Юлия Михалева
Найденная

Глава 1. Существо на лопате

Мы бы сказали, что кожа существа напоминала картошку, запеченную в мундире. Но Энн Брайс не настолько владела русским. Она была англичанкой и не знала таких оборотов. Впрочем, и на родном языке она не смогла подобрать подходящее слово, чтобы выразить всю брезгливость, охватившую при первом взгляде на существо.

Проклятое любопытство! Отчего бы ей не пройти мимо травы у дома, в которой, как показалось, что-то зашевелилось? И дернул же бес не просто подойти ближе, но даже раздвинуть стебли и листья носком ботинка. А там лежало оно. Определенно живое: колыхалось, сжималось и даже зевало.

Первый порыв – растоптать, раздавить, словно мерзкую гусеницу. И сдержать его помогла только многолетняя привычка во всем оглядываться на хозяев. Даже в столь странном месте, как имение Орловское, она не покинула Брайс. И – пусть хотя бы отчасти – вернула самообладание.

Сказав себе, что нужно посоветоваться с миссис Орлов, Брайс начала думать, как это сделать. Не могло быть и речи о том, чтобы прикоснуться не только к существу – упаси, Дева Мария! От одной мысли о таком действии Брайс ощущала спазмы в желудке – но и к лопате, на которой оно лежало. Лучше всего, конечно, было бы, если бы миссис вышла посмотреть на него сама. Но в этот час она уже спит. Беспокоить с подобной просьбой даже в дневное время – не лучшая идея, а в ночное – и вовсе неподобающая. Во-первых, это вне всяких рамок отношений экономки с хозяйкой, а во-вторых, пришлось бы объяснять, откуда и почему возвращалась Брайс. И вряд ли миссис Орлов бы это понравилось.

Брайс, когда увидела существо, не сдержала постыдного крика. И в ответ в темноте у конюшни – там не горели сегодня уличные светильники – возник факел. Колеблясь, как в пляске, он направился к экономке. Старый хромой конюх – она поняла еще до того, как из потемок возник силуэт. Лысый и курчаво-бородатый. Поначалу Брайс сторонилась его из-за неприглядной наружности, а потом, когда услышала местное предание про демона – хранителя лесов (орловцы звали его «Лешим»), стала побаиваться еще больше. Уж больно он походил на того самого Лешего, образ которого после сказания вылепило воображение.

Однако теперь, увидев существо, Брайс порадовалась компании страшного конюха.

– Чего? – качаясь и волоча ногу, старик подходил все ближе. – Голосишь как резаная, итить твою…

Последнюю часть фразы Брайс не поняла. Не в силах объяснить и начисто забыв о манерах, она совсем как невежественная простолюдинка ткнула пальцем в траву.

– И чего там?

Старик, сделав над собой усилие, наклонился. Миг – и, уронив факел, резко отпрянул, словно и не был калекой.

– Ух, святые угодники! – лесной демон попятился, часто крестясь.

Окно на втором этаже распахнулось.

– Что за крики? Что там случилось? – миссис Орлов в белой ночной рубашке, с распущенными по плечам волосами, высунулась почти по пояс наружу.

Но, конечно же, оттуда она ничего не могла увидеть.

– Что вы молчите?

– Матушка! Тут нечистый! – пока Брайс подыскивала слова, выкрикнул конюх.

– Что еще за нечистый? Ты совсем помешался, старый? Спать не даешь! – и фигура скрылась в окне.

– Спортить хотят нас чертяки с околицы, не иначе, – сплюнул старик.

Тяжело хлопнула большая дверь. Мелкие, быстрые шаги в тишине. Миссис Орлов, кутаясь в шаль, вышла на мощеную дорожку у дома.

– Вот, матушка, – старик махнул рукой в направлении травы.

– Факел-то залей. Пожар устроить хотите? – миссис Орлов прищурилась, всматриваясь туда, куда он указал.

Колыхаясь, старик направился к дождевой бочке, а сама миссис – к траве. Как и Брайс несколькими минутами ранее, раздвинула ее кончиком ночной туфли.

Но криков ужаса не последовало. Миссис Орлов, приподняв брови, наклоняла голову с боку на бок.

– Хм… Интересно. Что это, Нюта?

Брайс пожала плечами.

– А еще говорят, что англичане умные и все знают. Давай занесем в дом и рассмотрим.

Брайс вздрогнула. На сей раз не столько от страха, сколько от неожиданности: конюх выплеснул ведро в траву, попутно окатив и ее. Задело и миссис Орлов.

– Что ты творишь? Ослеп? – разозлилась та. – Так, берись за лопату и неси в кухню.

– Я? Да за тебя – хоть в огонь. Но это – нет. Не смогу.

Миссис Орлов хмыкнула.

– В какой огонь, если ты лопаты так напугался? Помогать не берешься, так и уйди. Нюта?

Брайс глубоко вдохнула. Вдох – и выдох. И еще вдох. Так учила матушка, чтобы вернуть спокойствие – а она была лучшей горничной в Гилфорде. Но Брайс ощутила лишь головокружение.

– Нюта? – повторила миссис Орлов.

Кротко кивнув, Брайс сделала шаг. И едва не запуталась в подоле длинного черного платья.

Хозяйка фыркнула и склонилась к траве. Подул ветер. Мокрая Брайс поежилась.

– Пошли в дом, – сказала миссис Орлов, поднимаясь. Лопату она держала перед собой, и существо по-прежнему было там.

Стараясь смотреть не туда, а себе под ноги, Брайс засеменила следом. Однако все же понадобилось опередить миссис, чтобы открыть и придержать для нее дверь. И взгляд пришлось поднять от безопасных камней на дорожке – и снова он наткнулся на существо.

Кухарка, рябая толстуха Фрося, дремала на нижней ступеньке лестницы, но встрепенулась, разбуженная хлопаньем двери и шумом шагов.

– Ох! – перекрестилась она. – Нечистый!

– Какая дремучесть! Прав хозяин: давно пора школу для вас открыть, – миссис Орлов направилась в кухню.

К счастью, до нее недалеко: по коридору первая дверь налево. И распахнула ее перед миссис Орлов уже Фрося. Она глядела на существо, расширив глаза и приоткрыв рот.

Миссис положила лопату на большой кухонный стол, где обычно с утра и почти до ночи стряпала Фрося с помощницей, а то и с двумя: зависело от того, ожидались ли в имении гости. Существо оказалось среди двух ярких тыкв, пучков зеленого лука и неоконченной косицы чеснока, которую начали плести на зиму.

– А теперь давайте посмотрим, – миссис Орлов склонилась над столом, подметая его своими кукольными волосами.

Головокружение Брайс усилилось, а вдобавок одолела и тошнота. Как бы только не опозориться на глазах миссис! И словно в подтверждение опасений, Фрося, глядевшая через плечо хозяйки, зажала рот обветренными и красными от пара руками и бросилась вон из кухни.

– Что же это за животное? – задумчиво спросила миссис.

Брайс против воли снова взглянула на существо. Формой оно напоминало неровный, кривоватый овал. Посередине у него имелись два больших темных отверстия в виде буквы «о» – хоть английской «оу», хоть русской «он». И по всему диаметру их окружали – Брайс была готова поклясться – маленькие, острые, тонкие, треугольные зубки. Еще три пустых отверстия располагались над самым верхним из больших. Что это – глаза? Нос? Все пространство между ними усыпали розовые отростки, похожие на картофельные ростки.

По бокам существа росли по две пары рогов – Брайс хоть и не прикасалась к ним (спаси, дева Мария!), но не сомневалась, что на ощупь они твердые, а на концах острые. А между ними виднелась длинная, кучерявая, рыжая шерсть.

– Джизес Крайст, – прошептала Брайс.

Миссис Орлов взглянула вопросительно. Экономка потрясла головой – ничего важного, сорвалось.

Существо, тем временем, снова зевнуло – одновременно двумя ртами. И облизнулось, вытянув широкий квадратный красный язык.

В кухне сейчас, пока не идет готовка, прохладно. Печь остыла, а в отворенное окно ветер гнал холодный воздух. Однако по лбу Брайс стекал пот, да и платье ее не могло вымокнуть еще больше, даже если бы на него и не вылили воды.

– На тебе нет лица, Нюта, – заметила миссис Орлов. – Но что же мы будем с ним делать? Утром вернется Сергей Аркадьевич и уж наверняка не захочет найти его в доме.

Отбросив прядь волос, она сложила руки за спиной и принялась прохаживаться по кухне.

– А вдруг он знает, что это? – вполголоса говорила она сама с собой. – А если нет? Будет недоволен. Скажет, что без него я опять занималась нелепицей.

Миссис Орлов, очевидно, приняла решение. Она остановилась и крикнула в сторону двери:

– Фрося!

Перед глазами Брайс, между тем, все плыло и бурлило. Она сделала несколько шагов назад и оперлась о спасительный подоконник. Но и свежий воздух, проникавший в окно, не унимал головокружение.

– Фрося! А ну живо сюда!

В ожидании не слишком спешившей кухарки миссис Орлов то снова бродила по кухне, то останавливалась и замирала. Но ее мысли теперь были скрыты от Брайс: вслух она их больше не выражала.

Наконец, Фрося все же явилась на зов.

– Вот бездельница! Я уже ждать устала. Разожги-ка печь.

Пока Фрося исполняла приказ, миссис Орлов поглядывала на существо, беззвучно шевеля губами.

– Готово, матушка! Что стряпать изволите?

Миссис Орлов взялась за лопату.

– Открой заслонку.

Когда она водрузила существо в печь, что-то булькнуло, лопнуло, и кухню заполнил едкий дым. Брайс закашлялась. Воздуха не хватало, и она обернулась к окну. Но открытая створка все отдалялась. Брайс падала.

Кто-то заплакал, кто-то кричал.

И вдруг шум заглушил новый звук: плач младенца. Отчаянный, истошный.

– Оля! Оля, что ты творишь?!

Брайс узнала голос мистера Орлова и окончательно потеряла сознание.

Глава 2.

Новое слово

Ольга окончательно лишилась рассудка. Теперь это совершенно очевидно. К тому и шло.

– Так что будем делать с младенцем, Сергей Аркадьевич? – опять напомнил Щукин, словно о таком можно забыть.

Орлов, нахмурившись, отмахнулся – оставь и сгинь одновременно. Управляющий скрылся в дверном проеме.

Да, Ольга сошла с ума. Боже, да это ведь просто уму немыслимо: жечь в печи детей! Видимо, все оттого, что собственных Господь им так и не дал. А уж что для этого они только не делали! И кто бы только мог знать, что молодая жена – она чуть ли не в дочери Орлову годилась – окажется пустоцветом?

