Виктор Пикар
Дыхание Луны

Серебристый

Слепая Маша открыла дверь гостиной. Она привстала на цыпочки и потянулась всем телом к окну – было раннее утро, солнечные лучи уже проникли внутрь комнаты и высветили на паркете длинную полосу света, во главе которой стояла она, в темно-синем шелковом халате, – и улыбалась, как всегда, и ничего не видела, но все чувствовала.

Она спросила:

– Почему ты так волнуешься?

Я поцеловал ее в щеку, взял за руку и посадил в кресло, во главе стола.

Она спросила:

– Что сегодня?

Я ответил:

– Все, что случилось с нами, я записал, как одну книгу. Я хочу прочитать тебе этот текст.

Маша не спросила даже, сколько это займет времени. Она сказала:

– Пахнет розами. Какого они цвета?

–Алые!

– Чудесно! И мой любимый шоколадный ликер здесь, я чувствую. И мороженое где-то рядом, с ягодами…

– Конечно! Начнем с малины…

Она послала воздушный поцелуй в мою сторону и сказала:

– Так читай же!

И я начал читать. Она удобно расположилась в кресле, откинув назад голову и прикрыв невидящие глаза, и соглашалась со всем, кивая головой и улыбаясь – лишь иногда она останавливала меня, хлопая в ладоши. Она делала это в том месте текста, где, по ее мнению, нужно было закончить старую главу, и начать новую. Более того, иногда она давала название следующей главе, даже не зная ее содержание.

Она называла ее по цвету, одним словом.

Серый

– Лет до двадцати пяти мне казалось, что я буду жить вечно. Я видел слезы, людскую боль, я видел смерть и старость, но, тем не менее, каким-то, совершенно особенным, чудесным образом был уверен, что все это никоим образом не коснется меня самого. Все проблемы отдельных людей и человечества в целом были лишь картинками на экране телевизора или ноутбука, я же всегда оставался снаружи, наблюдая и контролируя все, недосягаемый и веселый. Конечно же, это была глупость чистой воды – но это работало! Помню, я ничем не болел, был счастлив и радостен, и быстро добивался всего, чего хотел. До определенного момента.

Мой следователь явно перебрал вчера. Он небрит, на нем несвежая рубашка. Глаза красные, воспаленные. Пальцы нервно теребят незажженную сигарету. Таким я его не видел, за все долгое время нашего общения. Он ходит по комнате, из одного угла – в другой. Его голос хриплый и простуженный, его глаза ищут соучастия, и сегодня я бы накинул ему лет пять сверх его тридцати пяти. Он обычный, незащищенный, уязвимый – как все люди на улице.

Я спрашиваю:

– И когда же наступил этот момент?

Он останавливается посреди комнаты, рассеянно смотрит на тусклую лампочку под потолком.

– Не помню.

Он бросает на меня виноватый взгляд.

– Недавно я ехал в поезде, и курил в тамбуре, к черту запреты, а мимо проходила торговка с корзинкой, в которой лежало пиво, сухарики, вода, печенье, и прочая ерунда – я взял себе пакетик арахисовых орешков. Дама что-то бормотала, улыбалась, она была симпатичная – но меня интересовали только орешки, и все. Ее лицо было как-то смазано, затерто. Она была призраком. Даже хуже – приведение заинтересовало бы меня своей потусторонностью, а эта реальная женщина, во всей своей безусловной и призывной, грудастой плоти – никак и ничем. Она была просто пылинкой в воздухе прокуренного поездного тамбура, летящей в никуда.

– И что с того?

Следователь устало садится за свой стол.

– А то, что все лица людей вокруг меня смазались и затерлись. Я не вижу никого вокруг. Я не хочу никого видеть. Словно моя жизнь заканчивается. Мое счастье, моя радость, моя веселость – они стали покидать меня…

– Со всеми это случается… Просто, картинка на экране персонального компьютера потускнела со временем… Всему приходит конец. Все увядает, умирает… Что в этом особенного?

Глядя в окно, он горестно декламирует:

– Здесь можно жить, забыв про календарь,

Глотать свой бром, не выходить наружу

И в зеркало глядеться, как фонарь

Глядится в высыхающую лужу. (Бродский)

Мой следователь, к месту и нет, любит декламировать стихи, особенно – Бродского. Эрудированный, чувствительный человек, мой следователь. И как он вообще попал на эту работу, угнетающую нормальных людей? Он достает зажигалку и прикуривает, жадно затягивается, кивает мне, протягивает сигарету. У него нет ответа на мой вопрос.

– Хочешь?

– С удовольствием.

Мы курим, молча, и вот, когда от сигарет остаются только фильтры, он говорит мне;

– Только твое лицо я вижу ясно и четко. Почему?

Я пожимаю плечами.

Он наклоняется ко мне ближе и спрашивает:

– Ты хоть понимаешь, что проведешь в одиночной камере всю свою жизнь? У нас есть три часа с тобой, потом я вызову охрану, потом наручники, суд, прокурор, тюрьма… Ты будешь рад таракану на стене твоей холодной камеры, как самому дорогому гостю…

Я послушно киваю. Рано говорить ему, что такого не случится никогда.

Он наклоняется еще ближе ко мне:

– Ты знаешь, я смотрю, на тебя, и не верю.

– Во что?

– В то, что человек с такими радостными, веселыми, светящимися глазами – опасный преступник.

Зная о том, что его это взбесит, не могу скрыть очередную радостную улыбку.

– Опять улыбаешься, как школьник?

– Ну и что с того?

Он вскакивает и снова меряет шагами комнату. Проходит минут пять, когда он подходит ко мне, наклоняется и, дыша перегаром, спрашивает:

– Я хочу знать, что произошло с тобой.

Через секунду, он срывается и во весь голос кричит мне:

– Этого просто не может быть!

Он умоляет меня:

– Расскажи мне, как все это началось?

Как все это началось

– Как началось? Очень просто.

Был поздний ноябрьский вечер, еще без снега. Я вышел из дома без шапки, и удивился тому, как низко опустилось небо, на котором не было луны и звезд, только тучи – чернота давила, угнетала. Каждая следующая моя мысль неизменно оказывалась вдвое мучительней и горче предыдущей, причем я даже не задавался вопросом, от чего это было – лишь томился, как последний каторжник от тяжести, приходящей ко мне – со всех сторон, так, что некуда спрятаться, и некуда сбежать.

Было так, что я уже не хотел больше думать о смыслах, искать причины и тайные замыслы, а просто торопился купить хороший виски и пару сигар. Сделав это, я так же точно, бессмысленно и быстро, не замечая других прохожих, торопился назад, в свою пустую квартиру, – но выйдя из лифта, краем глаза заметил, как пожилая женщина прячет в цветочном горшке, стоящем на

подоконнике, между этажами, ключ. Она была так занята своими мыслями, что не обратила никакого внимания на меня, не думающего ни о чем. Вне всякого сомнения, это была одна из домработниц, приходящих в квартиру, напротив моей, к слепой девушке ангельского вида. Ее отец, морской офицер, редко бывал дома, а ее матери я не мог припомнить. Женщина вызвала лифт этажом ниже, а я открыл бутылку виски, сделал пару хороших глотков, закурил сигару и, совершенно машинально, спустился на один лестничный пролет и достал ключ из цветочного горшка. Потом вернулся наверх и, подойдя к соседской двери, сделал еще пару глотков, которые быстро вскружили мне голову. Оттуда слышалась музыка, и мне стало интересно, сидит ли слепая девушка в кресле, или, быть может, танцует одна…

Я обернулся, посмотрел в окно на лестнице – тучи внезапно разошлись, открыв полную луну. В этот момент, я словно сошел с ума. Я еще разок затянулся, быстро затушил сигару о подошву ботинка и легко открыл ключом дверь. Со мной было впервые такое – чтобы я без спроса вторгался на чужую территорию. Со мной было впервые так – чтобы я действовал исключительно по какому-то странному, чужому наитию, словно это был и не я вовсе – не обращая внимания на опасения, осторожность, приличия и всякие прочие мелочи, быстро облачающиеся в тревожные мысли, каждая следующая из которых – вдвое горче и мучительнее предыдущей. Со мной было впервые так – чтобы я вдруг смеялся и над законом, и над условностями этого мира, и над возможным наказанием. Будто кто-то свыше руководил моими поступками, верша судьбу самым странным и неожиданным для меня образом.

Я аккуратно открыл входную дверь. Щелкнул замок. «Что ты делаешь? Что ты делаешь?», – билась в голове мысль. В прихожей было темно, скрипнул паркет. Пахло апельсинами, которые только что очистили. Дверь в гостиную была полуоткрыта, и я, ступив на полосу электрического света, на паркетном полу, прокрался, осторожно ступая, до входа, и заглянул внутрь, затаив дыхание.

«Что ты делаешь?»

Синий

Огромная белая комната показалась мне пустой – в одном углу диван, в другом – стол и кресло. За огромными арочными окнами стояла луна. В третьем углу я увидел кресло, в котором сидела она. Звучала особенная музыка – она еще больше встревожила мое сердце. Девушка танцевала, не вставая с кресла – одними руками, энергично дирижируя, то молитвенно вознося их к небу, то брезгливо отталкивая от себя мир, то нежно прижимая его к сердцу, как родного и единственного ребенка, то сбрасывая вниз, как ядовитую змею. Ее прекрасные зеленые глаза были широко раскрыты – она смотрела на все и не видела ничего. Ее длинные белокурые локоны были спутаны, ее лицо было прекрасно. Я влюбился в нее – с первого взгляда. Она была в синем шелковом халате, очень коротком, ее ноги были раздвинуты намного шире, чем бы это сделала зрячая женщина, ровно настолько, чтобы я пошел дальше, в комнату, на цыпочках, будто бы подгоняемый в спину ветром. Как самый последний идиот, школьник младших классов, я попытался заглянуть туда, и увидеть – что там? «Что ты делаешь?». Она почувствовала чужого – внезапно нахмурилась, сдвинула ноги и руками стремительно оттолкнула от себя воздух, в такт музыке – прямо на меня – я отпрянул, пораженный и испуганный, к стене. Заскрипел паркет. «Ну вот. И что теперь?». Пятясь, я наткнулся ногами на какой-то табурет, который от столкновения заходил ходуном. Я машинально обернулся – на нем была черная железная труба, размером с велосипедный насос, я схватил ее в руки, чтоб не упала. Сбоку, на шершавом железе, я с удивлением увидел что-то типа затвора, как на автомате Калашникова, и передернул его. Зачем?

