежливых улыбок, смеха детей и объятий с бывшим мужем, которого по хорошему стоило бы вместо этого пару раз огреть сумкой, а после влепить звонкую пощечину.

Те глупцы, кто пренебрегают общественным мнением.

Зачастую оно имеет ключевое значение, и Питер, хвала небесам, это понимает. Именно поэтому Гвен сошлась с ним, невзирая на разительную материальную пропасть между ним и Джеком. Не сказать, что у нее был выбор, поскольку на момент знакомства с Питером, они с Джеком уже год как расстались. Гвен предпочитала именно эту формулировку, означающую обоюдное взвешенное решение. От одного определения «брошенка» ее бросало в холод, так как бросают женщин нелепых, глупых, стервозных или …старых. А она не причисляет себя ни к одной из этих групп.

Питер встает у окна, уперев руки в боки, со слишком заинтересованным видом разглядывая дуб, лишь на ствол которого открывается вид именно с этого ракурса. Гвен видит, как раздуваются его ноздри, потому подходит не спеша и очень аккуратно, лишь подушечками пальцев, касается его широкого, массивного плеча.

Супруг реагирует мгновенно. Нет, он не взрывается криком, как начинал свою тираду на улицу, он не одергивается или не разворачивается резко с тем, чтобы испепелить ее взглядом. Нет, продолжив смотреть на ствол дуба, он сухо замечает:

– Джек превзошел сегодня сам себя. Перешел все границы.

– Знаю, милый – лилейным голоском соглашается Гвен – он всегда ведет себя, как ублюдок. Это такой тип мужчин, и чем громче он гавкает – чем жальче кажется. Зато с каким достоинством ты игнорировал его реплики.. Вот оно – настоящая уверенность, настоящее благородство, истинное самообладание. В сравнении с тобой он был просто смешон..

Гвен продолжает распалятся, пока хватает дыхания, потому что прекрасно знает, как важно в такие моменты соглашаться с мужем, нахваливать его, даже если пришел он не «со щитом», а «на щите». Какая разница, что она говорит – главное остается за действиями, а как бы Питер не распалялся почти каждый раз, они продолжают делать так, как удобнее ей.

– Я не договорил – неожиданно перебивает он, не давая жене втянуть воздух для начала следующей тирады – он перешел сегодня все границы. Измывался, словно платит нам за эти унижения. И знаешь, я заметил одну занимательную деталь – на меня он тратил времени существенно больше, чем на своих детей.

Питер медленно, лениво оборачивается к Гвен. Если бы он не снял ботинки в прихожей, то можно было бы сказать, что он повернулся «на каблуках»:

– Хотя именно ради этого затеваются все встречи. Я не могу понять одного – если он хочет общаться с детьми, почему мы должны туда ходить? Ему нужны дети – пусть дети и ходят.

Гвен театрально вздыхает таким образом, словно это ее предпоследний вздох и сейчас она скажет что-то невероятно важное, страдая в предсмертных конвульсиях, после чего отправится прямиком к богу:

– Питер, милый, мы же уже обсуждали, что..

– Нет, это бред сивой кобылы – взвивается супруг с пол-оборота – что за нелепица про опасность?

– Ты же знаешь его – теперь она обиженно кривит рот в той манере, которую ее старшая дочь за глаза называет «переход за всякие допустимые границы» – я не могу позволить детям оставаться с ним наедине, он опасен, он..

– Ты вообще слышишь себя? – хмурится Питер – для кого он опасен? Для родных детей? Это не секрет, что твой бывший больной ублюдок, построивший себе бизнес на костях, но как по мне – «деловые партнеры» и его собственные дети это совершенно разные вещи, нет? Что-то за все два года я еще ни разу не наблюдал у него тяги к насилию по отношению к ним. Черт, да он даже голос ни на одного из них ни разу не повысил! Знаешь, не хочу показаться грубым..

– И не кажись! – мягко перебивает его Гвен, едва не взвизгнув в своей спешке – незачем нам ссориться из-за такого дерьма, как Дж..

– ..но мне кажется – продолжает Питер – что весь этот цирк с пикниками всей семьей нужен только тебе! И не потому что ты боишься за детей! А потому что ты боишься, что они перекинуться к нему! Дорогие подарки, никаких запретов! Идеальный папочка, а ты ведь так хочешь, чтобы они его ненавидели, как и ты!

– Да как ты смеешь! – хмурится Гвен – от кого, от кого, но от тебя..

– И я тебя не виню – вернувшись в свою невозмутимую, рассудительную манеру, продолжает ее муж – это чертовски несправедливо, что этот ублюдок, совершенно не вкладываясь в воспитание детей, окажется их фаворитом только потому, что раз в неделю дарит дорогие подарки и не делает запретов лишь оттого, что ни ему разгребать потом последствия. В этом я тебя полностью понимаю и даже поддерживаю! Ей-богу, Гвен, я на твоей стороне. Ходи туда, сколько хочешь! Но почему я должен терпеть это в той же мере? Более того – я всякий раз являюсь козлом отпущения!

– Это ради детей!

– Бред собачий! – цедит – но я готов был на это идти, терпеть все это.. Но после сегодняшнего! Он стер всякие границы! Он откровенно флиртует с тобой, силясь мне что-то доказать, донимает меня по поводу и без! Он оскорбляет меня, унижает и топчет, а я притом не могу ничего ему ответить лишь потому, что не умею посылать на хер с дружелюбной улыбкой на лице!

К концу Питер уже срывается на крик, потому Гвен все же сдает на время свои позиции «обиженной и глубоко оскорбленной» и теперь уже складывает обе своих ладони у него на плече, сверху умостив и подбородок:

– Я понимаю, милый, но..

Но уже второй раз, впервые на памяти Гвен, Питер вновь ее перебивает:

– Нет, ты не понимаешь. Потому что тебя он задел всего один раз, когда дали пирожное – и ты тут же засобиралась домой. А я терплю это всю встречу. И зачем? Какой смысл?! Я прихожу поработать туда его личным клоуном? Мне уже начинает казаться, что он не пропускает ни одной встречи лишь оттого, что дождаться не может поиграть со мной, а не с детьми!

– Но ты понимаешь, дорогой, что без тебя я перед ним абсолютно бессильна..

– В чем бессильна? – не ведется Питер – даже если он такой больной ублюдок, который в любой момент может беспричинно напасть на своего ребенка, а ты хрупкая женщина, которая без мужчины не сможет его остановить..

– Именно! – с жаром соглашается Гвен – все именно так! Посмотри на меня, ну какой из меня барьер, я вешу..

– ..то на этот случай – продолжает – вы, на минуточку, всякий раз встречаетесь в общественном месте! И не просто в парке, а в ресторанах, где в обязательном порядке есть охрана на такие вот случаи, которая выведет его, едва он просто начнет брызгать слюной! И без моей помощи!

– Ты несправедлив, Питер – Гвен вновь сжимает губы – я отношусь к Наре, как родной, я люблю эту девочку всем сердцем и полагала, что твои чувства к Джейзи и Нейту..

Не дослушав, Питер лишь кривится и отмахивается, как бы говоря «начинается».

– ..полагала, что они такие же. Но теперь ты говоришь мне «иди, детка, разбирайся со своим бывшим и детьми сама, зачем мне вообще туда идти, если это не мой муж и даже не мои дети»! Так? А ведь я никогда не делила проблемы детей на «моих и твою».

– Дело не том, что они не мои – повторяет Питер, совершенно не собираясь перепрыгивать на другую тему, угодливо подостланной Гвен, будто ковер, который после тут же выдернут у него из-под ног – а в том, что это бессмысленно. Терпеть эти унижения, которые с каждым разом становятся все круче и теперь дошли до того, что я слышал сегодня. Все это – бессмысленно. Играй в этот театр теней, если хочешь – но я больше не пойду ни на одну встречу. Без проблем – я могу списываться с тобой, узнавать об обстановке и весь этот час быть на связи. Но присутствовать очно – нет.

– Питер! – с губ Гвен слетает всклик, больше похожий на крайнее изумление. Она в самом деле не может поверить, что муж действительно только что бросил ее одну в этой сложнейшей ситуации, плюс ко всему прочему еще и обесценив саму ее суть.

Но Питер молчит, ожидая продолжения. Не спешит вновь начинать первым, едва услышав слово.

– Это.. это невероятно! – теперь в голосе прибавляется негодования и недовольство, а руки принимаются отыгрывать такую свистопляску, словно Гвен накладывает какое-то заклинание волшебной палочкой (но при том даже сейчас каждое движение выполняется изящно и грациозно, словно в постановке какого-то театра) – я.. не верю, что ты это сказал!

– Да, я это сказал – ровным тоном соглашается Питер – и я своего решения не изменю. Я давно об этом думал, но сегодня, видит бог, была последняя капля, Гвен. Последняя капля в чертовом сосуде моего уничижения!

Гвен вновь возмущенно всплескивает руками:

–Что ж, ладно, если ты не позволяешь мне чувствовать себя в безопасности за твоей спиной, то тогда я хочу ощущать безопасность хотя бы за стенами своего дома. Пускай Джек приходит сюда.