Ольга больна. А он, не желая с ней расставаться, упорно закрывал глаза на ее недуг. Более того, вместо лечения еще и потакал болезни.

Младенец пискнул в корзине, которую поставили на стол в кабине Орлова. Он приподнялся и заглянул в нее. Прелестная девочка! Кожа белее мела, глаза-бусины – синие-синие. Он протянул ей палец, и малышка ухватилась за него до смешного крохотной ручкой. Счастливая – совсем не успела обгореть. А ведь Орлов должен был вернуться только следующим утром. Случайность спасла жизнь крошки.

Но девочка не взялась из ниоткуда. Она чья-то. Кто-то из деревенских подкинул ее на порог усадьбы. Поступок предосудительный, да что там – безнравственный. Но могла ли помыслить эта нерадивая мать, что произойдет с ее младенцем в барском доме?

Малышка агукнула.

Орлов потер виски. Кошмарная ночь сказалась муторной головной болью наутро. В тряской повозке, подскакивавшей на каждом ухабе так, что немудрено и зубов лишиться – так сильно они порой сталкивались друг с другом, – он мечтал о мягкой перине. Однако в свете домашних событий о ней пришлось позабыть. Орлов так и не ложился.

А девчушка и правда славная.

Для начала ей нужна кормилица, но ее поисками в деревне он своих челядинцев уже озадачил. Велел также, обходя дома, обращать внимание на занемогших баб и девок: очень хотел Орлов отыскать мать крошки. Уж больно чудесным было ее спасение, чтобы просто отдать девочку отцу Алексию, а там как ей повезет: или новая семья, или послушание и работы в монастыре и монашество.

– Найдем твою мамку и спросим, что за доля вынудила ее расстаться с такой красавицей. Может, денег им надо, а скорее всего, нагуляла тебя от какого-нибудь молодца. Но и то, и это решаемо: и денег дадим, и поженим, – ласково пообещал Орлов малютке, поглаживая пухлую щечку.

И, главное, за дальнейшей ее судьбой он будет зорко следить. Наверняка она ей уготована нерядовая.

– Григорий! – позвал Орлов.

Управляющий точно до сих пор терся где-то в усадьбе, перемывая с дворней кости хозяевам. Но на зов не откликнулся.

Орлов распахнул окно кабинета, выглянул во двор. Старый конюх Тарас вел к конюшне буйную кобылу Ночку, как видно, снова пойманную за усадьбой. Увидав барина, снял шапку.

– Григорий Ильич здесь?

Старик махнул рукой в направлении деревни.

– Пошли-ка за ним кого-нибудь, Ваньку или Николку. И заодно всем скажи, кого встретишь, что я жду в столовой. Да и сам заходи. Разговор к вам есть.

С ночи, надо надеяться, страсти поулеглись, все успели отплакаться, понюхать солей, замахнуть горькой – словом, прийти в чувство, кто как умел. И, возможно, теперь, на свежую голову, их ответы будут вменяемыми, а может, и полезными в поисках деревенской матери-кукушки.

Но прежде, чем возобновлять расспросы прислуги, Орлов заглянул к жене.

В спальне пахло эфиром и травами. Даже в век прогресса, когда на дымящем железном монстре можно из столичного Петербурга добраться до Москвы менее, чем за сутки, наука и суеверие часто идут бок о бок. Накануне Ольга по настоянию Орлова приняла лауданум, а затем, очевидно, горничная (одно название, обычная сенная девка!) угостила ее средствами от знахарок.

Ольга еще не вставала. Откинув тонкий полог кровати, Орлов смотрел на жену. Она лежала на спине, по грудь укрывшись покрывалом. Тонкие белые руки скрещены на животе, льняные волосы раскиданы по подушке. Глаза закрыты.

Орлов осторожно присел на край. Слегка прикоснулся к маленькой руке. Теплая.

– Спишь? – шепнул он.

Ольга открыла глаза. Огромные, светло-серые, ресницы длинные. Орлов до сих пор помнил, как заглянул в них впервые, и с тех пор знал, что «утонуть в глубине очей» – не поэтическое сравнение, а данность.

– Как ты? Тебе уже лучше?

Узкие губы слегка шевельнулись в улыбке. Лучше. Но настолько ли, чтобы расспрашивать о вчерашнем? Не усугубит ли эта беседа ее состояние?

При виде кукольного лица жены и злость, и ужас перед ее поступком, и досада, и раздражение гасли. Орлов ощущал теперь только усталость. Мягкая подушка рядом с головой Ольги так и манила. Прилечь бы сейчас, сомкнуть веки, обнять теплое непышное тело – и пусть все окажется сном.

– Я думала, ты вернешься сегодня, – тихо сказала Ольга и коснулась когда-то темных, а теперь уже почти совсем седых волос Орлова.

Что кроется в этих словах? Попытка повиниться? Пускай же тогда облегчит душу – и свою, и его.

Орлов поднес к губам ее руку, нежно поцеловал.

– Оленька, клянусь, я не буду сердиться. Просто скажи – зачем ты сделала это?

– Я побоялась, что ты разозлишься, если он останется. И больше ничего не смогла придумать.

Как дико, безумно и бесчеловечно! И произнесла она это так спокойно и ровно, глядя прямо в глаза Орлову своими чистыми и бездонными.

– Выходит, для тебя я настолько монстр, что ты из страха передо мной едва не загубила живую христианскую душу?

Ольга слегка нахмурилась – переносицу перерезала легкая морщина.

– Живую – да. Но почему христианскую, Сережа?

Орлов покачал головой. Привстав над постелью, он поцеловал жену – сначала в лоб: вполне прохладный, ни следа лихорадки – затем в щеку.

– Ты сегодня приняла капли?

– Да, Маруся мне принесла.

– Вот и славно. Отдыхай.

Орлов тихо, чтобы не скрипнула, притворил дверь спальни. Слезы щипали глаза. Но не время и не место. Не хватало барину плакать при дворне. Промокнув веки платком, Орлов спустился в столовую.

Его уже ждали. Все здесь. И горничные, и стряпухи, и конюхи, и странная англичанка, похожая на монашенку. Толку от нее мало, но Ольге тогда так хотелось эту экзотическую игрушку. Подоспел и Щукин. Времени даром не терял: жевал хозяйский пирог.

Орлов занял свое место во главе стола.

– Кто вчера вечером был в усадьбе до моего приезда?

Как он и думал, во время его отсутствия большинство дворовых, как обычно, проводило время в деревне: Ольга попустительствовала, закрывая на это глаза. Но сегодня был вопрос посерьезнее, чем тайные отлучки.

Выяснилось, что в доме оставались только старый Тарас, кухарка и англичанка.

– Спрошу всех, но каждый должен отвечать по отдельности. По одному, ясно? – есть у деревенских привычка галдеть хором: вроде как если все сказали, то никто не в ответе. – Поняли?

Кухарка вздохнула.

– Кто из вас первым младенца увидел? – Орлов взглянул на англичанку и, с трудом вспомнив слово, добавил: – Бэби?

Он не слишком-то владел этим языком. Не то, что Ольга.

Экономка перебирала четки, глядя в пол, словно в его плохо отполированных досках имелось что интересное. Однако, услышав знакомое слово, оживилась.

– Бэби? Вот бэби?

– Это были вы?

– Да она это, – не дожидаясь ответа англичанки, подтвердил Тарас. – Она в траве нашла его. И голосить стала. Сначала просто орала, а потом что-то неясное. Я прикемарил там, на конюшне-то – так разбудила. Ну, я к ней пошел. Смотрю, стоит тут, возле дома, значит. И в траву пальцами тычет. И говорит что-то. Ну, я глядь в траву – а там младенчик.

Старик замолчал.

– И что дальше?

– Ну, матушка в окно глянула. Я говорю ей – дите тут. Подкинул, стало быть, кто. И холодно-то ему, видать. Ишь, как ветрище ночью поднялся! А матушка говорит: «Неси сюда».

– И куда ты его понес?

– Мы с ней – Тарас ткнул пальцем в англичанку – на порог только зашли, а там и матушка ждут. Неси, говорит, давай в кухню.

Англичанка слушала внимательно, наклонив голову вбок. Кухарка быстро закивала.

– Вот, а там и Фроська все видала, – заметил ее согласие конюх. – Несу я в кухню младенчика. Матушка и эти следом идут. «Ложь прямо на стол», – матушка говорит. – «Да и иди, Тараска». Ну я и положил. А что дальше – не скажу. На конюшню пошел. А там уже и ты, батюшка приехал, да и все собрались.

– Тарас ушел, и что потом? – спросил кухарку Орлов.

Она шмыгнула носом и поправила рыжие волосы, выпавшие из-под косынки. Лицо красное, опухшее – в отличие от хозяйки, явно прорыдала всю ночь.

– Матушка зажечь печь просила. Я еще в толк не возьму: а на что в ночи печь-то? Разжигаю и говорю: а что стряпать будем? А она мне: «не твое дело, Фроська, лопату тащи», – кухарка схватилась за лоб рукой. – Ох, батюшка…

Слушая кухарку, ее товарки охали, качали головами – как будто не успели послушать эту историю с десяток раз и обсудить на все лады.

– А потом? – спросил Орлов. В горле стоял ком. Он и сам видел, что было потом.

– Я лопату несу. Матушка хвать ее – и под младенчика, а следом – в печь.

Новый всплеск божбы и охов в столовой прервал Щукин:

– Да тихо вы!

– Расскажите, как вы нашли младенца, Анна, – попросил Орлов.

Она смотрела с недоумением, пока он искал в голове подобающие иностранные слова. Однако, по всей видимости, владел английским еще хуже, чем предполагал – не нашел иных, кроме прежнего:

– Как вы нашли бэби?

– Вот бэби? Вот даз зе ворд «мла-дэн-тсик» мин?

– Младенец – это бэби. Вы видели, как он там оказался?

Вместо ответа англичанка повернулась к конюху и довольно эмоционально сказала ему:

– Ю а лайин.

– Лаял? Кто лаял? – удивился тот. – Не, тихо было вроде. Я не слыхал.

Головная боль терзала Орлова все сильнее. А Ольга уверяла, что экономка делает большой прогресс и уже может немного изъясняться по-русски. «Немного» – стало быть, знает три слова?

Нет, уже четыре, причем последнее она разучила только что с помощью барина:

– Мла-дэн-тсик – нет. Ноу. Ай донт си эни бэби. Зей а лайин. Ноу бэби. Ноу мла-дэн-тсик.