– Кто вы? Кто вас приглашал?

Я не успел обернуться – под мое нижнее правое ребро, в спину, вонзилось что-то, жалящее электрическим разрядом. Я упал на пол, намертво удерживая железо трубы – и мир горел синим огнем.

Маша и медведь

Следователь смотрит на меня с интересом.

– И что это было?

– Маша потом рассказала мне, что я вел себя, как медведь – она легко вычислила пришельца. С самого начала, меня выдали посторонние резкие запахи – виски и сигара. Она делала вид, что не почувствовала меня. Когда мои ноги споткнулись о табурет, она стремительно, не теряя ни секунды, как учил ее отец, принеслась в то место, где должно было быть мое тело, и ужалила, наугад, электрошокером. Как оказалось, точно. Главным в этой истории является то, что несколькими секундами ранее я привел в действие прибор, из каких-то там джунглей на островах. Отец Маши, морской офицер, получил его от своего отца, деда Маши, а тот – у умирающего хранителя древнего рода, как диковинный сувенир. Случайно, оставил на табурете, у стены, в гостиной – он так и не понял, что это такое и зачем нужно. Позже, мы стали называть его «объединитель» – скоро вы поймете, почему. Электрический разряд вкупе с активизированным прибором приводил к тому, что два человека, оказавшиеся рядом, становились одним человеком.

– Что ты сказал?

Следователь, разумеется, не понял. Я смакую этот момент, растягиваю удовольствие.

– Два человека становились одним.

Повторяю, как ни в чем не бывало.

– Одним?

Он морщит лоб. Потом кривится, недоверчиво.

– Как это – одним?

– Так это.

– Да ладно!

– Конечно, речь не идет о телах – каждый оставался в своем теле. Но ведь и человек – это нечто большее, чем физическое тело.

– Поясни.

– Человек – это желания. Каждый из нас является тем, что он хочет.

– Допустим.

Следователь смотрит на меня как-то странно. Так странно, что я думаю о том, как не переборщить.

– Когда я очнулся там, на полу гостиной, Маша сидела рядом, прямо на паркете, вытянув свои прекрасные ноги в белых вязаных носочках, и гладила меня по голове, как любимую собачку, обоими руками, зарываясь пальцами в моих волосах. Она уже ощущала это, а я – еще нет.

Я делаю многозначительную паузу, но вижу, что его это раздражает.

И тогда я говорю главное:

– Она чувствовала мои желания как свои собственные. Как будто я – это она, только в мужском исполнении.

Брови следователя ползут вверх от удивления.

– А ты?

– А я, как только очнулся, ощутил ее желания, как мои. Как будто она – это я сам, только в женском облике.

Он молчит, смотрит на меня расстроено, его лицо кислое как лимон, он достает сигаретку, крутит ее между пальцев:

– Зачем ты так шутишь? Зачем так нелепо дуришь меня?

Я пожимаю плечами.

– Ты сам просил рассказать, как все было на самом деле.

Он отходит к окну, встает ко мне спиной, молчит еще дольше – минуты три, думает. Не оборачиваясь, тихо бормочет, сам себе:

– Я дважды пробуждался этой ночью

И брел к окну, и фонари в окне,

Обрывок фразы, сказанной во сне,

Сводя на нет, подобно многоточью,

Не приносили утешенья мне. (Бродский)

Через пару минут он спрашивает:

– Ты читал ее мысли? А она знала, о чем думаешь ты? Так, что ли?

Я радуюсь тому, как он продвинулся в своих выяснениях.

– Мысли – обратная сторона желаний. Когда человек хочет чего-то, он потом думает, как это сделать, как добиться желаемого. Но сначала – желания, потом уже мысли. А некоторые желания даже не оформлены мыслями – например, вы хотите спать, и спите – а мысли только мешают. А во время оргазма – думаете ли вы о чем-либо? Ум полезен тогда, когда старые радости приелись, и нужно искать нечто новое, – тогда он и раскидывает свою паутину, как паук, в поиске новых жертв, новых удовольствий, новой пищи.

– А короче?

– Мы чувствовали то, что хочет каждый, напрямую. Желания – это огонь, а мысли – дым вокруг него. Если мы видели возможность еще больших наслаждений, то немедленно сплетались мыслями, как стволы деревьев в джунглях, в намерении как можно быстрее реализовать их.

– А еще короче?

– Глупо заниматься чтением мыслей, если есть наслаждение в тысячу раз большее.

Он смотрит на меня, и не понимает.

– Ладно, проехали. И что вы делали потом?

– Просто исполняли желания друг друга, все подряд, любые, как свои собственные, и наслаждались этим сверх всякой меры, целый месяц, самый сказочный и счастливый месяц в нашей жизни, пока не вернулся ее отец.

Он не выдерживает:

– Так в чем наслаждение-то? Я и так могу радовать себя самого. Зачем нужен еще кто-то, с его желаниями?

Изумрудный

Я вздыхаю. Так быстро, мы подошли к главной проблеме мироздания. Ну, что ж, придется коснуться и ее тоже.

– Очень просто. Ты себя любишь?

Он смеется.

– Думаю, что да.

– Замечательно. Так вот – этот древний прибор чудесным образом объединяет тебя с другим человеком, ты чувствуешь его, как себя самого, и любишь так же, как себя. Понятно?

– Допустим.

– Так вот. Когда любишь кого-то, как себя самого, и его желания становятся для тебя, как твои собственные, и ты даешь ему то, что он хочет, – наслаждаешься гораздо больше, чем когда даешь самому себе.

Он задумывается.

Я продолжаю:

– Ты любил женщину?

– Да, наверное. В школе было кое-что.

– Вспомни эти чудесные дни первой влюбленности, когда ты, забывая себя самого, делал лишь то, что она хочет, и был счастлив. Ей нравилось, когда ты провожал ее до дома, неся ее портфель? Ты делал это, радуя ее, и был несказанно доволен. Она любила желтые герберы? Ты готов был дарить их каждый день. Она, наверное, любила слушать, как ты декламируешь стихи? Ты тараторил, без умолку, получая неземное удовольствие от того, как она наслаждается твоим вниманием. Она любила, когда ты слушаешь ее, все девушки это любят, и ты часами мог просто быть рядом с ней, внимая ее рассказам, успехам и горестям, смакуя ее голос, купаясь в море ее простой, незатейливой радости. Ей нравилось бродить по полю, собирая васильки и ромашки? Ты никогда не сделал бы это сам для себя – глупо, но, ради нее, наслаждаясь ее маленькому счастью, ты готов был делать это часами. Она любила фильмы про любовь? Ты никогда не смотрел бы подобную сентиментальную ерунду, но ради нее, вместе с ней – это было волнительно и прекрасно. У тебя было немного денег, но ты готов был потратить их все – на нее, даря ей нелепые подарки, угощая ее любимыми тортами и мороженым. Это было волшебное, незабываемое сумасшествие, согласись. Ты забывал о своих желаниях, для тебя существовала только она и то, что она хочет, и ты бросался в нее, как в омут, с головой, потому что ты любил ее, а когда любишь и делаешь что-то для любимой – радуешься несравненно больше, чем когда делаешь что-то для себя.

Он кивает, в знак согласия.

Я перевожу дух, и спрашиваю:

– У тебя есть дети?

Он смотрит на меня с интересом.

– Да. Мальчик, трех лет.

– Ты любишь его?

– Ну конечно! Замечательный ребенок.

– Прекрасно! Например, ты играешь с ним в мяч, на солнечной полянке. Он бьет его ногами, мяч катится, он бежит за ним, смеется и радуется. Ты идешь за ним, он берет мяч в руки, неловко бросает тебе, ты ловишь его и нежно кладешь ему в руки, он хохочет так, что сердце твое тает, и ты готов заниматься этим несерьезным занятием еще и еще. Мыслимо ли, чтобы ты занимался этим сам с собой, с таким же удовольствием? А когда он просит тебя почитать ему на ночь книжку, и садится к тебе на колени, и водит пальцем по картинкам, и смешно бормочет – нет для тебя занятия, приносящего большую радость, чем это, разве не так? И его желания для тебя – как свои, потому что ты любишь его. И когда ты делаешь что-то для любимого сына, радуешься гораздо больше, чем когда делаешь что-то для себя – иначе не делал бы. Так?

– Ну…

– Именно так! Понаблюдаем за молодыми мамочками, обожающими своих деток. Они просто живут внутри них, и все! Они хотят – мама тут как тут – и дает им все, что нужно, и счастью ее нет предела. Дитя хочет еще – она ждет только этого, о радость! Даруя ему то, что он хочет, она будто бы дает себе самой – вот счастье и секрет жизни и вечного наслаждения – так просто и так ясно!

Он внимательно слушает.

Я говорю ему:

– Есть одна проблема. Сумасшедшая влюбленность к девушке быстро проходит, и ты смотришь на нее, и не понимаешь, как такое вообще могло случиться с тобой. Дети растут, они капризны, порой просто невыносимы. Эта радость – она непостоянная. Так ведь?

– Так.

– И что остается? Наслаждать себя самого?

Черный

– Тоже неплохо, – замечает он.

Следователь садится за стол, подпирает руками подбородок, и в упор разглядывает меня своими красными, воспаленными глазами.

Я говорю ему:

– Да, но люди давно уже заметили – внутри человека есть огромная черная дыра. В нее он бросает все, что имеет. Наслаждения от сна, вкусной еды, секса. Счастье творчества, созидания, впечатления от власти, богатства, денег, влияния, управления. Озарения от новых научных и философских идей, интеллектуальные прозрения. Все это он бросает в черную, разверзшуюся дыру желания иметь вечное, непрерывное наслаждение, не обусловленное ничем, как в пропасть – и там исчезает, гибнет все – результатом является еще большая пустота, большая алчность, большая потребность, бесконечное нетерпение, невероятное отчаяние и воистину вселенская грусть. Так ведь?

