Зорислав Ярцев
Хроники Шветара. Душа трилистника

Пролог

522 год от начала творения по ноостарийскому календарю

141 год от обретения веры по вестарийскому календарю

***

Над небольшим островом посреди океана сгущались тяжёлые тучи. Ветер крепчал, налетая мощными порывами. Пространство вокруг словно замерло в ожидании чего-то неведомого и тревожного.

Остров был почти безлюдным. Лишь небольшая деревенька, да крепкий причал в глубокой бухте, куда могли заходить даже крупные корабли. Если бы не тот факт, что остров располагался на торговом пути между Вестарией и Ноостарией, эти скалистые берега никому были бы не нужны.

Здешние края затерялись посреди бесконечных водных просторов. Колоссальные хребты поднимались из воды острыми скалами, разрезая океан почти непроходимыми барьерами. Лишь в некоторых местах эта преграда расступалась. Но отмели и запутанные течения не позволяли мореплавателям расслабиться. Провести корабль через барьерные рифы могли только опытные капитаны и лоцманы. И ещё реже в таких океанических воротах располагались удобные островки, где можно было остановиться для мелкого ремонта и пополнения припасов.

Купцы бы с огромным удовольствием водили свои караваны не морскими путями, долгими и опасными, а короткими надёжными дорогами через порталы. Но ноостарийцы почти никому не позволяли пользоваться ими, а тайну таких проходов знали лишь арнаю.

Этот остров, как и другие подобные ему вокруг восточного континента, принадлежал ноостарийцам. Поэтому здесь располагался небольшой отряд ярлши – магов-защитников. И сейчас их корабль брал на абордаж галеон вестарийского флота. Два фрегата поменьше пытались помочь атакованному собрату. Но у них не получалось сблизиться. Часть ярлши внимательно следили за их манёврами, посылая предупредительные огненные заряды в их сторону. Вестарийцы пытались стрелять из луков и арбалетов. Но и это оказывалось бесполезным. Не связанные боем ярлши закручивали воздух, сбивая лёгкие стрелы и тяжёлые болты с курса, и те пролетали над головами или ныряли вниз, втыкаясь в борт своего же галеона. Вот кому-то из защитников надоела эта игра, и парусная оснастка одного из фрегатов вспыхнула. Через минуту и экипаж второго корабля отвлёкся на тушение собственных парусов.

Ярлши пришли вовсе не за их жизнями или их богатствами. Они пришли только для того, чтобы забрать своих. Если для этого нужно перебить всю команду галеона, они это сделают. Если для этого потребуется отправить на дно все три корабля бригады, они их туда отправят без всякого сожаления. Но они никого бы и пальцем не тронули, если бы командующий бригады добровольно отдал им двух пленённых арнаю – творцов порядка или жизни, как их ещё порой называли. Командующий отказался. Он даже пригрозил убить пленников, если ярлши не отступят. Вот только тех и так бы убили, попади они на берега Вестарии, где уже более века рос и ширился странный культ религиозных фанатиков, извративших множество представлений до неузнаваемости.

Командующий вестарийской бригады погиб первым. А сейчас к нему присоединялись и остальные члены экипажа флагманского галеона. Боевое искусство ярлши, обычно мирно прокладывающее безопасные пути, обернулось сейчас смертоносным вихрем и разящим клинком.

Сражение разворачивалось в четверти версты¹ от берега. За его ходом наблюдал моложавый мужчина средних лет. Он стоял почти у самого края скалы, с которой открывался отличный вид на побоище. Порывы ветра трепали его небесно-голубой плащ, по плечам и краям которого вился белоснежный узор, напоминавший перья. Длинные светлые волосы были убраны под золотую тиару с затейливым орнаментом из листьев и лоз. Это был верховный арнаю – один из первых творцов, которые появились в Ноостарии полтысячелетия назад. И его льдисто-голубые глаза не отрывались сейчас от вестарийского галеона, на котором кипело сражение.