Говорила англичанка быстро-быстро. Видимо, пыталась объяснить, что лишилась чувств, как только Ольга взялась за лопату, и не видела, что произошло дальше. Но была уверена, что задуманное доведено до конца, и потому ребенка больше нет.

– Не волнуйтесь, с девочкой все хорошо. Я успел вовремя, – попытался утешить Орлов.

– Это все ведьмы, – сказал старый конюх.

Большие напольные часы в столовой пробили полдень. О том, что сделала барыня, знали все, и – Орлов был уверен – уже далеко за пределами Орловского. О том, кто принес младенца или в самом деле не знали, или не хотели признаться.

Глава 3. Сестрицы за околицей

Пелагея хотела говорить, очень хотела. Она бы многое рассказала! Но не могла: ее тело раскачивалось на веревке в амбаре. Большая крыса разглядывала его, привстав на задние лапы и жадно шевеля носом. Верхние она прижимала к груди, словно молясь.

– Говори! Я пойму тебя! – мысленно закричала Алена.

Все казалось живым, извивалось в агонии в ложке с супом, которую Пелагея тянула ко рту. Оттуда неслись мольбы и стоны на неведомом языке, и каждая капля кровоточила – только что она была частью целого, здорового, но ее отняли, искрошили, измельчили, бросили в кипяток. В ужасе отбросив ложку далеко на пол, Пелагея видела изумление на лице мужа, страх – сына, и слезы в глазах маленькой дочери.

– Суп? Ты голодна?

Этот вопрос – чувствовала Алена – напугал Пелагею.

Огород из нескольких грядок под окном избы – буквально в паре шагов. Там морковь, свекла и картошка.

– Картошка, – повторила Алена.

Верно. Пелагея хотела рассказать именно о ней. Она посадила ее сама, своими руками, правда, в этом году запоздало. И несколько дней назад собрала урожай.

– Ты хочешь, чтобы домашние убрали его в погреб?

Нет! Нет, нет и нет! Пелагея злилась – в голове у Алены стучало и выло.

Раз – и все кончилось. Она встряхнулась и поскорее бросила на зеркало темно-синий платок.

– Нашла? – спросила тетка Таисия, растирая скалкой горох с имбирем.

– Нашла, но лучше б не находила. Не знаю, что и сказать плотнику. Нас винить станет – как пить дать.

– Как так, когда сам к нам пришел? – цокнула языком тетка Марфа, раскидывая перед собой карты. Не гадала сегодня, так, баловалась пасьянсом.

И правда что: плотник, третий день не видевший Пелагею, хлебнул из заветной бутыли в погребе и явился с угрозами и упреками. Даже камнем в избу кинул. «Куда жену мою дели? Извели, проклятые?»

Но когда Марфа вышла с обещанием отыскать пропажу, утих. Даже просил не гневаться сильно: от тревоги ум за разум зашел.

– Что ты там увидала-то? Где она?

– В деревенском амбаре висит.

– Вздернулась, – довольно мурлыкнула Таисия, едва ли не облизнувшись.

– Не сама она. Она не хотела. Либо помог кто в петлю залезть, либо мороку навели.

– Да что за загадки, девка! Говори, что видела.

Алена пересказала.

– И нашла же, о чем спросить. Может, клад на ее огороде лежит и тревожит, а ты – «урожай», – с досадой заметила Таисия.

– А если суп она потравила, чтобы плотника извести, да напугалась после? – подняв глаза к висящим на веревках пучкам трав, задумалась Алена. – Может, лупил он ее?

– А это уж не наша забота. Придет плотник поутру – скажешь, как есть, а дальше сам пусть думает.

Алена кисло согласилась. Бередило любопытство видение. Что же на самом деле стряслось с Пелагеей?

На дворе зашумело. Марфа выглянула, приподняв занавеску и тряхнув десятками мелких косиц, увязанных на затылке лентой.

– Ишь, чего! От барина.

Таисия стряхнула горохово-имбирную муку в большую бутыль:

– Сразу на снадобье ему и пойдет.

Лязгнула дверь, скрипнули половицы, запели на разные голоса связки колокольчиков в сенях. Наклонив голову, чтобы не задеть низкую притолоку, в избу вошел барский управляющий – лихой и грязноглазый.

– Здоровы будьте, девицы, – не снимая шапки, надетой раньше поры, гость огляделся, как будто никогда прежде к ведуньям не захаживал. – А красного угла так и не завели: и захочешь перекреститься, а не на что.

– Совсем ты нас позабыл, Егорушка. И нас, и устои наши. Разкрестились мы много лет назад, – Таисия отставила бутыль и перекинула со спины на грудь косу, коричнево-медную, как опавшие листья.

Косицы Марфы – черные с проседью. А Аленин хвост – светлый. Непохожи и лица: у красивой Таисии – заостренное и напоминает кошачье, а глаза длинные, зеленоватые. В Марфе есть что-то волчье, глаза желтые, а нос слегка загнут книзу, точно птичий клюв. Голубоглазая, усыпанная веснушками Алена на фоне теток – простушка, воробьишка в вороньем гнезде. По виду не скажешь, что родня они и что она тоже – лесная ведунья.

– Да уж, не часто балуешь нас, Григорий Ильич, – согласилась Марфа.

Но гость на нее не смотрел: сверлил своими недобрыми глазами Таисию. Та, прищурившись, отвечала кривоватой, но манящей улыбкой.

Взять и забавы ради приворожить барского прихвостня? Пусть знают тетки, что и Алена – уже совсем не девчонка.

– Как живете, сестрицы? – гость уселся на лавку, наконец-то снял шапку, устроил рядом с собой. Волосы на его темени не особо частые. Мог бы снадобье купить для их густоты, ведь не стар.

– Живем-можем. Ты по той просьбе барина? Отсыпем сейчас тебе зелья, сестра как раз приготовила. Да только не будет проку. На роду его так написано, – сказала Марфа.

– Не выйдет ничего. Другой за него будет жить, – поддакнула Таисия.

– Что это значит? – не понял гость.

– Карты так говорили, – ответила тетка, не внеся ясности.

Но уточнять он не стал:

– Нет, не из-за этого я тут сегодня. Только, может, сначала угостите с дороги?

Алена тоже хотела привлечь мужское внимание и поспешила к бутыли с настойкой, но Таисия опередила: вынула из-под стола другую. Плеснула гостю полную кружку.

– Эх, крепка! Но и вкусна. Из чего же вы ее гоните? Признайтесь хоть раз.

Таисия, наливая и себе тоже, улыбалась.

– Вишня. Можжевельник. Белый гриб. Березовая кора. А еще кое о чем тебе и знать не надо.

Алена уселась рядом с приезжим на лавку, но он по-прежнему не обращал на нее внимания – как и тетки, помогавшие справиться с настойкой. Ей-то и не наливали, по привычке считая маленькой.

– Так вот что я приехал, сестрицы, – поглаживая под столом колено Таисии так, что Марфа не замечала – но зато отлично видела Алена – начал барский управляющий. – Барыня-то, Ольга Михайловна наша, совсем рассудком померкла. Слыхали наверняка: младенца, в усадьбу подброшенного, ночью вчера на лопате в печи зажарить пыталась.

Алена округлила глаза. Младенца? В печи? Вот история! Удавленная Пелагея с ее супом тут же померкла.

Однако тетки интереса не проявили.

– Было дело – слыхали. Ветер надул, – Марфа подбросила поленьев в очаг.

Вот как? Но почему же о столь необычном случае и словом не обмолвились за весь день?

– И то верно: ветер, говорят, вчера расшалился. Стало быть, худо барыне. Многие думают – не жилица. Тело хоть и хворает, а все еще здесь, но душа не пойми где. Мучается оттого, что и объединиться, и расстаться они не могут. Уже бы или то, или то.

– А ты, значит, барыне решил помочь, занемогшую душу разделить с недужным телом? – Таисия наклонилась к гостю так, что явно виднелась ямка, разделяющая высокую грудь.

Он хмыкнул, отхлебывая настойку.

– Можно сказать. Да только не нужна мне порча. Не должна барыня взять и умереть.

– То есть, ты хочешь, чтобы осталось только тело, но без души?

Вечер продолжал поражать открытиями: о таком способе Алене прежде даже не слышала. Да и на что ему это? Увы, но о причинах, которые привели в лесной дом, гостей не принято спрашивать.

– Да… Дело тут непростое, – задумчиво отозвалась старшая тетка.

– Но если поможете – уж не обижу.

– Душу барыни мы от тела отгоним, – размышляла Марфа. – Но место ее на время, пока дорога назад не забудется, надо кем-то занять.

И обе тетки посмотрели на Алену.

Глава 4. Непонимание

Брайс решила больше не понимать по-русски. Чем больше она узнавала новых слов, тем менее ясным становилось происходящее.

Сначала она не могла взять в толк, почему прислуга миссис Орлов называет существо, которое хозяйка сунула в печь, малышом? Не иначе, как очередное жуткое верование, которыми так богаты эти странные земли. Дрожь охватывала при мысли, чьим ребенком тут считают такое создание – и Брайс быстрее перебирала четки, прося Деву Марию избавить ее от знания этой легенды.

Но дальше стало еще более непонятно. И Брайс, хотя была уверена, что значение слова, которое повторялось вокруг беспрестанно, ей ясно, на всякий случай сверилась со словарем, захваченным из Гилфорда и стоившим ей пять пенсов. Книга уверенно подтвердила: прислуга с необъятной, недоступной для определения наглостью убеждала мистера, что не чудовище пыталась сжечь хозяйка, а живого человеческого младенца.

Явно заранее сговорившись, они гнусно оклеветали миссис – и причины столь подлой лжи также оказались недоступны пониманию Брайс. Что хотели с ее помощью выгадать эти низкие люди?

А что же сам мистер Орлов? Перед тем, как лишиться чувств в кухне, Брайс четко слышала его голос. Значит, он видел все собственными глазами – но тогда зачем расспрашивать слуг?

Нет. Больше ничего из того, о чем говорили в усадьбе, Брайс понимать не желала.

Однако и миссис Орлов внезапно перестала понимать Брайс. Раньше она говорила с экономкой по-русски, а та отвечала ей по-английски. Теперь же, услышав британскую речь, она сказала:

– Я тебя не понимаю.

Это произошло через несколько дней после того, как проклятое любопытство толкнуло Брайс заглянуть в траву. Миссис Орлов, очевидно, потрясенная реакцией супруга, поверившего наветам слуг, наверняка получила нервное расстройство и потому не покидала своей спальни. А затем вышла оттуда ранним утром, едва рассвело.