Следователь смущенно копается в себе, как в гардеробе, и изрекает.

– Мы уходим во тьму, где светить нам нечем. Мы спускаем флаги и жжем бумаги. Дайте нам припасть напоследок к фляге. (Бродский)

– Мы, люди, живем не осознанно – в этом проблема. Только что, вы хотели вкусный вишневый торт, и съели его весь, с немалым удовольствием, и что? Пустота! Вам нужно искать в себе новое желание, и думать о том, как реализовать его, в этом сумбурном, меняющемся мире. Вы нашли его – секс с вашей подружкой, которую вы вряд ли уже любите так, как в первый месяц знакомства. Вы ехали к ней через весь город, купили вино и цветы, и сделали то, что хотели, и что? Пустота, вдвое большая, чем прежде. Как сомнамбула, вы сидите у нее в гостях, не обращая никакого внимания на ее лепет, перед телевизором, и щелкаете каналами, не останавливаясь ни на чем. Потом встаете, уходите, не прощаясь, и снова – поиск, погоня за новым миражем..

– К чему вы клоните? Любовь мимолетна. Внутри каждого человека – черная дыра. И что? Живем ведь как-то…

У него жалкий вид.

Я делаю театральную паузу и торжественно заявляю:

– Дело в том, что есть любовь, которая выше действия гормонов и времени.

– Да ну?

Следователь погрустнел.

– Я понимаю что-то, но – не очень.

– Тогда, когда мы с Машей еще были вместе, я знал все ее желания, и принимал их, как свои, чтобы реализовать их, а она брала все мои, чтобы исполнить их, к обоюдной радости. И тогда мы вместе чувствовали наши желания и наполняли друг друга – она меня, а я ее. И не было никаких ограничений для нас, и сдерживающих правил, и черная дыра тяжелого и мучительного «Я» каждого из нас исчезала навсегда, и мы вливались в поток вечности и бесконечности, и все, что мы искали – а что еще хочет другой? Я думал только о том, что хочет она, чтобы я, так любящий ее, исполнил это. А она искала только того, что хочу я, чтобы она, так любящая меня – без всяких границ и пределов, осуществила во мне свою мечту – наполнить меня неземным наслаждением.

Я замечаю, что он начинает нервничать. Он требует:

– Все это выглядит красиво, но нужны примеры, конкретные и ясные. Это возможно?

– Легко.

Зеркальный

– Очень просто. Ее главным желанием было – не быть одной. И я остался у Маши и жил с ней – и днем, и ночью был рядом. Домохозяйка приходила через день, по вечерам, наводила порядок, и я отдал ей приличные деньги, чтобы она не выдала меня ее отцу. Я читал Маше книги – она любила слушать, Жюля Верна, все эти путешествия и приключения, и пространные рассуждения героев, и добротное и неторопливое развитие сюжета. Как будто бы самому себе читал, как будто сам любил подобного рода чтиво. Я танцевал с Машей под ее любимую музыку, по простому, нежно обнимая ее за талию, часами, чувствуя ее благодарный трепет – как будто с самим собой танцевал. Я покупал Маше ее любимое мороженое, с ягодами, и кормил ее с ложечки – и сам смаковал, более чем она, эти вкусы. Я узнал, что она ослепла в возрасте пяти лет, после болезни. Иногда она подводила меня, за руку, к окну, и я рассказывал ей то, что вижу там. Дома, дорога, прохожие, машины, деревья, детская площадка, играющие малыши… Все эти простые вещи, пропущенные через ее сознание, становились сказочными, сияющими, моими собственными неземными откровениями. В тот момент, когда я понял, что Машу больше интересуют мои желания, чем ее собственные, я смутился, поскольку все, что я хотел – это секс, секс, и еще раз секс, в разных формах, в разных позах, в разных проявлениях… а она, насколько я понял, была девственницей..

В этом месте моего повествования, следователь закурил следующую сигарету.

– Продолжайте, продолжайте!

И я продолжил.

– Такого секса я не имел никогда и ни с кем. Красавица, девственница, слепая молодая девушка удовлетворяла, как свои, все мои сексуальные желания, даже самые похотливые, самые запретные, самые неоднозначные, радуясь этому необыкновенно, улыбаясь и светясь от счастья, и требуя еще и еще, новых и новых моих фантазий. Помню, я чуть не умер от счастья.

Глаза следователя округляются, он слушает меня, раскрыв рот.

Не без удовольствия, я продолжаю:

– Но я получал не одно, а несколько наслаждений.

– Ну и?

– Во-первых, я получал прямое сексуальное наслаждение, оно – самое маленькое из всех далее следующих. Это – раз.

Делаю паузу.

– Ну и? Что есть большее того?

– Во-вторых, я ощущал, что Маша несказанно радуется, исполняя каждое мое желание. Оно для нее – как ее собственное. Я для нее – даже больше, чем любимый ребенок. Я для нее – как она сама, только находящаяся в другом теле. Я понимал, что она балдеет, она тащится, она – на седьмом небе от счастья, делая то, что я хочу, для меня. И она была во мне, мои желания – ее собственные. И я с благодарностью принимал ее любовь, ее подарки, ее неловкий девичий секс, который она мне давала, и собственный оргазм, предназначенный для нее.       Я знал, что она получает огромное удовольствие от этого, гораздо большее, чем я сам. Именно оно, это ее удовольствие – самое важное для меня, самое большое и значимое, самое радостное – ведь я люблю ее, больше всего на свете. Я радовался тому, что она счастлива. Я радовался тому, что доставил ей этот восторг – любить другого, не пропадая в «черной дыре» своих собственных иллюзий. Я радовался тому, что стал причиной счастья любимого человека. Это два.

Я перевожу дух.

Он растерянно спрашивает:

– Есть и три?

– Конечно! Она радовалась моему счастливому моменту «номер два» – ведь это она стала причиной моего неземного восторга. Ведь она любила меня, больше себя самой и жизни. Я был счастлив от ее последней радости намного больше, чем от первой. Это три.

Следователь трет кулаками глаза.

Я продолжаю:

– Есть ли конец этим взаимным проникновениям – в наслаждении, в любви и заботе? Она была на седьмом небе от моего счастливого момента «номер три». Я был в диком восторге от того, как она выражала свое неземное удовольствие, этим обстоятельством. Это четыре. Есть и пять, и шесть, и – до бесконечности, насколько хватит духа принять этот волшебный нектар, и не лопнуть от удовольствия, не умереть от разрыва сердца, рвущегося навстречу любимому человеку. Я был счастлив за нее, она – за меня, на каждом новом этапе близости, – седьмом, восьмом, десятом, взаимное наслаждение неконтролируемо росло, доводя нас до безумного трепета и экстаза. Мы были как зеркала друг для друга, в которых отражение нашей безумной любви бесконечно множилось.

Следователь смотрит на меня с опаской.

Я завершаю:

– То же самое чувствовала и Маша – по отношению ко мне. Простое наслаждение от секса со мной – это раз. И – так далее, два, три, четыре, десять – вплоть до полного слияния наших миров.

Ему нечего добавить, и он не знает, о чем меня спросить.

Неловкая ситуация. Глядя куда-то в угол, он грустно прячется за рифмованные строки:

– Увы, тому, кто не способен заменить

собой весь мир, обычно остается

крутить щербатый телефонный диск,

как стол на спиритическом сеансе,

покуда призрак не ответит эхом

последним воплям зуммера в ночи. (Бродский)

Странный он человек, мой следователь. Но, впрочем, интересный.

Золотистый

Он спрашивает меня:

– Что было дальше?

– Дальше? Только любовь. Только она.

– И что же такое любовь?

– Коротко – это когда не думаешь о себе. Когда полностью живешь любимым человеком, и твое собственное «я», со всей его тяжестью и темнотой исчезает, пропадает, растворяется в этом чувстве и не довлеет над тобой.

–А что ты делал, когда Маши не было рядом? Когда не было этого вашего обоюдного наслаждения? Ну, например, ты ходил в магазин за продуктами, наверное, ты где-то работал. Или тогда, когда приезжал ее отец?

Я улыбаюсь. Какой он наивный!

– Любящие люди никогда не страдают от физического отсутствия другого. Ведь, любя, ты ничего не ожидаешь взамен, не ждешь никакой награды, само это бескрайнее чувство – оно заполняет твое сердце полностью живительной отрадой. Неудобство только в том, что ты не можешь дать еще больше наслаждения своему партнеру, напоить его этой божественной росой. В минуты одиночества я наслаждался самим отношением, самим намерением любви и заботы, думая о Маше и о том, как я смогу при встрече наполнить ее счастьем и радостью – снова и снова, еще и еще. Все время разлуки для меня проходило в восторженном предвкушении той минуты, когда произойдет наша очередная встреча. Я мечтал о том, какие еще новые желания, устремления и мысли, какие новые грани я в ней открою, чтобы заполнить их собой. И какие свои чувства я ей открою, чтобы она заполнила их собой.

– Ты чувствовал ее желания, знал ее мысли и на расстоянии, будучи в соседних квартирах?

– Конечно! Думая, друг о друге, чувствуя – один другого, мы улыбались, как блаженные – нам достаточно было того, что каждый ощущает в сердце другого.

Солнечный

– Как развивались ваши отношения дальше?

– Как в сказке, как в раю. Особенно запомнился последний день, когда мы слушали музыку. Я часто приносил с собой новые компакт диски, мы ставили их, слушали мелодии, и делились тем восторгом, который они нам дарят. Помню, в тот день мы начали с музыки из кинофильма «Человек дождя». Помнишь, с Дастином Хофманом и Томом Крузом в главных ролях?

– Да, смотрел этот фильм.