Ярлши уверенно добивали остатки элитных гвардейцев святого престола всеотца. Гвардейцев было две сотни, а ярлши – всего семь. Но это не имело ровным счётом никакого значения. Коричневые плащи с пламенеющей золотой вышивкой мелькали то тут, то там, обрывая одну жизненную нить за другой. Ровный строй гвардейцев уже давно распался на несколько небольших групп. На палубе неподвижно лежало уже больше половины их братьев. Ярлши же даже не особо запыхались. Простые солдаты, пусть и опытные, мало что могли противопоставить ещё более опытным боевым магам, большая часть из которых давно разменяла вторую сотню лет.

Этих магов-защитников отправил в бой арнаю, стоявший на скале. Пленённых сородичей он не собирался отдавать каким-то там безумным фанатикам для нового жертвоприношения. Как творец, он знал, что в произошедшем есть его ответственность. Не досмотрел, не заметил ширящуюся тень. И в итоге Мир на грани падения в безумие. Произошедшего уже не изменить. Несколько детей погибли. Их кровь пролилась на алтарь искупления грехов человеческих – так назвали это фидеосианские жрецы. Как будто чужой жертвенной кровью можно смыть чьи-то грехи…

Мужчина поморщился от горьких мыслей.

Переклад грехов сродни самой мерзкой чёрной магии. Да и невозможно это в полной мере. Переложенная ответственность всё равно рано или поздно вернётся к создателю, да ещё и усилится негативом. Арнаю отказывался понимать человеческую глупость. Для чего пытаться смывать кровью чужие грехи? Для того чтобы миллионы людей могли и дальше безнаказанно грешить, творя порой чудовищные вещи и не принимая за это возмездие? А как же Закон причинно-следственных связей²? Знаешь ты о нём или нет, веришь в него или отрицаешь – для Мироздания всё едино. Оно такое не прощает. Рано или поздно, прямо или косвенно, но Справедливость восстановит Равновесие.

Идеи фидеосиан, чьи воззрения уже целиком поглотили умы вестарийцев, казались арнаю полным бредом. По его твёрдому мнению, каждый должен нести ответственность за свою жизнь сам и только сам. Нагрешил? Исправь и больше так не делай. Не можешь исправить? Сделай выводы, пойми истинную причину своего поступка, выбери другой сценарий поведения и изменись, чтобы впредь жить и действовать иначе. Полное принятие на себя ответственности за собственную жизнь, мысли, поступки, решения, действия и результаты этих действий. Ответственность – не тяжесть и не вина. Ответственность – это мощь и сила, источник которой внутри собственного сердца, собственной души. Перекладываешь ответственность, бежишь от неё – значит отказываешься и от собственной силы, выбрасывая её или отдавая другому. Но это тоже решение. И никто никому за такое ничего не должен.

Так учат всех ноостарийцев с колыбели. А арнаю погружаются в эту позицию творца целиком, без остатка, переставая быть людьми и раскрывая в себе бога. Хотя, сами арнаю не любят это слово, предпочитая говорить о творце – том, кто не просто складывает события, а творит саму жизнь, саму окружающую действительность, понимая это и принимая.

А тем временем бой на галеоне продолжался. Трое ярлши сдерживали оставшихся гвардейцев. Те ожесточённо огрызались и пытались перейти в наступление, но безуспешно. Ещё двое следили за обстановкой. А последняя пара магов-защитников несколько минут назад скрылась в трюме.

Вот на палубе появился один из ярлши, и арнаю чуть улыбнулся. На руках защитник нёс обоих пленников – девочку и мальчика лет десяти. Творец знал, что дети живы. Он их чувствовал, наблюдая реальность так, чтобы все ярлши и дети вернулись домой живыми и здоровыми. И сейчас он увидел подтверждение того, что всё идёт наилучшим образом. Арнаю свидетельствовал результат. Осталось совсем чуть-чуть…

Какой-то гвардеец метнулся к ярлши с детьми, но не смог приблизиться к ним и на сажень³. Из тени стремительно выскользнул второй защитник, длинным выпадом вгоняя клинок в грудь замешкавшегося солдата. Остальные ярлши мгновенно перегруппировались. Воины святого престола перестали их интересовать. Пришло время отходить. И весь отряд в считанные мгновения вернулся на свой корабль. Напоследок двое ярлши синхронно вскинули руки, заливая палубу галеона бушующим пламенем. Теперь вестарийцам будет не до отступающих. Фрегаты сопровождения тоже получили по свежей порции огонька, так, немножко, чтобы не забывали о спасении собственных жизней, но всё же могли отсюда убраться своим ходом, когда начнётся запечатывание границ.

