# Охра

Екатерина Гейзерих

Роман «Охра» рассказывает о петербургской коммунальной квартире, где живут лётчик Гриша, тетя Софочка, бывшая актриса Марина и акула с антресоли. Случайная встреча Гриши с девушкой-птицей Охрой меняет их жизни. Охра помогает Грише найти свою истинную судьбу, но их счастье омрачается трагическими событиями, включая пожар и конфликты с родственниками. Книга исследует темы любви, судьбы и женский путь в трёх мирах Петербурга – на улицах, крышах и в поднебесной.

> В память о прабабушке Наталии, прадедушке Игоре, прабабушке Эльфриде, двоюродном прадедушке Владимире и о Йохане Румберге, друге семьи и картофельном короле Эстонии.

> Спасибо маме за тот Петербург, что современный читатель уже никогда не увидит.

## 1 глава. Петербург – город любви. Пой, пока молодой.

Летчика не любили в городе. Если он не летал, то пропадал где-то с друзьями. Все нормальные мужики давно женились и завели детей, а он предпочитал забраться на крышу с бутылкой вина и шальными глупостями вроде клубники или роскошной лондонской ветчины. Иногда он гулял с Мэри, но не дальше городских парков, стараясь быть с ней в компаниях чаще, чем наедине. Летчик никогда не звал Мэри на крышу, как она его – к себе домой, и точка соприкосновения их орбит находилась где-то между горизонтальной поэзией (но в будущем) и вертикалью её крепкого характера.

Мэри работала официанткой в прокуренной рюмочной рядом с домом летчика. Мэри изначально была Машей, но, завоевав звание первой красавицы, лично повысила себя у зеркала. К "Мэри" добавились помада и ресницы, красное платье в горошек и вымуштрованное хорошее настроение. Она верно знала, чего желать, как это получить и что делать дальше. К сожалению, летчик вместе с петербуржской пропиской в качестве приятного бонуса находились в середине списка желаний Мэри, и она приближалась к штурму лётчика стремительнее, чем тот – к небесам.

– Знаете, какая зарплата у летчиков?, – круглила глаза Мэри и разливала эспрессо из дутого кофейника с липкой ручкой. В кафе не было посетителей – кофе достался сотрудницам с тяжелой судьбой и двумя докторскими на короткий обеденный перерыв.

– Одна, два, ать!, – последней официантке Мэри делала фигу на носу и смеялась. Подружки смеялись в ответ. Идиллия.

– А когда вы поженитесь?, – мечтательно тянула буквы "О" Катя с северным акцентом.

– Фи, поморка, кто такие вопросы задает, – дергала носиком Мэри. Она была чудо как хороша.

– Сама ты поморка!, – Катя поправляла очки и доставала очередную книгу о том, как завоевать богатого мужчину, – На вот. Быть красоткой уже не модно.

– А такие книги читать – модно?, – перебила Катю повариха Алена, блестя веснушками и уставшим от работы лбом, – Я бы взяла томик Бродского на свидание.

– Как это по-петербуржски!, – восхищалась третья, Дарья. Она приехала из Москвы, потому что однажды купила билет в Петербург и встретила того самого волшебника на Парке Победы, про которого рассказывают все приезжие, но никогда – петербуржцы. Дарья верила в знамения – решила остаться. Она знала, как жить, дышать, есть и спать "антуражненько", а также слова "бадлон", "поребрик" и "парадную". Дарья была подготовлена и до зубовного скрежета целеустремленна.

– Книги он не читает, – вздохнула Мэри, – И мне они не помогут. Вот почему Раскольников смог убить старушку, а я просто подвинуть, вот на столечко подвинуть его мамашу – нет?

Мать летчика и вправду цепко вросла в жизнь. Не была она примером для остальных матерей, чтобы летчик с сестрой вспоминали про наваристый борщ и котлеты. Не была она женщиной эпохи Блока, овеянной шелками и туманами, которой без салфеток целовали руки и при ком натужно реверансились, посещая салуны. Не была тетя Софочка и женщиной эпохи Мандельштама, разрезающей гланды протяжными лозунгами, курящей навзрыд и бросающей едкие цитатки из запрещенного самиздата, еле терпящей сына и остальных детей. Да что там, и современной она тоже не была. Мать летчика повторяла "Софочка, сделай кофочку" каждый раз, когда мешала в турке растворимый кофе и какао "Золотой ярлык", обильно посыпая пойло чёрным перцем, корицей и гвоздикой. Затем она жевала гвоздичные шляпки, сплёвывала в чашку, выпивала залпом и тушила в фарфор самокрутки, кряхтя, как матушка в цветочном квартале Киото, обители гейш и торговцев рыбой.

Тетя Софочка ругалась на лётчика за безрассудство, преклонный возраст (целых 26 лет) и развод в прошлом. Бывшая жена летчика более чем устраивала мать и сестру, была работящей, прилежной, чистенькой лицом. Никому рот не затыкала, улыбалась, сплетничала, но в меру, слушала, но в меру, говорила – и тоже в меру. В общем, своя была. Но сбежала с каким-то столяром, втихую, оставила вещи и любимый лак для ногтей. Бежевенький, как мать ей и советовала. Слухи ходили, будто просила бывшая жена уехать с ней, но летчик тянул и тянул со сбором вещей, пока совсем не устал от полоумных женщин и не прожил неделю на чужом чердаке в грязи и запитии, предоставив матери, сестре и жене сидеть по разным комнатам в напряженном молчании. Жены тогда и след простыл. Ну, было и было.

Мать летчика хотела внуков, но к браку сильно не склоняла. С Мэри точно. Ведь тогда зарплата летчика делилась бы не на три, а на четыре носа. Какой спрос с официантки? За Мэри ухлёстывало полгорода, найдет себе и получше, и побогаче. Не для того летчик в детстве вокалом занимался, в морскую академию поступал, в Москву уезжал, в Петербург возвращался и выпиливал лобзиком из фанеры замечательные потешки для ярмарки. Не для того.

Тетя Софочка мечтала о простых, доступных каждой порядочной женщине вещах. Она хотела, чтобы сын образумился, стал самостоятельным и не нагружал её заботами, но оставался жить с ней и чтобы отдавал всю зарплату, а иначе какой толк рожать сыновей? Тетя Софочка хотела, чтобы Марина, старшая дочь, вышла замуж в преклонные тридцать пять лет. Тогда Софочка могла бы хвастаться, что у неё два сына, а не сын и дочь-прислужница, что научилась разве что котлеты вертеть. Мечтала София и о богатой невестке. Чтобы с квартирой, да с мозгами. Умом и летчика не обидели, да только ум был тот ненужный, странный был ум. Летчик мог, к примеру, долго рассуждать о небе. Сядет, чай нальет и рассказывает, какая у неба синева, да как не видно за небом ничего, и что кроме небо ничего и никого не нужно, если хоть раз это небо увидел. В общем, умно, да бесполезно. Тетя София, иначе матушка, иначе кормилица (хоть на себя эту роль давно взял летчик, а до смерти отца, царствие ему небесное, матушка все равно была на содержании), надеялась найти крепкую барышню, лучше не городскую, лучше деревенскую, чтобы с руками – за домом ходить Софочка уже устала, годы не те. Да и сестрицу просить зазорно – та белоручкой выросла, вся в мать. Пусть в доме будет молодая – на нее можно и голос сорвать, и котлеты повесить.

Мэри про чаяния тети Софочки знала, ответно мать летчика недолюбливала, но помалкивала. Летчик был выгодной партией для её возраста. Выйдя замуж, Мэри хотела повысить ставки, как на работе. Сначала молодая приличная женщина должна была цепляться за любую зарплату, чтобы хватало на чулки и брошки, и купленным с той зарплаты богатством манить работу получше, чтобы повысить статус и положение в обществе. Летчик подходил идеально, был глуповат, управляем, а также молод и хорош собой. Да, пусть у тети Софочки был опыт в делах любовных, но у Мэри не было ничего за душой, а мы знаем, что порой отчаянная бедность намного сильнее родительской чистой и искренней расчетливости.

Целый год Мэри два раза в неделю звала летчика довести её от пышечной-рюмочной до соседнего квартала, а по выходным – проводить до парадной. Рядом с парадной стояла скамейка. Мэри садилась на нее и проводила рукой по облупленной краске.

– Присаживайся, милый друг.

Летчик садился на край. Мэри склоняла голову на его плечо и вздыхала.

– Душно мне.

Через несколько минут молчания летчик извинялся, вставал и уходил. Вслед она его кляла "ангелом", "милым другом" и "крылатым чудом", что свидетельствовало о её высокой любви и его непробиваемом сердце.

Однажды летчик очень устал. У каждого бывает день смертельной усталости. Летчик пришел в кафе и попросил клюквенной настойки по 50 рублей в запотевшем стакане. Мэри склонила белокурую голову, пока наливала сладкое пойло, и понесла поднос с рюмками к столику, за которым вместе с летчиком уже веселились несколько коллег во главе с Сергеем.

– Столько лет летаю, но все не могу привыкнуть к земле, – вздохнул летчик и опрокинул стакан. Мэри покорно пошла за тряпкой, качая бедрами. Летчик вдруг с ненавистью взглянул на её смягченные картошкой локти и бросил: "Хищницы собрались у водопоя".

– Повезло тебе, – завистливо присвистнул коллега, – Отхватил самую красивую девчонку района – а бегаешь от нее, как от чумы.

– Что бы ты понимал в этом, – летчик выпил за коллегу его стакан, – Она же… Она… Мы другие, мы там, вдалеке, и она этого никогда не поймет.

– Тогда зачем тебе официантка? Держишься за неё, как собака на сене. А ведь на Мэри женились бы многие.

– Никого я не держу, Серега. Это она в меня вцепилась мертвой хваткой, будто в Петербурге нет других мужчин.

– Ты еще молод, а уже такой брюзга. Этот город любви – пой, пока молодой. И хватайся за каждую юбку. А на Мэри все же женись – нехорошо так вилять, вы уже давно вместе.

– Она со мной из-за прописки.

– Пусть так. Но кто с тобой будет по любви, помешанный? Ни одна девушка не выйдет за тебя просто так.

– Ну и пусть не выйдет. Луна – моя невеста, ей могу рассказать все тайны. Вот помяни мое слово – как только найду ту, что сможет со мной летать и понимает небо – сразу женюсь, в тот же миг.

Летчик с коллегой какое-то время посидели молча, выпивая стакан за стаканом.

– Если бы все было, как в песне – легко и страстно, – летчик мечтательно затянулся, – Но жизнь не оставляет возможностей для мечты – жизнь сурова. Я не хочу обычной жизни, не для того я родился на свет, чтобы так же помереть, воплотив себе подобного. Я хочу летать.

– Смешной же ты, летчик. Это все молодость в тебе играет. Я тоже хотел летать, только было это очень давно. А теперь и работа пилота надоела.

– Ты не понимаешь. Не так летать, – летчик раскинул руки в стороны, изображая самолет. За разговором уже наблюдали парочки с соседних столиков. Тогда летчик вскочил на стол и начал махать руками.

– Я хочу настоящие крылья!

– Прекрасно понимаю тебя, – кивнул Сергей, задумчиво почесав бороду, – Ты только сядь.

– Нет, не понимаешь. Два белых, сильных, крепких крыла!

– Тех, которые с перьями?

– Да! Но не совсем. Я хочу быть, как птицы, своим там…

– Что ж ты не хочешь быть своим здесь? Одумайся, летчик. Жизнь идет мимо тебя, а ты не принимаешь эту жизнь. Потом будет поздно.

Летчик смахнул ногой стаканы и издал громогласное "кукареку". Пришла Мэри с тряпкой и начала сбивать летчика с насиженного места. Тот крякал и издавал птичьи звуки. В зале смеялись. Даже Алена с Катей вышли в зал, чтобы посмотреть на зрелище.

– Даст он ей денег. Всем богатеям жених, – ворчала Алена, сморщив нос.

"Ваши пальцы пахнут опиумом", – томно затянула романс дама за роялем. Закатив глаза, Катя ударила по старому проигрывателю, из которого лились звуки рокабилли и ароматы плесени вперемешку с мокрым сигаретным пеплом. Потеплело.

– Так их, этих худош интеллектуальных, – кивнула Алена и ушла разогревать бевстрогано', как она его называла. Рабочие раздвинули столы и в центре рюмочной вертели твист с куртизанками. Опиумная дама, подстегиваемая мартини россо и кризисом среднего возраста, вышла на сцену кричать стихи в выключенный микрофон:

Я знала, что мне бесконечно противен весь род,

И я бесконечно пинала в крылатых сандалиях звезды.

Когда захотелось стать птицей, то наоборот

Ломала я гнезда, ломала бессмысленно гнезда.

Летчик апплодировал стихам из другого конца зала. Его не было слышно, но дама, чуткая до шлепков, заметила. Она благодарно поклонилась и послала летчику воздушный поцелуй, благословляя того на полет. Дальше все было, как в тумане – мрачные лица, бледные руки, веснушки, танцы, плач, хохот, позор, задранные юбки, сбитые набойки, застывший циферблат, клюквенная по пятьдесят рублей в потном стакане, мужские цыпки, красный фонарь, рев обиженной цыганки, Элвис, поцелуи с брекетами, размятый фалафель, кафельные стены и запах засаленных воротничков. В общем, обычный поэтический вечер в Петербурге.

Пьяный в Бродского летчик вывалился из кафе, чтобы вскурнуть. Курить всерьез запрещала мама. Его нагнала Мэри – пришлось обнять её курткой.

– Уже пятая, – заметила Мэри и жестом попросила прикурить.

– А ты все считаешь, – улыбнулся летчик.

– Я сильна в арифметике, – Мэри кокетливо приподняла губу и уставилась на летчика влажными мятными глазами, будто требовала проверки и опровержений.

– Сколько мы уже вместе?, – перестал улыбаться летчик.

– Год и тринадцать дней.

– Зачем?

– Глупенький, все знают, зачем.

– И правда, – сигарета впилась в стену и погасла. Летчик достал новую.

– Уже шестая сигарета.

– Уже четырнадцатый день.

– И второй брак.

– Еще нет.

– Но как было бы здорово, – вспорхнула ресницами Мэри, – Я надену белое платье, ты – костюм. Посидим в баре, отметим.

– Нет, Мэри. Еще нет.