– Чудесная композиция, ее автор Zimmer. Я ставил на повтор, и она крутилась множество раз. Я спрашивал ее – что ты чувствуешь? Как будто бы сам не знал. Она отвечала – я как будто солнышко, и даю свет и тепло всем деревьям и растениям, птицам и животным, морям и океанам, горам и людям. Она спрашивала меня – а что чувствуешь ты? Как будто сама не знала. Я отвечал – а я как будто благородная и сильная птица, которая летит в ласковых солнечных лучах над полями и лесами, реками и каньонами, наслаждаясь полетом и прекрасными видами, которые открываются, замирая от восторга единения со всем миром.

Минуту мы молчим.

– Потом мы слушали Jean Michel Jarre – Equinoxe, часть 3, она очень любила этого композитора. Я спрашивал ее – что ты чувствуешь? Как будто бы не жил внутри нее. Она отвечала – я жизненная сила, которая есть в растениях и деревьях, я тянусь через них к свету, я расту и расширяюсь, я дарю миру гармонию и красоту. Она спрашивала меня – а что ощущаешь ты? Как будто не жила внутри меня, каждую секунду. Я отвечал – чувствую себя дождем, благодатной влагой, орошающей землю, падающей на леса и долины, моря и океаны. Оттуда, снизу, я снова поднимаюсь наверх, через стволы деревьев, стебли растений, бесчисленными и легкими пузырьками.

Мы молчим еще минуту.

Он чиркает зажигалкой, задумчиво смотрит на огонь.

– Потом мы слушали Jann Tiersen, Rue des cascades, Deja loin – она обожала эту волшебную мелодию. Я спрашивал ее – что ты чувствуешь? Как будто бы не ощущал это пронзительней ее. Она отвечала – чувствую себя маленькой девочкой, в милом французском городке, и мой папа, улыбаясь в усы, играет на банджо, в маленьком кафе, на террасе, а мы с братьями и сестрами танцуем и кружимся, беззаботные и веселые, прямо на мощеной улице, веселя проходящих мимо прохожих. Она интересовалась – а что чувствуешь ты? Как будто бы не ощущала это пронзительней меня. Я говорил ей – чувствую себя случайным прохожим, который шел мимо симпатичного кафе, где папа-повар играл на банджо, на террасе, а дети танцевали прямо на улице, да так увлекся их волшебным настроением, что отложил в сторону портфель и зонтик, и бросился с ними в пляс, высоко задирая ноги, размахивая руками, озорно смеясь и подмигивая ребятишкам и другим прохожим.

– Ты сказал, что это был ваш последний день вместе?

Последний день

– Да, это был наш последний день, перед долгой разлукой. Прошло уже три месяца непрекращающегося волшебства. Ее отец приехал и уехал снова. В этот день я особенно остро заметил перемены, которые в ней произошли. Ее подташнивало, и ее тело внимало тому, что происходит внутри него. Когда до меня дошло, я вмиг покрылся испариной – она беременна! Чтобы подтвердить эту догадку, мы отправились делать узи – рядом, через дорогу был медицинский центр. Пожилой доктор подтвердил нашу догадку, и счастью не было предела.

– У тебя были дети до этого?

– Нет, я расстался с первой женой.

– Понятно.

– Маше стало душно, и я вывел ее на улицу, на крыльцо, а сам вернулся и несколько минут оплачивал услугу и заполнял какие-то бланки. Когда я вышел вслед за ней, ее там не было.

– Как это не было?

Он перестает чиркать зажигалкой.

– Вот так. Ее там не было. В ужасе, я оббегал всю округу, я заглядывал в магазины, в подъезды, высматривал ее на улицах и в подворотнях, расспрашивал прохожих. Это длилось несколько часов, пока не наступил вечер, тогда я понял, что потерял ее. Ее и нашего ребенка. Даже больше того – в тот момент я чувствовал, что потерял самого себя.

– Но ведь ты только что говорил мне, что для любви нет расстояний? Ты что, перестал ее чувствовать?

Следователь снова закуривает.

– В том то и дело, что я ощущал ее, как и раньше. Но, на этот раз, ее мысли были спутаны, она была в ужасе, в растерянности, в диком волнении. Похоже, кто-то завладел ей против ее воли, и тащил куда-то, в неизвестность. Все, чего она желала – снова оказаться рядом со мной. Но не могла этого сделать.

– Кому могла понадобиться слепая девушка?

– И я думал о том же – ну кому? Я перебирал в памяти всех людей, которых видел в медицинском центре. И вспомнил одного человека – когда я выводил ее на улицу, он посмотрел на нее как-то странно, как-то алчно. Это был мужчина средних лет, похожий на цыгана – рослый, кудрявый, бородатый, с огненным взглядом. Сердце подсказывало мне, что все дело может быть именно в нем. И тогда я стал спрашивать у людей, живущих в округе, не знают ли они, где здесь собираются цыгане – одна бабушка, на лавочке, подсказала мне такое место, кафе неподалеку. С тех пор, я все дни проводил там – прохаживаясь неподалеку и высматривая, или сидя в этом заведении за столиком, за чашкой кофе и газетой. Мне было нестерпимо больно все эти дни, потому что то, что она ощущала – были ужас, отвращение, мука и мольба о пощаде. Что делали с ней эти люди? Я расспрашивал официанток об этом человеке, но мне отвечали – сюда захаживает много таких. В один из дней, я его увидел. Он зашел в кафе с дружком, бандитского вида, и заказал еду и выпивку. Я тут же подошел к нему и спросил, не видел ли он потерявшуюся слепую девушку? Он рассмеялся мне в лицо – у него были тонкие кривые губы и золотые зубы. Что делать? Пока они выпивали и закусывали, я сбегал в квартиру Маши, взял электрошокер и эту древнюю трубу, и вернулся. У меня не было другого выбора. Немедля, я подошел к нему, включил прибор, и кинул ему в руки – лови! Он рефлекторно поймал, и в эту секунду я ужалил его током. Его напарник вскочил, ударил меня по лицу – но дело было сделано.

Следователь аж привстал со стула:

– Что было сделано? Какое дело?

– То же, что и с Машей. Он был не цыган, а серб. Мы с ним стали одним человеком – он и я. Его звали Златан.

– Зачем ты это сделал?

– Только так я мог найти ее – изнутри него, зная все его мысли и желания.

Следователь тихо сползает обратно на стул.

Теперь он смотрит на меня с уважением.

– И что ты там увидел, внутри него?

Ад

– Внутри этого человека я обнаружил сущий ад. Но самое страшное было в том, что и я теперь стал этим адом, ведь мы с Златаном стали одним целым.

– Поподробнее.

Мой следователь делает профессиональную стойку ищейки.

– Это был настоящий торговец людьми и наркотиками – без чести и совести. Со своей бандой, в которой он был первой скрипкой, он переправлял наивных, одиноких, беспризорных девушек в бордели, по всему миру. Может ли прийти в голову, что такие люди могут жить рядом с вами, в Москве?

Следователь кривится:

– Запросто.

– Так вот. Златану потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать, что с ним происходит. Все это время его дружок профессионально бил меня руками и ногами, а я неумело отбивался. В какой-то момент, Златан закричал что-то на своем языке, подскочил ко мне и обнял меня, прижал к себе, как самого дорогого друга. Еще бы! Он понял все без слов. Он отстранял меня, смотрел мне в лицо своим огненным взглядом полностью умалишенного придурка – и снова прижимал к себе, еще крепче, бормотал что-то по-своему. Он плохо знал русский – но нам не нужны были слова.

Я перевожу дух. Следователю не терпится:

– Что было дальше?

– Дальше? Нами стала управлять любовь. Он отправил прочь своего подельника, и стал исполнять, с огромной радостью и нескрываемым наслаждением, мое главное желание – а я был счастлив от того, что даю ему этот океан блаженства.

– Какое желание?

– Вернуть Машу. Кое-как, на ломаном русском, он поведал мне, что несколько дней назад продал ее одному арабу, близкому к руководству группировки ХАМАС, что в Палестине. Этот человек проживал где-то на территории Сирии, изредка наведываясь в Израиль, а сейчас находился в Греции, по делам, примерно на неделю. Немедленно, мы купили билеты на самолет, в Афины, и стали готовить документы к отъезду, радуясь каждой секунде, проведенной вместе. Мы не отходили друг от друга ни на шаг, спали в одной комнате – только ванная или туалет разлучали нас на некоторое время.

– Вы были похожи на геев?

– Нет, скорее, на братьев.

– Ты тоже должен был исполнять его желания, как свои?

– Да, конечно!

– И какими они были?

– Самыми отвратительными и низкими для всех вокруг, но для меня – самыми волнующими и трепетными, потому что, они теперь были и моими тоже.

Красный

– Златан обожал власть, силу, выпивку, женщин и наркотики. Он чувствовал, в основном, ненависть и гнев, и жил жадно, без оглядки, считая каждый свой день последним. Это значит, что и я стал любить то же самое – через него, чтобы подарить ему радости и счастья как можно больше – в том виде, в каком он их понимал. Это значит, что и я стал ненавидеть и гневаться по любому поводу и без повода, и не надеялся, что завтра наступит утро – вместе с ним. Я его любил абсолютно, и готов был сделать для него все, что он пожелает. За те несколько дней, что готовились наши документы, я участвовал в бандитских разборках и пьяных оргиях, я отправлял невинных девушек в бордели, употреблял вместе с ним наркотики – в основном, какие-то таблетки из тех, что употребляют в ночных клубах, и кокаин.

Следователь вскакивает:

– Но как это возможно?

– Очень просто. Любовь – это непреложный закон, и ты либо исполняешь его, либо умираешь от муки. Нет ничего сильнее любви в этом мире – ты понимаешь? Я был Златаном, а он – мной. Мы были едины, и никто из нас не мог поступать иначе.

Он ходит по комнате, размахивает руками:

– Не понимаю!

– Закон любви – он везде и во всем. Когда лев рвет зубами жертву, он действует исключительно по этому закону. Кому придет в голову в чем-то укорять льва?

– Льва – нет. Но ведь мы же люди?

Он брызжет слюной.

– Златан, я уверен, родился нормальным парнем. Он стал таким потому, что попал в плохое окружение.

– Слабый аргумент.

– А я и не защищаю его. У того, что происходило с нами, есть причина посерьезнее.