– Пора, – тронул за плечо верховного арнаю ещё один его собрат.

Тот молча кивнул. Выждав ещё с минуту, чтобы корабль ярлши успел войти в защищённую бухту, он крутанул кистью. В крепкой ладони появился чуть светящийся меч длиной около аршина⁴ – клинок духа, как их называли, продолжение воли своего хозяина. Арнаю резко развернулся, от чего плащ взметнулся крыльями за спиной, и с силой вогнал острие меча в скалу под собой. Одновременно с ним свои клинки вогнали в камень ещё двое арнаю, образовывая правильный треугольник, обращённый вершиной к Вестарии, прочь от родной Ноостарии. Ветер ударил шквалом, сбивая с ног людей на корабельных палубах. Но творцы стояли уверенно и устойчиво. Даже их плащи, казалось, свернулись вокруг своих владельцев, защищая и укрывая тех от буйства стихии.

Но бушующий ветер был лишь предвестником. Целью арнаю были океанские течения. Они ускоряли и запутывали их, делая непредсказуемыми и непроходимыми. Во все стороны разбегались незримые, но вполне ощутимые волны энергии. Они меняли сами океаны по всему Шветару. Мир неохотно уступал, принимая волю творцов, понимая их мотивы и давая Ноостарии непреодолимую защиту. Порталы на трёх других континентах были уже погашены. А теперь и водные пути становились непроходимыми для человеческих кораблей. Отныне для того, чтобы пересечь океан, нужен будет морской Ключ. И арнаю создавали сейчас его основу.

Ценой такой защищённости была полная изоляция материков друг от друга. Творцы разрывали все экономические, политические и просто человеческие связи между континентами. Но иначе было нельзя. Вестарию следовало запечатать на какое-то время. А другие тоже получили своё за то, что с живым и алчным интересом следили за нападками вестарийцев на Ноостарию, смотря, что же у тех получится и нельзя ли на этом что-нибудь выиграть.

***

Когда на следующее утро солнце вновь взошло над островом, его лучи осветили лишь волнующийся водный простор, безлюдные скалы и брошенную деревню с причалом. Часть ноостарийцев ушла отсюда порталом, другая часть – уплыла на корабле ярлши. Галеон покоился на морском дне. Два потрёпанных вестарийских фрегата уносились прочь к родным берегам, влекомые могучими океанскими течениями. Их паруса отныне стали бесполезными тряпками. Ни один корабль более не сможет пересечь водных границ между континентами.

Великий Раскол состоялся, погружая Шветар в новую эпоху. И лишь невесомые капельки росы дрожали на молодых листочках только-только расцветшего трилистника, горя неровным серебром мятущихся душ.

Глава 1

1556 год от начала творения по ноостарийскому календарю

1175 год от обретения веры по вестарийскому календарю

1034 год от Великого Раскола по негласному календарю Шветара

***

Время давно уже перевалило за полночь. Улицы оживлённого Нантера погрузились в благочинную дрёму. Суета на них сменилась тихой и почти незаметной вознёй ночной жизни крупного вестарийского города. Впрочем, за двухсаженной каменной оградой дома вицероя можно было спать совершенно спокойно. Только сумасшедший вор или самоубийца посмеет сунуться в дом наместника святого престола, посаженного присматривать за всем городом и прилегающими к нему землями.

Я, разумеется, тоже уже давно спал в выделенной мне комнате. Но почти мгновенно проснулся, ощутив осторожное прикосновение к своему плечу. Открыв глаза, я поймал внимательный взгляд Арки – моего учителя. Заметив, что я проснулся, он тихо произнёс:

– Извини, что разбудил, но нам надо поговорить.