Он не успел докурить, но выкинул сигарету и пошел в зал.

– Проводи меня!, – крикнула Мэри. Летчик остановился, но не обернулся.

– Зачем?

– Тогда я тебя провожу, раз не знаешь, зачем. Стой на месте.

Она вернулась за вещами, попрощалась с Аленой, Дашей и Катей, накрасила губы и вышла на свежий воздух. Он взял её руку и повел к себе домой. У парадной летчик крепко сжал Мэри и прошелся по плечам острыми от сигарет губами.

– Ангел, – выдохнула Мэри.

– Дьявол, – выругался летчик и отстранил её, – Я пьян.

Он скользнул в подъезд, похожий на зайца, бежавшего в нору. Мэри сверкнула зубами вдогонку.

Летчик поднимался по лестнице. Первый этаж. Здесь он мальчишкой играл в мяч. Второй этаж. Здесь дядя Саша учил его курить. Третий этаж. Здесь они с сестрой нашли бездомных котят. Четвертый этаж. Здесь Влад когда-то играл на гитаре, рассказывал про Горшка и Чёрта. Пятый этаж. Вот он и дома.

Марина встретила летчика со скалкой. Она любила кричать.

– ЦЕЛОВАЛ!, – кричала Марина. Она очень любила кричать.

– Ты мне не мать, – бросил в неё ботинком летчик, пока раздевался.

– Сестра!!!, – кричала Марина брошенной в стекло автомобиля чайкой.

– И ЧТО?, – автомобиль его голоса врезался в истошную птицу на полной скорости.

– Ах ты еще и пьян, – Марина засучила рукава и пошла по длинному коридору бывшей коммуналки, как графиня, решившая наконец проведать крестьян, – Мама будет очень недовольна.

– Мне плевать на неё, на тебя и на весь ваш женский полк. Если я захочу, я не буду появляться дома.

– А жрать будешь воздух, – Марина хитро улыбалась в дверях кухни, – А носки твои ветер постирает.

– Повариха обойдется мне дешевле, чем вы.

– Да только она тебя обманет, змея воздушного. Леска оторвется – ать! И крылья твои, как пепел. По земле пепел рассыпется – цветы взойдут. Мы их тебе на могилу принесем.

– Несите, – поклонился летчик, – Все цветы мне несите, и тюльпаны, и розы, и гладиолусы. Лучше умереть, чем, как число Пи, умирать каждый день бесконечно, понемногу. Глупая сестра!

Летчик подбежал к Марине и начал танцевать твист. Она сопротивлялась, но потом сдалась и завертела ножкой.

– Глупая моя, беспечная сестра. Знаешь ли ты, что такое любовь?

– Глупый брат, все, кроме тебя, знают, что такое любовь.

Марина отпустила брата и ушла к плите.

– Эгэй, я слышу звук подбитых каблуков!, – вскрикнул летчик и подбежал к двери. Он упал на колени и склонил чело в грязному, ворсистому придверному коврику. Буйная голова его лежала меж ботинок, как гнилой кочан капусты. Тетя Софочка вошла в квартиру, придерживая зонтик с головой попугая.

– Maman!, – не унимался летчик.

– Что за мерзость тут творится?, – мать летчика сморщила нос, – К чему поклоны?

– Маман, я женюсь. Я верно женюсь!

– Он пьян, – качала головой Марина, – И целовался с Мэри.

Тетя Софочка всплеснула руками, упав на софу. Её маленькие ножки в капроновых носках хорошо подходили к капроновой сеточке на старомодной кичке.

– Марина, неси сигарет!, – рявкнула мать.

– Марина, юн сигарет, силь ву пле!, – навзрыд орал летчик.

– Дурак. Вот форменный дурак, зачем тебе дурочка эта из бара? Ну почему нельзя было выбрать институтку, что я тебе нашла?

– Проститутку!, – летчик взял из старинного буфета хрустальный бокал и разбил об лоб. На паркет упало три капли крови. Летчик взял другой бокал и поднес ко лбу. С полученной каплей он смешал бурбон из бара и выпил залпом.

– Дурак!

– Сама дура. Марина, где mon une сигарет?

Вечером семья играла в карты. Мама подыгрывала летчику, чтобы тот подобрел и раскаялся, но он проигрывал, как пьяница ежедневно проигрывает бутылке – его мысли были заняты упорством.

– Твой ход, – усмехнулась Марина. Она потушила сигарету и той же рукой потянулась встряхнуть котлеты на сковородке.

Летчик не отвечал. Мама тоже молчала. Напряжение, густое, танинное, висело в воздухе облаком весом в семьсот тонн. Его влажные пары ложились на лицо, становилось трудно дышать и хотелось прилечь на диван.

Старинные часы, доставшиеся в наследство от деда, правда, неизвестно, чьего, отбили восемь часов. Начиналась ночь – так влияла петербуржская темнота на интеллигенцию. Ночь продолжалась с пяти вечера или после первого бокала вина. Куриные котлеты истошно шкворчали, имитируя шум дождя. Взгрустнулось.

– ТВОЙ ХОД, – кричала весьма побитая чайка.

Летчик швырнул карты на стол.

– Зачем?

– Мы играем, – Марина вздернула бровь.

– Зачем ты хочешь меня окольцевать?, – обращался летчик к матери, – Птицы летают на юг туда-сюда, туда-сюда, зачем им чертовы кольца на лапках?

– Жениться должен каждый порядочный человек, особенно из хорошей семьи, – кивнула Софочка, как китайский болванчик.

– Тогда Мэри чем тебя не устраивает?

– Не ровня нам.

– Вот женюсь я – что дальше?, – никак не отставал лётчик.

– Деток заведешь, – устало ответила мать, прижимая ко лбу холодную тряпку.

– Чтобы они прожили такую же жизнь, что и я?

– Дети не проживают такую же жизнь. Иначе ты был бы очень несчастлив, дорогой, – Софочка встала, чтобы сварить в турке любимый кофе. Она выбрала из ряда чашек с пегасиками сколотую, а остальные убрала в шкаф.

– Я и так очень несчастлив. Вот смотри.

Летчик взял прямо со сковородки жирную куриную котлету и бросил на стол. Котлета проделала масляный след и остановилась, врезавшись в сахарницу.

– Это я.

– Я же старалась…, – расстроилась сестра. Летчик взял еще две котлеты и бросил на стол.

– А это – вы. В чем между нами разница?

– Ни в чем, – усмехнулась Софочка и закурила.

– Вот именно. А я хочу – вот так.

Летчик взял котлету и выкинул в окно.

– Дурак ты. Её ж теперь никто не съест.

– А вы заметили, как красиво она летела?

– Ой дурак, – качала головой Марина и с грустью смотрела на котлеты. Летчик вскочил и вышел с кухни в коридор. Он натянул ботинки и захлопнул дверь. Марина схватила со стола котлету и надкусила.

– Мам, – позвала Марина Софочку. Та стояла, задумчиво втянув скулы и живот.

– Да?, – эхом отозвалась Софочка.

– Он ведь врет нам. Знаю, что врет. Боится он Мэри, как огня. Она такая же, как мы – женщина из плоти и крови, котлета она, эта Мэри. Куриная.

Мэри подошла к окну и захлопнула ставни. В небе светила полная луна.

– А на котлетах не женится. Точнее, женятся, но не выбирают их всей душой и полностью, не носят на руках, не восторгаются, не рассказывают, какая была в их жизни котлета. Вот заставим мы его выбрать Мэри, да даже ту институтку твою – толку? Он будет к ней относиться, как к ужину второсортному, даже в столовке будет более с аппетитом есть. Видела, как он легко котлету выкинул? А я полдня вертела…

Тетя Софочка затянулась и выдохнула дым в чашку.

– Мужчины всегда будут к нам относиться, как к котлетам. Ну и что?

– Ну пусть он… Поголодает.

Где-то над потолком рвануло, будто началась война. Марина испугалась, но рука Софочки не дрогнула – она наливала крепкий кофе в чашку.

– На чердак пошел. На крышу свою любимую. Небом любоваться, – цедила мать сквозь зубы.

– А не случится чего?, – взволновалась Марина.

– Случится, – вертела Софочка кофейную гущу в турке, – Вижу стаю птиц, вижу пальмы и кровь. Но ничего, переждем. Блокаду пережили, девяностые прошли. И это нам не страшно.

– Мам, но ведь ты родилась после блокады.

Как истинная петербурженка, Софочка даже бровью не повела и залпом выпила чашку.

#

– И у меня будут крылья! Слышишь, мать? Не жените! Не дамся! Отращу крылья и каааак улечу! Будете знать!

Крыша кололась стыками листов и отдавала тепло, собранное за день. Летчик отряхивался после голубиного помета и запаха крыс, но нельзя было прочувствовать петербуржскую романтику, не пройдя мимо пары птичьих трупов и двух сотен паутин.

Он вдохнул полной грудью. Вдалеке, над Исакиевским собором, блестел закат. Мимо летели птицы. Одна из них отделилась от стаи и метнулась камнем вниз.

– Летите, я догоню!, – крикнула она, когда села на ограду крыши.

Летчик тряхнул кудрявой головой. Почудилось? Он слышал о птицах, умеющих говорить с людьми и даже поющих на человеческом, но то были пыльные легенды о сиринах, алконостах и гамаюнах, что даже уже не проходили в школе.

– Верно, сон, – подумал он и ущипнул себя за локоть. Заболело.

– Простите, я потревожила вас, – Она улыбнулась. Она смотрела прямо ему в глаза.

У неё была необычная для птицы фигура. Летчик думал, что птицы все круглые, как яблочки, а у девушки-птицы прослеживалась талия и очень красивые плечи. Она порхала ресницами, как крыльями, и блестела серебристыми глазами. Девушка-птица вытянула одно крыло и раскрыла белоснежные перья веером.

– Вам нравится?

– Да, – выдохнул летчик и пересел чуть ближе.

– Кто вы?, – Девушка-птица кокетливо повертела головой.

– Человек.

Она вскрикнула и отпорхнула назад.

– Подожди! Стой! Я не совсем человек, точнее.. Это не надолго. Я скоро получу крылья и буду летать, как птица.

– Как птица? Но зачем? Люди созданы людьми, а птицы – птицами. Кто хочет, чтобы было иначе?

– Я хочу. Слышала про Икара?

– Человек, который разбился, упав с высоты?

– Да, но он взлетел к солнцу и был выше всех людей. Он летел. Летел! Это стоит всей жизни.

Она спрыгнула на крышу и села рядом с летчиком. Так близко, что он мог почувствовать ароматы ладана и морского ветра.

– Я не понимаю, – грустно сказала она и положила голову на плечо летчику. Он напряг мышцы.

– Конечно, ты ведь птица с рождения.

– Ты говоришь красиво. Какой ты человек?

– Мои знакомые сказали бы, что я плохой человек.

– Почему?

– Я много мечтаю. Можно сказать, я последний романтик. Многие мне завидуют.

– Почему?

– Потому что я красив и хорош собой, а они вынуждены влачить жалкие обычные жизни, жениться, копить на квартиру, заводить детей. Нет в них романтики, нет острого ума, не полёта мысли. Только я умею мечтать по крупному.

Она вскочила и встала перед ним, едва коснувшись его носом.

– Ты – лучший человек из всех, которых я знаю!

– И многих ли ты знаешь?

– Только тебя.

– Тогда как ты можешь судить?

– Ты сказал, что получишь крылья скоро. Наверное, не просто так. И ты умеешь мечтать. Я тоже умею мечтать!

Птица надулась в ожидании, что летчик спросит про её мечты. Но летчик смотрел вниз. С крыши виднелись столики кафе. Там горел свет и, вероятно, сновала меж столиков уставшая, пропахшая перегаром, потом и сигаретами, Мэри. Она казалась летчику приземленной, отвратительной хищницей.

– Ха, – спустя время ответил летчик, – Забавно. Научишь меня летать?

Птица грустно опустила голову.

– Я не знаю, как учить. Возможно, ворон знает.

– Ворон?

– Да. Он старее Санкт-Петербурга. Хочешь, я отведу тебя к нему?

– Хочу. Ты будешь со мной?

– Он совсем не страшный.

– Я не про это. Давай вместе улетим на юг? Я умею летать и ты умеешь. У нас много общего.

– Я не знаю, можно ли мне быть с человеком. И ты даже не спросил, о чём я мечтаю.

– Решайся! Все будет здорово.

Он подхватил птицу на руки и начал кружить. Она была такой легкой, такой воздушной! От неё пахло лугами и горами, пряным вечером, знойным рассветом, югом, звездами и бесконечной, самой прекрасной вселенной из всех существующих – нашей. Летчик кружил девушку-птицу и кружил.

– Как тебя зовут?

– Охра. А тебя?

– Летчик.

– Это твое имя?, – удивилась птица.

– Нет, это моя профессия.

– Я буду звать тебя Гришей.

Летчик внимательно посмотрел на Охру. Он поставил её на крышу и опустился на одно колено.

– О прекраснейшая!

Охра сделала реверанс.

– Ты первая, кто назвал меня человеческим именем. И я всегда буду предан тебе!

Охра взяла его руку, притянула летчика к себе и поцеловала. Но тут же отшатнулась и начала тереть язык, будто съела что-то дурное и нечистое.

– Что такое?, – опешил он.

– Ты… ел птицу?, – она в ужасе смотрела на него, как на зверя, изверга, тирана и дьявола.

– Нет… Это мама. Я вас познакомлю. Она иногда… Она ест. Но я не такой!, – воскликнул он и подпрыгнул к ней, расцеловывая крылья по перышку, – Прости меня.

Она скривилась, но простила.

– Когда ты возьмешь меня с собой?, – смотрел на неё жалостливо лётчик, будто ни секунды не смог бы прожить без любимой.

– Мне нужно спросить ворона. Но я вернусь, я вернусь завтра же, клянусь! Мой дорогой новый человек.

Охра поцеловала Гришу в щеку и оглянулась на закат.

– Мне пора. Не теряй!

Не услышав ответа, она улетела. Летчик, ослепленный новой мечтой, сел на крышу и глубоко вздохнул.

– Ох-ра! Как восторг и прекрасная богиня солнца. Охра! Ты мое спасение из мира зависти, лицемерия и похоти. Охра.