– О, Гвен! – раздраженно фыркает Питер – мы это уже давно обсудили! Этого ублюдка не будет на пороге моего дома! Еще не хватало, чтобы меня поливали дерьмом, отпивая моего же чая из моей же кружки! А еще лучше – понося дерьмом и чай, и кружку, и диван, на который он усядется! Нет.

– Но Питер..

– Я сказал нет, Гвен – и его холодный, решительный тон заставляет ее, наконец-таки, умолкнуть.

Гвен понимает, что ее битва проиграна еще раньше, чем муж, с гордо выпрямленными плечами, покидает гостиную, насвистывая себе что-то под нос. Совершенно растерянная, она садится на бортик кресла, обеспокоенно глядя себе под ноги.

Что ей теперь делать?

Она никогда бы не осмелилась сказать Питеру истинную причину своих опасений относительно Джека. И в отличии от той ерунды про насилие, правда обладает существенными основаниями для страха. Основаниями, что кроются у нее чуть выше плеча, на спине, на голенях и шее.. и которые она объяснила Питеру «последствиями автокатастрофы», в которую она на деле никогда в жизни не попадала.

И быть может, даже при всех этих аспектах, она бы все же когда-нибудь сказала Питеру правду, если бы не была уверена, что как только он ее услышит – все будет кончено.

И с ней, и с детьми. Она не может предугадать, как ее муж отреагирует на это, но точно не положительно. Сначала будет шок.. а потом действия.

И одному богу известно, на кого они будут направлены.

Нет, она не может сказать правду. Об одной мысли о том, чтобы пойти на встречу с Джеком без Питера ей и вовсе становится дурно. Но так же она и не может отпустить детей к Джеку одних, сколько бы Питер не распалялся на счет охраны в ресторанах и кафе.

Если дело дойдет до того, чего опасается Гвен – то от охраны проку будет не больше, чем от телевизора без пульта.

Погрузившись глубоко в свои мысли, женщина кренится и едва не падает с бортика кресла. Содрогнувшись и вернув себе равновесие, Гвен неосознанно касается плеча в том месте, где покоится уродливый, внушительной величины, шрам, который со временем уже побелел, превратившись в толстую белую нить под кожей.

Глава 4

Нейт наблюдает, как его старшая сестра спешно взвивается по лестнице, стараясь настолько быстро перебирать ногами, что запинается на предпоследней ступеньке и едва кубарем не катиться вниз. В какой-то момент Нейту кажется, что этого курьеза уже не избежать, но Джейзи успевает схватиться за перила и даже не падает на колени. Ее лишь немного кренит, будто бы она потеряла равновесие, не больше.

Мгновение – и она исчезает на площадке второго этажа.

Нара, так же проследив за ее спешным ретированием после упоминания о зеленых волосах, хмыкает:

– Порой она меня так бесит.

Лениво поправляет свои кудрявые волосы, правую ногу сгибает в колене, уперевшись ею в стену позади.

– Да ладно тебе – жмет плечами Нейт.

– Нет, правда – она переводит на него апатичный взгляд, не принуждающий принимать ничью сторону. Что бы Джейзи не думала о ней (а Нейт знает, что их недобрые чувства взаимны), но Нара никогда не пыталась выстроить в их семье коалицию против его старшей сестры. Ее выходки никогда не были продуманного характера и не несли в себе какой-то определенной цели.

Просто Нара импульсивна. Ее легко разозлить и так же легко вынудить на какой-то неожиданных поступок, как та выходка с шампунем Джейзи. Она не злопамятна, и не несет в себе гнев долгое время, совсем нет. Просто иной раз ее очень легко подбить на его разгорание, точно спичкой, брошенной в кипу сухих листьев.

Нара никогда не настраивала Нейта против Джейзи и не пыталась подбивать его на поддержания ее мнения. Вот и сейчас, она лишь бесстрастно жмет плечами, продолжая:

– Бывает, она чертовски раздражает. Как сейчас. Вся такая правильная, точно ссыт диором, а ее дерьмо источает аромат роз.

– Она не такая – отмахивается Нейт, так же не выявляя особого энтузиазма – ты же знаешь. Просто заступается за отца.

– Вы вроде от одного отца – она вытаскивает вдетый в ухо наушник, так и не проверив его на качество звука – так почему у тебя так крышу не срывает?

– Ты знаешь почему. Папа один из немногих, с кем Джейзи удается общаться. Отчасти, потому что у него нет выбора и он наш отец. Может, ее греет мысль, что он выбивает себе время с нами каждую неделю, и она принимает это сугубо на свой счет. Будь ее круг общения.. пошире, что ли – и ее бы быстро отпустило.

– Да, быть задротом хреново – равнодушно соглашается Нара, словно говоря о погоде на завтра – но хуже этого может быть только то, что она делает в школе.

– Слушай, мне на все это насрать – вздыхает Нейт – или у нас тут кружок имени моей сестры? Лучше вдень обратно – он ловко выхватывает оба наушника из руки Нары и один из них вдевает ей обратно в ухо – и давай, подожди..

Он достает свой телефон, соединяя его с аирподсами:

– Сейчас покажу, как они звучат. Сразу понимаешь, почему у эпл такой ценник.

– Просто понты – жмет плечами Нара – в жизни бы не потратила столько денег за лейбл. Ну если за бесплатно – то конечно крутяк.

Вскинув бровь, добавляет:

– Папаша у вас конечно дерьмо, но хотя бы подгоны клевые делает. Мой такое же дерьмо, только еще и без денег.

Хотя бы по этой причине (которая неизвестна Джейзи), Нейт никогда не злится на Нару за грубые изречения по поводу их отца. Потому что он многократно слышал, как она так же рассуждает и о своем собственном. И вообще обо всех.

У Нары нет любимчиков. Есть просто те, о ком она забывает вспомнить.

– Если так посудить вообще – хмыкает, вновь вынув наушник и отдав его Нейту – то мой даже говенее будет.

Развернувшись, идет на кухню, небрежно поманив его рукой за собой. Открывает холодильник, достает бутылку молока:

– Чего стоит только одно то, как этот кретин заложил меня в ту тюрьму для шизанутых. Пусть не думает, что я когда-нибудь это забуду.

Нейт еще давно принял касательно этой темы нейтральную сторону. Сначала он придерживался мнения, что Наре и правда нужна была помощь, о чем говорил ей. Но едва стоило понять, что это позиция может стоить ему хороших отношений с Нарой – как он разом от нее отрекся. Не переобулся, нет. Просто оказался где-то в середине, в роли молчаливого слушателя.

– Но даже если так – ставит молоко обратно, после чего накланяется и достает из шкафчика пачку с хлопьями – он хотя бы не бросал мою мать ради малолетней.

Пошел уже какой-то, никому не нужный, сравнительный анализ их отцов. Но Нейт не спешит ее обрывать, боясь нарваться на проблемы. Лучше дослушать и спокойно предложить новую тему.

– Она сама от него ушла – усмехается – но не бросал же! Впрочем, мне насрать.

Вот в это он уже верит.

Едва хлопья оказываются в пиалке с молоком, Нара выбирает самую большую ложку и, сев прямо на стойку, начинает есть, продолжая говорить с набитым ртом, из-за чего капли молока то тут то там стекают из уголков ее рта:

– Еще что-нибудь подарил?

– М? – потеряв нить разговора, Нейт не сразу врубается.

– Отец.

– А, нет. Наушники.

– Учитывая количество его бабла, мог бы и еще что-нибудь подогнать. Хотя бы просто баксы.

– Ты же знаешь, что случалось, когда он давал просто деньги.

– Ну да – кивает Нара – дерьмово. Если бы у меня мамаша попыталась забрать деньги, подаренные отцом, на какие-то пресловутые потребности семьи, я бы ей морду расцарапала, а после волосы повыдирала. И еще бы ее бабло в качестве морального возмещения забрала. А вы как тюфяки какие-то.

Поначалу, когда Нара делилась этими мыслями – Нейт всерьез полагал, что она шутит. Подначивает его, проверяет. Так как звучало это совершенно дико. Но потом понял, что просто Нара воспитывалась совсем в других условиях. Где если предки наказывают домашним арестом, ты не продумываешь, как бы ночью, когда они заснут, выбраться по-тихому из окна (по возвращению к тому же не отхватив люлей) – а отпихиваешь мать в сторону, отцу даешь в глаз и спокойно проносишься мимо, куда и собирался. Где предков вполне можно послать на три буквы, учителя унизить перед всем классом, а с одноклассницей подраться на перемене за какую-нибудь обидную реплику в твой адрес, а не пойти с официальной жалобой к директору.

Это и объяснимо. Насколько Нейт понял, Питер всегда работал, а из-за отсутствия женщины в семье (до появления их матери), Нара росла, как сорняк в огороде. Ею никогда не занимался, и воспитывалась она телевизором и улицей, как бы пафосно это не звучало. Так что не удивительно, что попалась с наркотой в 16.

Именно попалась. В отличии от всех остальных, всё еще пребывающих в неведении, Нейту известно, что употреблять Нара начала с 13-ти, как сама рассказала. Ей предложил попробовать ее слишком взрослый друг, и понеслась жара.

Может, именно это Нейта в ней и зацепило. Какое-то бунтарство, граничащее с безумием. Поступки, на которые ему самому никогда не хватало ни отваги, ни даже воображения. Свобода в полном ее определении. Секс, наркотики и рок-н-ролл.