Молча кивнув, я отбросил одеяло и сел, чуть не опустив босые ступни на холодный каменный пол. Делать это совершенно не хотелось, так что я опомнился в последний момент и подобрал ноги, скрещивая их и устраиваясь поудобнее на кровати. Пару раз сонно моргнув, вопросительно посмотрел на наставника. Тот придвинул к кровати стул и сел напротив.

– Обстоятельства изменились, Сиян, – начал он спокойным, глубоким голосом. – Я, ещё до восхода, должен уехать на несколько дней.

– А…? – только и сумел выдать я, стараясь переварить услышанное полупроснувшимися мозгами, что получалось, признаться, плоховато.

– Вот-вот, – улыбнулся мастер. – У меня была похожая реакция. Хотя, со стороны это выглядит забавнее. Водички?

Он подчёркнуто услужливым жестом протянул мне невесть откуда появившуюся кружку. В глазах учителя я успел заметить насмешливые искорки, а потому поспешил взять поданную кружку в руки, опасаясь, что её содержимое окажется на моей голове. Но я ошибся, неверно уловив ход мыслей наставника. Вместо игры в угадайку, мне следовало бы просто быть внимательнее.

Не задумываясь, я поднёс кружку к губам и попытался сделать глоток, но у меня ничего не получилось. Да и ни у кого бы не получилось. Воды там попросту не было.

– В здесь и сейчас, Сиян, в здесь и сейчас. А не в своих представлениях и догадках, – с трудом сдерживая смех, покачал головой Арка. – Водички?

На этот раз в его руке появилась небольшая глиняная бутыль. Я подозрительно посмотрел на неё, на улыбающегося мужчину, снова на бутыль.

– Не помешало бы. Если только там действительно вода, – подставляя кружку, пробурчал я.

– Чистейшая! – наливая воду, с энтузиазмом заверил меня мастер. – Из святейших сточных канав прямо возле благословенного нантерского собора пресвятого Феодора. Говорят, в неё мочи…, эм…, опускал свои святые персты сам Феодор, от чего вода и поныне исцеляет все болезни. И, знаешь, я склонен верить местным. Такая вода способна исцелить любой недуг самым, что называется, радикальным способом. На том свете, – Арка многозначительно ткнул пальцем в потолок, – уж точно болезней нет. А что бедняги при исцелении животом маются и в горячке мечутся, так то их бесы в огне горят, душу грешную отпускать не хотят.

Я сдавленно хрюкнул в поднесённую ко рту кружку, чуть не облившись. Подозрительных запахов от воды не ощущалось, но просканировать её всё же стоит. Так, на всякий случай. Хотя бы ради тренировки. Наставника редко охватывает жажда экзаменовать своих учеников. Но когда случается, то это обычно всегда зачем-то нужно.

Моё внимание привычно скользнуло в центр груди, быстро отыскивая там яркий огонёк и выпуская его на волю. Ослепительно-белое, как у всех арнаю, сияние разлилось по телу, мигом заполнило комнату, весь дом и устремилось наружу, сливаясь со всем Миром и уходя в бесконечность Мироздания. Моё восприятие, прежде лёгким фоном заполнявшее тело и пространство комнаты, многократно обострилось и расширилось. Я окунулся в лёгкость и расслабленность транса творцов. Глубокий вдох, и моё сознание смещается из сонливости в бодрствование, расширяя в себе это ощущение и подпитывая его.

На всё про всё у меня ушло две-три секунды. Хороший результат для ученика. Мастера вообще не выходят из этого состояния, но я пока так не мог, однако с удовольствием отметил свой результат. Ведь существует и развивается только то, что мы в себе наблюдаем и отмечаем, остальное же сжимается и угасает.