## 2 глава. Овца, носившая золотое руно, не была богата.

Марина была хорошей плохой сестрой – заботливой до назойливости и одинокой во всех отношениях. Она молодилась, хотя была старше летчика. Но вела себя, как ребенок – капризничала, кричала и била посуду.

Марина жила прошлым. Эпохой, когда училась в театральном, сдавала экзамены, репетировала этюды, флиртовала с однокурсниками. Один ей запомнился особенно – он вился хвостом за Мариной, был влюблен и глуп. Потом Игорь поумнел, оставил Марину в покое, женился и завел много детей. Марина считала, что больше одного – много, и никогда не понимала в этом вопросе собственную мать.

Почему же Марина не вышла за Игоря? Тогда она крутила роман с женатым режиссером областного театра, в который добиралась по два часа в один конец на электричке. Молодо-зелено. Режиссер обещал блестящий успех и Оскара, если будет мальчик. Но выбрал подругу Марины – та подавала большие надежды еще более беспросветной глупостью и столь же глубоким декольте, как и внутренний мир режиссера, оценивающего женщин по размеру груди. Так началась и закончилась карьера великой актрисы. Вот уже более десяти лет Марина ждала ролей, но дождалась только Игоря, вырывавшегося из цепких лап жены строго по расписанию. Жена Игоря была далеко не дура, отпуская козла погулять в огород – так с уважением приговаривала даже тетя Софочка, затягиваясь самокруткой.

Марина себя чувствовала лишней в доме, приживалкой, умеющей только котлеты лепить, оттого на роль примы в жизни мужчины не могла согласиться. Но роль любовницы подходила Марине, как вторая кожа. Игорь писал иногда, звал гулять. Иногда Игорь подвозил Марину до дома на новенькой девятке, на которую всей семьей скребли со скрипичным скрипом с сентября до бесконечности, затягивая пояса свекрови и свекра. Накопили. Игорь красовался новой машиной перед старой знакомой. Иногда, когда сам того желал.

Тетя Софочка злилась на Игоря, ведь в мужской компании видели Мариночку другие кандидаты на руку и сердце её дочери, но ничего не говорила. В тридцать четыре года выбора особо не было. Софочка чувствовала вину за воспитание дочери, да и новая шубка у Марины была неспроста. К тому же, природная тяга Софочки к сплетням с трудом удовлетворялась за счёт сына – тот был просто дурак. А тут – интрига, да еще и романтическая история.

БОНК – с таким звуком ежедневно открывалось вино. Пробка вылетела из горла и вкрутилась в штопор. Марина надрывно отшвырнула штопор в стену и пригубила риоху из горла. Она злилась на Мэри за все, что у той было – бессмысленное место работы, которое не обещало ничего и не заставляло выбирать из мужчин человека статусного, богатого, а значит – с тяжелыми характером и кулаком. У Мэри был летчик-идиот, которого можно было склонить к свадьбе без особых проблем. Особенно Марина ненавидела Мэри за молодость – именно по причине первых морщин Марину выгнали с работы год назад. Работать же ради карьеры Марина не хотела – не имела к труду надлежащего прилежания, что, как она считала, либо передавалось по роду крови, либо было совсем ни к лицу дворянским особам.

Надравшись с двух бокалов, Марина в тапочках и халате распахнула дверь квартиры и спустилась по лестнице на первый этаж. В дверях появился сосед, но был затащен назад женой.

– Здравствуйте, теть Люб, – улыбнулась Марина и сверкнула ножкой из под полы халата. Она по-прежнему была безумно хороша, и, если бы стала актрисой, сражала бы мужчин наповал. Но если ты известна и популярна, красота играет на руку, а если ты без работы в тридцать четыре года, красоту связывают с истеричностью и странностями, что было очень недалеко от истины.

В домашних белых тапочках и белом халате Марина шла через улицу, качая на руках бутылку вина. Иногда вино разливалось на тротуар. Жаркое солнце лизало кровавые капли.

– МЭРИ!, – крикнула Марина, остановившись перед кафе. Удивленные посетители рассматривали блондинку с выжженными кручёными волосами и вытянутым аристократичным лицом.

– Мэри, выходи!

– За тебя? Ты не в моем вкусе, – Мэри показалась в дверях, подбоченясь сальными полотенцами, – Слишком стара.

Мэри скорчила рожицу. Посетители засмеялись.

– Убери руки, – Марина наставила палец на дерзкую девчонку и повертела ногтем, – Убери руки от моего брата.

– Пусть он сам уберет руки с моего зада.

– Ты знаешь, о чем я!

– Не знаю.

– Не выходи за него.

– Никто и не просит.

– Он сказал, что вы поженитесь.

Звук упавшего бокала. Стон. Возгласы. Ахи. Алена прибежала с кухни, чтобы распахнуть блузку Мэри, обнажив тяжело вздымающуюся грудь в ивановском хлопчатобумажном изделии. Посетители давились и кряхтели, запивая зрелище Балтикой со вкусом невских вод.

– Как?!, – у Мэри кружилась голова, и говорила она с придыханием, почти как известная актриса пятидесятых.

– Что – как?, – осенило Марину. Она сделала шаг назад, но Мэри, неистовой львицей защищавшая владения, кинулась на Марину, останавливая мысли будущей золовки, чтобы не дай боги она не заподозрила неладное и не спугнула долгожданное счастье.

– Как ты узнала? Мы никому не говорили. Он – молчал!, – вдохнула Мэри воздух.

– Так все-таки правда?

– Правда! Правда! Правда, правда, правда, правда!, – зажала Мэри руками лицо и мотала головой из стороны в сторону, как пятилетняя девочка. Она мгновенно вскочила на ноги и даже немного подпрыгнула от осознания всей правды. Две женщины, обремененные судьбой, обстоятельствами и запахом жира от котлет, стояли посреди улицы, как две одинокие птицы, махали крылами, дышали грудями, шевелили губами и недовольно глядели друг на друга, не видя общности между ними – они обе были недовольны тем, что имеют.

– И когда?

– Он пока не решил.

– А когда сказал?

Мэри замялась.

– Он… Он не прямо сказал, просто сказал, что поженимся. Я надену белое платье, он – костюм. Посидим в рюмочной, отметим.

– Ты лжёшь. Maman никогда не допустит, чтобы свадьба проходила в рюмочной!

– А что, предыдущая жена была богаче и оплатила банкет в ресторане на Невском?

– Не понимаю, о чем ты.

На террасу вбежала Катя и замахала руками.

– Хватит болтать, идите внутрь, – крикнула она, злясь на беспечность Мэри. Так часто бывает – яркие и необычные события злят нас, когда мы являемся их участниками, хотя посетители кафе отдали бы любые деньги за спектакль, и приходили бы снова и снова, будь он ежедневным. За Мэри и Мариной прошмыгнула в кафе длинная аристократичная тень.

Мэри напротив Марины. Несколько лет разницы – и вот уже две пропасти глядят друг на друга в голодном разочаровании. То Алена, то Катя заглядывали к ним в созданную наспех вакуоль враждебности, но быстро уходили – мало кто выдерживал флюиды женской ненависти, не имея к этому отношения.

– Вцепилась. Вцепилась, как кошка цепляется за котят, да только что тебе он? Птица перелетная, ястреб он, что ему ты?, – Марина цокала языком, как прокатная уставшая лошадка. Цок-цок.

– Ястреб? Все мы ястребы больше, чем он. Ты, я, мать твоя… Птицы хищные. А он? Голубь. Форменный голубь твой брат. Ненавидите меня? Ненавидьте. Своих ненавидят, дружат с теми, кто ниже. А если я – ваша?, – Мэри ударила себя по груди и взметнулась бровями. Марина молчала и смотрела в сторону.

– Боишься, что квартиру у тебя отниму? Ты за этим пришла? Наследство стеречь? Смешные вы, ей богу. Да когда до детей дойдет, я уже со ста другими буду. И ты это знаешь. Зачем он мне сейчас? Я не знаю. Люблю его? Я не знаю. Хочу его? А если и так. Вот получу – решу. Дерзкая я, понимаешь? Некуда мне идти. Только замуж.

Мэри хлопнула кулаком по прогорклой стене, измазанной маслом и салом.

– Пышками торговать? Да черт бы их побрал, эти пышки, поэтические вечера, грязных мужчин, нечистотных женщин. Могу я хоть на миг стать порядочной, чтобы доказать, что я – такая, как ты, например? Что ты нос вор-р-ротишь? Что глазами вертишь? Не то говорю? Не могу я по-барски жить до тридцати четырех лет, отказывать Игорям и режиссером. Что смотришь? Что смотришь, коренная петербурженка?

– Ленинградка.

– Что?

– Я в Ленинграде родилась, – ответила Марина и замолчала. Она пришла воевать, а вот убивать забитую в угол курицу – не хотела. Мэри смотрела исподлобья, как ребенок, зажавший в монету кулачок. За неё было обидно и больно, и сестринская любовь полнилась в Марине с каждой секундой все более. Брата было уже не так жалко – буйный он был и буйным бы остался. Не знала она, как любить брата, этого взбалмошного героя газетных полос. Но Мэри, такая простая и понятная Мэри, как будто с Марины писаная, только моложе и неопытнее, еще с верой в то, что после свадьбы будет вторая, что будут мужчины, что женщины с каждым годом становятся сильнее и могут позволить себе больше, ах Мэри…

– Как же ты глупо тратишь время, Машка, – горько усмехнулась Марина. Мэри молчала – она заметила в сквозившей улыбке нечто, чего боялась сама.

– Знай же, что, как бы я тебя по-женски не уважала, Мэри. Хоть ты и бойкая женщина, и труженица. Но препятствия мы тебе чинить обязаны. Это наша доля такая, Мэри. Нравишься мне ты до ненависти. Хорошая ты. Хорошая. Лучше всех нас, проклятых пылью антресолей и хрустальных ваз, – Марина встала из-за стола и покачала головой, – Зря ты это затеяла. Maman мезальянса не допустит.

Белый халат удалялся в дымке кафейных углов. Мэри осознала всю глубь одиночества, но было уже поздно. Она сказала, да и летчик не спорил с ней, да и вся улица слышала, что Мэри наденет белое платье, а летчик – черный пиджак, посидят они в пышечной, выпьют. Что будет свадьба, а потом запах котлет, а потом целая вечность и гробы, гробы, гробы…

– ГРОБЫ!, – вскрикнула Мэри, ухватившись за белые, налитые золотом рязанских полей кудри и ямочки на щеках. Она трогала лицо, как будто чувствовала его впервые. Свое молодое лицо. К ней подбежала повариха и начала промакивать потный лоб салфеткой, потом одумалась, вытерла лоб угольным передником и вернулась на кухню. Мэри осталась одна – уже не первой свежести, в гробовом молчании хоронящая мечты, с черным крестом на лбу.

Ждал он долго, днями, неделями ждал, но птица все не появлялась на крыше. Мимо пролетали тысячи птиц, но прекраснейшая из них отпустила его, как морок, забыла, оставила на века. Летчик приходил на крышу каждый день – пустота. Мрак. Забытье. Он приносил шампанское и дорогую ветчину. Ах да, птица была зла, и он решил отказаться от мяса, есть зерно и просо, искал полбу в магазине – нашел. Купил. Давился сырым, но ел. Было что-то в этом хрусте – нежное, терпкое, дикое. Он так хотел крылья, что ел зерно насухую. Потом выбрал что-то между человеческим и птичьим – хрустел спагетти. Брал одну и стачивал без остатка. Страдал. Ждал. Верил.

Он возвращался после работы и кидался к матери на поклон, но отвергала его тетя Софочка, как неродное, безумное дитя. Нет хуже ничего в жизни, чем мать, что отвергает свое дитя, но тете Софочке ничего уже было не страшно. И она говорила "нет". Хорошо, не говорила. Просто осматривала летчика с нечищеных ботинок до глупых, неудачных мужеских плеч, резко квадратеющих на фоне извилистых петербуржских обоев в три слоя. Осматривала и роняла с губ презрительное:

– Что ж ты за человек такой, летчик.

– Меня зовут Григорий! Гриша! Помнишь ли ты мое имя, мать?, – кричал летчик в пустоту коммунальных квартир.

– Помню. Но профессия кормит, а имя твоё… Кому оно нужно, это имя. Вот Мэри – Машка. И что?, – тетя Софочка держалась за голову, как пьяный боцман держался за палубу в шторм.

– Не трогай её!

– Трону. Только приведи её к нам – буду трогать до её истерики.

– Да рязанская она. Чем ты её, петербурженка, проймешь.

– Буду морщить нос каждый раз, когда говорит "звОнит".

– Не говорит она так. Чертова ты снобка.

– Спрошу про жадину-говядину.

Летчик остановился в ужасе – как далеко зашел их разговор.

– Жадину-говядину?

– А ты и не знаешь, – всплеснула руками мать и зашагала по квартире, – Вот по всей стране говорят "Жадина-говядина, …?"

– Турецкий барабан?

– Ха! Вот дурак. Запоминай, – тетя Софочка закурила и вертела сигаретой перед носом летчика так и этак, – Коренные петербуржцы должны отвечать "Пустая шоколадина". Если кто-то говорит "Соленый огурец" или "Турецкий барабан" – не наш. НЕ НАШ. НЕ КОРЕННОЙ.

– Да какое это имеет значение, maman?

– Прямое. Чужака в дом ведешь!

– Мама, мамочка!, – летчик подошел к матери и нагнулся, чтобы обнять, – Ну почему ты её так не любишь? Неужели вся остальная страна для тебя не родная? Неужели бедная девушка вынуждена быть изгнана только за квадратное лицо? За то, что не ценит она дожди и непогоду, не знает, что тот розовый дворец – Белосельских-Белозерских, не знает про эрмитов и никогда не видела Мозаичный дворик? Ну? Свожу я её на улицу Джона Леннона, посидим в Этажах на крыше, погуляем по Новой Голландии. Все места покажу, разве это главное? Мама, мамочка. Мама.

– Сколько тебе лет, а все "мама". Устала я. Хватит, – тетя Софочка вырвалась из объятий и скрылась в темноте коридорных углов, – Чужая. ЧУЖАЯ.