– Какая?

– Любовь! Мать проживает жизнь ребенка, каждую секунду его существования, как свою собственную, забывая о себе совершенно. Я был Златаном, и проживал его жизнь, как свою собственную, вот и все.

– Опять двадцать пять!

Следователь с ненавистью комкает пустую сигаретную пачку, бросает ее в угол.

Я продолжаю наступление:

– Сын, которого ты любишь, остается самым лучшим на свете – что бы он, не сотворил.

– А вот и нет!

– Забыл, что имею дело со следователем – извини. Если ты в чем-то не оправдал своего сына – значит, твоя любовь не абсолютна. Значит, ты не соединен с ним, отдалился от него.

– Нет уж! Это значит, что я не забываю и о других людях тоже – о тех, кому он причинил зло.

Я сдаюсь:

– Извини. Видишь ли, в тот момент я не любил всех людей, с которыми меня сводила судьба – но только Златана и Машу.

Он отворачивается от меня, подходит к окну, бормочет:

– Постромки в клочья…Лошадь где? Подков

Не слышен стук… Петляя там, в руинах,

Коляска катит меж пустых холмов…

Съезжает с них куда-то вниз… ( Бродский)

Несколько минут мы молчим, слышно, как жужжит муха, бьется о стекло, в коридоре хлопают двери.

– Ну ладно, я тебя понял. Ты любил Машу и Златана, и никого больше. Вы были как одно.

Он оборачивается.

– Продолжай.

Бордовый

– В первый же вечер Златан устроил пир на своей съемной квартире – туда мы приехали. Он заказал гору суши с доставкой, и достал из бара несколько бутылок темного рома. Мы выпили, в ожидании еды, пару литров, и захмелели. Он говорил тосты о братстве, о настоящей мужской дружбе, когда живут вместе и умирают друг за друга, а я слушал его, зная, что доставляю ему этим огромное наслаждение. «Номер один». Помнишь? Он говорил еще больше, видя, как я радуюсь тому, что делаю его счастливым, слушая его восторженные речи. Он делал это не для себя конечно – но для меня, наполняя мое желание доставлять ему удовольствие непревзойденным восторгом. «Номер два». Наши радости и устремления сплетались в потоке любви и взаимного и чуткого внимания друг к другу, образуя все более прекрасные и возвышенные состояния единства три, четыре.. десять – и так до бесконечности. Мог ли я представить себе, что эта скотина, что это животное в человеческом обличье, способно на такие тонкости восприятия реальности? Незаметно, мы выпили еще пару бутылок – и расчувствовались, и совершенно опьянели – а суши все не было. Он включил музыку – Tony Junior, Immortal. Видимо, его любимая. Под бешеный ритм мы вскочили, и прыгали, как дети, и носились по комнате, выделывая немыслимые кренделя. Я кричал ему – что ты чувствуешь? Как будто бы сам не знал. Он отвечал – я огромный бардовый дракон с черными железными крыльями, изрыгающий пламя, испепеляющий все вокруг. Я лечу прямо к Солнцу, чтобы слиться с его протуберанцами в дикой огненной пляске, я хочу померяться с ним силами. Он спрашивал меня – а что чувствуешь ты? Как будто сам не знал. Я отвечал – я изначальный звук этой Вселенной, первопричина всего, а если точнее – мощное биение барабанов, сотрясающее все миры так, что даже муравьи выползают из своих муравейников и пляшут, задрав свои усы наверх. Потом он выпил пару каких-то таблеток, и дал мне – глотай! Звучала новая музыка, такая же бешеная, мы плясали до изнеможения, истекая потом, и в какой-то момент я почувствовал, что исчезаю, выхожу из физического тела. Что он мне дал? Я спрашивал его – что ты чувствуешь? Как будто бы не жил внутри него. Он отвечал – я напряжение в миллиард вольт, в огромном космическом трансформаторе, и через мое поле бегут все токи – гравитация, свет и тьма, все проходит через меня так быстро, что планеты и галактики сходят со своих орбит. Он спрашивал меня – а что ощущаешь ты? Как будто не жил внутри меня, каждую секунду. Я отвечал – чувствую себя временем, которое внезапно остановилось, чтобы выйти из себя, посмотреть на течение секунд снаружи и понять – куда и зачем оно идет? Может, лучше повернуть вспять? А может, есть что-то вне времени? Потом в дверь зашел какой-то бандит, русский, и сначала выпендривался, но быстро сник, когда Златан стал бешено колотить его кулаками. Я спрашивал его – что ты чувствуешь? Как будто бы не ощущал это пронзительней его. Он кричал мне – чувствую себя богом войны, у которого множество рук, в которых – кувалды, отбойные молотки, камни и атомные бомбы. В своем праведном гневе, я ненавижу трусов, предателей и врагов. Он интересовался, не переставая молотить своими отбойными молотками – а что чувствуешь ты? Как будто бы не ощущал это пронзительней меня. Я хрипел – чувствую себя злом всего мира и при этом – важнейшим элементом мироздания, ведь если бы не было зла, что бы делало добро? И, если бы не было противоположностей и противоречий, тьмы и света, как будто бы воюющих друг с другом, над какими испытаниями и выяснениями поднимались бы люди, чтобы понять друг друга, слиться в объятиях любви и понять, что все – едино? Потом в квартиру робко зашло несколько молоденьких девушек, и мы…

– Стоп!

Следователь грозит мне кулаком.

– Достаточно. Не хочу больше слушать об этом. Давай пропустим эту страничку. Меня интересует вот что: ты совсем забыл о Маше?

Он смотрит на меня брезгливо.

– Нисколько.

– Не верю.

– Хорошо. У тебя есть тело, и ты чувствуешь все его органы. Так?

– Допустим.

– Так вот, я чувствовал всех людей, которых любил, и Машу, и Златана, одновременно, как органы своего тела. Так понятно?

– Допустим. И что чувствовала Маша, беременная твоим ребенком, в этот момент, когда ты весело проводил время в компании молоденьких девушек, с этим грязным отморозком?

– Ничего, кроме одиночества, тревоги и бескрайней, абсолютной и всепрощающей любви ко мне – что бы я ни делал и какими бы мерзкими и отвратительными делами, с точки зрения обычного человека, не был занят. Ведь она была мной, а я – ей. Более того, через меня она чувствовала Златана, через меня она любила и его тоже – такого, каким он был, грязного отморозка.

Я смотрю на следователя и думаю о том, что никогда в жизни не видел так близко более изумленного человека, чем он.

Багряный

– В полной и всеохватывающей любви есть особая роскошь – быть несовершенным, грешным, мерзким, отвратительным – но все равно любимым. Признайтесь, следователь, ты даже и помечтать не мог о таком за всю свою семейную жизнь, не так ли? Ты засовывал свои недостатки подальше от жены, прятал свои мерзости, измены, гадкие поступки, страхи, плохие и недостойные мысли как можно дальше, опасаясь конфуза и выяснения отношений. Вдруг она узнает, закатит скандал, перестанет уважать? Вдруг она отвергнет тебя вовсе? Разве объяснишь ей, откуда все взялось? Разве она поймет, что это и есть ты – такой, какой ты есть, и каким ты не можешь не быть, ибо таким создан, такой, которого она еще не знает, скрытый от нее, как нижняя часть айсберга? Разве она согласится с тем, что ты не можешь быть другим, совершенно и никак не можешь, разве она полюбит тебя таким? Именно поэтому, если тебя и любила женщина – она любила только ту благостную и накрахмаленную часть, ту выставочную вершинку айсберга, которую ты ей показывал, эту маленькую твою часть, вовсе не самую значимую и определяющую для тебя – но не тебя самого. Разве это любовь? Разве это не обман? Если ты утаиваешь что-то от нее, малодушничаешь, осторожничаешь, ты никогда не удостоишься этой царской привилегии – чтобы любили тебя всего, полностью, не только ангела, но и демона в тебе! О, какое это счастье, какое волнение, какой азарт, какое вдохновение, какое постижение! Какая это радость – быть полностью познанным своим партером, от макушки до самых пят, со всеми потрохами, со всеми ужасами и неисправностями, и все равно любимым, несмотря ни на что. Более того, истинно любящий партер, к твоему бескрайнему изумлению, признает тебя прекрасным, и поблагодарит за эту волшебную возможность – любить тебя всего.

Мой следователь слушает меня с нескрываемым интересом.

– Красиво описал, признаюсь.

И спрашивает:

– А ты никогда не думал, что случится, если ты соединишься с настоящим маньяком, серийным убийцей, прекрасным в своем несовершенстве? Он будет методично убивать людей, самым зверским образом, одного – за другим, а ты будешь любить его? И будешь делать то же, что и он, самым мерзким и извращенным образом, потому что не сможешь иначе, ведь он – это ты?

Я вздрагиваю от неожиданности. Он попал в точку. Я говорю ему:

– Ты знаешь, в то время и я задумался об этом. Сказать по-правде, какая-то часть меня, этого опасалась очень сильно – особенно после того, как судьба соединила меня с таким весьма хлопотным персонажем, как Златан. Шутка ли, я стал, собственно, бандитом, мерзавцем, – с точки зрения обывателя, хорошего в этом мало. Но была во мне и другая часть, которая с каждым днем росла и крепла – та, которая верила в абсолютную силу любви, и любила теперь не одну Машу, но, двоих людей на этой планете. Знаешь, любовь – она окрыляет и дает невероятные силы, терпение, веру и возможности.

Он пожимает плечами.

– Какая часть в итоге оказалась права?

– Обе. Вернее даже, ни одна, ни вторая. Но, не будем забегать вперед.

Я торжествую, потому что мне вновь удается наблюдать его крайне удивленную физиономию.