Сама Брайс только-только проснулась и направлялась в кухню. Хотя и экономка, и управляющий обычно трапезничали в столовой, лгунья кухарка еще ни разу не смогла приготовить правильную глазунью. Брайс сейчас совсем не хотела заниматься ее обучением и собралась поджарить пару яиц на завтрак сама. И по пути из своей коморки на третьем полуэтаже – здесь его называли словом «чердак» – едва не столкнулась с неожиданно вышедшей из спальни миссис Орлов.

– Гуд монинг, мэм! Итс ту сун, – приветливо поздоровалась Брайс. И в ответ услышала ту самую фразу, которую никак не ожидала.

Но дальше стало хуже.

– Кто ты? – спросила миссис Орлов.

Душевное спокойствие, очевидно, к ней еще не вернулось.

– Брайс, мэм. Энн Брайс. Ер хаускипэр.

– Брайс, – повторила миссис. И вдруг глаза ее помутнели: их как будто заволокло изнутри дымом. Ошарашенная Брайс непроизвольно сделала шаг назад, но взгляд миссис Орлов снова стал обычным.

– Нюта, – сказала она.

Экономка с облегчением несколько раз кивнула. Как видно, расшатались от ужасного зрелища в кухне и жизни в непривычной среде и нервы Брайс: она стала слишком впечатлительной.

Миссис Орлов направилась к узкой лестнице, ведущей наверх. И зачем хозяйке с утра пораньше лично идти в комнаты прислуги, тем более, когда в доме, как и положено, появились колокольчики? Брайс невесело отметила, что обитатели имения не торопятся к ним привыкнуть, и предложила помощь миссис Орлов. Но та скривила губы и проследовала дальше.

К полудню Брайс вполне убедила себя, что поведение миссис показалось ей странным лишь из-за игр собственной фантазии. Но после произошла очередная непостижимая вещь: миссис Орлов призналась мистеру в том, чего не делала.

Когда мистер Орлов бывал дома, он любил совместные ланчи (тут их называли обедами), потому все – хозяева, экономка и управляющий с непроизносимой фамилией – собрались в столовой. Брайс не слишком нравились эти общие приемы пищи: она ощущала себя не вполне на своем месте и стеснялась общества мистера и его помощника. Брайс охотно бы поела у себя в комнате, заодно оценив ее взглядом хозяйки: какой предстала перед нею экономка?

Подавали на стол не по правилам. С самого прибытия Брайс пыталась обучать прислугу, но та упрямо ссылалась на непонимание и продолжала делать все по-своему. Экономка в очередной раз отметила про себя с глубоким неудовольствием, что исключительно неверно первым блюдом подавать пироги, и только за ними – столовые приборы, да еще и охапкой, а следом суп.

До супа говорил управляющий. Если Брайс верно разобрала его речь, которую некультурно затрудняло жевание, он жаловался хозяину на помещение для хранения продуктов. Расположенное в деревне, оно было сломано. Хмурый мистер Орлов слушал явно невнимательно. Но когда кухарка – за столом в таком большом доме прислуживала кухарка! – принесла суп в общем блюде, миссис Орлов прервала управляющего.

– Сережа, – обратилась она к мистеру. – Зачем я это сделала?

– Что сделала, Оленька? – хозяин всегда ласков с миссис, словно с больным ребенком.

– Зачем я бросила младенца в огонь?

Именно так. И можно больше не заглядывать в словарь: все равно он в очередной раз подтвердит, что «младенец» – это именно baby, и ничто иное.

Кухарка замерла в дверном проеме, жадно слушая. В Гилфорде бы за это отказали от места: там слуги подслушивали под дверью, а не прямо в ней. Не на глазах хозяев!

– Мне не дано знать, а тебе лучше сейчас и не думать, – по-прежнему нежно ответил мистер Орлов. И накрыл ладонью руку супруги.

Но что же происходило? Рассудок миссис Орлов настолько повредился от переживаний, что вытеснил страшные воспоминания, и взамен их она поверила услышанным наветам прислуги? А может, все это только странная игра – элемент какого-то ритуала?

Чересчур для одного несчастного дня, правда? И потому вскоре после ланча Брайс направилась в библиотеку, лелея надежду обнаружить там книгу – любую! – на родном языке. Она бы утешила, навеяла мысли о доме и, пусть только на время, отогнала иные: о природе жуткого существа в печи, о помешательстве миссис и о заговоре прислуги. Но, проходя мимо кабинета мистера Орлова, Брайс услышала крик младенца.

– Мла-дэн-етс, – прошептала она.

Являться к хозяину без его зова и без веской причины недопустимо. Что бы сказала матушка? Но она не узнает: Брайс не напишет ей в своих длинных письмах, где говорит о местной природе и том, как любопытны здешние нравы.

Думая так, Брайс постучала в массивную дверь костяшками пальцев. Получилось тихо – мышиный писк куда громче. Но мистер Орлов услышал:

– Войдите!

Он стоял у окна, прижав одной рукой к груди шевелящийся сверток. В другой – ложка. На столе чашка с молоком.

– Третий день кормилицу ищем, – объяснил мистер.

Брайс не знала, что значит «кормилица». А из свертка, тем временем, показалась крохотная рука. Младенческая.

Поймав взгляд Брайс, мистер Орлов повернул к ней сверток. Теперь она видела и лицо. Вполне человеческое.

– Видите, Анна, она цела. С девочкой все в порядке.

Цела? Девочка?

– Ноу! Ноу бэби! – воскликнула Брайс.

– Да, та самая девочка. Это ее Ольга Михайловна тогда…– он запнулся. – Но вы же сами все видели, верно? Понимаю, что сложно поверить. Настоящее чудо, что на ней ни царапины.

Да, Брайс все видела. Но то, что она видела, определенно не было девочкой. И человеком тоже. Зубы… Язык… А кожа! О, пресвятая Дева Мария!..

– Потэйто! – с брезгливостью Брайс вспоминала отростки, похожие на картофельные ростки.

– Потита, – кивнул мистер Орлов, покачивая сверток. – Фемида – правосудие, Афродита, как помню, любовь. А богиня чего Потита? Я позабыл. Но неважно, имя хорошее. Пусть будет Потита.

Нет, Брайс определенно больше не хотела понимать по-русски.

Глава 5. Без креста

Англичанка взяла и убежала. Повернулась – и только и видел Орлов в двери черный силуэт. Не в силах она после пережитого поверить в чудесное спасение малышки.

– Потита. А что, неплохо звучит, – шептал, укачивая ребенка, Орлов.

Похоже, ей нравилось: смеялась и агукала. Хотя она почти всегда улыбалась, солнечная девочка.

– А потом и мамка твоя найдется, да? – Орлов ткнул носом бархатистый, сладко пахнущий лоб. – И ты пойдешь домой.

От этих слов где-то внутри кольнуло. За три неполных дня он, похоже, успел привязаться к ребенку.

Возраст малышки Орлов определить бы не взялся. Но Фрося с Марусей по пухлости щек и тому, как девочка держит голову и пытается хватать ручками, решили, что месяца три с половиной.

И при том крестика на младенце не было. Орлов еще в первый день обратил внимание, и после кухарку с Тарасом спрашивал: куда пропал?

– Нет, батюшка! Как мать родила в траве лежала и без креста, – отвечали те.

Но все равно он велел и двор, и кухню проверить. И сам в траве посмотрел: вдруг веревка случайно оборвалась, и он там лежит. Но крест не нашли.

Выходит, младенца до сих пор не крестили. Иначе что ж за мать могла снять крестик перед тем, как оставить ребенка у чужого порога? И даже если вдруг допустить, что есть из корысти и на такое способные, то причины на то все равно не было: при крещении отец Алексий надевал деревенским простой латунный крест. Он ценность только для души представлял, а никак не для кошелька.

Так что малютка для Христа еще не рождалась. Может, потому и спросила Ольга: почему едва не загубленная душа – христианская?

И, как подозревал Орлов, в этом крылась и причина, по которой кормить малышку деревенские бабы не хотели. Очередное зерно в почву, богато удобренную слухами и суевериями. А Щукин – уж Орлов его знал – тушить огонь не спешил, и хорошо, если еще сам не подливал в него масла. И уж наверняка с небольшим рвением искал управляющий и мать малышки.

– Как видно, самому мне придется поисками заняться, – сказал Орлов девочке. – Схожу в деревню, а заодно и о крещении твоем договорюсь.

Оставив ребенка на попечении Маруси, Орлов вышел на крыльцо. Увядающее октябрьское солнце ласкало нежно, свежил послеобеденный воздух – еще теплый, он пах по-осеннему. Орлов решил, что пройдется до деревни пешком.

Мощеная дорожка, опоясывающая усадьбу, направо вела к садам, превращаясь в грунтовую, а затем выводила на дорогу в город. Налево она шла, огибая два дуба-великана, к деревне – туда менее четверти часа ходьбы.

В верхушках деревьев сварливо трещали птицы. В высокой траве колыхнулось, на миг показались уши – промелькнул заяц. Орлов шел небыстро и останавливался временами, вдыхая глубже. Думал. Детство, юность, зрелые годы – сколько же раз он бегал, ходил, ездил по этой дороге? С отцом и один, с деревенским дружком Гришкой и городским Евгением, с Ольгой, с Щукиным – всех лиц не перечесть. И с ней, конечно.

Но для тех воспоминаний не время. Гнать их! Лучше о малышке подумать. А любопытно, какая малютка родилась бы у них с Ольгой, если бы Господь был более милосерден. Но он не таков: вместо того, чтобы дать Орлову младенца, грозит отнять и жену.

Болезнь так меняла ее, что временами она делалась незнакомкой. А ведь казалось, что все позади, что худшее произошло на крыше городского особняка. Ольга яростно отбивалась, прося не мешать: ее ждут, она должна поспешить. Порезы от тонких ногтей на руках, шее, плечах Орлово давно зажили, но шрамы от них остались на теле, равно как и в душе.

Перед тем, как это случилось, она почти перестала спать. Жаловалась – мешают голоса под кроватью. Перепугала каменщика, пришедшего перекладывать печь: встала за его спиной, читая стихи.

Но после, еще до отъезда в Орловское, вдруг все прошло. Она проснулась, и светлый взгляд был осмысленным. Орлов на радостях так ни о чем и не спрашивал и твердо решил о случае позабыть.

Но не вышло. И если в городе были доктора, то здесь, в глуши, никогда нельзя предсказать, что почудится Ольге снова и чем все закончится. Однако Орлов продолжал отрицать болезнь жены. Стоило темным временам отступить, как он убеждал себя, что недуг не настолько серьезен, соглашался с Ольгой, что причин возвращаться нет, что в имении им живется привольнее и дышится легче, и что все он преувеличил. И настолько преуспел в самообмане, что даже покидал Ольгу, оставлял одну – о, как безответственно! Как глупо и преступно!..