Летчик заломил локти в бессилии и пошел искать сестру. В первой комнате были мыши, во второй – сохли масляные полотна, в третьей – играл еврейский квартет, а в четвертой зубастое пианино с оторванной крышкой скалило душу. В пятой сестру летчик не нашел, но знатно задержался – там звучали песни Гребенщикова, что-то про Вавилон и пыль. Летчик устал искать. Марина вышла на беззвучный зов сама – устала ждать глупого брата.

– Ну?

– Прости меня.

– За что?

– За то, что хочу быть живым.

– Гришка. Вот ты дурак. Живым становятся, когда любят.

– Не люблю?

– Не любишь.

– Хотели, чтобы женился.

– Хотели. Но не на Мэри.

– Почему?

– Наша. Слишком наша. Будет тянуть одеяло на себя, а оно нам такое надо счастье?

– Глупые вы, женщины. Одна говорит, что – чужая. Другая – наша. Третья вообще ничего не говорит – обиделась и шлет меня лесом, хотя платье готовит и всем про свадьбу рассказывает. Уйду я от вас.

– Куда?, – засмеялась Марина, нахлёст перекинув руки на плечи. Она начала танцевать, как египетская жрица, скидывая халат и обнажая белье. Гриша наблюдал со смущением – слишком красива была сестра в диком танце.

– У нас что, мало места? Ну будет она жить с нами. Ну Марин…

– Иди на крышу, безумный. Там твоя песня. Это город любви, пой, пока молодой.

Летчик ушел, а сестра все танцевала, лоснясь в темноте петербуржских комнат белесыми плечами. Так прошел летний месяц, густой и туманный – все три женщины были в ссоре и солидарности, той особой солидарности, когда никто ни с кем не разговаривает, а особенно с мужчиной, кто оказался краеугольным камнем балагана.

Летчик был удручен и метался. Пил "Кадряночку" – вино из пакета. Пил и ходил с окровавленными губами, как морок своей же свободы, пил и ходил. Одним словом, Гришка-дурак. Ну хоть имя у него появилось в семье – уже какая никакая, да мужественность.

#

Мать ворчала, пока он ходил: "Непокорная невестка будет. А оно мне что? Я – коренная петербурженка, и это все, что у меня есть".

Сестра ворчала, пока он ходил: "На свою не заработал, живет у матери под крылом, а ежели детей заведут – я приживалкой буду? А вдруг она понравится матери больше меня, расторопная рязанская девчонка. И мать на неё квартиру ещё при жизни перепишет".

Мэри ворчала, пока он ходил: "Страшно шанс упустить, дико страшно, да только чудится мне смерть в каждом лице, что встречаю по дороге домой. И в свете фонарей стылые петербуржские лица желтят ужасающе, будто зовут меня с собой, чахоточные. Не хочу быть героиней Достоевского, но какова еще женская доля? Ах, надену я белое платье, он – черный пиджак, посидим в баре, выпьем. Гробы, гробы".

Прошел ещё месяц, а птицы все не было. Выкинута последняя рюмка в стену, потолок окрасился кровью чужих забот. Решено. Не далее, как в пятницу тринадцатого назначен был званый ужин с поросём во главе стола, с яблоком в его смешной хрюкалке, которой все гости, напившись, будут делать "хрум-хрум" и кричать "горько", узнав про помолвку Мэри и летчика. Не хотелось никому этого ужина, чтобы лиц друг друга не видеть и не радоваться натужно светлому событию, да только летчик вывернул финт ушами и заявил, что троих женщин в доме не потерпит, поэтому сбежит от матери и сестры, продолжая обеспечивать оных кофием и аристократическими причудами, что подводят их к грани банкротства, сбежит от них всех, захватив Мэри, к князю Владимиру, двоюродному прадедушке со стороны матери, человеку безразличному до чужих забот и хлопот, вечному обожателю покойной памяти дореволюционного Санкт-Петербурга, а следовательно, жаждущего приумножения рода и продолжения их сиятельной фамилии, наследником которой летчик как нельзя кстати и являлся. В каждой приличествующей петербуржской семье должен быть как минимум один потомственный князь. Поэтому берегли Владимира Викторовича, как зеницу ока. При нём же квартира была, конечно, не коммунальная на Маяковской широтой в шесть, а то и шестнадцать комнат с маленьким еврейским домашним оркестром, но на оркестр можно было бы и к тете Софочке захаживать. Конечно, летчик сам бы не додумался до такого хитрого коварства – созывать народ, чтобы соблазнять престарелого деда поселить у оного молодоженов, но и Мэри была ни в чем не повинна, ей просто пришла в голову идея – и народ как-то сам собой собрался, позвался, и князь Владимир обрисовался в их жизни совершенно неожиданно, но ой как удачно, ах, как же все складывалось – и белое платье, и черный пиджак.

Утром сестра накрывала на стол в одной из комнат, хороня надежды на жилплощадь – чувствовала, что рязанская душонка займет все пространство и не оставит Марине места. Вроде как и костьми Марина обещала лечь, чтобы свадьбу не допустить, да к столу постаралась – пекла котлеты, жарила мороженое, отпарила хорошенько хлеб и пустила мышей в зерно. На десерт готовила угощение – в глубинах седых петербуржских квартир таился цианистый калий, к которому прикладывалась сама Ахматова. Впрочем, не будем об этом. Стол обещал быть богатым, как карельский чернозём. Стыдливо умостилась водочка с краю стола, где-то торчал шматок сала, а это что у нас? Ленинградский набор пирожных, ветчина, нахлест порубленая с огурцами по-киевски. Вокруг цветущего безумия из холодцов важничала селедка под шубой и влажно дышала паром вдовьего одиночества, будто кому было до неё дело.

Специально под борщ и сельдь нашлась белая скатерть с нежными тонкими кружевами – на единождыпостирочный раз. Все должно было быть помпезно, неуместно, ветрено и одномоментно. Бокалы – так хрустальные. Дин-дон, колокольный звон. Давно никто не видел из гостей чешский хрусталь. Вещи времен СССР вновь входили в моду. Шик. Блеск. Приличная семья, умеющая хранить вещи. А что тут у нас? Сервиз, подаренный на свадьбу прабабушки? Как умно, как хитро средний класс называет забытые вещи на полках антиквариатом! Ставь, ставь, милая сестра, все ставь на стол. Ждем. Дин-дон, похоронный звон.

Летчик вернулся домой, снял ботинки, схлопал с них грязь на паркет, сел в полученную лужу и долго ёрзал по ней задом. Тетя Софочка, держа палец у носа, вышла к нему с видом черной вдовы, скользя другой рукой по стенам – притворно держалась.

– Сегодня?!, – недоумевала она, хотя и так было понятно, что сегодня.

– А что?, – спросил летчик и еще раз сделал задом бочку.

– Котлеты будешь?, – эхом засквозила Софочка.

– Буду.

– Маринка! Верти, – тетя Софочка сплюнула на паркет горькую от табака слюну и ушла в темноту пустых коридоров. Марина вертела котлеты. Летчик пошел на кухню, обворачиваясь вдоль стен и разнося везде грязь и сор.

– С жиром?

– Куриные.

– Пожирнее давай. Все напиться хочу салом, жиром, маслом, самогоном – всем хочу.

– Да что с тобой такое, – всплеснула руками Марина.

– Тошно мне. Дай котлету.

– В окно ведь кинешь.

– Пусть летит! Свободная, свободная! СВО-БО-ДА!, – летчик закричал и прыгнул на подоконник, махая крылами.

– Дурак. Говоришь тебе – все пустое.

– А ты ей скажи, – вякнул летчик, как голубь паршивый.

– Никто ведь не тянет тебя.

– Душно мне, душно!, – кричал летчик.

– Чужая, чужая!, – кричала тетя Софочка.

– Дурак же, ой дурак!, – грустила Марина.

– Мама! Мама, я поднялАся!, – кричала Мэри в прихожей.

Как только Мэри появилась в квартире, вскружился пыльный смерч и унес несколько жизней. Портреты на стенах напряглись и истекли масляными слезами. Что-то колыхало томики Бродского, подаренные по тем или иным милым событиям, то в одну, то в другую сторону.

Мэри гордо прошагала на кухню, неся под мышкой тостер. Она достала из красной в горошек сумки банку апельсинового джема, сверху поставила арахисовое масло, сверху банку с маршмеллоу, мед и модные печенья с белым крэмом, прикрытые черными, как ночь на Василеостровской, кругляшами.

– Что это такое?, – схватилась за сердце тетя Софочка, – Князю Владимиру? ТОСТЫ?!

– Мама, это новый век.

– ЧУЖАЯ!, – кричала тетя Софочка, – На порог же не пустит!

С потолка полил дождь.

– Я заделаю!, – летчик вылетел из квартиры и полез на крышу, попутно срывая с себя галстук. Он запихнул галстук в рот, задыхаясь, пока полз и полз, бесконечно полз наверх, а ступени лестницы осыпались под ним, как плитка шоколада – кубиками и квадратиками.

– ПТИЦА!, – кричал летчик в небеса, – Чертова птица, почему ты бросила меня?! Грязное ты животное, нет, так только люди поступают! Они обещают и кидают других людей. Как ты могла?!

Безмозглое сизое небо уныло вздохнуло – птицы в нём не было давно. Торчал из крыш Исаакиевский собор. Дин-дон, колокольный звон.

Ответа все не было, как не было ничего вокруг, кроме крыш и липкого дождя. Пустота. Ослепленный болью и ужасом грядущего, летчик спустился вниз, а там уже все сидели и мерцали голодными глазюками. Князь Владимир восседал на троне, владея квартирой и сердцами наследников со всех возможных линий метро, ведь собственных детей у князя не было. Может, были внуки, ведь у каждого потомственного князя должны быть внуки, но пока о них ничего не было слышно. И летчик с Мэри сегодня должны были стать внуками за чашкой крепкого индийского чая.

– Пляши!, – ворвался и рыкнул летчик на Мэри и хлопнулся об стул рядом. Дальше все полетело, как в трубу – танцы, разговоры, вопросы.

– А как вы познакомились?, – булькала родственница в углу. Летчик всматривался в её черты лица, но не находил сходства ни с собой, ни с невестой.

– Наша?, – вопросительно кивнул хмельной летчик в сторону родственницы.

– Твоя или моя, – пожала плечами Мэри.

– Точно? А то вдруг с парадной зашла. Женщина-а-а. Вы кто вообще?, – летчик попытался встать, но снова упал на стул.

– Хам!, – взвизгнула тетка и ушла, забирая с собой яблоки.

– Свободная касса!, – кричал летчик, подгоняя вопросы. А вопросы сыпались и сыпались. Как, где, когда, заново.

– Если мальчик будет, то как назовете?, – мурлыкала двоюродная тетка, – Лучше имена модные, например, Борис или Авраам, а еще лучше – Арсений. Очень универсальное имя, будет хорошая карьера у ребенка!

– Ты, Мэри, уже старовата для родов, но все равно не переживай, поможем мы тебе. Приезжай к нам в деревню, там творог хороший, сливки. После блокады мы всех, всех дохликов сливками отпоили. Помню, прадед твой, – тут престарелая родственница ткнула пальцем в пол, – Царствие ему и все такое, так вот, прадед твой приехал к нам, голоднющий, глазюки такие глубокие, будто в блокаду и кошку не съел ни разу, а мы ему сразу стакан сливок. Он их залпом выпил – и выдал сразу все назад!

– Бабушка, тебе еще не было тогда, – томно закатила глаза родственница помоложе, но с точно таким же мышиным цветом волос, как у всех остальных собравшихся. Пропащая, значит, птичка.

– А ну цыц! Ешь котлеты, – рыкнула на неё сливочная барыня.

– А помнится, моя свадьба была, – встряла в очередь Настька, работающая модным нынче бизнес-аналитиком, получающая 300 стаканов зерна в месяц и регулярные просьбы заткнуться, – У меня было четыре короны, я заказала их по одной на каждое время суток – для ЗАГСА, прогулки, банкета и на ночь совсем. Представляешь, сделали свадьбу в стиле рояль, будто я Кейт Миддлтон.

– Настька, мы все там были!, – закатили глаза полстола.

– Четыре миллиона на 25 человек гостей, да. Ромочка мой все сделал, как я хотела, – довольна, Настька сверкнула глазами на Мэри, подначивая к соревнованию. Мэри сидела, уверенная в замужестве. Не первые, так последние похороны её девичества обязательно перебьют свадьбу "в стиле рояль". Может, Настька о том и не узнает – да и корона с ней, с Настькой.

– А вы знали, что на Тверской дома перенесли аж на полтора метра, чтобы…

– Это в Москве?, – выражая всеобщее неодобрение выбором темы, перебила тетя Софочка летчика. Гриша поджал губы и замолчал, закусив котлетой.

– Чай!, – Марина встала и стукнула вилкой по бокалу формы "тюльпан", – Будем пить чай!

Гости замерли. Даже поросёнок рот раскрыл. Мэри упорхнула, а через миг в гостиной появились тосты с апельсиновым джемом и арахисовым маслом. Гости поотрывали рты да схватились – кто за сердце, что за печень, а кто – за чужую грудь. Князь Владимир захлебнулся портвейном и отставил стопку в сторону. Он никогда не видел столь простонародной еды в стенах петербуржских квартир. Тосты источали радиоактивный яд бензоколонок, придорожных забегаловок и американской мечты. В общем, всего того, что было так ненавистно князю Владимиру. За стол присел Хейвуд Бэнкс и застучал ложкой.

– Это что такое?, – князь Владимир брезгливо поддел тост вилкой и покосился на тетю Софочку. Та в центре коммунальной Вселенной изображала ворона на погосте, скрестив лапы на груди и задумчиво разглядывая лепнину.

– Тосты, – отозвалась Мэри. Слышно было, как дешёвая губная помада расползается сеткой по её лицу.

– А вы, девушка, откуда?, – надменно поднял бровь князь Владимир.

– Из Рязани она, – ответил летчик и усмехнулся. За столом вскрикнули. Кто-то из родственников вскочил.

– София, мы с тобой знакомы давно…, – князь Владимир отвернулся от Мэри и старался не замечать её, будто бы появился его самый страшный кошмар.

– Лодик, не начинай!, – всхлипнула Софочка. Она знала, что будет дальше.

– Нет уж, позволь!

Князь Владимир расцеловал ей трясущиеся ручки с брульянтами и продолжил.

– Но такого я в нашей семье терпеть не буду. Кто она? Откуда?