В следующее мгновение я позволил себе увидеть структуру воды. Она завораживала голубоватой чистотой с лёгкой примесью золотистых и ярко-зелёных оттенков. Содержимое моей кружки дышала мощью подземных источников, струилась упругими потоками, разбивалась звонкой, искристой капелью, в каждой капельке которой вспыхивало крошечное солнце, переливалась гранями незримых кристалликов солей, чей хоровод увлекал за собой частички воды, придавая им неповторимую структуру, в которой сила водной стихии насыщалась тёплой, шелковистой энергией жизни и блага.

Удовлетворённо улыбнувшись, я сделал глоток. Как и следовало из скана, вода оказалась чистой, свежей и приятной. Учитель молча кивнул каким-то своим мыслям.

– Ладно, раз ты уже проснулся, тогда ближе к делу, – отставив бутыль, произнёс он. – Итак, до восхода я должен уехать отсюда на седмицу. Так что, Сиян, тебе и девочкам тоже придётся утром покинуть эти стены и пожить пока в другом месте.

Я молча слушал, прихлёбывая воду небольшими глотками.

– Поедете с Даей и Златой в монастырь святой Клары, – продолжил наставник. – За старшего будешь ты. Так что будь внимательнее.

Я нахмурился, переваривая услышанное. Перспектива, говоря честно, не радовала. Вестария, по простором которой мы путешествовали уже больше трёх месяцев, являлась не самым безопасным местом для ноостарийцев, особенно арнаю. Я понимал, конечно, что мы сюда не в игрушки играть приехали. И за своим учителем мы с моей младшей сестрой отправились совершенно добровольно. Но пока мастер рядом, всё равно как-то спокойнее.

– А нам обязательно туда ехать? Может, лучше здесь, в доме вицероя, под его присмотром? – спросил я с затаённой надеждой.

– Нет, Сиян, не получится, – с сожалением вздохнул Арка. – Стефан тоже вынужден будет завтра покинуть Нантер.

– Жаль, – пробормотал я, и уставился в стену напротив.

Последние дни мы все провели в доме вицероя нантерского. Отец Стефан отлично знал, кто мы такие, с готовностью оказывая тайную помощь арнаю. Да и сам был не так прост, отличаясь от большинства своих коллег в лучшую сторону. Учитель ему всецело доверял. Мне вицерой тоже нравился. И даже вредная сестрёнка согласилась с тем, что человек он сообразительный, интересный и надёжный.

– Оставить мне вас здесь не на кого, – продолжал тем временем мастер. – В монастыре будет спокойнее. А тут мало ли кто может объявиться. Нантер – настоящий проходной двор для всех, кому не лень. Сам ведь знаешь.

– Знаю, – кивнул я.

– Страшно? – прямо спросил наставник, с теплом и принятием глядя на мою хмурую физиономию.

– Страшно, – согласился я.

– И тебе это можно, – мягко произнёс наставник, и его тихий, уверенный голос прокатился по моему телу морской волной, смывая и заметно ослабляя тревогу.

Я благодарно улыбнулся в ответ, открываясь этой живой и поддерживающей волне. В голове всплыла мысль, что в монастырь мы отправимся не вдвоём со Златой, а всё-таки втроём. Рядом будет Дая – ещё одна ученица Арки и наша близкая подруга, тоже решившая сопровождать учителя в Вестарию.

Её присутствие в нашей маленькой компании меня очень радовало. Девушка она взрослая, спокойная, осторожная и уравновешенная, всего на год младше, так что и опытом не уступает мне. Да и на Злату имеет огромное влияние. Моя сестрёнка сильная и талантливая, но уж очень норовистая и своевольная, а опыта ещё кот наплакал. И ей приходится тяжелее всего, если уж по-честному. Злате трудно скрывать свою магическую суть. А это важно в Вестарии, где любая магия объявлена вне закона и карается смертью. И до сих пор, кстати, не до конца понятно, что за ритуал на самом деле проводят с выявленными колдунами инквизиторы.

– Лучше? – спустя подаренную мне паузу, поинтересовался учитель.

– Да, – подтвердил я, внутренне с удовольствием отмечая и этот факт.