Что же в этом случае могло привлечь Нару в Нейте? Вероятнее всего, его покорность. Как блеющая овечка, он всегда таскался следом, во всем соглашался или просто молчал, всегда был готов выслушать, втащить любому, кто ее оскорбит в школе и, самое главное – никогда ее не сдавал отцу.

Съев лишь половину из той мешанины, что сделала, Нара встает и бросает остатки в мойку вместе с пиалкой и ложкой. После чего оборачивается к Нейту:

– Сегодня у Шерилов туса, погнали?

– Мать не в настроении. Вряд ли пустит.

Нара ожидаемо закатывает глаза:

– А кто говорил о разрешении?

– Не, сори. Завтра в школу.

– Не будь своей сестричкой. У-у, зануда – принимается дразниться – давай, погнали.

– Не сегодня. Давай на неделе, если что?

Фыркает:

– Короче, я все равно пойду. Ты как хочешь.

Нейт недовольно вздыхает. С одной стороны, ему не нравится это, с другой – он прекрасно понимает, что ничего сделать не сможет. Общаться с Нарой – это как пытаться приручить дикую пантеру. Она подойдет к тебе и даже даст погладить, если того сама захочет. Но когда решит убежать обратно – ты не сможешь ее удержать, как бы ни старался. И останется только ждать, когда она вернется вновь и гадать, случится ли это вообще.

И это тоже, как бы по-мазохистки не звучало, его притягивает.

– Может, пока тогда глянем какой-нибудь фильм?

– Есть идея получше – проскользнув мимо, точно тень, она зовет его следом – погнали. Есть одна тема.

Впрочем, Нейт уже подозревает, что это за «тема». Когда Нара говорит таким возбужденным голосом, а в ее походке появляется что-то настороженное и пружинистое – речь всегда идет об одном и том же.

Однако, он все равно следует за ней. Комната Нары, в отличии от их с Джейзи и Эби комнат, находится на первом этаже. Она была тут еще до того, как мама с Питером съехались. Едва Нейт переступает ее порог, как вновь оказывается в каком-то параллельном мире.

Куча постеров с подростковыми кумирами – соседствуют с различными специфическими певцами, типо Мерлина Мэнсона. Кровать, как всегда, расправлена – подушки валяются на полу вместе с кучей одежды, непонятно, грязной или чистой. На спинке стула тоже какие-то тряпки, жалюзи на окне, как всегда, опущены.

Нара тут же закрывает дверь и щелкает замком, после чего подходит к угловой тумбе. Открывает нижний шкафчик и долго шарится там среди мусора, который, подозревает Нейт, нарочно там и устроила на тот случай, чтобы никто «случайно» не наткнулся на ее секрет.

После чего с крайне самодовольным видом достает пакетик с белым порошком.

– Я только одну полоску – предупреждает Нейт.

Слишком хорошо помнит, как сильно Нара палилась, нюхая сутками, и не хочет повторить ее судьбу. Уж его-то будет вычислить проще простого, а в ту дурку у него попасть нет никакого желания.

– Слабак – задиристо хмыкает, уже вынув «разделительную» банкноту и приступив к делу.

Да, Питеру, наверное, даже в страшном сне не снилось, что его дочь, едва выйдя из диспансера, тут же взялась за старое. Он все еще пребывал в святом неведении, полагая, что «выбил» эту дурь из нее раз и навсегда.

Первые месяца он даже ежедневно обшаривал ее комнату, не подозревая, сколь изобретательны могут быть подростки, когда дело доходит до важных нычек.

Наконец, Нейт подходит к столу, когда Нара втягивает свою полоску. Взяв скрученную банкноту – Нейт склоняется и проделывает то же самое с отведенной ему. Нейту нравится действие наркоты на его организм, но только в малых дозах. Он не понимает кайфа от полной отключки, где ты даже не помнишь, что делал и где был. Какой кайф в этом? С таким же успехом можно просто заснуть – останется такой же пробел в памяти на эти часы.

– Я все, пас – повторяет, сев на кровать, когда Нара вновь высыпает порошка на стол.

– А я нет – невозмутимо сообщает, пару раз шмыгнув носом.

Собрав новые две полосы в одного, она с хитрой улыбкой поворачивается к Нейту:

– У твоей матери с моим отцом, кажется, очередные разборки в гостиной.

– Ага, типо того – кивает Нейт, помня, как хлопнула дверь за ними.

– Джейзи наверняка сейчас плачется наверху, как несправедлив к ней мир.. – еще один шаг к нему навстречу.

– Возможно.

– Эби точно спит – лукавая улыбка стягивается и Нара, забравшись на колени Нейту, закусывает нижнюю губу – так что у нас есть немного времени..

– Эй, нет-нет – он быстро перехватывает ее руки, уже опустившиеся к его ширинке – рехнулась? Все дома.

– И каждый занят своим делом.. как и мы..

– Нара..

– Все будет ок – она усмехается – будь спок. Трахаться, только когда все уходят, мне уже осточертело. Так что либо сейчас, либо я найду кого-нибудь вечером на тусе у Шерилов.

– Какая же ты стерва.

– А ты думал? – хохотнув, Нара вновь опускает пальцы ниже, но в этот раз уже не встречает сопротивления.

Глава 5

Я сижу за столом, по правую руку от Нейта и левую от мамы, и молча ем свой сэндвич с арахисовой пастой и джемом. Маленькими кусочками, чтобы не доесть раньше остальных и не «стоять над душой», поскольку в школу нас всегда отвозит мама всех троих вместе. Полагаю, это не столько от любви к нам, сколько от желания помаячить в школьном дворе, где все родители, привозящие своих чад, выглядят в сто крат хуже. Даже те, кто моложе ее.

Кажется, таким образом она поднимает себе настроение (самооценку) с утра, как то обычные люди делают чашкой кофе, сексом или пробежкой.

Питер сидит напротив и единственная, кого не хватает и чей сэндвич с какао стоят нетронутыми – это Нара. Ее позвали уже раз пять. Первый, как и всех остальных, едва еда была готова. Второй – когда за столом сидели только мы с мамой. Третий, когда к нам присоединились уже даже Нейт с Питером. Остальные два – сугубо для нее.

Не знаю, как остальные, а мне вполне понятно, почему Нара так тормозит. Возможно, она вообще спит и не слышит наших зовов, хоть ее комната и находится на первом этаже, ближе к кухне, чем у остальных.

Вчера, когда уже все легли спать, я слышала, как Нара куда-то ушла. Не то, чтобы я прислушивалась – просто ее комната находится аккурат под моей, а она не старается быть тихой. Сначала щелчок замка, потом скрип двери, потом шаги, а после хлопок уже входной двери. Не услышал бы только глухой или тот, кто забылся к тому времени самым глубоким сном.

Именно это я и пытаюсь сейчас понять, так как иных развлечений нет. Кто из нас действительно не понимает, а кто злится оттого, что отдает себе отчет, почему Нара все еще не спустилась.

Это точно не Питер. Тот бы молчать не стал. Он пинает, как мячики для футбола, не только нас, но и свою собственную дочь. Если бы он понял, что она всю ночь где-то протусила, то не строил бы из себя сейчас непонимающего, а давно бы, не церемонясь, отправился в комнату и вылил ей стакан холодной воды в лицо.

Вряд ли это мама. Она вообще кроме себя никого не замечает. К тому моменту, как Нара ушла, она уже, вероятнее всего, часа два как спала, потому что ранний здоровый сон благотворно влияет на сохранение молодости. Не знаю, где она это прочитала, но ложится всегда достаточно рано. Со временем ей даже удалось добиться, чтобы мы все, независимо от дня недели, гасили свет в общих комнатах к одиннадцати (в своих, если это выходные или каникулы, можем делать что угодно, но тихо, будто спим, чтобы ни в коем случае не выдернуть из омолаживающего сна маму).

Незаметно перевожу взгляд на Нейта, откусив еще раз. Его сэндвич почти нетронут, несмотря на то, что для отвода глаз он довольно часто подносит его ко рту. Это как с выпивкой – если постоянно подносить бокал к губам в пьяной компании, то никто и не заметит, что ты не делаешь ни глотка. Спроси у них на следующий день и все единогласно скажут – «конечно, он пил с нами наравне!». Притом он нервно отстукивает дробь ногой под столом (этого не слышно, но он постоянно задевает мое колено, потому нетрудно догадаться). Определенно, он в курсе, почему Нара не появляется.

Если не слышал ее ухода, то наверняка она сказала ему об этом. Они же такие заклятые друзья. Не удивлюсь, если она убежала ночью еще и с его аирподсами в ушах.

Вот Питер, в очередной раз обратив внимание на пустое место подле себя, уже начинает раздражаться. С шумом стукнув кулаком по столу, он рычит:

– Нара, мать твою! Живо иди сюда, какого черта вся семья должна ждать тебя одну?

Вот, наконец, заветный щелчок замка. Слава богу, из ее комнаты. В какой-то момент я уже начала сомневаться, что она в принципе дома (не просыпалась с ее приходом) и тогда бы это аукнулось проблемой для нас всех. Если Питер выходит из себя на кого-то одного, то огребаются и все остальные.