– Вам же сказали, что я приехала из Рязани, – шепотом ответила Мэри.

– Молчать!, – вскричал князь и воткнул вилку в стол, – И почему джем апельсиновый? Я что, на старости лет не могу получить набор ленинградских пирожных на званом ужине? Картошку? Эклеры? Корзиночка с кремом? Где пышки?

– Я каждый день делаю пышки, – белая, как снег, шептала Мэри.

– МОЛЧАТЬ!, – князь Владимир ударил по столу. Звякнули приборы.

– А я говорила, – ядовито зашипела тетя Софочка в сторону Мэри, – Чужая.

– Я предупреждала, – закатила глаза Марина.

– Так и знала, что всё закончится скандалом!, – хлопала в ладоши Настька, а затем притянула за галстук беззвучного мужа и поцеловала взасос, – Ромочка, у нас с тобой было именно так!

Князь Владимир нахохлился, надулся, как напитый клещ. Всё его естество исторгало враждебные ценности, враждебные идеи и уж тем более враждебные десерты.

– Американщина рязанская, – выпалил князь и вылетел вон. За ним полетела стая петербуржских птиц, почуяв гнев лидера. Летчик, Мэри, Марина и тетя Софочка остались, окутанные дымом сигарет в окружении бесчисленных тостов. Тостов становилось все больше, они уже падали и с потолка, и со стен, и даже с люстры, и сочился из них приторно сладкий джем. Апельсиновый.

– Ну что им, пышки нести надо было?, – устало вздохнула Мэри, – Я же хотела, как лучше, внести немного нуворишества в ваш быт…

– Ай, – махнула рукой Софочка и ушла. За ней Марина понесла посуду. Мэри потянулась рукой к летчику.

– Оставь, – летчик выставил ладонь вперед. Он смотрел в одну точку на столе – в середину красного яблока, спрятанного в пятаке порося.

– Пойдёшь к себе?, – испуганно спросила Мэри.

– Ты сама во всём виновата, а теперь хочешь, чтобы я остался с тобой и успокаивал?, – зарычал лётчик, – Сама же знаешь, из какого ты города.

– Но зачем ты тогда со мной гулял?, – в глазах Мэри стояли слёзы.

– Гулял? Ты это так называешь?!

– А как это называть?

– Убери стол. Я не хочу тебя видеть.

Лётчик накинул пальто и выбежал из квартиры. Хлопнула дверь. Мэри опустошённо села за стол и подняла со скатерти вилку.

– Сама виновата, – прошептала она. Тосты уже остыли, но для неё они стали спасением. Близилась полночь.


## 3 глава. Павлин чистит перья в одиночестве.

Мэри ушла из дома. Мать с сестрой заперлись по комнатам – не знали, о чём и как разговаривать после позора на всю семью. Втихаря от трех мойр летчик спустился во двор к ближайшей скамейке. Он курил, задумчивый и павший, как разбитый Икар. У него не осталось сил мечтать о крыльях, он смотрел в небо, звёздное ночное небо, но видел там только мёртвые глаза ушедших веков и немного черной икры. Когда он разглядывал ночь, он всегда думал об икре.

– Канула эпоха, – бросил он сигарету и взял новую. Он много раз обещал прекратить молодецкое буйство, перестать курить, убивая себя день за днем, но тщетно. Сигареты напоминали ему взлетные полосы. Сигнальные огни. Шум дыма как шум мотора. Выдыхать дым через ноздри было приятно и истинно. Остановиться он уже не мог.

– Эй, молодчик, хочешь, погадаю тебе?, – невесть откуда вышедшая цыганка присвистнула сквозь золотые зубы и махнула рукой.

– Вы – мне?, – удивился летчик.

– Тебе, тебе! Только вина отлей, а? Что у тебя там – кьянти?, – кричала цыганка на всю улицу, пока, ковыляя и опираясь на трость, шла к летчику.

– Пино.

Она сплюнула на асфальт, показывая, с каким неприятием относится к легкому вину. Но не остановилась и вскоре подошла совсем близко. Летчика оглушил запах нечистот и прогорклого масла.

– Тут и гадать недолго, молодчик. Давай, наливай.

– Надо открыть. Секундочку…

Гриша возил тонкими пальцами по карманам, будто прощался с собственным телом, с румяным поросём на столе и князем Владимиром.

– Что у тебя там?, – повторила цыганка вопрос, но спрашивала уже не про вино – про душу.

– Ты мне скажи, гадалка, – вскинул он белые зубы в ответ. Потом испугался – был похож на гопника, которых так ненавидела тетя Софочка. Испугался, что уже подцепил заразу рязанскую да как упадет обземь на асфальт и сломает ребро! Летчик накалил голубые глаза до крови, оставил себя умирать в бытовухе и бесчисленных Машкиных родах. Цыганка беспристрастно смотрела на него снизу вверх. Она зацокала языком, будто отсчитывала годы супружеской жизни.

– Молодой ты еще. Сердце у тебя может и яхонтовое, да только кому нужно оно – сердце? Губишь себя, вижу, руки не подавай – все на лице, и бровь, и губа, и чуб твой вихрастый – все говорит о боли. Ты мир не принимаешь, он тебя не понимает. Чего ж ты желаешь, бахталэ?

– Как ты сказала?, – переспросил летчик, очнувшись. Штопор валялся прямо рядом с ним на асфальте. Летчик вскочил, поднял штопор и открыл бутылку победным залпом. ЧПОНЬ.

– Счастливый. Счастливый ты, говорю.

– Почему?

– Это ты мне скажи. Чего ты хочешь?

– Крылья хочу.

– Вот оно и счастье, когда есть высокая мечта. Зачем тебе крылья?

– Чтобы небо познать и отрезать их вновь.

Голубые глаза Гриши светились в темноте, он был безумен. Цыганка выпила залпом стакан, сплюнула горько-кислую слюну и протянула руку, обремененную золотым приданым времен первого подшитого подола – браслетами и кольцами. Вино было налито вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь, вновь,  вновь, вновь, вновь и вновь. И еще немного.

– Добрый ты, вином угостил, как сестру свою. И не заметил, как старуха всю бутылку выпила. Раз не из алчности, а по глупости просишь, будут тебе крылья. Ты еще не падал и не знаешь…

– Куда уж падать дальше, – усмехнулся летчик и выбросил пустую бутылку в кусты, как выбрасывают из сердца любовников.

– Может и болото у тебя, в котором ты душой застрял. Только ты ничего, кроме своего болота, не видел. А вот когда дам тебе крылья, когда полетишь, а после упадешь в болото опять – тогда узнаешь, что такое настоящая боль.

– Крылья, значит, дашь мне? Ну давай!, – летчик крикнул и распахнул руки в сторону. Он поднял цыганку и закружил её над собой, – Птица не дала мне крыльев, не взяла с собой, так ты хоть дай. Боль пусть болит, а как еще чувствовать себя живым, если не болит нигде?

Цыганка хохотала премерзко, сверкала золотыми зубами и трясла черной копной волос.

– Ну пусти, молодчик, пусти. Анда че форо сан? Полно меня вертеть, ты жизнь свою поверти сначала. И её не мучай, не виноватая она.

– Птица?

– Каждая, что будет с тобой.

– Тебе-то откуда знать.

– А я за женщин говорю. Ты из тех, кто нас губит. Не губи. Глупый ты и счастливый, не виноваты мы в том, что умны и несчастны. Не мучь нас, бахталэ.

Цыганка подмигнула, перевернула золотой перстень на руке камнем в ладонь и поковыляла назад в темноту. Высоко-высоко в небе горела звезда, её ледяной синий цвет отражался в ряби каналов. Летчик вскинул буйную голову и смотрел, жадно смотрел на звезду. Вдруг звезда качнулась вниз. Упала. Резко так, будто и не была наверху. Охра рухнула на траву, вскочила, прыгнула, встрепенулась, отряхнулась и погладила себя по бокам. Цела, лебедушка.

– Какой конфуз, – бормотала она.

– ТЫ!!!!, – пьяный летчик заорал от негодования.

– Мы знакомы?, – её белые ресницы затрепетали.

– Ты!, – тыкал в Охру Гриша пальцем, но никак не мог попасть в цель, – Ты обещала меня забрать с собой! И с тех пор ни разу не появилась!

– Я? Но ты – человек!

– Ты обещала! Я ждал тебя весь вечер, утро, день, я приходил каждый раз на крышу. Неделю ждал, месяц ждал! А ты не шла. Я уж и забыл…

– Меня? Значит, ты встретил кого-то еще?, – спросила Охра и загрустила. Она вдруг что-то потеряла.

– Мы знакомы давно, – он смотрел ей прямо в глаза, пока выдыхал "да" через ноздри.

– Она лучше меня?

– Она хотя бы приходит, когда её ждут.

– Она – человек?

– Да.

– Она красивая?

Летчик не ответил. Красивая. Охра смотрела на него выпытывающее, будто хотела поглотить лицо и выклевать глаза. От её наивного испуга захотелось выстрелить в пернатую грудь. И в туалет. Писать очень хотелось. Летчик подошел к птице, развернул за плечо и поцеловал в губы, сильно, страстно, как солдат, вернувшийся после войны в родной город. Она обмякла пожухлой травинкой под тоннами первоморозного снега. Охра повисела на руках Гриши, но не смогла справиться со смутным сомнением и отстранилась. Она чувствовала жар человеческой кожи, чувствовала, как под гладкой кожей пульсируют вены и хрустят молодые кости. Летчик накричал на неё, но был высок и красив. Воздух пьянил.

– Тебе неприятно?, – он пытался поймать её серебристый взгляд, – Обычно от меня ждут поцелуя. Я привык, что женщины сами хотят…

– Нет, просто…, – голос Охры дрожал.

– Ты научишь меня летать?, – он перебил её.

– Разве тебе не дадут скоро крылья?

– Да, но я пока мог бы поучиться у тебя. На будущее. На всякий случай. То есть когда у меня будут крылья, я буду уже уметь, это же лучше, да?, – он с надеждой смотрел на хрупкую птицу. А она думала о поцелуе и кусала губы.

– Знаешь, у людей странный вкус, – наконец ответила Охра, – Птицы пахнут сеном и зернами, ветром и небом, а ты похож на бездонное, темное, глубокое, как сам ад, соленое море. Оно настолько соленое, что если в него опустить хоть палец, можно высохнуть до конца. И тогда совсем ничего не останется, только оболочка. Внутри будет пусто. Я видела такое море когда-то давным-давно, но страну не помню. И жизнь моя была совсем другой. До тебя.

– Я хочу на юг, – устало сменил тему летчик. Он не понимал птицу, но совершенно точно представлял себя с ней.

– Да, да, на юг… Совсем скоро павлин будет собирать птиц. Я не могу тебя научить летать, но я могу взять тебя с собой на Великое древо.

– Куда?, – в его глазах теплилась надежда.

– Ирий. Райский мир. Arbor mundi. Великое древо, на котором живут птицы.

– Я готов на все, что угодно, ради этого.

– Правда?, – Охра была в таком восторге, что лётчик скривился. Что она у него попросит? Точно то, что он не сможет дать ей.

– Научи птиц пахать, – блаженным стало её лицо. Она пахла фиалкой и сновидениями, опиумом и английским туманом, она была бесстрашна и безумна. "Ох-ра!", – пели густозвонко небеса.

– ЧТО?!, – летчик в ужасе отпрянул, а потом захохотал на всю улицу. Из окна высунулась старая бабка и вылила на него таз воды, а летчик все хохотал. Охра уперлась крыльями в бок. Она смотрела человеку в глаза, не мигая.

– Пахать? Да ты свои лапки видела? Эти нежные коготочки? Крылышки? Чем ты собираешься это делать? Вам что, мало зерна в кормушках?

– Вы построили целую цивилизацию на ручном труде. Чем мы хуже?

– Ты, верно, шутишь, – летчик почесал затылок, – Вам ничего не нужно для жизни, только летай себе да ешь. Ну и пой, правда, у вас это дело только по весне…

– Какое дело?, – удивленно переспросила Охра. Летчик взглянул на неё и пробормотал: "Неважно".

– А твои эти… Сородичи. Они вообще хотят пахать?

– Пока нет, – грустно склонила голову птица, – Но во все времена и эпохи были безумцы, кто менял мир к лучшему. И я не хочу покрыться пылью, когда умру. Моё имя останется в веках. Знаешь ли ты великих птиц, лётчик? Я буду великой птицей!

Она заломила локти и прикусила пухлую губу. Её красота была благословлена небесами. Лётчик не мог оторвать глаз от задумчивой птицы, что будто ушла в иные миры, беседуя с ним. Глаза Охры двигались, зрачки были расширены. Увлечённая, двигала она пальцами, как веерами, рассказывая истории птичьего мира.

– Птицы просто не поняли ещё счастья ручного труда, а я буду первой, кто сможет их убедить. Павлин говорит, что я занимаюсь полной ерундой, а ворон лишь кивает да слушает. Ворон влюблен в меня, это давно известно, но я его не люблю.

– Почему?, – лётчик ничего не понимал, но уже отошёл от оскорбления, нанесенного ожиданием птицы и слушал. К нему вернулся добрый взгляд, что согрел птичье сердечко. Охра обожала внимание.

– Потому что он любит меня. Если бы он любил меня меньше, я бы была заинтересована. Я бы ходила за ним и смотрела на него, заглядывала бы в его глаза и ждала, ждала бы любви, просила бы любви всем телом. Он стар и мудр, высок и силен, и все в нем было бы так хорошо, если бы не эта глупая всепрощающая любовь. Он как будто ждет меня, понимаешь? Как преданный пес, как… Вот, видишь камень?

Летчик кивнул. Он понимал.

– Разве, когда ты возвращаешься в город, ты думаешь о камне? Нет. Глупый булыжник будет всю жизнь здесь лежать. Ты хочешь то, что доступно не всем. Что будет добыто кровью и потом, но останется навсегда. Поэтому я хочу зерна, хочу труд, хочу узнать, каково это – сравниться с природой в созидании. Вы, люди, творцы, а мы лишь творения. И с вороном так же. Я хочу сотворить любовь, а не получить её. Не хочу быть пустым творением.