И теперь все повторяется снова. Ночные блуждания по дому – в белой сорочке со свечой в руке Ольга делалась похожей на призрак. Странные, неуместные, чудовищные слова. Иногда она опять его не узнавала: как отшатнулась, когда Орлов хотел ее поцеловать! И все же – да, неправильно, и не исключено, что даже губительно – в глубине души он продолжал верить, что ей станет лучше. Без городских докторов, и, главное, без расставания.

Вот и деревня виднеется, позолоченная октябрем. А дорога троится. Теперь, если свернуть налево, встретишь поля, направо она упрется в деревянную деревенскую церковь, за которой раскинулось кладбище. Если же продолжать идти прямо, дорога, разрезав деревню напополам, создаст улицу и выведет к реке.

Пожалуй, телесная пища малышке сейчас требуется сильнее духовной. Молока, даже с сахаром, мало. Так что, миновав бредущее коровье стадо, Орлов двинулся прямо. И почти сразу услышал крики и увидел толчею у деревенского амбара.

– Худой знак! Ой, худой! – выкрикнул кто-то.

А когда деревенские видели добрые знаки? Однако Орлов решил выяснить, что так взбудоражило крестьян на сей раз.

У входа в амбар стоял Щукин, широко расставив ноги и скрестив руки на груди.

– Все, расходимся! Нечего тут смотреть, – увещевал он.

В паре шагов, сидя на земле, плакал простоволосый мужик.

Заинтересованная происходящим толпа не обратила внимания на барина. Протолкнувшись через нее, Орлов вышел к амбару.

– Что случилось, Григорий?

Щукин явно не ожидал его здесь увидеть.

– Да все жена плотника, – он указал носком сапога на плачущего. – Вздернулась прямо в амбаре. Люди ваши чинить его наконец пришли – и нашли ее.

– Худой знак! Конец урожаю! – выкрикнули из толпы.

– Точно худой будет, если амбар не почините, – отвечал Щукин.

– И младенца с собой забрала, – всхлипнул мужик на земле.

– Так у тебя еще двое, и с ними-то одному нелегко будет, – сказала с жалостью полная молодая баба.

– Дам тебе четвертную, – вмешался Орлов. – И жену проводишь, и детей накормишь.

Мужик поднял голову, посмотрел на Орлова.

– Спасибо, барин.

– А еще, люди, нужна в усадьбу кормилица для младенца. Пятак плачу в неделю.

– Пять копеек, – уточнил Щукин.

Орлов поморщился непрошенному уточнению.

– Пять рублей.

Бабы с недоверием переглядывались. За такой пустяк?

– Ну а что, а возьмусь, – вызвалась жалостливая.

– Как зовут? – спросил Щукин.

– Анфиса.

– Славно. Вот Григорий Ильич тебя в усадьбу и доставит, – заключил довольный быстрому решению первого из своих вопросов Орлов.

От Щукина, желавшего сообщить о затруднениях с амбаром, он снова отмахнулся. Для того и нанят, в самом деле, чтобы подобное улаживать. А Орлову теперь надо отца Алексия навестить, а потом можно и обратно к малютке. Как она там?

В храме пахло деревом. Под иконами горели лампады, но людей – никого. Однако священник точно должен быть где-то поблизости.

– Отец Алексий?

Орлов позвал несколько раз, прежде чем послышались шаги, и неприметная дверь слева распахнулась. Священник – худой, суетливый, лицо капризное, губы яркие, словно выкрашены, пятном смотрят из темной бороды, взгляд влажных глаз ускользает от собеседника. Орлов знал, что он исключительно суеверен и слышал, что даже балуется гаданиями.

– Сергей Аркадьевич, – не слишком искренне улыбнулся отец Алексий.

– Младенца хочу крестить, – сразу перешел к делу Орлов.

Отец Алексий кивнул, перебирая рясу.

– Чей младенец?

Мог ли он не знать, что произошло в усадьбе, живя в деревне, где всего двести сорок душ?

Нет, Орлов не хочет и не станет снова обсуждать эту историю – и помешательство Ольги. Чувствуя растущее возмущение, он вдруг ответил:

Чувствуя растущее возмущение, Орлов вдруг ответил:

– Мой.

Одно это слово влекло за собой последствия, размах которых сходу не оценить. Тонкие растрепанные брови отца Алексия поднялись.

– Поздравляю с долгожданной милостью Божией. И Ольге Михайловне сердечные поздравления. Когда свершилось?

Если девочке чуть больше трех месяцев, стало быть, в конце июня.

– 24 июня, – наобум назвал дату Орлов.

– Вот как? На Ивана Купалу, значит, – кивнул отец Алексий. – Однако немало времени прошло, а малютка ваш не крещен.

– Так давайте день для того и назначим.

Священник снова открыл левую дверь и жестом пригласил войти. Орлов хорошо помнил эту пахнущую мелом, воском и ладаном боковую каморку, где на столе десятилетиями лежала метрическая приходская книга. Не в первый раз доводилось видеть ее – и все предыдущие были скорбны.

Отец Алексий обмакнул перо в чернильницу и, стоя, принялся выводить красивыми вензелями дату и имена – Орлова, а затем Ольги. Спросил пол младенца.

– Девочка.

– В Ивана Купалу, как помню, именины Марии. Либо же вы с супругой иное имя ей выбрали?

– Да. Ее зовут Потита.

Отец Алексий поджал яркие губы.

– Потит – есть такое имя. А Потиты среди святых жен не встречалось. Невозможно под таким именем во крещение. Надо бы по святцам подобрать.

Орлов согласился. Посмотрели святцы, остановились на Аполлинарии. Крестить решили в среду, через два дня.

Пожертвовав еще одну четвертную – теперь храму, и на сей раз отец Алексий улыбнулся куда душевнее – Орлов простился и вышел.

Издалека, от амбара, ветер по-прежнему доносил гомон – взбудораженные люди так и не стихли. Зато по другую сторону церкви – полная тишина: там кладбище, и за ним деревня кончалась. За околицей – густой лес. Но нахоженная тропа вела дальше – туда, где жили знахарки. Но к ним Орлов не пойдет. Еще не одна встреча с ними к доброму не приводила.

Глава 6.

Свечи и шестнадцать цветов

– Не смогла я жену твою найти, не обессудь, – сказала Алена плотнику.

Маленькая прощальная каверза. Пусть тетки сами с ним разбираются, раз, даже мнения не спросив, решили, что именно она и поселится в теле барыни.

На рассвете Алену уложили на ее кровать в горнице, обставили горящими свечами, обложили бархатцами с хризантемами. Она умеет считать: шестнадцать. Четное число, словно хоронили. Хотя отчасти ведь так и есть.

– Ты сможешь ее покидать. Но чтобы все время домой не бегала, сделаем так: ты вернешься, как только мы призовем, – тетка Марфа, здороваясь с каждым углом, трясла кадильницей, но был в ней вовсе не ладан.

– И не забудь: пусть Егорка нас и позвал, а серьги барынины да кольца ты уж из дома вынеси и у дубов зарой. Да глаза с ушами пошире раскрой: мало ли, что годное и для нас услышишь, – уже в который раз напомнила Таисия.

«Позвал» – это не в том смысле, что управляющий явился в дом к ведуньям и, выпив настойки, попросил об услуге, а потом они с младшей теткой громко тешили друг друга в задней комнате на сундуке. Чтобы все получилось, нужно буквально позвать зайти внутрь, когда Алена явится в усадьбу.

И накануне ночью она отправилась в барский дом. Путь лежал мимо кладбища и деревенского храма. Само здание нисколько не пугало, но днем Алена обходила его стороной: там часто толпились люди. И хоть почти каждый из них отлично знал дорогу к ведуньям, увидев их за пределами леса, начинали фыркать, а кто и плеваться. В деревне в Алену однажды даже окатили помоями – прямо на улице, когда она шла к сапожнику за башмаками. В другой раз – бросили камнем. Тетки появлялись в Орловском нечасто, но при этом умели сдержать толпу. Алена же такими навыками не владела и ходить туда отчаянно не любила – но именно ее всегда и посылали.

Но в темноте у храма безлюдно: деревенские – кто спит, а кто и сидит в трактире. Алена тенью прошмыгнула мимо, и с четверть часа спустя уже тихо царапнула запертые на ночь ворота барского двора.

– Как же ты долго, – приоткрыв их, прошипел управляющий. – А на дворе не лето! Я и ждать устал, и подмерз.

– Ты должен сказать: «Входи не гостем – это твой дом», – буркнула Алена.

Управляющий что-то пробормотал, но затем фразу в точности повторил.

– А теперь веди дальше.

– Пройдем через заднюю дверь, а то весь дом перебудим.

Обогнув усадьбу, зашли.

– Справа кладовая и кухня, прямо – прихожая, там главный вход, – объяснил провожатый. – Можем пройти туда и отсюда, и через кухню.

Пошли вторым путем: тетки велели увидеть как можно больше, чтобы потом Алена легко смогла представить обстановку.

Печь все еще была разожжена. Это удивило управляющего, а Алена, продрогшая в дороге – за пару дней ощутимо похолодало – принялась греть руки.

– Так в ней барыня младенца жгла?

– А где ж еще?

Дверь за спиной скрипнула.

– Мэм? – спросил женский голос.

Застигнутая врасплох Алена обмерла. Ее никак не должны увидеть!

– Ар ю хангри, мэм? Кен ай офер ю диннэ?

Что за диковинное заклинание? Алена таких не знала. Но принялась качать головой из стороны в сторону, продолжая держать руки перед печью.

– Окей, мэм. Гуд найт. Гуд найт, сэр.

Торопливые шаги, шелест платья – незнакомка ушла. Повернувшись, Алена вопросительно смотрела на управляющего. Он жевал кусок оставленного на столе для стряпни пирога.

– Это ключница. Видишь, за полночь чаевничать решила. Откуда я мог знать, что придет? Не переживай – похоже, она приняла тебя за барыню.

А если она решит вернуться или проснется кто-то другой?

– Ты должен еще кое-что мне предложить. А после – вези обратно.

– Приходи жить в этот дом, – сказал управляющий. – Пошли.

Тетки сказали – представлять двери усадьбы и внутреннее убранство, но лежащей в окружении свечей Алене вспомнилась непонятная речь неизвестной.