Шаркающие шаги и вот в дверном проеме кухни появляется заспанное (как кажется на первый взгляд) лицо Нары. В целом появляется и все остальное, но именно лицо привлекает больше всего внимания. Отекшее, синяки под глазами еще больше, глаза еле открываются, а когда она заговаривает – язык еле ворочается, зато без труда передает раздраженные нотки своей хозяйки:

– А кто вас просит меня ждать? Я не хочу есть.

Питер тут же настороженно сводит брови к переносице. Все мы помним, чем закончилось, когда Нара в последний раз постоянно «не хотела есть». Тут конечно не постоянно, а впервые – но после того происшествия Питер с чрезмерной бдительностью относиться ко всему.

Закатив глаза, Нара фыркает:

– Потому что спать хочу. Сами жрите свои сэндвичи на вечно сухих тостах.

– Следи за языком – жестко осекает ее Питер – и немедленно иди умойся. А после приходи за стол. Гвен готовила на всех.

– Ну да – ехидная усмешка – это же такой кулинарный труд: положить один тост на другой, прежде неравномерно размазав по нему пасту и джем. Наверное, за три часа вставала, чтобы успеть «приготовить».

Но не успевает отчим ответить на это огрызательство, как Нара уже вновь исчезает в коридоре. А через минуту слышится глухой плеск воды. В ванную, видимо, все же пошла.

– Не обращай внимания – сухо бросает отчим матери – я с ней поговорю.

Мама лишь равнодушно отмахивается:

– Не стоит, милый, ничего страшного.

И я верю, что маме реально плевать. Последнее, до чего ей есть дело в жизни, сузившейся до вечного, изматывающего противостояния со старостью – это до язвительного замечания падчерицы на счет ее сэндвичей.

Я делаю еще один кусок и вновь бросаю взгляд на Нейта. Его нога перестала задевать мое колено, а значит он прекратил отбивать дробь под столом. Однако поглощение своего завтрака все еще лишь имитирует. Проходит пара минут прежде, чем шум воды прекращается – значит, Нара сейчас присоединиться к нашей молчаливой утренней трапезе.

Однако, шагов не слышится и Питер, втянув ноздрями воздух, вновь басит:

– Нара! Если ты..

– Ага-ага – равнодушно фыркает она, уже заходя на кухню. Удивительно, что она смогла так бесшумно пробраться по коридору.

Ее волосы, как всегда, распущены большим кудрявым одуваном, на теле опять какая-та растянутая огромная футболка, только на ношах теперь тапочки. Вот и причина бесшумности!

Она садится на свое место между Питером и Нейтом, и скучающе глядит на завтрак. Однако, полагаю, как брату ей увильнуть не получится – из-за существенного запоздания отчим теперь смеряет ее внушительным взглядом.

– Не буду есть тосты – заносчиво сообщает она, демонстративно отпихнув тарелку – вечно сухие, полный отстой. Какао буду.

Небрежно хватает стакан, едва не разлив содержимое, коим он наполнен до краев, и делает пару глотков. Морщится, видимо, собираясь что-то сказать и о вкусе какао, но заметив взгляд Питера, все еще не сходящего с нее, лишь хмыкает и откидывается на спинку стула, с вызовом скрестив руки на груди.

– Ты съешь этот чертов сэндвич – медленно, с расстановкой, сообщает Питер, поняв серьезность намерений дочери.

Теперь даже мама слегка приподнимает голову, отвлекаясь от завтрака, поняв, что конфликт зашел слишком далеко. Хотя, разве бывало иначе? Понятно, в кого пошла моя сводная сестра своим скотским характером.

– Пошел. К. Черту – отчеканивает Нара, делая акцент на каждом слове. Хватает тарелку и скидывает с нее свои сэндвичи прямо на пол между их стульями, после чего добавляет – и это дерьмо можешь забрать с собой туда же!

Вскакивает, чтобы ретироваться так же быстро, как и появилась – но не успевает. Питер, сидящий по правую руку от нее (а значит, ближе к выходу из кухни) реагирует молниеносно, и оказывается на ногах практически одновременно с ней.

Пошла жара.

Что ж, теперь самое время, наконец, доесть и убраться подальше от очага возгорания. Делаю большой кусок, стараясь прожевать его как можно быстрее. Для пущей скорости запиваю какао. Вижу, что даже Нейт в опасливой спешке дважды кусает свой сэндвич, косясь на происходящее в шаге от него.

Не дав возможности дочери сделать и шаг – Питер резко хватает ее за волосы, потянув на себя. Взвизгнув, Нара вцепляется в его руку. Будь у нее ногти, быть может, дело пошло бы и иначе – но ее вредная привычка лишает ее последней возможности выиграть этот неравный бой.

Скуля и изрыгая проклятия, в основном матершинные, Нара все еще пытается справиться с руками отца, когда он повторяет вроде бы совершенно уравновешенно, но настолько ледяным тоном, что даже у меня мурашки по коже идут:

– Ты сейчас поднимешь эти тосты, сожрешь их до последней крошки или останешься без еды на весь день, ты поняла меня?

– Да, да! – взвизгивает, когда Питер, не дождавшись ответа, сильнее тянет ее на себя за кудрявые волосы, намотав их уже чуть ли не на кулак, словно веревку.

– Вот и славно.

Но стоит ему отпустить дочь, как та со всей дури заезжает ему ладонью по щеке:

– Катись нахер, мудоеб! – и выскакивает из кухни раньше, чем отчим успевает опомниться.

Дверь ее комнаты хлопает и слышится щелчок замка. Теперь, чтобы попасть внутрь, придется как минимум снести ее с петель. А это деньги, а деньги для Питера и так проблема.

Сложив это как дважды два, отчим невозмутимо касается красной щеки и сообщает нам в угрожающе тотальной тишине, нависшей над кухней:

– Нара сегодня не идет в школу – смотрит на Нейта, поскольку они учатся в одном классе – передай, что она заболела.

Учитывая его жесткий взгляд и сухой тон, мне остается лишь догадываться, что он сделает с Нарой, когда она выйдет. А выйти рано или поздно ей все равно придется – не за едой, так за водой или туалетом.

– Понял?

Нейт открывает рот, словно собираясь возразить, но закрывает. На его лице сомнение, связанное с какой-то неуместной воинственностью. Все эмоции успевают промелькнуть за те две секунды, пока отчим не повторяет:

– Ты меня понял?

– Да – в итоге сокрушенно соглашается брат – понял. Она заболела.

– Пусть отравилась – кивает Питер – и завтра уже точно появится на занятиях. Передай, что это не вирусное и больничный ей не требуется.

– Хорошо.

Отчим, словно ни в чем не бывало, игнорируя разбросанные по полу сэндвичи, садится на место. Отпивает какао, после чего, обведя нас с Нейтом взглядом, невинно уточняет, точно просто читал газету и только сейчас заметил наше присутствие:

– Вам разве не пора в школу?

После чего оборачивается к матери:

– Отвезешь их, милая?

– Конечно – поспешно соглашается мама, улыбнувшись своей самой очаровательной улыбкой, и грациозно встает со стула, точно бабочка вспорхнула – как всегда.

– Спасибо.

И делает еще один глоток.

От этой сюрреалистичной картины меня пот прошибает посильнее чем от того, что только что разразилось между ними с Нарой.

Запихнув последний кусок тоста в рот и допив одним залпом какао, встаю из-за стола. Настолько спешу, что едва не роняю стул, что было бы фатальной ошибкой. Отряхиваю руки от крошек о юбку школьной формы (лишь секундой позже сообразив, что это тоже было ошибкой, но хвала небесам, Питер не заметил).

Успеваю дойти до кухонного дверного проема, когда меня окликает вкрадчивая фраза отчима:

– А прибираться за тобой будет прислуга?

И в его голосе есть та опасная струна, которая, словно только и ждала, пока на ней сыграют. Не успев как следует «воспитать» Нару, он теперь отчаянно нуждается в ином субъекте, опрометчиво подставившимся под прицел.

Черт! В этой суматохе я совсем забыла про посуду.

Но не успеваю придумать, каким образом выкрутиться, не попав под раздачу, как вмешивается Нейт, спешно подложив мою тарелку под свою и относя их обе к раковине:

– Сегодня моя очередь мыть.

– Не помню, чтобы вчера убиралась за тобой Джейзи – замечает Питер, не желая так просто отпускать столь идеального кандидата на роль козла отпущенья.

– Убиралась, только не утром – ловко импровизирует Нейт, уже включив воду в раковине – мы чередуемся весь день.

То ли не зная, что на это ответить, то ли уже не желая перекрикивать напор воды – Питер лишь недовольно отмахивается, позволяя мне ретироваться, наконец, с кухни.

Хочу кивнуть брату в знак благодарности, но если отчим заметит – нам обоим не поздоровиться. Лучше поблагодарю в машине. Маме все равно, так что там опасаться будет нечего.

Поправляю прическу (распущенные волосы, схваченные двумя височными прядями сзади, чтобы не падали на лицо), беру рюкзак и, обувшись, выхожу из дома. Лучше дожидаться их на крыльце, где риск вновь пересечься с Питером в эти пару минут крайне мал.