Никогда ни от одной женщины летчик не слышал подобных слов. Он притянул птицу к себе и попробовал поцеловать еще раз. Она не сопротивлялась, но после неловкого соития губ сползла вниз по шее, уткнулась носом в его грудь и грустно-грустно вздохнула. Она была совсем как юная девушка, лет двадцати от роду, с мягкими платиновыми волосами, с серебристыми глазами, как ручьи в Сестрорецком болоте, с неловкой родинкой мимо щеки, с веснушками по краям первых морщин, с горбинкой на носу, с овальным лицом, ровным, как яйцо, и гладкой кожей, белоснежной, как небеса морозным утром. Летчик почувствовал странное влечение, не влюбленность, но тягу, какую испытывают к необычному. Мир молчал, они стояли под черными небесами. Летчик опять думал об икре.

– Ты сегодня не ел котлеты?, – тихо спросила Охра.

– Не ел, – ответил Гриша и зарылся носом в волосы, что теперь пахли смородиной.

Летчик не вернулся домой собрать вещи. Пошел, в чем был, туда, где никогда не был. И манил его мир птиц, и пугал. Но если и подвергнут его, человека, изгнанию, что тогда? Вернется он, закроет входную дверь на ключ, разуется, снимет пиджак, пройдет, скрипя половицами, в комнату матери, приложит голову к костлявым коленям её, получит молчание или даже пощечину, порыдает немного, не получая внимания, любви и ласки, вздернется, как висельник на рее, и потом пойдет к Марине.

Сестра захлестнет его халатом, будет кричать "Дурак, дурак" побитой чайкой, а он вновь ускользнет от неё и глупых слов про любовь. Вроде секунду назад хотел с сестрой поболтать, а теперь нет – пора бежать, ведь она снова кричит, не слыша его боли, только освобождая боль свою. Боль одинокой женщины тридцати четырех лет.

Потом летчик заглянет в комнату Мэри – разумеется, она уже живет с ними, будто не несколько часов со званого ужина прошло, а тринадцать месяцев. И ходит Мэри поутру наголо. Да и не поутру тоже ходит, и в ванну туда-сюда, туда-сюда, сверкая прельстивой молодой гузкой, чтобы назло тете Софочке, назло сестре, назло ему самому. Ворвется летчик в комнату Мэри, а что дальше делать – и не знает. Спать он с ней точно не хочет до брака, а после разве нужно будет себя заставлять, девка-то и так его безвозвратно. Как подумал летчик о совместной жизни с тремя мойрами – да и рванет быстрее птицы туда, в небеса. Вмиг протрезвел.

Охра еле поспевала за ним, задыхалась и клёкала клювиком. Она вроде и позвала летчика, а до сих пор сомневалась, нужно ли было так. Оставить бедолагу на земле ей не позволяла природная участливость, но брать с собой – та еще обуза, ведь она за себя не могла отвечать в мире птиц, а тут еще за кого-то. И её-то считали странной, но терпели за красоту и ухаживания Ворона, а ежели она доброту Ворона отвергнет и появится вместе с чужаком… Да, ей нужно будет выбирать между птицами и одним лишь человеком, который доверия не вызывает.

Охра гнала от себя тревожные мысли, но все назойливее вились они вокруг маленькой птичьей головки. Но только вспоминала она красоту летчика, видела его вытянутое тело, ладно вырезанный торс, будто каменный, прямой угол между шеей и ключицами, большой нос, как у древнегреческих статуй, которые так ей нравились. Другие птицы на статуи только гадили, а Охре очень нравились человеческие тела. Смотрела на летчика Охра – и успокаивала себя, что весь птичий мир она сможет предать, ежели найдет утешение в бесконечном изучении его необычной внешности и бесконечном же труде и пахоте, чтобы запасти зерна на зиму и не улетать в путешествия по нужде. Он обещал, что её имя войдёт в историю – разве может случиться что-то плохое после таких слов?

Никто не видел летчика в вялом зеленом свитере и белую птицу с грустными глазами, парящих в поднебесье. Только девочка, жгущая восковую свечу, увидела в окне, протерла глаза да как закричит: "Птица! Мама, мама, птица с летчиком летят об руку!". Но родители её прокричали: "Спи, не выдумывай", и девочка замолчала. Небеса разверзлись, озаренные золотом. Тучные персиковые облака подбоченились, раздулись, как мягкие молочные булки, поглотили две фигуры без остатка. Пропали Охра с летчиком из мира людей.

#

В Санкт-Петербурге погода меняется каждые пятнадцать минут. В сильные морозы погибают мелкие птицы – воробьи, синицы. Их находят по весне, застывших в вечной красоте смерти. Никто из них уж не вспомнит, как так произошло, что птицы разделились на два мира. Высоко-высоко в небесах, над тропосферой и стратосферой среди тысячи падающих метеоров в окружении звёзд и светил парило Великое древо жизни, с которого несколько эпох назад часть птиц спустилась на Землю. Вокруг древа волнилось сияние из-за разницы температур, что позволяла потомкам сиринов и алконостов жить в тропическом раю посреди вечной мерзлоты. Сюда не долетали самолёты и даже космические корабли. Лишь вдалеке были видны облака, а сквозь них – города. Если приглядеться орлиным глазом, то можно было разглядеть и людей, суетливых и бесполезных в множестве своём. Птицам с Великого древа не было никакого дела до людей, пусть птицы и зимовали в самшитовых рощах на Земле, пока Великое древо жизни уходило в спячку.

На Великом древе качались все плоды мира и расцветали цветы всех видов, существующих во Вселенной. Даже цветок папоротника можно было найти при желании. Гущи Великого древа населяли мифические существа. Меж мандрагор сновали альрауны – крохотные духи, что в шутку превращались в кошек и червей. Одна из ветвей Древа засеилась баранцами, плодом которых были овцы, соединенные пуповиной с корнями. Неподалёку цвели Ивановские травы, что не собрали на Ивана Купалу потомки славян. "Забыли, наверное, в этом году" – так думали птицы, ведь для них несколько поколений людей пролетали со взмахом ресниц. Травы грустно качались на фоне звёзд – их целебные свойства развеивались по ветру, а ведь раньше они лечили от болезней и эпидемий, сглаза и порчи, спасали от колдунов и ведьм, даже от нечистой силы помогали. Теперь помогать было не от кого – вся нечистая сила ютилась в корнях Великого древа, доживая в забвении последние дни. Меж ветвей иногда проплывали стада душ, что пас юнец-старик Велес, но всё реже долетали сюда души – мало осталось тех, кто верил в Ирий и думал о нём перед смертью. Люди не представляли в следующей жизни фруктовый сад, напитанный ароматами полыни и кочедыжника, лихоманника и дурмана, адамовой головы и медяницы, да чабреца с валериановыми корнями. Не видели они дев-валькирий, что подают на блюде охлаждённое вино из виноградных шкурок. Люди думали о смерти, как о точке, не веря в перерождение. Оттого и Великое древо становилось всё меньше, и лишь райские птицы наполняли Ирий суетой, что выдавалась за жизнь.

Но что это блестит меж ветвей? Разве солнце сияет в небесах? Может и так. Но порой его блеск затмевает другое светило. Quelle supériorité, quel charme, quel luxe! Ваши глаза были бы ублажены негой изящества, утонченности и чувственности Его высочества Павлина. Павлин и так был хорош собой, диво как хорош, а все просил носить ему страусиные перья – он украшал ими хрустальный трон. Нежные, крэмовые, как воздушное безе, они окутывали павлинье высочество облаком беззаветных надежд, а душу его – самолюбованием, сходным по степени эротизма со скульптурами Родена в швейцарском Martigny. Ни один даже самый искусный в мире художник не смог бы передать роскошь павлиньего царствования, даже если бы хотел, ведь только царственная натура способна передать в холсте горечь ежедневной беззаботности, а царь в райском мире был только один, пусть и самоназванный. Голос Павлина, слышимый в каждом небесном уголке, то ли убаюкивал, то ли вгонял в тоску и желание причащаться.

– Мы, райские птицы, созданы, чтобы вы не забывали о своих гнёздах!, – вещал Павлин в ощипанном пальто модного цвета "chameau". Он страдал и заламывал лапки, а потом раскрывал крылья, будто летел, и падал грудью на пол, пребывая в экстазе от своего таланта. Какой конкретно у него был талант, Павлин не знал. Он был и актером, и режиссером, и сценаристом, и певцом. Регулярно сочинял гимны, добиваясь, чтобы все птицы, как одна, распевали слова его песен, пока собираются на юг. Но песни были не дописаны, голосом Павлин не вышел – нужно было искать другое применение таланту. Так Павлин обрел себя в политике, о чем первое время сожалели многие, вспоминая славные времена анархии и декадентства. Однако же толку с расписной курицы было никакого, и старейшие роды птичьего мира смирились с бесславной участью остаться немного в стороне от ослепительной райской славы, позволив самонадеянному Павлину брать удары на себя. Тяготы в небесах появлялись нечасто, от силы два-три раза в столетие, оттого Павлин был особо не обременен заботами и не мешался под ногами. Славная была расписная курица. Потешал глупостью и прожорливостью, большинству же птиц служил для отвода глаз. Лишь одна только слабость владела Павлином до безумия, но не была предана огласке.

Павлин, как и Ворон, был околдован красотой Охры, но любил её на расстоянии. Если бы только Охра имела мудрость не задевать самолюбие Павлина, не будучи ярче него и в оперении, и в дерзании духа, и в скупости плоти, и в умении управлять желаниями, они стали бы прекрасной парой. Павлин наградил бы Охру лучшим, что у него было – собой. Но Охра была блистательна и юна, она затмевала самоназванного царя, а значит, обязана была, как порядочная верноподанная, прозябать поодаль, как можно дальше от трона, появляясь изредко для чаепитий тет-а-тет. Если бы Охра действительно была мудрее Павлина, может, и сложилось бы у них что, но они были слишком похожи в истероидности характера, желая пускать пыль в глаза и выделяться.

На их редких встречах торжествовал похоронный церемониал, разбавленный талой водой из упавших туч. Павлин беседовал с Охрой, вызнавая, как сделать птичий мир еще лучше, но так, чтобы никто не узнал об источнике его вдохновения. Вслух Павлин смеялся над Охрой – он не понимал, зачем она столько времени уделяет чтению, если можно было просто декламировать блестящие идеи – птицы забывали о сказанном к концу очередного фуршета. Павлину нравились мысли об образовании, просвещении, равенстве, избирательном праве – все те умные забавные слова, которыми сыпала маленькая хорошая головка. Но Павлину было достаточно слов. Иллюзии – то, на чем был построен райский мир. Тонкие материи. Невесомость того, чего никогда не было и не будет. Охра же была сыта по горло обещаниями. Она хотела, чтобы общество восхищалось её достижениями. И пусть она готова была идти дальше Павлина лишь на воробьиный прыг, и пусть она ничего не знала о настоящем труде и вряд ли решилась бы на революцию, она всё же была дальше Павлина.

Ни Павлин, ни Охра никогда не достигли бы желаемого. У Павлина не хватало усидчивости для глубоких знаний, оттого и не получалось связать слова в нечто членораздельное для долгих речей. У Охры был огромный багаж теории, но не получалось завоевать доверие птиц. Павлин и Охра чувствовали, что между ними присутствует незримая связь, что они могли бы поучиться друг у друга и в итоге даже стать неплохой парой, но инфантильность и звёздная болезнь равной степени тяжести орошали плодородную почву для любви морской солью. Хотя их посиделки становились все более уютными и откровенными, они никогда не переходили дозволенную границу. Мечты о близости, моменты касания перьями и сестринская любовь, с которой Охра постоянно жалела Павлина-горемыку, так ослепленного собой и оттого без устали прожигающего жизнь, все это было намного лучше обыденности, наступающей сразу после договоренности о серьезных отношениях.

Хотя о чем серьезном можно было говорить? Мир птиц был наполнен красотой и спокойствием. Ничто не тревожило маленькие головки. Как только птицы прилетали весной из самшитовой рощи, они планировали следующее путешествие. Какие легкие, необременительные мечты! Птицы щебетали об островах, мягком песке, высоких пальмах, мякоти кокоса, ослепительной, как снег, что выковыривали темнокожие люди, черные, как смола. Белые кокосы были поглощены столь же белыми зубами, но не до конца – на дне оставалось немного для птиц. Но и без доброты темнокожих людей птицам было, чем заняться – сладкие фрукты росли повсюду, только раскрой клюв да удержись на ближайшей ветке.

– Манго! Авокадо! Капоте!, – закатывали глаза малиновки, их горлышки колыхались от воображаемого нектара. Можете себе представить, как курлычущий фан-клуб реагировал на предложения Охры никуда не лететь, а выращивать зерно самостоятельно? Они игнорировали девушку-птицу так же упорно, как готовы были без продыху и сна лететь в отпуск осенью. Да, пусть перелеты занимали много сил, еще страшнее для птиц был оставаться на одном месте, наблюдая за сменой природного настроения, переживая то снег, то град, то метеоритный дождь в кроне Великого древа. Предложение Охры было рационально, здраво, хотя скорее даже порядочно, но разве головой выбирают судьбу свою? Птиц раздражало высокомерие Охры, что не хотела быть, как все.

– Маленькая еще. Не понимает жизнь, – вертели головами голубихи и продолжали, – Питахайя! Гуанабана! Моринда!

По ночам в птичьих домах зажигались огни, отражаясь в россыпях драгоценных камней. Звенели хрустальные фужеры, струилась родниковая вода, пьянящая пуще водки, блестели атласные перья и блистало поверхностное светское остроумие, более острое, нежели чем умное. Райские птицы проживали жизни в кутеже и роскоши, что пугало разве что Охру. Не только тем, что она не хотела быть похожей на остальных, но и тем, что счастье не может быть бесконечным. Откуда она знала об этом – после потери родителей, с которыми либо не была знакома, либо не распространялась об их участи? Даже Ворон не знал. Охра упорно врывалась на балы и приёмы, фуршеты и званые ужины, она посещала элитные клубы, чтобы сводить бисерные разговоры к вопросу, что пустая жизнь так долго продолжаться не может. Она просила вырвать из щелей свитки Александрийской библиотеки, ведь затыкать знаниями сквозняк – кощунство. Она просила знаний, труда и перемен. Птицы смеялись. Птицы замолкали, когда она появлялась, слышен был шорох крыльев. Охра пыталась поддержать разговоры – но вставляла слова не в то время. Пыталась смеяться – но её смех заканчивался немного позже остальных. Охра приносила зерно – но зерно было не той валютой. Птицы желали пирожных, макарунов, тартов, бисквитов и сорбета из манго с золотыми лепестками и розовым сиропом. Из жалости птицы расспрашивали Охру про Ворона, иногда про Павлина, но Охра, не понимая подтекста, с дурости рассказывала, как отвергла ухаживания того и другого.