– В думки барынины и воспоминания не лезь, – напомнила Таисия, пока Марфа, раскачиваясь, кланялась невидимому в каждом углу.

Алена и не собиралась: не представляла, как это сделать.

В эти часы – от рассвета и до заката, в свете яркого дня – спадали другие чары, и тетки выглядели именно так, как и полагалось в их годы. Барского управляющего бы точно хватил удар, увидь он сейчас прекрасную Таисию.

– Закрой глаза, и да пребудет с тобой нечистый, – Марфа резко обернулась, вперев в Алену белые глазницы.

Она непроизвольно зажмурилась. И…

– Матушка? Матушка родная, снова дурно! – воскликнул знакомый звонкий голос прямо над ухом.

Это ж барская девка Маруська! Сладкая как булка с изюмом. Слава о ней не только в деревне, но и на всю округу. Никто не мог устоять перед синими глазами с поволокой, пухлыми щеками с ямками, а в особенности – перед огромной грудью, которую Маруська так любит показывать. Никто не устоит, но никто и не женится. К ведуньям она часто ходила за травами, чтобы младенца не принести.

– Святый Боже! Глазоньки открыла!

Выходит, у теток все получилось.

Алена села на кровати, задрапированной прозрачными занавесками и мягкой, как одна сплошная подушка. Внизу – голубой ковер, белая рубашка с кружевами по подолу и чьи-то худые как ветки ноги. Чьи? Барынины, конечно!

– А вот отварчик, выпей для силы, – протягивала чашку Маруська.

Алена принюхалась. Чабрец, тмин, полынь. Да неужели та самая смесь от зачатия, за которой Маруська ходила к ведуньям? В то самое время, как барин, желая наследника, посылал за совсем иным зельем?

– Не хочу, – отвернулась Алена.

Голос был не ее. Он с трудом продирался сквозь горло.

– Надо попить, полегчает, – уговаривала Маруська.

– Оставь. Потом выпью.

Она отставила чашку, продолжая заискивающе глядеть на хозяйку.

– Нездоровится мне. Уйди.

Когда дверь за Маруськой закрылась, Алена огляделась. Огромная спальня – с полдома теток. Красивая, и пахнет здесь хорошо: цветами и духами. И ваза, и пузырьки стоят на столе у окна. Алена понюхала каждый, а те, что особо понравились, испробовала на себе.

Дверь опять приоткрылась.

– Уйди, Маруся! – шикнула Алена, не оборачиваясь. – Сказала же.

– Это я, Оленька. Как ты?

Барин. Алена видела его всего несколько раз в жизни. Когда-то – она еще совсем девчонкой была – он лично навещал дом ведуний. Запомнились хорошо и глаза серебряные, и профиль четко очерченный: нос прямой, лоб высокий. Но сейчас на лбу у него морщины, на щеках тяжелые складки, а на темени и в негустой бороде седина. Довольно высок барин, но на плечах словно невзгоды прожитых лет лежат и гнут к земле – стал он сильно сутулиться. И ногами в мягких домашних башмаках шоркает – старик стариком.

Подошел он к Алене, встал близко-близко – руку протяни и коснешься. Вгляделся в ее лицо, чуть прищурившись – глубокие морщины сетью оплетали серебряные глаза. Но смотрел он так, как еще на Алену никто не смотрел: словно обнимал. Любовался?

Слегка улыбнувшись, барин отвел назад прядь белых волос барыни. Наклонился. Теплые сухие губы коснулись щеки Алены. Пожалуй, приятно, но странно. Непроизвольно она сделала шаг назад – к кровати.

Кровать! И как она не подумала прежде? Да неужто придется делить ложе со стариком?.. Алена давно мечтала открыть для себя удовольствия, которые так любила тетка Таисия. Однако, лежа в своей горнице по ночам, представляла она рядом широкого в плечах, ясноглазого молодца, но никак не сутулого и седого. Только не это! Нет, она не согласна!

Судя по тому, как помрачнел барин, прекрасное барынино лицо исказил поток Алениных мыслей.

– Ты принимала сегодня капли?

Не о Маруськином ли зелье речь? Алена кивнула.

– Славно. Оставлю тебя, Оленька. Поправляйся.

Морщась от досады и негодуя на теток, ввязавших в противное – все им мало денег, а ведь и не тратят толком! – Алена открыла серебряную шкатулку, стоявшую на столе у кровати. Украшения: синее бархатное дно почти не видать за слоями золота и жемчугов, и пестрят тут и там разноцветные камни. Вынув кольцо – большое, тяжелое, изумруд в нем глазом смотрел на чужачку – она надела его на барынин палец, покрутила рукой. Красиво! Надо их перепрятать. Но где зарыть – у дубов, как просили тетки, или в каком другом месте, Алена еще подумает.

А до чего необъятен барынин шкаф! Перебирая нежные шелка, мягкий бархат и легкие ситцы, Алена вдыхала те же ароматы, что у стола: они пропитали ткани. Барыня любит белый и синий, других цветов не встречалось. Приложив к себе одно из платьев, Алена подошла к зеркалу – и отшатнулась. Позабыла, что увидит там не свое лицо, а тонкое, белое. И прекрасное. Словно на картину глядела Алена, а вовсе не в зеркало.

Но как же померить платье? На спине – целый ряд крючков, и Алена начала расстегивать их, да бросила: как на себе-то их застегнуть?

Спальня чудна, а каковы другие комнаты? Любопытно на них поглядеть. Алена вышла за порог, но, не успев сделать и шага, столкнулась с черной – не то ведьмой, не то монахиней. Шелестевшее платье с глухим высоким воротником – узкое до пояса, которым перехвачено, расширялось к низу и падало на пол. Черные волосы разделены надвое прямым пробором и собраны по каждой стороне головы в два плоских блина. Кожа чуть светлее коровьего масла, бледных губ не видно почти, нет и румянца, брови – черные нитки. И глаза ее сперва показались черными, но посмотрев снова, Алена поняла – темно-серые. Подбородок узкий, щеки впалые, сама высока и худа как жердь. Она крутила в руке черные бусы.

Заговорила. Низкий голос, грудной. С таким бы петь в хоре. Это он звучал за спиной Алены в кухне. Ключница. Но разобрать речь никакой возможности нет. И как барыня ее понимала?

Управляющий не сказал, как ее зовут.

– Кто ты? – спросила Алена.

В ответ она снова застрекотала. Ухо смогло отделить одно из слов, и, ухватившись за него, Алена повторила:

– Брайс.

И тут что-то произошло. Мысли словно заволокло, а в голову будто чужая рука вторглась и ударила – таким ощущение было сильным и осязаемым.

Алена видела себя в незнакомом месте, каменном и бурлящем. В шаге пронеслась повозка, запряженная двумя лошадьми. Рядом забор с пиками, а за ним огромный дом. У его входа красные цветы окружены каменными кругами, точно узники. Розы.

В руках у Алены бумага, а на ней буквы. Хотя тетки научили ее читать, а большую часть букв она даже не узнавала. Но отчего-то вдруг смогла их прочесть – «рекомендация».

– Анна? – Алена ощутила, как говорит, и подняла взгляд над бумагой. На дорожке стояла женщина во всем черном. Не с непокрытой головой, как сейчас, а в большой шляпе с лентами, которые трепал ветер, в накидке и перчатках.

– Брайс, мэм. Энн Брайс.

– Я буду звать тебя по имени, Нюта. Ты же понимаешь по-русски? Тут сказано – да.

Наваждение прошло: мысли прояснились.

– Нюта, – сказала Алена.

Черная ключница закивала.

Выходит, Алене удалось то, чего тетки просили не делать: заглянуть в воспоминания барыни? Но как это получилось? Очень бы хотелось понять.

Оставив ключницу, Алена направилась, куда глаза глядят. А глядели они на лестницу, ведущую на чердак – точь-в-точь такую же, как в доме теток: те же трещины на ступенях-перекладинах, те же кусачие зазубрины на перильцах, так и норовящие укусить, занозить, ухватить за подол. И шатается так же, но Алене не привыкать. Поднявшись, она по привычке отвела голову, чтобы не попасть лицом в паутину и не чихать после еще с полчаса. Но на просторном барском чердаке чисто убрано и светло: свет проходит в узкие длинные окна. Помещение поделено на три отдельных: два больших и маленькое.

Алена заглянула в первое. Стол, стул, узкая, будто детская, кровать под стеганым одеялом, шкаф, комод. Ясно: на чердаке комнаты дворни. Алена подошла к столу. Лампа, книги, письма. Листая книгу, она, как и в своем видении, не разбирала большинство букв. При этом другие знакомы: вот «аз», а это точно «он». Да только не складываются вместе. Лишь пару раз попали на глаза сочетания, которые удалось прочитать. Алена произнесла их вслух, хотя тетки с детства предупреждали с незнакомыми словами так не делать. «Орас», «саке»… Заклинания?

Заглянув в следующую комнату, Алена нашла Маруську. Та стояла на коленях перед распахнутым сундуком.

– Ой, матушка! – распахнула глаза и вскочила, держа руки за спиной. Что-то прятала.

– Покажи руки, – потребовала Алена, помня про подмененное зелье.

– Да я так… Не надо.

Алена приблизилась.

– А ну показывай, что украла!

Маруська помотала головой, но потом все же вытянула руки. А в них… Куски удочки? Кузнечные обрезки? Длинное, тонкое, узкое. На вид – совершенно бесполезное.

– И что это? – скривила барынины губы Алена.

– От ключницыной балалайки. У ней под кроватью лежит, и она по ночам пиликает. Житья никакого нет, ей-богу! Спать невмочь.

И точно: балалайка. Это не удочка, а струны.

Алена растерянно запустила пальцы в непривычные волосы. Как бы поступила барыня? Наказывала ли дворовых за то, что друг у друга таскали безделицы? И как?

Маруська напряженно ждала решения, но Алена так и не смогла его найти. И наконец сказала не слишком уверенно:

– Пойдем, поможешь мне одеться.

Маруська громко выдохнула, а Алена сообразила, что только что ввела в барском доме новый порядок: потворство мелким кражам. Но что теперь поделаешь? Момент упущен.

Как оказалось, для того чтобы пришли Маруська и другая челядь, не нужно даже звать их и, тем более, лезть на чердак. На окне спальни Алена нашла большой колокольчик, и, пока Маруська застегивала крючки на платье, забавляясь, стала звонить. Через пару минут пришла толстая стряпуха Фроська и спросила, что барыня хочет сегодня кушать. Может, чего подать помимо пирогов с капустой и рыбой?

Алена задумалась.

– Подай-ка еще кулебяку с повидлом. И щи погуще, – решила она.