Первой выходит мама – в атласной белой блузке с традиционно расстегнутыми двумя верхними пуговицами (но воротник отвернут таким образом, что это выглядит соблазнительно, может маняще, но точно не вульгарно) и черных брюках-клеш, удивительным образом подчеркивающих одновременно ее осиную талию и длинные точеные ноги. В ушах уже новые блестящие сережки под жемчуг (а может и сам жемчуг, если остались со времен папы), а в руках ключи и бежевая сумка-клатч.

Пока она выгоняет машину, из дома уже выбегает Нейт. В прямом смысле слова выбегает, на ходу вдевая руки в лямки портфеля. Увидев меня, облегченно вздыхает:

– Черт, я думал опоздал!

– Без тебя бы не уехали.

– Не уехали бы – кивает – но Питер смотрит в окно. Если бы увидел, что меня ждали, после школы устроил бы очередную трепку.

– Ага, «семья одного не ждет» – цитирую его утреннюю реплику, после чего улыбаюсь – кстати, спасибо за посуду. В смысле, что выгородил.

– А, да херня – отмахивается – хоть кому-то смог помочь.

– В смысле? – не понимаю.

– Забей.

И только когда мы садимся в машину, я вспоминаю его воинственно-беспомощное выражение лица на кухне, когда Питер у него потребовал передать о «болезни» Нары.

Вот, кому он не смог помочь.

Глава 6

Когда мы подъезжаем к школе, мой желудок сжимается, как и всякий раз, грозясь вытолкнуть завтрак обратно наружу. Усилием воли я подавляю тошноту и, улыбнувшись маме, киваю напоследок:

– Пока!

Нейт же выходит молча, однако мамин наигранно лилейный голосок относится к нам обоим:

– Удачного дня! Люблю вас.

Последнее она договаривает, уже выбравшись из машины. Это тоже ожидаемо. Мама всякий раз находит какую-нибудь причину, чтобы зайти в школу, к кому-то обратиться или что-то сказать. Главная цель, конечно же – «выгулять» свою одежду, внешность и тело. Показать всем остальным родителям, учителям и (не удивлюсь!) даже ученицам старшей школы – что Гвен Вудли все еще сможет их сделать в любом забеге, несмотря на возраст.

– Нейт! – несмотря на то, что зовет она брата, зачем-то оборачиваюсь и я – я передам, что Нара болеет, так что можешь не.. утруждаться.

Покровительственная снисходительная улыбка, которую обычно можно встретить на губах телезвезд, когда им в сотый раз задают один и тот же вопрос «какого это – быть столь известным и богатым?» – мелькает на губах матери, когда она обращается к Нейту.

Тот кивает, прекрасно понимая, как и я, чем обусловлена мамина инициатива. Сегодня ее причина попасть внутрь школы – это сообщить об отравлении падчерицы.

Брат достаточно быстро выбивается вперед и, когда я только подхожу к крыльцу школы – он уже скрывается внутри. Притом, успев подцепить по ходу трех каких-то парней. Наверняка, друзей из его класса или баскетбольной команды. Вздыхаю, заходя в школу между тем одна.

Нервно поправляю юбку, тру пальцами ремешки рюкзака и проверяю, все ли застегнуты пуговицы на моей идеально выглаженной блузке, надетой под низ кардигана с логотипом нашей школы.

Идиотская форма – я никогда ее не любила. Почему в этой форме парням единственное, что надо носить – так это кардиган с логотипом (и то, даже если забудут иной раз – им ничего не будет)? А девчонкам и блузки, и эти дурацкие юбки. Терпеть не могу юбки ровно с тех пор, как в прошлом году одна девчонка в классе засмеяла мои ноги. Мол, она увидела на них волосы. Уверена, уже и она, и все остальные давным-давно забыли тот инцидент, но я это буду помнить до конца жизни.

Теперь, хоть с того дня я и брею ноги, идеально ухаживаю за кожей и стараюсь не стать очередным предметом насмешек с той или иной стороны – в юбках мне крайне некомфортно. И если бы не дурацкие правила – я бы в жизни не стала проводить треть своего буднего времени в этом предмете одежде.

Платья, почему-то, такой неприязни у меня не вызывают. Наверное, потому что в них надо мной пока еще никто не смеялся.

Молча прохожу по коридору, стараясь не опускать голову вниз. Прямые плечи, гордо-поднятая голова и улыбка на лице. Я копировала все это с мамы, которая казалась мне эталоном красоты, но почему-то со мной это не срабатывает. Популярности не прибавляется.

И разумеется, никакие короли школы на дискотеку не зовут.

Я вообще на них не хожу. Ни на одну. Одиночкам там делать нечего.

Когда, наконец, добираюсь до нужного класса – моя спина взмокла от пота. Прекрасно! Теперь я не смогу снять кардиган до самого дома. Дохожу до своей парты, снимаю рюкзак и ставлю его рядом, вытаскиваю нужные предметы. Сажусь на стул и оборачиваюсь. Там, на последних партах, кучкуются те, за кого я пыталась выдать себя перед отцом.

Популярные девчонки и парни.

Среди них и Эрик Драгер, которого негласно уже окрестили королем школы. Ему нет равных и ни у кого не возникает сомнений, за кого проголосуют на выпускном. В пару он себе возьмет, конечно же, Шейлу Голдсмит – чирлидершу, которая с группой поддержки скачет перед всяким матчем, в котором играет Нейт.

Вообще, изначально она метила именно на него, несмотря на то, что мой брат классом младше. Она пыталась его склеить, как только могла – если говорить непредвзято, то, наверное, Нейт может нравиться девчонкам. Он высокий, мощный, атлетично сложенный благодаря тому, что с детства занимается баскетболом.

Только вот у Шейлы ничего не вышло. Однако, она не из тех, кто запросто упускает свои трофеи – потому, зная что я его родная старшая сестра – она обратилась ко мне. Наверное, лучше бы обратилась к Наре, видя, что с той он проводит времени больше – но характер Нары известен всем даже в пределах школы.

Так вот, тогда Шейла и начала корчить из себя мою неожиданную подружку, словно мы пьем какао из одного стакана вот уже десять лет. Я сразу поняла, чем это обусловлено, но не преминула использовать момент – я ведь всегда хотела быть подружкой кого-то, наподобие Шейлы Голдсмит! Конечно, ей хватило всего лишь парочки недель, чтобы осознать – я ни черта не знаю про своего брата и уж тем более того, каким образом его можно закадрить. Да что там – я даже за нее перед ним не смогу замолвить слово.

Очевидность этого быстро избавила Шейлу от нужды со мной общаться. Однако я, наделенная отчаянием и небывалой для себя наглостью – продолжила подходить на переменках к их группам и молча стоять рядом, как до этого. Смеяться, когда смеются все (даже если не выкупила шутки), хмурится, когда ссорятся – но в целом не вставлять ничего своего.

Я идеально делала вид, что совершенно не понимаю, насколько мне там не рады. Игнорировала прозрачные намеки, порой даже прямые обращения – и каждую перемену подходила вновь и вновь. В какой-то момент они перестали обращать на меня внимание.

Просто, когда я подходила – образовывали более тесный круг, как бы силясь вытолкнуть меня из него.

Но так или иначе, я могла каждую перемену находиться рядом с самыми популярными ровесниками в школе. А те, кто не шарил – вполне могли принять на веру, что я даже в их компании, раз постоянно «отираюсь» рядом.

Но главное – мне не приходилось каждую перемену сидеть одной.

Даже если я не имею отношения к этой группе, даже если они всячески это демонстрируют и постоянно при моем приближении начинают отпускать язвительные шуточки, пытаясь отвадить и унизить меня, на которые я лишь с улыбкой хлопаю глазами, словно не осознавая, на кого они отправлены – я все равно рядом с ними. А это лучше.

Чем быть одной.

Школа – жестокая штука. А старшая школа – самая жестокая.

Глубоко вздохнув, точно готовясь к очередному сражению, я встаю и нетвердым шагом направляюсь в сторону Эрика Драгера, Шейлы Голдсмит у него на коленях и остальных ребят. Один из них закатывает глаза, не успеваю я сделать от своей парты и пары шагов.

Наконец, встаю рядом с ними, невинно улыбнувшись и чуть коснувшись пальцами парты Драгера, словно опираясь на нее. Стремясь тем самым показать что вот она, вместе с ними, а не случайно шла рядом да забыла – зачем.

Но Эрик тут же небрежно толкает свой пинал, сдвигая его на самый край к моим пальцам. Я резко их одергиваю и, когда парни начинают насмешливо хмыкать, улыбаюсь еще шире, точно смеясь с ними вместе над какой-то нашей общей шуткой.

Девчонки презрительно фыркают, наверное, не понимая, как можно быть такой тупицей, чтобы не осознавать происходящего. Или настолько надо не уважать себя, чтобы ежедневно появляться раз за разом там, где тебе не рады и не скрывают этого.

Моя поза после пенала становится еще более скромной – руки сцеплены в районе бедер, ноги скрещены, будто мне приспичило в туалет, неуверенный взгляд скользит по тому, кто говорит в данный момент. Не проходит и минуты, как один из друзей Драгера – кажется, Флинн – демонстративно зажимает нос и машет рукой перед своим лицом:

– Фу, от кого опять несет?