– Никакого полета фантазии, ты только представь. Держала бы в неведении одного, потом другого, сходила бы полетать с одним, а потом и с другим, – ворчала потом одна из голубих со своей товаркой, – А она что сделала?! Она им предложила остаться друзьями! Говорит с ними о политике. Говорит с ними об ин-но-ва-циях! Только подумай. С самцами. Представляешь, она и нам, птицам, предлагает оставаться дома зимой. Что в голове у этой дуры?!

Птица, отказавшая самцу, да ещё Ворону, вызывала недоверие. Ей больше не задавали вопросов. И Охра угасла, скрылась в тени, как припрятанный меж ветвей второй том "Поэтики" Аристотеля – никто её больше не искал и не замечал.

Когда птицы наконец избавились от Охры, добившись, чтобы она никогда не приходила к ним после работы на чаепития с украденными из пышечной на Конюшенной объедками пышек, райский мир зажил прежней жизнью. Утки собирали званые ужины. Гусыни вальяжно ходили туда и сюда, чаще туда, чем сюда, разумеется. Синички плели интрижки, воробьихи выбирали летние наряды, самка глухаря умоляла сыграть с ней партию в покер, канарейки пели трели, малиновки изучали, как сделать так, чтобы мужья им не изменяли, прилетая на несколько месяцев раньше. У всех было занятие, даже у павлиних, хоть их жизнь и была самой вольготной. Спи себе вокруг трона, просыпайся на завтрак в четыре часа дня, пощипывай виноград да гранатные семечки. Павлинихи несли вахту, ежедневно по очереди расхваливая мужа, однако в остальное время были смертельно свободны. Говорят, каждая из них пыталась начать свой бизнес, однако они потерпели крушение одна за другой, ведь они не пускали в свой круг никого из других птиц "веткой пониже". Количество покупателей было ограничено числом самих павлиних. Со временем любой бизнес превращался в круговую поруку, где каждая из них покупала что-то у другой и безмерно расхваливала чужие творения, чтобы привлечь как можно больше внимания к себе самой. Светское болото, одним словом. Птичий рай.

Иногда птички вспоминали о потомстве, но старались как можно быстрее выпнуть птенцов из гнезда, чтобы к осени те уже летели с ними. Казалось, что больше всего возятся с детьми кукушки, пытаясь подкинуть потомство то одним, то другим товаркам. Птенцы росли самостоятельно, занятые бесчисленным количеством "важных" и "полезных" навыков для светской жизни. Как то: античной литературой, игрой на музыкальных инструментах, изучением экзотических языков вроде китайского и хинди, дебатах о Платоне, Аристотеле, Софокле, фехтовании и столовом этикете. Птенцы умели правильно сплёвывать косточки от вишни, однако чем старше они становились, тем стыднее казалось обладать полученными навыками. К счастью переходный возраст брал своё, и Софокл подвергался остракизму легко и беззаботно, оставляя место для легких разговоров о погоде и нарядах.

Самцы в райском мире имели еще меньше забот, чем дети. Самцам надлежало искать блестяшки, ракушки и каменья, чтобы украсить жилища и создать в занебесье нечто среднее между православным храмом и галереей высокого искусства для эпилептиков. Иногда самцы отколупывали звёзды, но небесные фонари прожигали гнёзда – пришлось возвращать обратно. Чем богаче было украшено жилище, тем красивее считалась его хозяйка, оттого самцы почти не появлялись на мероприятиях, пребывая в вечном поиске. Меньше всего вклада вносили гуси, они считали себя выше всяких побрякушек, жильё ценили скромное, добротное. Однако же их протяжное горловое "га" сильно бодрило коллектив, и гусыни им всё прощали. Гуси важно колыхались в низинах райского мира, прилетая ненадолго – их ждали сочные травы и деревенские просторы, чему гуси были рады. "Га" – говорил главный гусь и выбивал щепки из огромного дерева, что служило укрытием для райского мира. Щепки летели во все стороны, а павлин гневался – паркет из драгоценных пород дерева, украденный из Екатерининского дворца в эпоху войны, и без того еле держался под сотнями тысяч птичьих когтей.

Как в любом приличном светском обществе, среди птиц вольготно приютилась и оппозиция. Разумеется, положительно настроенная. Два попугайчика-анархиста Карл и Юнг, по сути своей породы желающие выделяться из серых масс, оттого оставаясь в самых что ни на есть массовых низинах, жили когда-то в Купчино, но в прекрасный знойный день, когда душно было так, что хоть легкие заново надувай, они сбежали из сытых клеток навстречу свободе. Как попугайчики долетели до Великого древа, никто не знает. Но вписались Карл и Юнг, как родные – не бывает достаточно шутов при дворе. Ежели Ворон был птицей скрытной, недоброжелательной к окружению, мечтавшей завести потомство от преданно единственно любимой самки, то попугайчики жили напоказ, как любые иммигранты, познавшие все прелести переезда, но не готовые вернуться назад то ли из гордости, то ли по другой причине.

Карл и Юнг то ругали блага райского мира, то подолгу расхваливали. Неопределенность пугала высший свет, оттого с ними предпочитали не иметь дела. Зато птенцы обожали слушать, как попугайчики спорят. Птенцы ходили за попугаями толпами, а когда попугаи трусливо отсиживались дома, зная, что заведомо проиграют в споре толпе, птенцы кричали их лозунги во время занятий по философии. Молодежь учится, противопоставляя. Но, подрастая, птенцы принимали законы райского мира и уже копировали не попугайчиков-анархистов, но влиятельных павлиних и блистательных синиц, ведь хотели сохранить влияние и статус. Кому какое было дело до ума, если твоя работа – есть пирожные? И к Карлу с Юнгом прибивался новый молодняк.

Была и скрытая причина показного анархизма Карла с Юнгом, иначе они давно бы уже прорвались к трону Павлина и свергли бы его. Но попугайчики знали, что за Павлином стоит Ворон и совет филинов, которые одним взглядом могли остановить их восстание. Попугайчики оттягивали время решительных действий, да особо от них ничего и не ждали. Но вот дамы реагировали на фальшивую опасность чутко. И Карлу с Юнгом казалось, будто внимание к их персонам было равноценно влечению, почти влюбленности.

В действительности самки не считали попугаев стоящими внимания. Синичкам не нравились полосы, воробьихи были глуповаты до речей, голубихи слишком крепко держались за мужей, а лебеди искали кого-то раз и на всю жизнь, что попугайчики себе позволить совсем не могли. Попугайчики мечтали о гареме, как у павлина, но не вышли для этого ни объемами (а дамы, как известно, предпочитают самцов крупнее и шире), ни элегантностью, ни тем более богатством. Меньше всего птиц прельщала возможность быть самкой оппозиционера – столько страданий на дурной почве из-за невозможности мужа договориться, столько скитаний по свету, но не по теплым странам, а, к примеру, по тому же Купчино. Ежели попугайчики перейдут все возможные границы, а Павлин обозлится на них, то совсем пиши-пропало – в реальный мир нужно будет возвращаться не по желанию, а навсегда. Такого не могла себе позволить ни одна порядочная барышня.

Разве что Охра дружила с Карлом и Юнгом. Охра верила, что попугайчики поддержат её ввиду природной любви к ярким и нестандартным теориям. Попугаи нехотя соглашались с Охрой, потому что в родных краях их точно никто не ждал. Но им незачем было выступать за идеи, что окончательно рассорят их с местными. Охра могла позволить быть странной – никто не изгнал бы столь красивую птицу, да ещё и благородного происхождения. Но попугаи были первые в списках. Но Охра интересовалась и их идеями в качестве ответной любезности. Она слушала, а не уходила от попугаев, прокручивая крыло у виска. Поэтому Карл с Юнгом и Охра проводили регулярные совместные обеды с портвейном, оставаясь друг другу больше врагами, ведь бесполезное общество хуже как общества друзей, так и общества сильных врагов.

После попугаев, немного в подпитии, шла Охра к ворону. И ворона пыталась Охра завлечь в свои сети, да тот только каркал и смеялся над ней. Он любил её, этот ворон, наполовину отеческой любовью. Он понимал её метания, но не мог ничем помочь, ведь только время лечит беспутную молодость, которую так хочется тратить на реформы и изменения, на мировые заговоры и перевороты.

#

Влиятельная птица, он один из немногих сохранил способность ходить между мирами. Но Ворон был стар, поэтому предпочитал оставаться в тени. Он позволял Павлину править, изредка давая советы так, что Павлин даже не понимал, откуда к нему приходят идеи. Ворон ждал Охру, не делая попыток заполучить её. Он знал, что она дойдет до его любви. Может быть, будет слишком поздно, может быть, будет сказано слишком много слов. А может, ей будет стыдно за вихривость и беспутность девичью. Он знал, что она злилась за его верность системе, за консервативные взгляды и черствое сердце. Она злилась и за то, что он никогда не признавался ей в любви. Но он готов был ждать момента и случая, ведь вороны живут долго. Опыт подсказывал Ворону, что ничего не делать в отношении девичьих сердец эффективнее, чем попусту крыльями махать. И он ждал, как когда-то король ждал, пока догорит свеча, чтобы заменить королеве огонь.


## 4 глава. Ворон однажды сказал мне "Люблю", но я слышала только «Прощай».

В тот день, когда в мир птиц ворвался человек, резко похолодало. Птицы мерзли. Жались друг к другу. Павлин подозвал павлиних и зарылся в их серый пух вместе с птенцами. Поэтому, когда девушка-птица за руку подвела летчика к хрустальному трону, она сразу не нашла Павлина. И Ворона не нашла, и попугайчиков. Она думала, что огромное, наспех созванное гнездо из павлиних мирно спит и что они с летчиком наедине. Летчик тоже так думал. Он больше не мог скрывать отвращение на лице. Желания? Надежды? Крылья? Все сгорело, как только он увидел уродливые обнаженные корни, гнёзда, слепленные из помета и глины, украшенные мусором и ракушками, фантиками от конфет и прочим блестящим мусором из человеческого мира. В корнях копошились змеи, по ногам ползли муравьи. Великое древо жило суетной жизнью, и существу с земли оно казалось чрезмерным в постоянном движении. Вокруг Древа плыли облака, звёзды, падали метеориты, крутилось солнце и другие планеты. У лётчика болела голова. "А чего ты ожидал?", – спрашивал сам себя Гриша, но ответа дать не мог. Точно не птичьего рынка высоко-высоко в небесах, пропахшей червями и зерном.

– Вот, только тссс. Не разбуди их, – приложила Охра коготь к губами. Её внешность менялась, перетекала из птичьей в человеческую, так и не явив себя до конца. Гриша смотрел на неё, как смотрят на больное животное. Он возненавидел её – это бледное, пепельноволосое создание с жиденькими глазёнками, что обманом, силой или каким-то другим приворотным способом затащило его в мир птиц.

– Курицы спят?, – сжал Гриша губы в злодейской улыбке.

– Не называй их так!, – Охра округлила серебристые глаза.

– Почему? Они же курицы.

– Павлинихи.

– Да разница-то какая? Куры и куры, – летчик смеялся, но его лицо оставалось недвижимым, как восковая маска, – Не летают, значит, куры. Куры. Ку-ри-цы.

Ресницы Охры порхали вверх-вниз. От неожиданности из глаз покатились слезы.

– Ты чего?, – ещё больше разозлился летчик, – Я ж не про тебя такое сказал.

– Павлины и курицы – разные птицы, – она всхлипнула и отвернулась.

– Ну хорошо, хорошо, есть ли разница? Мы сюда зачем пришли?

– Я надеялась, что ты научишь нас всему, что знаешь сам.

– Да, да…, – глаза летчика забегали по кроне Древа, – Это что там такое?

– Где?, – подняла голову птица. Летчик ухватил её за нос.

– Мне больно!, – вскрикнула она.

– Тоже мне. Шуток не понимаешь. Я развеселить тебя хотел, а то стоишь с кислым лицом. Что подумают остальные птицы?

– А тебе не плевать, что они подумают? Ты их даже не знаешь, – Охра надула губы, не узнавая сама себя. Ей было обидно, но быстро справилась с эмоциями. "Какой неприятный человек!, – пронеслось у неё в голове, – Но если я смогу сделать его лучше, то птиц уж точно!".

Пока Охра пребывала в смятении чувств, летчик прошелся вокруг и огляделся. Они стояли на плато. Над ними мерно шелестели ветви со свитыми в них гнездами, сквозь бреши в которых пробивались солнечные лучи. От плато во все стороны отходили ветки, похожие на улицы с жилыми домами – вдоль каждой ветки тоже были свиты гнёзда. И все блестели, каждое другого ярче.

– Почему гнёзда такие безвкусные?, – спросил лётчик.

– Мы их не едим, – Охра удивилась вопросу.

– Я имею ввиду, что они слишком усердно украшены.

– Чем красивее птица, тем больше ей приносят украшений для дома, – кивнула птица, – У людей так делают некоторые народности.

– Украшают дома?

– Украшают заборы.

– Забавно. Я никогда не видел такого места.

Летчик подошел к корню шириной в три метра. Из под коры выползла гусеница всех цветов радуги и поползла вверх. Летчик взял гусеницу в руки. Она извивалась.

– Я представлял все иначе, – безразлично обронил летчик.

Охра подошла к Грише, выхватила гусеницу из пальцев и отпустила.

– И вы их…?

– Когда тепло. А осенью мы улетаем на юг. Но гусениц не так много, как правило, мы либо едим фрукты, либо приносим из нижних миров зерно.

– А эти…?

– Плоды Дерева? Мы не можем их есть, семена мы разносим по всему миру, предварительно сортируя. Но если мы научимся сеять, то можно будет вкушать плоды нашего дерева и никуда не лететь. Для того я и позвала тебя сюда. Пожалуйста, расскажи Павлину, как вы обрабатываете землю. Я видела, что на вас трудятся огромные животные…

– Кони?