Фроська кивнула.

– Стало быть, то, что ключница велела, не стряпать? Из курей и потрохов?

Потроха? Тетки пускали их в дело, и насылая напасти, и врачуя недуги. А что получится, если их съесть? Любопытно. Алена приказала готовить и это блюдо.

Затем Алена снова позвонила в колокольчик и, как выяснилось, вызвала хромого конюха.

– Кобылу заложить? Поедем куда?

Наигравшись с колокольчиком, Алена еще походила по дому, а потом, ощутив внезапную усталость, прилегла на барынину кровать и продремала до вечера. Проснувшись, ощутила голод, и отправилась вниз, на кухню, куда вел аппетитный запах. Стряпуха как раз раскладывала еду по тарелкам

– Есть хочу, – призналась Алена.

– Ровно к ужину и поспели, – сказала Фроська. – Батюшка как раз начали.

Маруська споро подхватила поднос с тарелками и понесла куда-то.

Алена последовала за ней и вышла в столовую. За огромным столом, – от двери и до окон – укрытом желтой скатертью с бахромой, ели всего трое: барин, управляющий и черная ключница. Между ними шел разговор, но при появлении Алены прервался. Стало быть, говорили о ней – вернее, о барыне.

Садиться рядом ни с кем из них не хотелось, и потому Алена села подальше, на крайний конец стола, прямо напротив барина. Маруська поставила перед ней тарелки. Алена откусила кусок хлеба. Ох и вкусен мягкий барский хлеб! А у теток отчего-то всегда получался сер, тверд и пресен.

Отведала она и щей, и пирога с рыбой.

– Отрадно, что к тебе возвращается аппетит, – заметил барин.

Попробовала Алена и блюдо из потрохов. Обычная еда, никакой в ней загадки. Да и не хватало красок: Алена бы добавила и трав, и жареного лука побольше.

После ужина все разошлись. Алена снова бродила по комнатам, рассматривая дивные вещи. В одном углу нашла яркую и точно нездешнюю живую птицу в клетке, в другом – нечто непонятное: огромный ящик с черно-белыми штуками, которые начинали плакать, если на них нажать. И это теток зовут в деревне ведьмами!

Когда за окнами стемнело, она позвала колокольчиком Маруську, чтобы раздеться, и легла в кровать.

Но, может потому, что днем выспалась, уснуть в излишне мягкой и сладко пахнущей кровати не удавалось. Алена долго ворочалась с боку на бок, а сон все не шел. Она встала, зажгла свечу, достала барынин платок, ссыпала туда украшения, завязала узлом и сунула за пазуху. Решила пройтись до дубов. Хоть и зла на теток, приключение – если отбросить обиду – выдалось любопытное.

Но только Алена ступила на широкую деревянную лестницу, ведущую вниз, как навстречу – барин.

– Оля, куда ты идешь?

Алена молчала, не зная, что и ответить.

– Уже полночь, пойдем лучше спать, – предложил барин.

Пришлось подчиниться. Укладываясь обратно в постель, Алена незаметно сунула узелок под подушку. Пытаясь представить то, что сейчас произойдет, она снова проклинала теток, как могла. Но барин ее не тронул. Сначала долго смотрел на нее, а потом закрыл глаза. Уснул и чудовищно захрапел – и теперь о сне точно не могло быть и речи.

А потом Алена услышала плач младенца.

Глава 7. Ночка

Незаконный ребенок! Теперь Брайс все поняла. Младенца, прижитого с кем-то из деревенских, мистер Орлов захотел взять в дом. Поступок легко объясним: мистер немолод, а миссис все никак не удается зачать. И чтобы не признаваться в похождениях, он решил разыграть дьявольский спектакль. Но хуже всего, что в итоге ценой за младенца стал рассудок хозяйки, поверившей мужу.

Очевидно, по приказу мистера его прислуга раздобыла и подбросила к дому то жуткое существо – оно преследовало Брайс в кошмарах, норовя ухватить острыми зубами за пятку. Как видно, миссис Орлов и раньше избавлялась от ненужного, сжигая в печи, на то и был расчет. При этом все очень точно подгадали к приезду хозяина. И когда кухню заволокло дымом, прислуга отвлекла миссис, под шумок унесла маленького беса и оставила ребенка. Вот потому он и цел.

И все дальнейшие расспросы мистером Орловым прислуги – постановка для Брайс и, может, для управляющего, который в ту ночь вернулся в имение вместе с хозяином.

Прежде Брайс писала матушке, что Орловское – странное место. Так вот, оно не странное – оно страшное.

– Я хочу домой, – пробормотала Брайс.

Кормилица, привезенная из деревни, задремала в соседнем кресле, укачивая девочку. Хотя в доме пустовали гостевые спальни, отчего-то мистер Орлов велел расположить незаконное дитя в маленькой гостиной – любимой комнате Брайс – рядом со своим кабинетом. Тут и поставили деревянную люльку, тоже захваченную из деревни. Грубая работа, не для дома мистера.

Но младенец, размещенный в гостиной – не повод отказываться от немногих доступных и уже привычных удовольствий. Потому, как обычно в этот час, Брайс устроилась в любимом кресле с книгой. За неимением выбора – книг на английском в усадьбе не нашлось – она собиралась в очередной раз перечитать прелестную историю Жорж Санд «Консуэло». В Гилфорде бы пришлось прятать ее под подушкой и краснеть, если бы обнаружили. Но здесь совсем другое дело: большинство слуг и на своем языке читать не умели. Но сегодня разум не мог ухватить увлекательные приключения прекрасной певицы: мысли возвращались к интригам в усадьбе.

Во дворе засвистели.

– Тпру! Стой, Ночка!

Разбуженная кормилица высунулась в окно.

– Куда ж запрягли, да еще так нарядно? В город барин едет? – удивилась она.

Брайс продолжила попытки вчитаться. Но снова не удалось: за дверью послышалось шорканье.

– Выходи, Анфиса, пора в храм. И вы с нами езжайте, Анна, – сказал мистер Орлов.

– Как в храм? Разве праздник? – удивилась кормилица.

– Потиту будем крестить.

Потита. Невероятно, но мистер и в самом деле звал незаконную дочь картошкой.

Брайс спустилась во двор, где ждала крытая повозка. Отчего-то в нее запрягли не смирную рыжую лошадь, небольшую и коренастую, которую обычно брал мистер, а непослушную черную. Недавно она сбросила управляющего, пожелавшего ее опробовать, а до того раз пять – и это только на глазах Брайс – молодого конюха. И сейчас не стояла тихо: пятилась, пыхтела.

– Ох, и худая затея у барина, – говорил теперь тот сброшенный конюх старику-Лешему, пытаясь поправить упряжь. – Не объезжена она толком.

– Да что ж ты каркаешь все, Ванек? До деревни – рукой подать, что выйти может?

К повозке подошли мистер Орлов и кормилица с ребенком на руках.

– А куда подевался наш крестный? – осмотрелся мистер.

– Егорий Ильич-то? В деревню подался, – ответил старый конюх.

– Вот как, – шевельнул бровями Орлов, садясь в повозку.

Кормилица полезла следом. Повозка накренилась, а затем покатилась назад – кобыле на месте не стоялось. Брайс все меньше хотелось отправляться в эту поездку, но что делать? Она шагнула в повозку, предвкушая рывок лошади и свое позорное падение на глазах мистера и прислуги. Но на этот раз кобыла не шелохнулась. Конюх забрался вперед – на облучок, как здесь говорили.

– Нооо! Пошла, Ночка!

Повозка тронулась и покатилась. Кормилица глядела на младенца, завернутого в белую простыню с кружевами, а мистер Орлов – в окно. Брайс, севшая напротив, недостаточно быстро поймала себя на том, что открыто рассматривает его. Пусть этого никто и не заметил, а все же негоже забывать о приличиях. И Брайс тоже стала смотреть в окно, теперь бросая взгляды украдкой.

А за окном – буйство до непристойности ярких красок. Красный – листвы, желтый – полей, синий – глубокого низкого неба, серо-голубой – ручья, ставшего спутником на развилке, и вдали – зелень лесных елей. От видов здешней природы так и тянуло взять мольберт. Но способности у Брайс скромные. А если бы, несмотря на это, она все же решила поддаться порыву, то нет ни бумаги, ни кистей, ни красок, и в деревне их не купить. В конце месяца, когда миссис Орлов даст Брайс выходной, она посетит ближний город, и там…

Повозка резко подскочила – так, что Брайс ударилась затылком о обитый тканью потолок, – накренилась и полетела куда-то вниз.

Мистера, кормилицу и Брайс швыряло из стороны в сторону. Экономка больно ушибла локоть, и прямо на лицо ей упал выпавший из-под сидения саквояж. Она попыталась столкнуть и его, и сверток, который следом камнем упал на грудь. И в этот миг дверь раскрылась. Брайс уже не перебрасывало внутри повозки – она катилась вниз. А потом ее еще раз подкинуло и бросило.

Острая боль в спине. Как вокруг мокро. И на груди тяжело. Что-то влажное коснулось щеки, защекотало и, всхрапнув, исчезло.

Брайс лежала в ручье, так и не выпустив прижатый к себе сверток. В паре шагов мирно пила вороная кобыла, а шагах в десяти грудой выглядывали из воды остатки разбитой коляски.

Глава 8. Чудо в обломках

– Люди, жив барин! – крикнули над головой.

Очевидно, от удара Орлов лишился сознания. Вздохнув поглубже – отчего так больно, так тяжело дышать? – он открыл глаза. И встретился ими с глазами конюха. Тот смотрел на Орлова сверху – если бы повозка была цела, там бы находилась ее задняя часть, а теперь зияла дыра.

– Давай руку, батюшка, подыму тебя, – конюх протянул ладонь.

Орлов шевельнулся и застонал: вся правая сторона отдавала болью. Понятно, почему тяжело дышать – придавили обломки. Плотно сжав губы, он двигал плечами, чтобы высвободить руки. Снаружи начали помогать, вынимали куски, до которых возможно было дотянуться, и Орлов смог вздохнуть. Но, увидев свою освобожденную руку, едва снова не лишился чувств – из залитого кровью рукава ниже локтя выглядывал осколок кости.

– За левую сторону тяните! – зажмурившись, попросил Орлов.

Но тащили за все, что придется. Орлов прошептал молитву: и за спасение благодаря, и чтобы от криков боли сдержаться.

Но он-то жив, а малютка?

– Что с девочкой?

– Потерпи малость, батюшка. Ванек, чуть ниже хватай!

– Где младенец?

– В воде.

Сердце екнуло. Расшиблась или утонула?