Греческий

– Перед нашим отлетом в Афины, я уволился со своей работы, я был редактором в одном научно-популярном журнале, Златан заверил меня, что для него будет счастьем помогать мне материально, – как ты понимаешь, я знал, что он не врет. Перед посадкой в самолет, я беспокоился за наш «объединитель». Вдруг его не пропустят в ручной клади? Оказалось, зря – проблем не возникло. Просто железка, и все. Даже странно. Прилетев в Грецию, мы первым делом заехали в какой-то притон – там Златан обзавелся пистолетом и ножом, и кокаином, а я – новым электрошокером. Не теряя времени, мы приступили к делу – навестили его сербского дружка, Горана, такого же мафиози, но, как я понял, повыше рангом. Он жил в большом частном доме, рядом с промзоной, то еще местечко. Собаки, десяток охранников с дикими, усталыми глазами, облупленный желтый фасад, окна с закрытыми даже днем ставнями и красная черепичная крыша – вот что я запомнил. Очень хотелось выспаться, как следует и хорошенько поесть. В то же время, нужно было действовать как можно быстрее – я ощущал, что чувства Маши притупились, у нее практически не было желаний, какая-то дремота, сон. Где она, любовь моя? Как она там, частичка моего сердца? Как там наш ребенок? Златан, ощущавший ее, через меня, сказал – пичкают наркотой. Лежит, наверное, в кровати, одной рукой прикована к железной спинке – наручниками. Мы надеялись, что быстро найдем ее в этом доме, и выкупим без лишнего шума. Горан встретил Златана с распростертыми объятиями, проводил в гостиную, налил нам виски, посадил за стол. Они говорили по-сербски, быстро, эмоционально. Двести грамм алкоголя хорошо согрели меня, я задремал, и не заметил, как их разговор перешел на повышенные тона. Я встрепенулся тогда лишь, когда Златан схватил Горана за горло, и повалил на пол – его гнев и ненависть заставили меня вскочить с места. Внезапно, раздался выстрел – пуля просвистела рядом с головой Златана, и разбила вдребезги фарфоровую вазу с цветами. Стрелял охранник Горана – парень лет двадцати, с расстроенным, унылым, скучным лицом. Что мне оставалось делать? Я прыгнул к нему, как тигр, и ужалил электрошокером. Детина оказался крепким необычайно – он только замычал под электрическим разрядом, качнулся, и навел на меня ствол. И тогда я выхватил объединитель, который теперь носил с собой, в специальных кожаных ножнах, на поясе, как кавалерист саблю. Первым ударом я выбил пистолет из его руки, вторым стукнул парня по лысой башке – шаманской железякой. Не знаю как, и в какой именно момент, но объединитель включился. Вот ведь черт! Он и электрошокер – простая комбинация. Секунда – и я стал этим детиной, а он – мной. И Маша, и Златан – вместе с нами. Пока это происходило, Златан задушил-таки Горана, – мы с унылым парнем, уже чувствуя друг друга, возвышенно и неземно радуясь нашему внезапному единению, услышали его предсмертный отчаянный хрип – словно черная ворона пролетела перед солнечным диском. Жизнь продолжалась! Парень быстро смекнул, что к чему, и вывел нас черным ходом на какие-то склады – мы бежали долго, между рядами морских контейнеров, уже смеркалось, неожиданно мы выскочили на вполне приличную улицу, с туристами на тротуарах, поймали такси. Златан и парень понимали друг друга без слов – через меня, нам потребовалось двадцать минут, чтобы заехать к унылому домой, там он взял кое-какие вещи и паспорт, мы выкинули в сточную канаву оружие и, не теряя времени, помчались в аэропорт, а оттуда – прямиком в Тель Авив, на первом же рейсе. Нам не нужно было говорить друг с другом, было ясно, что мы опоздали. Горан отказался от денег Златана, выбрав, наверное, большую сумму от араба, которому предназначалась Маша. И сама она, видимо, тоже летела в столицу государства Израиль – на частном самолете, немногим ранее нас. Кстати, унылого парня, мою новую частичку души, звали Дамир.

Унылый и рыжий

Мой следователь интересуется:

– Теперь вы с Златаном чувствовали желания этого парня, как свои?

– Именно так.

– И что это было?

– Это было море уныния, одним словом. Кроме того, это был океан нереализованного сексуального желания. Это был вулкан маструбации, раздуваемый торнадо порносайтов. У Дамира не ладилось с девушками – он был косноязычен и немного туповат, стеснителен и диковат. Знакомясь, он сразу предлагал им секс. Он не пользовался дезодорантами, редко мылся, обильно потел, почти не чистил зубы, от него постоянно несло какой-то козлятиной, это был парень из деревни. Единственная девушка на тот момент, с которой он общался долго, целых три дня, была из фэйсбука, ее звали Люция. Признаться, для меня он явился еще большим животным, чем Златан. Тем не менее, я любил его, потому что был им самим – не больше и не меньше.

– И что, у него не было больше желаний?

– Почему, были, конечно. Заработать денег, чтобы переспать с проституткой. Потому он и устроился к Горану. Еще он был фанатом Мадридского Реала, и мечтал посетить финал Лиги Чемпионов, с участием любимого клуба.

Следователь смотрит на меня весьма сочувственно.

– А дальше?

– Дальше случилось вот что. Горан был двоюродным братом Златана. Прямо в аэропорту, его одолели муки совести. Шутка ли – так разгневаться, что задушить собственными руками родственника! Он маялся, не находил себе места – и мы с Дамиром, мучались вместе с ним. Он вспоминал, как они вместе с братом ловили рыбу, вместе, в детстве, строили шалаши из веток, жарили черный хлеб на костре. Кроме того, у него перед глазами, а значит – и у нас всех, стояли образы сотен ни в чем не повинных девушек, обреченных с его помощью на немыслимые страдания. Его, Златана, желания, его страдания, были самыми сильными на тот момент. Маша была в каком-то тупом беспамятстве, бедная девочка, а Дамир – в диком изумлении от того, что с ним происходило. В дьюти фри мы купили пару бутылок хорошего армянского коньяка, и быстро пили в зоне ожидания посадки, не стесняясь укоризненных взглядов, не закусывая, из горла. Златан сказал нам:

– Хочу покаяться, изменить свою жизнь.

Мы с Дамиром знали об этом и без его слов, и единственным нашим желанием было сделать это вместе с ним, как можно скорее. Но как? Златан знал, как, у него был план на этот счет, покаяние было для него связано с человеком в черной рясе, священником, которому он мог поведать о своей жизни, раскрыться, исповедаться – так это делали его родители. Таких из Афин в Тель Авив летает много, он приметил одного рыжего иеромонаха, бородатого конечно, пузатого, с носом-картошкой и наивными голубыми глазами, в потрепанном одеянии и стоптанных башмаках, скорее всего, русского. Когда тот направился в туалет, Златан взял у меня объединитель, и проследовал вслед за ним. Скорее всего, он вырвал розетку из стены, в том месте, где бреются перед зеркалом, над умывальниками, и воспользовался ее проводами – иначе непонятно, где он взял электрический разряд? Фактом является то, что, сидя в зоне ожидания вылета и допивая превосходный армянский коньяк, мы с Дамиром почувствовали, что нас стало больше – желания священника взошли над нами, как сверхновая звезда, и стали нашими, близкими, родными.

Мой следователь вздыхает, и, щурясь на лампочку, декламирует:

– Так долго вместе прожили, что вновь

Второе января пришлось на вторник,

Что удивленно поднятая бровь,

Как со стекла автомобиля – дворник,

С лица сгоняла смутную печаль… (Бродский)

Я устал сидеть на стуле, встаю и подхожу к окну. Там, за окном – решетки, маленький дворик, кирпичный забор с колючей проволокой, высохшее дерево, середина дня. Мой следователь не возражает, что я смотрю на волю – впрочем, он понимает, что глядеть-то не на что.

Знал бы он, что будет с ним дальше, через несколько часов…

А пока, он задает все тот же вопрос:

– Ну, а дальше то что?

Костромской

– Прежде всего, нужно рассказать о том, кто такой был этот священник. Его звали Никандр, архимандрит, русский, из Костромской губернии, примерно пятидесяти лет, он был настоятель полуразрушенного мужского монастыря. С некоторых пор, он старался все время молиться Богу, чтобы стяжать духа святого, но Бог не спешил отвечать Никандру, более того, все чаще и чаще тот замечал, что сама молитва не очень-то ладится – отвлекают посторонние мысли, мирские заботы, дьявольские прилоги. И, чем больше он молился, усердно и добросовестно – тем больше не ладилось. Большую часть времени, он колесил по миру, в поисках спонсоров для своего забытого монастыря, полуразрушенного, промерзшего зимой, сумрачного летом. Монахи же, не дожидаясь его, запирались в келиях и пили горькую, которую гнали вместе с деревенскими. Такое отношение монастырской братии расстраивало его не меньше, чем молчание Бога. Еще у него была отдышка, его постоянно мучила дыхательная аллергия на бытовую пыль и время от времени донимали острые боли в спине. Кстати, наш рейс перенесли на час. Это время мы посвятили Дамиру и его желаниям.

Следователь улыбается.

– Так как же раскаяние Златана?

– Оно случилось автоматически, когда мы соединились в одно. Никандр, разумеется, тут же отпустил Златану все грехи – для этого не нужно было никаких слов, все было ясно, и тот успокоился и затих, на некоторое время.

– Почему вы занялись именно Дамиром?

Виртуальный

– Все очень просто. Мы теперь были одним телом, и потому занимались тем, что в нем, в теле, болит более всего. Если у вас болит зуб, к примеру, вы сразу же ищете болеутоляющую таблетку, и записываетесь на прием к стоматологу, так ведь? Если у вас острые проблемы пищеварения, вы тут же бежите в туалет, не правда ли? Больше всех болело у меня, за Машу, и у нее самой, поэтому мы и летели, сломя голову, на ее поиски. Желание Златана раскаяться наполнилось некоей живительной отрадой, наша любовь, подтвержденная саном Никандра, утолила его сполна.