– Нет, они твердые и мерзко пахнут.

– Тракторы.

– Нет.

– Комбайны.

Девушка-птица грустно склонила головку.

– Возможно. Я не знаю. Ты должен знать.

– Тогда тебе нужно было соблазнять тракториста!, – закричал летчик и захохотал, – Полюбила тракториста, и, как водится…

– Я не понимаю, отчего ты так резко изменился, Гриша, – Охра чувствовала туман в голове, будто её ударили мешком с песком.

– Потому что это не то, чего я ожидал.

– Чего же ты ожидал, человек?, – вскричала она.

– Точно не корней с гнездами, полными мусора.

Охра не знала, что ответить. Она не привыкла к подобным ситуациям, ведь до сегодняшнего момента все самцы, пусть и побаивались её идей, но были влюблены в неё безусловно. Она была самой красивой птицей. А летчик не смотрел на неё снизу вверх, скорее, наоборот… Но человек был красив. Она смотрела на его нос и ровную кожу на щеках. Наверное, он устал и измучан, возможно, хочет есть. К тому же, он много выпил вина и начинал трезветь. Охра подошла к нему и обняла. Летчик нехотя положил руку ей на голову, потом потрепал рукой, будто собаку, и вздохнул.

– Прости, я знаю, что тебе тяжело, – прошептала Охра.

– А когда мне дадут крылья?, – устало спросил он.

– Ты же сказал, что сам знаешь ответ на этот вопрос.

– Ну вдруг павлин мне выдаст их раньше, – пожал плечами летчик и отстранил Охру, – Вдруг он решит, что я достаточно хороший человек, лучше всех остальных людей на земле. Здесь уже бывали люди?

Охра покачала головой. Летчик прошел мимо неё, продолжая осматривать корни дерева.

– Мне никого не разрешали приводить. Вообще-то ты тут незаконно.

– А что будет, если павлин не примет меня?, – летчик постучал по огромному полупрозрачному грибу. Гриб колыхался туда-сюда, как морская медуза.

– Тебя скинут вниз, – Охра уже хотела спать, поэтому отвечала без особого энтузиазма. Ей начинал надоедать разговор.

– ЧТО?!, – летчик подскочил, как ужаленный, – Что ты сказала?

– Тебя скинут вниз. Здесь запрещено находиться людям.

Он подошел к ней в упор и навис над ней. Но молчал.

– Как-то раз, – Охра начала водить головой из стороны в сторону, исполняя змеиный танец, – Сюда прилетал человек. Мы скинули его вниз, а люди думали, будто его опалило солнце. Он разбился. Но у него были крылья. Он ощипал гусей и слепил из перьев какое-то восковое подобие наших рук. Жалкое было зрелище, если честно.

– Зачем ты привела меня сюда, если знала, что я умру?

– Но ты попросил научить тебя летать. Мы скидываем птенцов вниз. Вот туда, – она указала на облака.

Летчик подошел к краю плато и посмотрел вниз. Он инстинктивно схватился за сердце.

– И как? Многие возвращаются назад?

– Они улетают в земной мир. Когда возвращаются – мы уже и не помним, чьи они.

– То есть ты скинешь меня и забудешь? А если павлину я не понравлюсь, то он скинет меня и даже не подавится? При любом раскладе мне не жить?

Летчик сел на пол и захохотал, заламывая руки.

– Гришка, какой же ты глупый!, – причитал летчик, качаясь из стороны в сторону, – Намечтал себе птичьей жизни, и вот куда это все тебя привело. Вопросы надо было задавать, интересоваться, как моя мать в продуктовом. Как же я это ненавидел всегда. Вот залетит она коршуном на рынок и зыркает, зыркает глазами, за каждую копейку торгуется, требует. Для неё лишние сэкономленные пятьдесят рублей, будь оно не ладно, царский подарок! Надо было и мне держаться за мои пятьдесят рублей…

Гриша вскочил и подбежал к девушке-птице, вцепился ей в локоть и начал сжимать.

– Отпусти меня…, – Охра в лапищах Гришки вся дрожала.

– Вот еще. Ты теперь мои оторванные пятьдесят рублей, слышишь? Вот возьму и сам скину тебя, будешь знать, как обманывать меня.

– Отпусти её, – рядом с ухом летчика завис хищный черный клюв. Ворон был спокоен. Лишь по его глазам темнее самой чумной ночи на земле, когда умирали тысячами, было понятно, что если летчик не сделает этого прямо сейчас, то лишится глаз. Зашелестели крылья. Пока летчик с Охрой выясняли отношения, незаметно весь птичий мир собрался вокруг и теперь пялился во все глаза. Жизнь Гриши повисла на волоске.

Павлин давно проснулся, поднял тонкую шею над ворохом павлиних и следил за летчиком и птицей, как труба подводной лодки. Он не ожидал когда-либо в жизни вновь столкнуться с человеком, поэтому крякал и сдавленно кудахтал. Ворон, вошедший в момент, когда Охру схватили под грудки, наоборот – перешел в наступление почти мгновенно. Он ждал людей в райском мире, так как долго жил на Земле и знал – человеку не бывает достаточно. Рано или поздно люди появляются везде, уничтожая всё, кроме нужного им.

Как так получилось, никто не знает. Но внезапно летчик по росту и подобию стал одного с птицами роста и веса. Был он похож на ощипанного воробушка, пришедшего просить о пропитании для себя и родни. И Ворон, громогласный статный Ворон, возвышался над летчиком, как двухметровый гимнаст возвышается в цирке над карликом. Наблюдая за ними, уже сложно было понять, кто тут человек, а кто – птица.

– Отпусти её, – повторил спокойно Ворон, но внутри него клокотало бешенство. Летчик не ответил, лишь разжал руки. Охра вырвалась и убежала к павлинихам. Она зарылась в их пышные тела, трепыхаясь в агонии страха. "Гамаюн, гамаюн, гамаюн", – грозно шептались птицы, сжав ряды вокруг Охры. Что они имели ввиду – непонятно.

– А теперь выйди в центр, – суровый скрип вороньего гласа не оставил возможности для неповиновения.

– Что?, – не понял летчик.

– На центр выйди. Человек.

Летчик сделал несколько шагов и встал посередине плато. Птицы до сих пор собирались, прилетали, рассаживались по веткам, как в амфитеатре. Их было огромное множество – всех цветов, размеров и форм. Даже уставший чешуегорлый мохо не смог пропустить действо. Зрелище предстояло отличное – редко что выводило Ворона из себя. Про последний такой случай рассказывали птицам их прабабки и прадедки. Вот уж потеха была, говорят.

Сверкнула молния. Ворон обрисовался в старинный камзол. Он прозвякивал тростью с набалдашником пол и слегка пошатывался каждый раз, когда ступал на левую ногу. Поговаривают, что в войну он переживал Блокаду с людьми и голодал – не смог улететь, так как был ранен осколком в крыло. И что осколок до сих пор постепенно пробирается к сердцу. По щелку на плато вырасло фортепиано. Ворон откинул полы камзола и сел играть. Звучал Джованни Пьерлуиджи да Палестрина.

– На фортепиано?, – восхитился Павлин, – Как оригинально!

– Танцуй, – приказал Ворон, не оборачиваясь.

– Я не умею, – растерянно прошептал летчик. Ему казалось, что все вокруг – страшный кошмар. Он уже был согласен и на Мэри, и на простую тихую семейную жизнь, но он категорически не был согласен на подневольный полет в сторону смерти и уж тем более на вальсирование под аккомпанемент ворона. Летчик и музыки-то такой никогда не слышал, ибо не любил консерватории.

– Танцуй, – глухо повторил ворон. Он резко заиграл Стравинского.

Стравинский Грише понравился больше. Летчик развел руками, как ива в шторм, и пошел вприсядку. Птицы засмеялись. Они раскрывали клювики и беззвучно содрогались, как будто заглатывали слишком длинного червя. Охра встрепенулась от пережитого, огляделась по сторонам, потом посмотрела на летчика. А Гришка все шёл по кругу, потом вскочил, прыгнул и замахал крылами, изображая полет. Павлин зарделся, раскрыл клюв да как заорёт коронное "УАААААААУ, УАААААУ, УА-УА-УА-УА". Павлинихи за ним плакали: "А-А-А-аааааа". Творилась форменная вакханалия. Проходя вприсядку мимо Охры, летчик подмигнул ей и бросил через плечо:

– А курицам-то нравится! А?! Хорошо?!

Охра отвернулась. "Курицы" побросали гнезда и птенцов и пошли за летчиком следом. Тут уже разозлился Павлин – он почувствовал конкурента в борьбе за внимание. Павлин выбежал на середину плато и стал грудью накидываться на летчика, меряясь силами. Летчик решил все в шутку обернуть – и запрыгал, уперев руки в боки и размахивая локтями. Птицы были в полном восторге от лицедейства. Только Ворон и Охра не поддерживали восторг остальных. Ворон надеялся было, что летчик из гордости ему откажет в танце и можно будет начать бой. Охра же была зла, что светоч новых знаний, на которого она возлагала романтические надежды, оказался шутом гороховым.

– Хватит, – резко крикнула Охра, – Прекратите! Остановите музыку!

Но птицы не замечали её. Охра подбежала к летчику и вскинула его руки.

– Вы что, не видите? Он – человек!

Ворон послушно хлопнул крышкой фортепиано. Его самого не устраивал балаган.

– Да какая разница, – разочарованно всхлипнул Павлин и бисерной походкой вернулся на трон, – Что мы, в Средневековье, чтобы его скидывать?

Павлину Гришка понравился. Чем – неизвестно, но в глазах Павлина заблистел довольный огонек. Он присвистнул и распушил хвост. Ему принесли виноград на подносе, сбрызнутый родниковой водой.

– Голодный?, – кивнул Павлин летчику. Тот еле двинул подбородком. Тогда Павлин оторвал виноградину и протянул человеку. Летчик покорно схватил ртом ягоду из цепких когтей. Публика гоготала.

– Эка невидаль!, – закричала голубиха, – Наш павлин кормит человека с рук, прямо как они с нами в парке делают! Нет, ну вы посмотрите на это.

Гуси, утки, лебеди, синицы и воробьицы, цапли, пеликаны, журавли, вороны и даже старый одинокий филин, все, как один, раздували жерла своих горл. Летчик сделал сальто назад и раскланялся. Он спасал себе жизнь.

– Ну-с. С чем пожаловал?, – довольный павлин обратился к летчику.

– А какая нам с того разница?, – Ворон подошел к летчику и смерил того взглядом, – С чем пожаловал, с тем и уходит пусть.

– Дай ему сказать, – тут за летчика вступилась Охра, – Говори, человек.

– О светлоликий Павлин, умоляю, дай мне крылья!, – Гришка в сотый раз поклонился трону. Опять гогот взорвал птичий мир. Такая умора!

– Крылья тебе что, как заплатки, на любую дырку можно пришить? Откуда мы их возьмем!, – Павлин развел крылами.

– Мне некуда идти. Я ослеплен твоей красотой, Павлин, и всех птиц, живущих в райском мире. Я мечтаю быть похожим на вас. Тошно мне, тошно в мире людей. Не хочу назад.

– Беда, беда. Еще один не такой, как все, – закатил Ворон глаза. Павлин пискнул и продолжил есть виноград, не глядя на летчика. А Охра, сердобольная Охра, понуро сидела в углу, не смотря по сторонам.

– Нет у меня крыльев. Уходи, – Павлин кинул в летчика виноградной веткой, – Брысь.

– Прошу вас, – летчик припал на колено.

– Нет, – взвизгнул Павлин.

– Умоляю!, – летчик упал на второе колено.

– ВОН!, – заорал Павлин и в страхе покосился на Ворона. Павлин не любил, когда на него давят. Тогда летчик в отчаянии заломил руки, встал и побежал навстречу Охре. Та не подняла лица, но Гришка подхватил её легкое тело на руки и закружил в танце.

– Как же я могу бросить тебя, любимая жена!

Птицы замерли. Ворон еле слышно шевельнулся, перья его заскрипели в отчаянии.

– Как… Жена?, – дружно вскричали попугайчики-анархисты.

– Какжена! Какжена!, – подхватили чайки и кружили, кружили вслед за Охрой и Гришей, слагая поминальную песню.

– Вот-те на, – Павлин аж с трона скатился от неожиданности. Человек и птица – по доброй воле? Разве такое бывает, чтобы птица с земли подобрала ходячего? Что с этим делать, павлин не знал.

– Зачем ты лжешь?, – жарко шептала Охра, беспомощно трепеща в тюрьме человеческих рук, – Ну зачем? Хоть бы спросил у меня, голубок, ты же не знаешь наших законов, не знаешь, на что идешь, желая жить со мной. Ну зачем, зачем ты солгал…

– Я спрашивал. Ты что, не помнишь ничего?, – ответил летчик, и его холодный расчет, его лживые слова испугали Охру так, что аж сердце схватило. Она была обречена.

– Где кольцо?, – грозно спросил Ворон.

– Кольцо, кольцо!, – отозвался птичий хор.

Летчик порылся в кармане и достал проволочку от хлебного пакета. Он встал на одно колено перед Охрой и обмотал проволочку вокруг её тонкой лапки. Охра вздохнула и смотрела на летчика, как на дикую, неистовую тварь. Но молчала.

– Да не кольцуем мы друг друга, человек, – в сердцах бросил Ворон. Он прекрасно понимал, что ничего уже здесь не поделаешь. Даже если летчик и соврал о браке, в мире райских птиц достаточно было одного слова, чтобы союз двух живых существ считался законным. И Охра, молчащая Охра, копала себе могилу бездействием, стояла бледножертвенно, будто уже умерла. От него пахло куриными котлетами, он был высок и неуклюж, с носом, а не клювом, что не предвещало ничего хорошего, но она выбрала его, упав на крышу, ослепленная солнцем. И она поверила в то, что человек может измениться, потому что не было иного выхода, кроме как поверить. По крайней мере, о другом Охра не знала.

Лапка, вокруг которой обернули проволку, болела, как подбитая. Все внутри птицы знобило и ныло, шатало её и резало насквозь, но она молчала, как молчат льдины далеко на севере, степенно проплывая мимо смертных людей. Молчала. Молчала! Протяжное тоскливое "кар" будто не от ворона исходило, а было пророчеством небес.