– Вылезать не хочет, – добавил конюх.

И это трехмесячный-то младенец? Как бы не был ошарашен Орлов случившимся, а возмутился:

– Что ты несешь?

– Так уперлась же, фряжская ведьма! На берег загнать не могут.

– А ну живее тащите! – прикрикнул Орлов и сморщился от боли, когда приказ поспешили исполнить.

Грубыми рывками его вынули из обломков, проволокли и аккуратно усадили на землю. Но еще не достигнув ее, Орлов шарил взглядом и по воде, и по берегу, и телесной боли вторила иная, глухая, где-то внутри.

В ручье, на мелководье, сидела англичанка, и прижимала сверток к груди. Сердце Орлова екнуло, но тут показалась ручонка.

Живая! Боже, какое чудо! Второй раз спасена от чудовищной смерти. Он даже не пытался вытереть слезы, текущие по щекам.

– Вот так и сидит. Говорю – на берег иди, не студись, а она шипит что-то и знай себе в воде торчит, – объяснил конюх.

– Спасибо, Боже, – от души сказал Орлов. Он поднял было руку для крестного знамения и опустил, искривившись.

– К мельнику бы тебе, да только тот с утра на базар уехал, – сказал один из крестьян.

Как видно, они работали на ближнем поле по другую сторону ручья. Увидели крушение и поспешили на выручку.

Орлов попытался встать. Вышло. Ноги держали.

– А ты-то как, Иван? – спросил он конюха.

– Да ничего. Бок вот чутка зашиб.

Деревенские продолжали возиться в обломках, а Орлов поковылял назад в воду.

– Анна!

Англичанка не шелохнулась. Это шок.

– Вы меня слышите?

Она подняла лицо. Исцарапанное, лоб рассечен, по скуле расползся синяк.

– Вы целы?

Похоже, не понимала. А цела ли малышка? Вроде не поцарапаны ни ручки, ни личико. Малютка посмотрела на Орлова и заагукала. Так странно: не плакала, не кричала.

А ведь выходит – англичанка спасла ее. Она ведь сразу, близко к сердцу поступок Ольги приняв, к девочке тяготела. Как в живых впервые увидела, глаз не спускала, постоянно рядом была, и даже с кормилицей, кажется, оставлять наедине не хотела. И вот теперь спасла.

– Она, как повозка в ручей падала, прыгнула. И младенца держала. И вот, сидит, – уточнил Иван.

– Спасибо, Анна, – не сдержав порыва, Орлов погладил англичанку по плечу.

– А батюшке-то чего сказать? Не будет крещения? – крикнула с пригорка, крутого спуска к ручью, откуда и упала коляска, какая-то баба.

Какое уж тут крещение!

– Не будет, – ответил он.

Эх, до чего нехорошо вышло. Настолько худые знаки Орловское станет обсуждать месяцами. Здесь все и сразу: и несостоявшееся крещение, и выброшенный из повозки младенец, и второе его чудное спасение. И уцелевшая «фрязь»: прямо сейчас на пригорке кто-то громко сказал, что иноземная ведьма кобылу попортила.

– Зашиблась! Зашиблась насмерть! – воскликнули от обломков.

Посмотрев туда, Орлов увидел, как мокрое и пестрое с усилием вытянули на берег.

– Анфиса померла!

Кормилица. Стыдно, но в суете Орлов и не подумал о ней. Хотя он ее и сгубил, забрав из деревни и взяв в эту поездку. А ведь у нее остался младенец.

Орлов побрел к обломкам.

– Эх, барин-барин! А говорил я: на кой брать Ночку? – сокрушался конюх.

А всего-то ведь и хотелось, что чинно, торжественно, празднично ввести в мир новую жизнь – и слегка еще щеголем по деревне проехаться. Все рабочие лошади в поле, тихий мерил захворал, и стояли в конюшне только Рыжая да эта Ночка. Еще ни разу пользы не приносила, а пора бы. Давно куплена и наверняка пообвыклась – вот и решил Орлов, что дворовые преувеличивают ее дурной нрав.

А вот сама Ночка: щиплет траву на пригорке. Спокойная. Узнала Орлова и потянулась к нему. Погладить или же пристрелить?

– Денег на похороны дам. И семье, – обещал Орлов толпе.

Деревенские отвечали неодобрительным гулом, напоминая, что совсем недавно барин уже говорил те же слова. Обещал помочь семье плотника в тот самый день, когда нанял Анфису.

Глава 9. Неигранная колода

Ведьмы, живущие за окраиной, не иначе как пробрались к ней на огород и засыпали его дьявольским семенем, навели проклятье. И теперь никогда не знать ей покою.

– Что это значит, Пелагея? – собрав силы, мысленно кричала Алена. – Что не так с твоим огородом?

Пелагея злилась, ухала, стучала в висках, металась. А потом пропала. И Алена – именно она, а не барыня – оказалась в своей горнице на кровати.

Но как это произошло? Надо вспомнить, надо понять. Так… После полудня на двор вывели черную кобылу Ночку. Красивую, статную, но с норовом. Алена раньше ее заприметила, и пару раз заходила на конюшню поглядеть и побаловать яблоком да куском сахару. Сначала кобыла фыркала и била копытом – не обманулась обличием хозяйки, чуяла чужачку. Но потом присмирела, ржание стало приветственным. Может быть, поняла, что приглянулась Алене. И вот на этой кобыле барин с ключницей и кормилицей собрались, как сказала кухарка, крестить младенца в деревню.

Как отправились, Алена собрала узел с барыниными украшениями и ловко спрятала под отошедшей половицей у входа. Удобнее будет вынимать перед тем, как вынести из имения и перепрятать, а пока пусть полежит до ночи. А после Алена решила раскинуть карты, благо, у кухарки нашлась неигранная колода. Она спрашивала о будущем, но ответ и озадачил, и не порадовал: козни, обман, страстная любовь, потеря – но это все ерунда, потому что потом карты сказали о смерти. И выходило, что мертва сама Алена. Причем не в будущем, а уже.

– Врете вы сегодня! Не мои, вот и врете, – она со страхом швырнула карты.

Желала бы так легко отбросить и их прогноз, но он из головы все не шел. Алена задумалась о смерти: что там за порогом? Вспомнила о крестьянке в амбаре, а потом случилось как-то само собой – не понадобились ни зеркало, ни травы, ни заклятья. Пелагея, к сумеркам помянутая, сама пришла к Алене с рассказом про огород. А после – раз, и Алена лежит в своей горнице. Глаза открыла, но шевельнуться не может.

– А уже после, не успели порадоваться спасению, узнаем: кормилица наша насмерть разбилась, – мерещится или и вправду голос барина?

Встать бы, выглянуть – но тело не слушается, лишь глазами Алена может ворочать.

– Анна, возьмите ребенка, пожалуйста, – и снова барин?

Любопытство разбирало сверх мочи. Но, сделав над собой огромное усилие, Алена смогла только дунуть. И привлекла внимание большого серого кота, которого, когда он только родился, упросила не топить и назвала Дымом.

Муркнув, он прыгнул ей на грудь и стал топтаться, выгибая подушечки лап – месил тесто.

– Брысь! – попыталась сказать Алена, но лишь шевельнула губой.

Дым как будто услышал: прыгнул на сундук у кровати и свалил тяжелый подсвечник.

– Что это? – спросил барин.

– Ничего. Домишко ветхий, половицы скрипят.

Упавшая свеча подпалила пеструю занавеску, но на помощь никак не позвать.

– Файер! – непонятно воскликнула ключница.

– Что? О, мы горим!

Миг – и вода из кувшина потушила огонь.

– Ветер сбросил свечу, – сказала Таисия.

– А что у вас там? – занавеска приоткрылась.

Да, слух не обманул – и правда барин. В грязи, истерзан, исцарапан, правая рука обмотана тряпками и висит на перевязи.

– Сестрица наша хворает, – тонкие пальцы Таисии хотели вернуть занавеску на место, но барин не позволил. Белело в проеме его лицо, рядом – ключницыно, и ниже – младенца в свертке.

– Ммммм, – внезапно губы Алены ожили.

– Бредит, – объяснила Марфа. – Лихорадку схватила Аленушка, уже неделю лежит.

– Младшенькая, – уточнила Таисия.

Барин зашел в горницу, следом ключница, словно боясь потерять его из виду.

– Худо ей, – отметил он. – Вся в поту.

Алена и сама ощущала на лбу, щеках и груди холодные капли.

– За лекарем хоть бы послали. За настоящим.

Марфа вздохнула.

– Конюха-то моего погляди, – сказал барин, выходя.

А Таисия, наклонившись, прошипела в самое ухо:

– Как ты это сделала? Мы тебя не звали!

«Не знаю», – хотела ответить Алена. Но получилось только: – Мммм…

– Вот же чертова девка! – тетка рисовала в воздухе перевернутый крест. – Нечестивый господин, услышь мой призыв…

И Алена вновь в роскошной барыниной спальне. Но не в барыне. Она под потолком, как паутина – без тела, скопление тени. А барыня – та внизу. Стоит на стуле и вешает на крюк люстры веревку. Ее лицо так близко – бледное, сосредоточенное. Отчего-то оно другое, не то, что Алена еще сегодня видела в зеркале. То, что внутри, делает его старше и наполняет страданием.

«Нет!» – хочет крикнуть Алена, но теперь и крикнуть-то нечем.

А барыня, подвернув ловчее рукав, крутит узел. Спускается, достает из ящика стола у окна бумагу, перо и что-то пишет. Можно спуститься пониже и посмотреть на влажные от чернил строки. «Дорогой Сережа, прости. Я не могу объяснить, что со мной происходит, но поверь, сейчас я в здравом уме…»

– Не надо! – мысленно протестует Алена.

А барыня снова встает на стул, кладет голову в петлю. Но та не успела затянуться: заглянувший в спальню управляющий бросился на подмогу. Ухватив барыню, он что есть мочи кричит:

– Фрося! Неси топор!

Кухарка спешит. Острием перерублена веревка. Падает стул, затем барыня, а вместе с ней управляющий.

Тело барынино, но как же больно! Алена снова в нем. Села. Морщась, потерла зашибленную поясницу, ощупала саднящую шею. На ее глазах еще не высохли барынины слезы.

Глава 10. Дом за деревней

Визит к тем женщинам, живущим в лесу за пределами деревни, вышел куда менее впечатляющим, чем ожидала Брайс. По разговорам в дороге она поняла, что это и есть те ведьмы, о которых тут так часто говорят, и, нащупав в кармане уцелевшие в дневном происшествии четки, сжала их покрепче.