На очереди был Дамир – его нереализованное желание завести себе нормальную девушку, как у всех парней, повернуло наши сердца в эту сторону. Поэтому, мы достали его планшет, и вышли в социальную сеть. Прекрасная Люция на своем фото улыбалась так мило, так загадочно, что, признаться, мы подумали сначала, что у Дамира мало шансов, и, тем не менее, вместе, взялись за дело. Их общение заканчивалось на вопросе девушки – так чего же мне ожидать от тебя, такого горячего и нетерпеливого кавалера? Почему я должна довериться именно тебе, и встретиться, в ближайшее время, именно с тобой, а не с кем-нибудь из доброй сотни моих виртуальных друзей и почитателей мужского пола? Она писала ему – расскажи, побольше, о себе и о том, что ты чувствуешь по отношению ко мне? И ставила три огромных и пульсирующих красных сердечка в конце. Мы спрашивали Дамира – что ты чувствуешь? Как будто бы сами не знали. Он отвечал нам, и сразу же писал ей в ответ – я простой деревенский парень, надежный и сильный, я умею работать на тракторе отца, и делать из винограда, который растет за домом, прекрасное вино. В пруду за домом я развожу карпов, которые не боятся, когда их берешь на руки – они идут к столу вместе с вином, конечно. У нас большая терраса, на которой мы встречаем закат, а еще мы научим тебя палить из отцовской двухстволки по консервным банкам, висящим на дереве, у забора – прямо с террасы, вечерами.

Дамир спрашивал меня – а что чувствуешь ты? Как будто сам не знал. Я отвечал ему мысленно, и он сразу же писал Люции – я бы хотел научиться смотреть на весь этот безумный мир твоими прекрасными голубыми глазами, воспринимая реальность только через твои чувства и эмоции. Я хочу, чтобы мы жадно жили друг в друге, волнительно ловя биение сердца другого, чтобы между нами проявилось такое переплетение судеб, такое волшебное взаимное дополнение, от которого захватывает дух. Я хочу, чтобы нас буквально дурманила наша близость, наше сказочное единство доводило нас до такого экстаза, в котором бы мы теряли голову и границы своего маленького «я».

Дамир спрашивал Никандра – что ты чувствуешь? Как будто бы не жил внутри него. Он отвечал мысленно, а Дамир сразу же писал Люции – без всякого сомнения, дорогая моя, мы будем помогать всем людям. Мы будем заботиться о бездомных детях, о сиротах, о тех, кого обидели, мы будем предоставлять ночлег и еду в нашем гостеприимном доме всем одиноким путникам в ночи. Без устали, мы будем молиться за весь этот грешный мир, чтобы благодать духа святого снизошла на всех отчаявшихся и страждущих, и дала им утешение и отраду. Мы с восторгом начнем чувствовать не только себя самих, в нашем бесконечном единении заботы о людях – мы ощутим, как дышит и развивается весь этот мир, мы поймем великую тайну бытия, ее форму, скрытую от тех, кто мыслит только о себе самом. Мы построим часовенку на заднем дворе, у виноградника, и назовем ее в честь иконы Казанской Божьей матери. Я подарю тебе черные монашеские четки, с самого Афона, и научу самодвижущейся Иисусовой молитве, сладкой, как мед.

Дамир спрашивал Златана – а что ощущаешь ты? Как будто не жил внутри него, каждую секунду. Он отвечал, и Дамир сразу же писал Люции то, что он говорил – чувствую себя бесстрашным воином, готовым в любую секунду защитить тебя, моя любимая, от любого зла. Мой праведный гнев и моя кипящая ненависть, отныне, будет направлена только в эту сторону. Мои накачанные руки сильны, как домкраты, мой глаз – орлиный, и я в любом тире выбиваю сто из ста, и выигрываю плюшевого медвежонка – отныне, я буду все призы и военные трофеи дарить тебе, счастье мое.

Наше волнительное единство пробуждало Машу, и она отвечала нам, из туманной неизвестности, трогательным вниманием к тому, что происходит. Дамир спрашивал ее – что ты чувствуешь? Как будто бы не ощущал это пронзительней ее. Она отвечала мысленно, образами, и Дамир тут же писал Люции – чувствую, как мы сидим вечером, на террасе, поют птицы, мы потягиваем вино, слушаем волшебную музыку. Мы не разговариваем совершенно, потому что тем, чьи сердца бьются, как одно большое любящее сердце, тем, чье дыхание сплетается, как лиана, не нужны слова и переводчики, чтобы жить друг в друге, наслаждаясь каждой секундой бытия.

Дамир отправил наше длинное послание Люции, и – о чудо, уже через минуту от нее пришел ответ – когда мы, наконец, встретимся, и где? Он ответил немедленно – я хочу встретиться с тобой на финале Лиги Чемпионов, в Лондоне, как только Мадридский Реал победит всех и выйдет в эту стадию турнира. Люция прислала новое фото – она качает на качельках, в парке, любимую трехгодовалую младшую сестренку. Дело пошло. Нашей взаимной радости не было предела. Дамир радовался тому, что у него, скорее всего, будет первое свидание, не с проституткой, а с нормальной девушкой. Это «номер один». Мы были счастливы, за него, так, что водили вокруг него хоровод, прямо в зоне ожидания, и пели Никандрову любимую «Богородице дево, радуйся!», ввергая в изумление других пассажиров. Это «номер два». Дамир был на седьмом небе от того, что таким изысканным образом насладил нас, в центре нашего маленького хоровода, он танцевал вприсядку, подбрасывая вверх ноги. Это «номер три». Мы все были счастливы от того, что доставили этому деревенскому парню радость «номер три», которая, вне всяких сомнений, была гораздо более тонкой, волнительной и всеохватывающей, нежели простое удовольствие «номер один», или даже более изысканное «номер два». Это было «номер четыре», за которым следовали и другие, еще более возвышенные состояния нашего единства и взаимного переплетения миров.

– Вам действительно не нужны были переводчики, чтобы общаться друг с другом?

– Нет, не нужны. Через некоторое время, мы уже ловили саму суть слов, друг в друге, в самой сердцевине мысли, еще до того, как она облачалась в слова. Есть у Бродского что-нибудь, соответствующее?

Мой следователь задумывается, на секунду, и бормочет:

– Так долго вместе прожили мы с ней,

Что сделали из собственных теней

Мы дверь себе – работаешь ли, спишь ли,

Но створки не распахивались врозь,

И мы прошли их, видимо, насквозь,

И черным ходом в будущее вышли.

В дверь стучат. Мой следователь нервно кричит:

– Не сейчас, позже!

И говорит мне:

– Быстрее – что было дальше? У нас мало времени.

Полосатый

– Дальше были важные мелочи взаимного привыкания и взаимопроникновения. Вместе с Златаном мы купили еще коньяка, и распили, прямо на глазах у всех. Вместе с ним, изнутри него, мы грубо обругали работника аэропорта, сделавшего нам замечания, и, проходя мимо, пихнули локтем мужчину, особенно косо на нас смотревшего. Вместе с Дамиром, изнутри него, мы уединились в туалете, и маструбировали в кабинке, глядя порнографические ролики, закачанные в огромном количестве на его планшет, мечтая о Люции, забыв закрыть дверь на щеколду – и были изобличены уборщицей. Вместе со мной, мы испытали большую неловкость за наше пьянство, за несдержанность Златана, за поведение Дамира. Вместе с Никандром, изнутри него, мы замаливали неловкости нашей неисправной, бушующей природы, до самой посадки на самолет читая: «Помилуй нас, Боже, по великой милости твоей, и по множеству щедрот твоих, очисти беззаконие наше». В этой молитве, мы заменили слово «мое» на «наше». Вместе с Златаном, изнутри него, уже в самолете, мы разгневались на какого-то хасида, в традиционном одеянии, долго стоявшего в проходе и неторопливо и обстоятельно убиравшего свои вещи в верхнее багажное отделение, и пихнули его локтем – бедняга свалился прямо в проход, и чуть не заплакал. Во время полета, вместе с Дамиром, изнутри него, мы еще раз выходили в туалетную комнату, и горячо и отчаянно маструбировали, причем дважды, на фотографию Люции. Вместе со мной, изнутри меня, мы снова и снова переживали неловкость. Вместе с Никандром, изнутри него, мы обращались к Создателю с просьбой исправить нас, непотребных, и минут пять пели «Царю небесный, утешителю, душе истины, иже везде сый и всея исполняй…» – до тех пор, пока представители других религиозных концессий, направлявшиеся в Иерусалим, сидевшие на соседних местах, не взмолились о тишине и покое.

Следователь интересуется:

– Не понимаю маленьких деталей, возможно важных для хода следствия – вы что, все вместе набивались в одну туалетную кабинку, что ли?

Я смеюсь над ним, и вижу – он все понял, объяснять не надо.

– А что делала Маша? Как вы чувствовали ее?

– Маша, с немалым изумлением и удовольствием, прислушивалась к тому, что происходит в нас. Для нее это было довольно внезапным, незапланированным расширением сознания – началось с добавления меня, а стало уже в три раза больше, сложнее, многограннее… и удивительнее. Ее страх немного поутих – видимо, сейчас с ней обращались лучше, к тому же, она знала, что мы приложим все силы, чтобы как можно быстрее найти ее и освободить.

Я прошу у следователя стакан воды, выпиваю залпом, и продолжаю:

– Проблемы начались в аэропорту Бен Гурион, в Тель Авиве. Офицер таможни, типичный Израильтянин средних лет, высокий, подтянутый и строгий, жестом пригласил Златана следовать за ним. Он увел его в отдельную комнату и стал тщательно досматривать дорожную сумку, в которой, как назло, в тот момент лежал наш объединитель. Видимо, Златан числился у Израильтян в списках нехороших людей, которых не стоило пропускать на землю обетованную. Мы ждали неподалеку, отмечая малейшие перемены в настроении нашего друга, и сильно переживали за него – чуть, что не так, и он может вспылить и наломать дров. В общем, так и случилось. Офицер спрашивал – что это за прибор? Сломанный велосипедный насос? Не похоже, не морочьте мне голову. Как он работает? С какой целью вы прилетели? Как долго будете находиться на территории государства? У кого будете жить, по какому адресу? Слово за слово, и наш Златан вспылил. Чтобы унять его, офицер применил электрошокер. В этот момент, Златан включил наш прибор – у него не было другого выхода. Так, нас стало пятеро.