Все многозначительно смотрят на меня, как на только что подошедшую (до прихода который «не несло»), хоть я и принимала душ. И несмотря на взмокшую спину – от меня приятно пахнет яблочным гелем вперемешку с духами, которые подарил папа этой весной и, которые, надо полагать, стоят целое состояние, а значит не могут паршиво пахнуть.

Но так же я понимаю, что сейчас в принципе не от кого не несет. Я не чувствую ни запаха пота, ни каких других неприятных запахов – как и Флинн. Это очередная попытка избавиться от меня путем издевательств и унижений.

В ответ вновь робко улыбаюсь и жму плечами, словно говоря «не знаю, кто это может быть». Вновь делаю вид, что не понимаю всей правды.

Шейла Голдсмит с отвращением морщится, что-то шепнув на ухо Драгеру.

Флинн продолжает махать рукой перед лицом.

А я думаю о том, как бы скорее закончились уроки и я смогла бы вернуться домой.

К Кевину.

Глава 7

19 лет назад

Гвен Тайри (на тот момент ей еще не скоро предстояло сменить родительскую на фамилию единственного официального мужа – Вудли) лежит на шезлонге, стараясь придать при помощи солнца своей коже еще более привлекательный золотистый оттенок (точно корочка на курочке – пошутила ее мать, когда Гвен уходила с подругой часом ранее).

На пляже много народу, но Гвен это только на руку. Она специально надела свой самый красивый купальник, подчеркивающий идеальную фигуру. Еще бы – неидеальные не выигрывают «юная мисс США⁶», а именно этим титулом Гвен обзавелась две недели назад, сражаясь в знаменитом конкурсе красоте не на жизнь, а на смерть.

Ее отец считал участие в данном конкурсе для нее слишком ранним (ей только осенью должно было исполниться семнадцать), зато мама была полностью на ее стороне. Именно она сопровождала Гвен на конкурсе, была самой ярой болельщицей и самой радостной фанаткой ее победы. Она даже сама предложила Гвен в честь этого сходить в ресторан и купить столько вина, сколько в них влезет – только не говорить об этом отцу, чтобы его инфаркт не хватил.

Гарольд Тайри считал, что женщина может ходить на конкурсы красоты, откровенно одеваться и начать выпивать – только после замужества, когда ее уже наверняка кто-то «взял». А до того момента это все может негативно влиять на ее «девичью» репутацию. Мама Гвен – Аманда Тайри – всякий раз называла его «дикарем» и напоминала, что они не мусульмане, где пропагандируется подобная идеология, приравнивающая девушек едва ли не к собственности мужчин, от которых они «полностью зависимы».

Но переспорить его было невозможно, потому мать Гвен просто всю жизнь делала так, как считала нужным, и сговаривалась с дочерью держать их секрет в тайне, чтобы лишний раз не слушать брюзжание отца. Единственный раз, когда она действительно вступила с ним в захлест интересов – был этот самый конкурс. Так как о нем сложно было бы утаить, особенно в случае победы.

Гарольд согласился неохотно и то, как подозревает Гвен, потому что у него как раз начиналась премьер лига и по большей части он был рад остаться дома самому на как можно бо́льший период времени. В итоге, банки пива и умиротворение пересилили его взгляды, раз Гвен не просто приняла участие, но и забрала оттуда самый лакомый титул.

После этого она стала получать столько внимания, сколько, вероятнее всего, не получала в свое время даже Мадонна. Конечно, нельзя сказать, что до конкурса Гвен была серой мышью, а тут популярность свалилась на нее неожиданностью с неба. Нет, длинноногой голубоглазой блондинке сложно жить в тени, даже если речь идет о школе. Начиная класса с девятого у Гвен всегда имелось множество поклонников, стабильно коробки конфет, цветов и походы в кинотеатр. А как только у нее оформились грудь и бедра – она стала получать внимание и от старшеклассников.

Получала она множество взглядов и просто идя по улице, и, как сейчас, лежа на шезлонге, дожидаясь пока Вики, ее подруга, вдоволь накупается в море. Гвен настолько пресытилась мужским обожанием, что уже давно стала с ним играть так умело, как это может делать не всякая зрелая женщина. Она давала парням надежду на шанс, после подпитывала ее, а едва они надоедали – обрубала все так резко и грубо, словно он сам себе все навыдумывал.

Казалось, пару таких случаев – и сарафанное радио должно было сыграть с Гвен злую шутку. Но нет, на дивную юную красавицу с норвежскими корнями был неиссякаемый спрос, независимо от ее строптивого характера, что, собственно, не удивительно. Гвен Тайри была не просто симпатичная, очаровательная или милая. Она была настоящая красотка, по которой сходили с ума все парни.

Вики машет Гвен из моря, подняв обе руки. Со снисходительным весельем Гвен отвечает ей легким маханием правой кисти. Гвен знает, зачем ей Вики. И знает, зачем она нужна Вики – благодаря Гвен, вокруг них постоянно ошиваются парни, и, очевидно, подругу не заботит, что они здесь совсем не по ее душу.

Ей просто нравится быть в центре внимания. Быть центром многолюдного пляжа (неважно по какой причине) – всегда приятно. И Вики не исключение. Именно поэтому Гвен может просить у нее что угодно, требовать, назначать, поручать – и подруга сделает все: от домашки по арифметики до пакости Вильме Ллойд из их школы. Она будет делать все, пока Гвен согласна с ней общаться и вместе выходить в люди. Пока Гвен согласна освещать ее собственным сиянием.

А это уже та причина, по которой Вики нужна самой Гвен.

Устав, Гвен ловко подхватывает баночку с солнцезащитным кремом и принимается натирать ею ноги. Она знает, сколько сейчас ловит взглядов – все парни, затаив дыхание, наблюдают за каждым ее плавным движением вниз по ноге.. и вверх. Гвен смешит то, что они могут себе нафантазировать в этот момент.

Ей нравится ее власть над ними. Власть, которой порой женщины не могут добиться даже сексом – она получает обычным натиранием крема на свои ноги. Гвен часто нравится сравнивать себя с Моникой Беллуччи, которой достаточно было сунуть сигарету в рот – чтобы вокруг нее возникало десяток зажигалок, а мужчины начинали ругаться за право именно ему поджечь сигарету этой красавицы с алыми губами.

Аманда Тайри всякий раз с жаром поощряет подобные мысли своей единственной дочери, даже сильнее подпитывая их, точно подливая керосина в уже разгоревшийся огонь, пока он не превращался в опасное пламя.

Гвен заканчивает натирать вторую ногу, когда слышит над ухом мелодичный баритон:

– Могу помочь натереть спину.

Гвен хихикает. Но не от смущения – ее смешит этот болван, которого она еще пока даже не увидела. Смешит его уверенность в том, что этот подкат достоин премии Оскар. Смешит его самонадеянность и самоуверенность в том, что именно он станет тем самым, кого не коснется «роковая судьба» ухажеров Гвен Тайри.

А может, он просто об этом не знает.

В любом случае, за один только последний час к Гвен с подобным предложением подходили уже раз восемь. И шесть из них – она даже не намазывалась кремом, а просто лежала на шезлонге. Дважды – почти что спала под лучами солнца, когда эти идиоты будили ее своими нелепыми предложениями.

Гвен поднимает глаза на незадачливого Казанову и видит его.

Она еще не знает, что он станет главной любовью, главной проблемой и главной неизбежностью всей ее жизни. Не знает, что родит от него двух детей, но так и не получит заветного кольца, как и его фамилии. Не знает, сколько проблем принесет их союз, пока еще ей даже неизвестно, каким он бывает, когда опускаются жалюзи. Не знает, что он станет причиной ее диких комплексов. Она даже подумать сейчас не может, что когда-нибудь кому-нибудь будет под силу заставить ее, победительницу юной мисс США, комплексовать!

А еще она не знает, что он всегда добивается, чего пожелает, и сейчас она – предмет его вожделения.

Она просто видит его, видит его голливудскую улыбку, лукавый взгляд и многозначительно поднятую бровь. На нем лишь черные обтягивающие купальные плавки и дорогие часы. Это смешит ее еще больше – какой придурок станет надевать дорогие часы на пляж?

Даже если они водостойкие.

Потерять их, оставить, случайно уронить в море и не заметить – плевое дело! Только понтовитый идиот станет рисковать такой вещицей.

Он кажется Гвен очередным клоуном. Чуть более развязным, чем остальные, но в целом отличной кандидатурой №46.

С ехидной улыбкой она протягивает ему баночку с кремом:

– Ну давай.

Перевернувшись на шезлонге животом вниз, она ждет, пока он начнет свою работу. Вот она чувствует его горячую руку на своей не менее горячей спине. Ждет, пока крем покроет всю поверхность, не вынуждая ее неравномерно загорать.

– Ты заслужено получила свой титул – игриво сообщает он.

Еще одна банальщина! После конкурса большинство парней пытались подкатить к ней через лесть! Будто бы только они знают про этот конкурс и будто остальные считают место незаслуженным!

То же самое, что подойти к отличнику, что готовился к контрольной трое суток без сна, и сказать «ты заслужено получил свою A+». Ну как бы, але, приятель – это и так очевидно. Ты не открыл Америку.

– Знаю – заносчиво отвечает Гвен – натирай лучше. Чтобы без пропусков.

Слышит смешок:

– Любишь командовать?

– Люблю, когда все на своих местах.

– И где же твое место?

– На вершине – без обиняков сообщает Гвен, совершенно не лукавя.

– Вот как – она слышит шутливость в его тоне, что начинает раздражать, ведь она не шутит – а где же тогда мое?

В горячах бросает, решив закончить игру, не начав:

– У параши – тон холодный, сухой – там твое место.

Слышит присвист и заливистый смех. Уже хочет перевернуться обратно, когда сильные руки едва ли не придавливают ее к шезлонгу, продолжив втирать крем с такой силой, словно главная задача – пригвоздить Гвен к месту:

– Так поклонников не наживешь, не кажется?

– На их отсутствие не жалуюсь – огрызается, вновь предприняв безуспешную попытку встать – отвали.

– Ты же сама попросила намазать тебя кремом.

– Не попросила, а согласилась на твою просьбу.

– Я не просил – все сильнее в его голосе проступает насмешка и это накаляет Гвен. Впервые она оказывается в своей же игре не на своем месте.

– Ты просил, а я разрешила.

Наконец, закончив работу, он убирает руки и позволяет Гвен встать. Едва она оказывается лицом к нему, как он добавляет:

– Я предложил свою помощь, а ты согласилась. Значит, я оказываю тебе услугу – самодовольная насмешка – так что весьма невежливо с твоей стороны.

– Да пошел ты.

– За услугу обычно принято отплачивать чем-либо.

Ну наконец-то, самое интересное. Ехидно усмехнувшись, Гвен скрещивает руки на груди:

– Даже не мечтай о свидании.

– О, да не дай бог – ухмыляется – твоя плата: это хотя бы на пять минут закрыть свой милый ротик. Голова раскалывается.

Он веселится и уже не скрывает этого.

Она проиграла. Впервые.

Парень не злится, когда она его отвергла. Или не ползает в коленях, пытаясь вымолить свидание. Или не исходит молча слюной.

Он насмехается над ней.

– Ты просто самовлюбленный кретин, пытающийся повысить свою никчемную самооценку за мой счет.

Запрокинув голову, он заливисто хохочет, после уточнив:

– А ты точно обо мне говоришь? Просто странно слышать это обвинение от тебя.

– Проваливай – рычит Гвен, окончательно выйдя из себя, и ложится обратно на шезлонг.

Он уже оборачивается, чтобы действительно уйти, когда она окликает:

– Эй. Крем верни.

Вложив баночку с кремом ей в протянутую ладонь, он замечает:

– Знаешь, только и слышу, что прекрасные снаружи и отвратные внутри обязательно кончают плохо. Я не согласен. В реальности красота всегда выигрывает эту жизнь, каким бы скверным не был характер.

– Иди подлизывайся к другим.

– Я сейчас не о тебе – очередная насмешка – вообще-то о себе говорил. Но ты тоже ничего, с этим сложно не согласиться. Если появится желание пообщаться с кем-то равным, а не покошмарить своих бобиков из параллели – то я по вечерам сижу в баре «Роялс».

И уже разогнувшись, самодовольно добавляет:

– Уверяю, тебе понравится. Знаешь, многие девушки считают меня очаровательным. А я помимо этого еще и трахаюсь отменно.

Пара дамочек, что лежали на шезлонгах рядом и услышали его, озадаченно поворачиваются, что-то возмущенно бормоча. Усмехнувшись, он подмигивает Гвен и уходит.

Гвен лишь плюет ему различные трехбуквенные маршруты вслед.

Но естественно, она пойдет в тот бар уже этим же вечером.

Потому что она уже у него на крючке.

Она заинтриговал ее. Заинтересовал. Зацепил. Она еще не знает, как обличить в слова это чувство – но он оказался первым, кто осмелился возвысить себя над ней. Но сделал это таким образом, что ей захотелось увидеть его вновь. Более того – в ней проснулась жгучая необходимость в этом.

Возможно, дело в его подходе. Возможно, в харизматичности. Или неоспоримой самоуверенности. Может, дело в беззаботности и легкомыслии, с которым он общался. Может, даже в доступности. Или, наоборот, в иллюзии этой доступности?

Ее влечет эта неопределенность. Гвен даже не подозревает, что очень скоро станет жадно хватать любой его комплимент, точно крошку хлеба. Что очень скоро узнает, как много значат его комплименты. Как сложно их заработать кому-либо.

Она станет зависима от него. Весь ее мир станет вращаться вокруг него.

И вначале это будет рай. Пока она будет нужна ему. Пока он будет любоваться ею. Пока он будет восхищаться ею. Пока она будет его возбуждать. Пока она будет для него желанной.

Пока она будет его женщиной.

Шестнадцатилетняя Гвен, сама того не зная, тогда совершила фатальную ошибку. Она не поняла одного – что именно от того, что ее в нем притягивает, надо бежать, сломя голову.

А не попадаться в мышеловку из-за ароматного куска сыра.

Глава 8

Мы с Нейтом возвращаемся домой пешком. Отвозит нас мама только в одну сторону – к моменту окончания наших уроков у нее, обычно, либо медитация, либо очередные косметические процедуры. К тому же – зачем нас забирать, если большинство ее потенциальных «соперниц» появляется во дворе школы именно утром? Начинаются-то уроки у всех в одно время, а вот заканчиваются у всех по-разному. Людей немного.

Смысла никакого.

А Питер в это время уже на работе. Хотя, даже будь он дома – скорее в бараний рог бы согнулся, чем нас забрал.

Мы плетемся рядом, но не болтаем.

Я все думаю над Флинном и его выходкой. К такому уже пора давно привыкнуть, но всякий раз это задевает, словно впервые. Потом еще на третьей перемене Шейла, как бы невзначай, заметила, что на выходных купила себе новую юбку. Мол, ей повезло – так как юбки идут немногим. После чего, мельком глянув на меня, язвительно добавила, что у некоторых девушек с ногами колесом, вообще нет никаких шансов нормально смотреться в юбках.

Хотя я бы не сказала, что у меня ноги колесом.

Думаю, если бы кем-то составлялся мой портрет по замечаниям этих ребят – то получился бы какой-нибудь кривоногий горбатый мутант в фурункулах, от которого разит дерьмом за милю.

Но как я уже сказала, старшая школа – самая жестокая штука.

Нейт заходит в дом первым, я второй и закрываю дверь.

– Мам, мы дома! – кричу за нас обоих.

Нейт уже скидывает ботинки и спешно уходит в сторону кухни. Только подозреваю, пошел он не есть, а мимо – в комнату Нары. Интересно, Питер успел до нее добраться до работы или нет?

Несмотря на мое отношение к Наре, я бы и врагу не пожелала застать Питера в том гневе, в котором мы его оставили утром.

Когда мама спускается в прихожую со второго этажа – брата уже след простыл, а я разулась и подцепляю брошенный портфель:

– Привет, ма – повторяю.

– Привет, милая. Как день? – на руках она держит Эби. Лицо у сестры красное, а значит недавно она вопила. Повезло, что мы не попали на это шоу.

– Здорово – лгу, как обычно.

– Дискотека в силе?

Ну да. Теперь, когда я озвучила это при папе, о «дискотеке» знают все. Черт, придумать бы еще, как от нее отбрехаться. Может, нарочно выпить просроченное молоко и засесть в туалетной засаде? Ладно, я сказала, что она на выходных – а значит у меня еще есть пара дней в запасе. Что-нибудь придумаю.

– Да, конечно – киваю со всей невозмутимостью, на какую способна (вообще я не из тех, у кого получается отменно врать; просто вся моя семья не шибко проницательная).

– А этот мальчик.. король – она хитро улыбается – почему я о нем не слышала раньше?

– А.. ну да.. – киваю, рефлекторно почесав нос – я.. не особо афиширую.

– А отцу сказала – она словно обвиняет меня в этом.

Черт, ну и засада!

– Просто папа спросил – жму плечами – в этом нет тайны.

Я же только что сказала, что не афиширую. Черт возьми, путаюсь. Надо бы побыстрее отбрехаться и ретироваться. Стараясь отвлечь ее от последнего предложения, быстро добавляю:

– Это Драгер.

– Драгер?

– Да. Эрик Драгер.

– Случаем не тот мальчик, про которого говорил Нейт?

Боже, что он про него говорил? Надеюсь не то, что он встречается с Шейлой Голдсмит.

– Эм.. – нервно дергаю плечами – не знаю, что он говорил..

– Ну, что между ними двумя выбирали. Ну, на пост капитана команды.

Фух.

Надеюсь, мама не обратила внимания на мой облегченный вздох. Будто камень с души. Я уже успела на ходу выдумать байку про то, что с Шейлой он из-за репутации, а на деле любит меня.

Хорошо, что не придется озвучивать этот бред.

– А, ну да. Тот самый.

– Нейт сказал, что у этого.. Эрика – табель был хуже. Поэтому во многом Нейт обязан победой тебе. Ты же ему помогаешь с учебой.

– Ага – неловко киваю.

Когда это уже закончится?

Обычно мама не проявляет столько участия. Они его вообще нисколько не проявляет. Так что это уже странно.

Но все становится на свои места, когда она протягивает мне Эби:

– Джейзи, милая, поможешь мне? Посиди с Эби. У меня сейчас пилатес в спортклубе, а потом сеанс у массажиста. А у нее колики, она плачет с самого утра.