Давид

Израильтянина звали Давид. Он был примерным семьянином, отцом трех замечательных девочек, двух, четырех и шести лет, образцовым членом маленькой еврейской общины синагоги своего района. Он любил порядок и ненавидел арабских террористов, иранского шейха, ХАМАС, коварство Соединенных Штатов, а также обманщиков и мошенников. Минуты три ему понадобилось, чтобы прийти в себя от шока – еще бы, он стал одним целым с сербским бандитом, молодым онанистом непонятного происхождения, русским архимандритом, и влюбленной парочкой, разлученной неведомым арабом. Нужно отдать ему должное – когда он осознал, что же с ним произошло, на самом деле, то действовал быстро и оперативно. Первым делом, он отпустил Златана, нарисовав ему на листке бумаги схему прохода к тому месту возле здания аэропорта, в котором нам нужно было его ожидать. Мы спешно проследовали туда, и уже через пару минут он подобрал нас. Мы сели в его белую маленькую Тойоту, и поехали к нему домой. В дороге мы осознали, что у нас появилось одно очень сильное желание, требующее немедленной реализации. Дело в том, что его старшая дочь, Ципора, была смертельно больна раком крови. Где взять несколько десятков тысяч долларов на дорогостоящее лечение, учитывая то, что Давид и так залез в долги? Всю дорогу, он думал только об этом. Жил он в районе Реховот, в приличном месте, у парка, в старом здании с облупленным фасадом, в тесной квартире с тремя маленькими спальнями и большой кухней. Его жена встретила нас удивленно, но весьма радушно – она доверяла мужу во всем. Немедленно она предложила нам чистые полотенца, чтобы мы смогли помыться с дороги, и стала накрывать на стол. В этом была большая польза – Дамир наконец-то смыл грязь, и перестал вонять козлятиной. За трапезу сели всей семьей, собрав еще один стол и принеся с балкона скамейку и табуретки. С аппетитом уплетая всю еду, что была в холодильнике на тот момент, мы с интересом разглядывали маленьких его дочек, то и дело бросавших на странных дядечек любопытные взгляды. Ципора, старшая, была настоящим ангелочком – худая, лысая, а глаза огромные, карие, какие-то неземные, взгляд пронзительный, пробирал до самых костей, мурашки бежали по коже. Мы не знали иврита, а Давид – русского и сербского. Тем не менее, мы начали очень важный разговор – на языке сердца. Мы спрашивали Дамира – что ты чувствуешь? Как будто бы сами не знали. Он отвечал нам сердцем, что скопил пару тысяч евро ля того, чтобы отправиться на финал Лиги Чемпионов, вместе с Люцией, но не представляет большей радости для всех нас, чем помочь любимому Давиду и его удивительной дочери. Спрашивали и меня – а что чувствуешь ты? Как будто сами не знали. Я отвечал им сердцем, что не так богат, но отдам все, что у меня есть, чтобы Ципора выздоровела. Мы спрашивали Никандра – что ты чувствуешь? Как будто бы не жили внутри него. Он отвечал сердцем, что собрал определенную сумму денег на то, чтобы сделать заготовку дров на зиму, для монастыря, и отреставрировать придел Казанской Божией матери, но что может быть прекраснее живого храма – дочери Давида? А стены и дрова – они подождут. Ведь нет ничего слаще, чем помочь страждущим. Мы спрашивали Златана – а что ощущаешь ты? Как будто не жили внутри него, каждую секунду. Он отвечал сердцем – бесстрашный воин тот, кто готов в любую секунду защитить маленькую девочку от любого зла. Поэтому, сегодня же сниму все свои деньги, около ста тысяч долларов, добытые, нужно признать, неправедным путем, чтобы сделать настоящий мужской поступок – для нас всех. О, как я ждал подобного момента! Наш трепет пробуждал Машу, и она отвечала нам сердцем. Мы спрашивали ее – что ты чувствуешь? Как будто бы не ощущали это пронзительней ее. Она отвечала – чувствую неземную радость от нашего единства, и при первой же возможности попрошу у араба денег. Кстати, только он узнал, что я беременна, то сразу же сник. Брюхатая подруга не входит в его планы. Итак: наше общее дело пошло. Немедленно, недоев даже, мы отправились в ближайший банк и совершили там все необходимые финансовые операции. Нашему общему счастью не было границ. Давид радовался тому, что сможет оплатить операцию для своей любимой дочери, для своего ангелочка, он был благодарен судьбе за этот случай, доставивший нам столько неземного наслаждения, и не проклинал больше Бога. Это «номер один». Мы были счастливы, за него, и по доброй традиции, хором запели Никандрову любимую «Богородице дево, радуйся!», ввергая в изумление жену и девочек. Это «номер два». Давид плакал от счастья за нас всех, он просто тонул в море удовольствия от того, что принес нам столько радости. Это «номер три». Мы все были в диком восторге от того, что доставили Давиду радость «номер три». Это было «номер четыре», и далее следовали и другие, еще более возвышенные состояния, расширяющие и обостряющие, одно другое, как разные запахи множества блюд, специй и вин изысканной трапезы, сливающиеся в один божественный аромат.

Следователь опять перебивает меня, в самом возвышенном месте:

– А на какие деньги вы теперь собирались выкупать Машу у араба?

Какой он наивный, однако.

Я отвечаю ему, вопросом – на вопрос:

– А разве о деньгах здесь идет речь?

Махмуд

– Так как денег у нас теперь практически не оставалось, наш план упростился – найти араба и соединиться с ним, мы считали, что это решит все проблемы разом. Став одним из нас, он отпустит Машу и поможет с наличными. Кстати, его звали Махмуд. Ты знаешь, что это за движение такое, ХАМАС?

– Террористы?

– Эта организация, с момента создания в 1987 году, рассматривалась Израилем как конкурент Организации Освобождения Палестины и пользовалась его финансовой поддержкой, она занималась благотворительной деятельностью, строила школы, детские сады, учебные заведения и больницы. Однако, примерно в 1993 году ХАМАС начал активную террористическую деятельность, активно призывая к уничтожению государства Израиль и созданию на его территории Исламской республики. После создания Палестинской автономии движение активно включилось во властные структуры, пользуясь широкой поддержкой народа. Оно известно своей террористической деятельностью – это взрывы смертников в Израильских городах, обстрелы мирных районов из миномётов, и даже ракет. Базируется в секторе Газа. Сам Махмуд – один из лидеров движения, приближенный к его Политбюро, проживал то в Сирии, то в Катаре, то в Турции, то в Палестине, то в Египте, передвигался по земному шару внезапно и непредсказуемо. Однако, с помощью своих связей в Израильской разведке, Давид выяснил, что буквально через пару часов, Махмуд улетает в Лондон.

– Только прилетел, и уже улетает?

– Именно так. Мы тут же помчались в аэропорт, и затаились снаружи, на скамеечках, в тени деревьев, а Давид поменялся с одним из своих коллег сменами, взял электрошокер и объединитель, и караулил араба на своем посту. Через некоторое время, появился Махмуд, в окружении телохранителей. Мы чувствовали, как Давид волнуется: Златан рычал от напряжения, сжимая кулаки, Никандр перебирал четки, Дамир ходил взад-вперед, я пытался мысленно связаться с Машей, но не получалось – было такое ощущение, что она безмятежно и крепко спала. Стало тревожно – как она может спать, если должна идти где-то недалеко, в окружении араба? Возникла досада – почему мы не проверили, летит ли Маша тем же рейсом? А если нет? Но было поздно что-то менять. Когда Махмуд поравнялся с Давидом, тот вежливо представился и учтиво сопроводил его в комнату досмотра – там, без лишних объяснений, включил объединитель и ужалил араба электрошокером. Дело было сделано. В нас ворвалась еще одна Вселенная, со всеми ее желаниями и мыслями.

– Любопытно, чего же хотел араб?

Мой следователь пытается развалиться на служебном стуле, как на кресле, он закладывает руки за голову, водружает ноги на угол стола. Я гляжу на сигаретный бычок, приклеившийся к подошве его ботинка, и отвечаю:

– У араба, по сути, было одно желание, невероятно сильное, непреодолимое, которое теперь стало нашим общим.

– Какое же?

– Умереть за Аллаха.

Следователь чуть не падает со стула.

– Как?

Зеленый

– Очень просто – он намеревался, прямо завтра, встретиться в Лондоне, на нейтральной территории, с лидером одной Израильской партии. Этот человек был объявлен ХАМАС врагом, он должен был выдвижным ножом, спрятанным в шикарной перьевой ручке, перерезать ему горло, а потом выпить яд, и умереть, и оказаться в раю.

Следователь встает:

– Этот Махмуд что, рядовой террорист?

На его лице – недоумение.

– В том то и дело, что нет. Иначе кто бы его допустил на деловую встречу, с «глазу на глаз», с лидером набирающей обороты партии?

– Насколько я понял, Махмуд – влиятельный, богатый человек. С домами в нескольких странах мира, с личной охраной. Недавно он приобрел себе невесту, видимо, не первую уже, у вашего дорогого Златана. Зачем ему умирать?

– Сказано в Коране; «Никоим образом не считай мёртвыми тех, которые были убиты на пути Аллаха. Нет, они живы и получают удел у своего Господа…» И еще, там же: «…А тем, которые переселились или были выселены из своих жилищ, пострадали в борьбе ради Меня, сражались и были убиты, Я непременно отпущу прегрешения, введу их в Райские сады, где текут ручьи. Такой будет награда от Аллаха, а ведь у Аллаха – наилучшая награда».

Следователь немного нервничает.

– Это понятно. Но почему?

– Ты считаешь, что умереть за веру, для истинного мусульманина, не причина?

Он пожимает плечами. Я добавляю:

– Конечно, еще кое-что. Махмуду было пятьдесят восемь лет, и он порядком устал от жизни. В последнее время, он вложил значительные средства в рискованные операции, и прогорел, остался с громадными долгами. Чтобы спасти от разорения свою огромную семью, детей и внуков, родителей и жен, он должен был уйти. В обмен на голову неугодного политика, Политбюро ХАМАС обещало защитить его семью от возможных нападок кредиторов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.