– А что я-то сделаю? Я..

Но мама уже впихивает мне сестру:

– Дорогая, я всего на пару часиков. Спасибо, ты меня выручаешь.

– Ну мам.. – протягиваю я, хотя понимаю, что бой проигран.

Когда дело касается маминых бьюти-штучек – тут не побеждает даже Питер, что уж говорить о простых смертных вроде меня.

– А как там Нара? – спрашиваю, пока мама не успела учалить в спальню наводить марафет. Только она может краситься перед спортзалом или укладывать волосы перед походом в бассейн.

– Все в порядке – равнодушно отмахивается она – поела.

– Поела?

Поняв, что ляпнула что-то не то, мама все-таки включается обратно в беседу. Промотав, очевидно, в голове свою последнюю фразу – поправляется:

– В смысле, ей уже лучше.

Говорит так, словно та реально отравилась.

– А что Питер?

– Он уже уехал, когда я вернулась – кивает – ну ладно, зайка, удачно вам провести время.

И уходит в спальню.

Вздохнув, я смотрю на сестру:

– Ну что, пойдем? Мне надо переодеться. Потом можем поиграть с Кевином – последнее слово добавляю значительно тише.

Эби хорошо знает Кевина. Всякий раз, когда ее оставляют со мной, развлекает ее в основном он. Я дышу на зеркало, она рисует на нем всякие каракули – потом дышу снова, и Кевин пытается повторить рисунок Эби.

Ее всегда завораживает, как без моего участия на зеркале появляются линии.

Меня в ее возрасте это тоже завораживало.

Но больше всего нравилось, когда Кевин рассказывал мне сказки. У него, в отличии от мамы, они никогда не повторялись.

Глава 9

Нейт дергает ручку двери Нары, но та ожидаемо не поддается. Еще бы – после утренней выходки, он бы и сам закрывался еще с неделю. Однако, когда он продолжает дергать ручку, добиваясь, чтобы дверь открыли – он все еще испытывает злость.

Только злость на двух людей.

Обычно, после подобных выходок Питера он ненавидел всегда своего отчима. Вспыльчивого самодура, желающего тумаками и криками доказать всем, кто в доме хозяин. Нейт не психолог и уж точно не опытный малый, но даже на его скромный взгляд, дрочили Питера в его собственной семье, похоже, еще так, если ему настолько требуется самоутверждение среди домочадцев. Словно он боится, что едва отпустит поводья – как вернется к роли жертвы, где если гнобит не он, то его.

А может он просто придурок с латентными склонностями к насилию. Таких миллионы американцев, и дохренальоны по всему миру. Отцов, колотящих детей и жену, ввязывающихся пьяными в барах в склоки, бегущими на соседа с кулаками только за то, что его собака насрала там, где не надо.

Нейту плевать, почему Питер себя так ведет. Он просто зол на него.

Но сегодня в нем еще клокочет ярость и на Нару. Потому что, несмотря на то, что он видел утром – она виновата в произошедшем не меньше, чем Питер. Во-первых, Нейт до последнего уговаривал ее не идти к Шерилам. Он говорил и про школу, и про недосып, и про то, что она может конкретно спалиться.

Конечно, на деле у него были свои мотивы – он просто знал, что выпив или нюхнув, Нара лезет на каждого без разбора и его нервировала одна мысль, что этим «кем-то» с легкостью может оказаться не он.

Но как бы то ни было – он уговаривал ее остаться. Она ушла. Черт с ней. Он проворочался всю ночь, словно какая-та сучка, накрутив себя до крайней степени. Он даже собирался поскандалить с Нарой, едва они зайдут в школу, подальше от матери и Джейзи. Но то, что она вытворит такую хрень – он даже не мог подумать!

Ладно, проспать. Ладно, не откликнуться сразу на зов – хотя и ее видок, когда она все же появилась, говорил сам за себя. Ей повезло, что Питер не сделал на этом акцент!

И даже после всего этого, она умудрилась набраться храбрости (идиотизма) начать спорить за какао, сэндвичи, разбрасывать их по всей кухне, да еще и влепить оплеуху Питеру! Какой чокнутой дурой надо быть!

Она сама напросилась.

Нейт чувствует себя ужасно. С одной стороны – ему чертовски жаль Нару, и это понятно, и он желает Питеру самой мучительной смерти. Но с другой стороны – его бесит и Нара. Бесит, что ее самодурное вызывающее поведение даже пред ее собственным отцом – заставляет его потом чувствовать себя погано. Заставляет переживать за то, что ей могло влететь.

Хотя, закрой она вовремя рот, ни у кого бы не было проблем.

Но если по правде говоря – Нейта просто бесит подвешенность. Во всем. Он не может быть уверенным ни в одном шаге Нары. Что сделает, что скажет. О ком бы речь не шла.

Его это влечет. И бесит.

И с каждым днем второго становится все больше. Подвешенность хороша в кратковременной перспективе. Но когда на ней строится вся жизнь – нервная система имеет свойство сильно расшатываться.

Наконец, замок щелкает и дверь открывается:

– Какого хрена тебе надо? – раздраженно бурчит Нара, облокотившись о дверной проем так, что в проходе не остается места для входа в комнату – долбишь, как дятел.

Нейт бегло оглядывает лицо Нары. Оголенные плечи от локтя (выше сокрыты футболкой), ноги от колена и ниже. Вроде ничего. Никаких следов увечий. Хотя это просто смешно.

Питер всегда бьет так, чтобы следов не оставалось.

Нейт не знает откуда, но это он умеет. Еще ни разу даже синячка не выскакивало, хотя боли адские. Он боится. Боится, что кто-то его в этом уличит, что вскроется его домашнее насилие. Боится, что на них падет клеймо «неблагополучных». Боится, что последствия побоев могут увидеть учителя.. или наш отец.

Питер не говорит об этом вслух, но что-то мне подсказывает, что в глубине души он его боится. Не то чтобы просто так. Нет, Питер мощнее, да и посильнее отца. Но он боится его, как мужчину. Думаю, понимает, что если заденет его за действительно живое (если, например, вскроется, что он как-то вредит его детям) – то последствий не миновать. Несмотря на клоунскую манеру общения, отец редко прощает.

Пока мы росли, я постоянно видел этому подтверждение.

Папа не умеет прощать. Зато у него отлично получается наказывать. Мстить. Причинять боль.

Не нам. Нас он не трогал ни разу.

А вот Питер на это не скупится.

– Он тебя достал? – спрашиваю.

Нара закатывает глаза, словно я спросил какую-то розовую чушь по типу «ты меня любишь?» и уже собирается закрыть дверь. В последний момент успеваю вставить ногу, помешав ей это сделать.

– Какого хрена тебе надо? – повторяет она – я слушаю музыку, отвали.

– Когда это я мешал тебе слушать музыку? – фыркаю.

Она что-то не договаривает.

– Вот прямо сейчас.

– Впусти меня – пытаюсь пробраться внутрь. Нара пихает меня, но в итоге сдается. Не так что сдается «проиграла», а скорее как «ой, да хочешь иди, насрать вообще».

Зайдя в комнату, наблюдаю вполне ожидаемую картину. Пакетик, дорожки. Но в одном она не соврала – телефон разблокирован и там правда трек. Правда, стоит на паузе.

Кто знает, сколько времени назад она его запаузила, забыв поставить обратно.

Нара закрывает дверь, щелкнув замком, и вновь подходит ко столу, полностью игнорируя меня.

– Он тебя достал? – повторяю – что случилось?

– Случилось, что я отравилась – язвительно замечает она, втянув дорожку и дважды смачно шмыгнула – но ничего – усмешка и кивок на порошок – я уже поправляюсь.

– Я ничего не передавал.

Смеется:

– Джентльмен.

В отличии от меня, Наре всегда было насрать на подобные тонкости отношений. Это я мог терзаться весь день, что не заступился за нее на кухне, или что, если бы не мама, сказал класснухе версию Питера. Наре же абсолютно пофиг. Она бы сделала тоже самое и даже бровью не повела.

Как она мне однажды сказала: «Каждый человек в ответе за свой поступок, и не в праве требовать от другого за него впрягаться. Во-первых, это стремно. А во-вторых, стремно что ты потом чем-то обязан. Эмоциями, чувствами, отдачей или же вполне реальным долгом. Терпеть ненавижу ходить в должниках».

Я с ней не согласен, но не в этом суть. У нас разное воспитание, а значит разное мировоззрение. Я и не ожидал, что она проникнется моими переживаниями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В США 12-классовое обучение, потому 11 класс равняется 10-му классу в России.

Вернуться

2

Американские комедии, главные герои в которых предстают сердцеедами-тусовщиками, не имеющими определенных планов и видов на жизнь.

Вернуться

3

Обручальные кольца в США носят на левой руке.

Вернуться

4

Максимальная оценка в США, равняющаяся «5» в России.

Вернуться

5

В пересчете на российскую систему измерения – это оценка «3».

Вернуться

6

Конкурс красоты, в котором принимают участие девушки от 14 до 19 лет. Помимо возрастного ограничения, во всем остальном является полной копией обычного конкурса Мисс США.

Вернуться