– Добро, – кивнул он, и, не спрашивая, подлил в опустевшую кружку ещё воды. – Дорогу до монастыря тебе Стефан подробно утром опишет. Заодно он поможет вам собраться и проводит.

В моей голове всплыл образ массивного каменного строения весьма унылого вида. Я почесал затылок и уточнил:

– Кстати, монастырь – это та штуковина, мимо которой мы проезжали, когда в Нантер ехали?

– Верно, – подтвердил мастер.

– Ясно, – вздохнул я. – А в качестве кого мы там будем? Какие роли отыгрывать?

Глаза мастера лукаво блеснули, и я вновь забеспокоился.

– Дая и Злата будут изображать монахинь, наставницу и послушницу. А ты, мой юный ученик, поработаешь немножко младшим жрецом. Как там его?… Патером!

Мои глаза чуть не выползли на лоб от такого заявления.

– Кто? Я?

– Да, именно ты. Если ты про патера, конечно. Но можешь побыть и монахиней. Я не возражаю. Будет, конечно, чуточку сложнее. Но я верю в твои актёрские таланты. Ты справишься!

Учитель, как всегда, неподражаем. Но на этот раз я не сбился с мысли.

– А как быть, если там попробуют привлечь меня к службе? Я же в этом местном бредовом фидеосианстве с пятого на десятое. А патеры кучу всяких обрядов проводят.

– Ну, придумаешь чего-нибудь, – улыбнулся наставник, хитро глядя на меня.

Я крякнул, изображая из себя раздавленную лягушку.

– Полно тебе, – мотнул головой Арка. – Не всё так страшно. Пришлого патера к службе привлекать не будут. Особенно, в монастыре, тем более, женском, где жрецом может быть лишь пресвитер – лицо далёкое от властной иерархии, но особо почитаемое за духовную чистоту, причём, не моложе шестидесяти лет. Так что, как видишь, несмотря на сан, ты там просто гость. Седмицу как-нибудь уж продержишься и на тех знаниях, что у тебя есть.

– Успокоили, – шмыгнул я носом, всё ещё полный скепсиса.

Мастер добавил:

– Кстати, я слышал, тамошний жрец тот ещё затейник.

– Вы с ним знакомы?! – ухватился я за робкую надежду.

– Кто? Я? Нет! Ты что?! – весьма натурально возмутился учитель. – Я по женским монастырям не брожу! Это, знаешь ли, бывает опасно для здоровья в моём-то возрасте. Мне ж уж тыща лет.

Я хрюкнул от сдавленного смешка. Наставнику действительно даже чуть больше тысячи лет. Вот только никто бы не дал ему и сорока. Да в Вестарии половина тридцатилетних выглядит старше.

Крепкий, почти саженного роста, со светло-русыми волосами, сейчас довольно коротко остриженными. Из-под густых светлых бровей ярко блестят ироничные голубые глаза. Подвижное и выразительное лицо порой не менее красноречиво, чем его слова. Мне он всегда казался гибким пламенем, танцующим в бархатистых струйках закручивающегося воздуха, непредсказуемым, с одинаковой лёгкостью предстающим как язычком свечи, так и ослепительным солнцем на полнеба.

– Тогда зачем вы про этого пресвитера заговорили? – так и не дождавшись пояснений, всё же спросил я.

Арка пожал плечами:

– Просто от Стефана слышал кое-что. Вроде как мыслит он живо. Вот и предлагаю приглядеться. Потом расскажешь, что собой представляет этот человек.

– Хорошо, – не стал спорить я. – А что нам говорить, когда туда придём?

– Ах да! Чуть не забыл, дурень я эдакий, – спохватился мастер, звонко хлопнул себя по лбу и полез за пазуху. – Вот, держи, передашь это письмо аббатисе. Женщина она су…, суровая, одним словом. Держитесь с ней осторожно. Письмо от наместника, со всяким пространным и с просьбой приютить вас на некоторое время. Это даст вам защиту и авторитет. Но всё же держи ухо востро.

Я взял большой конверт с символом нантерского вицероя и с интересом повертел его в руках. Надо же, конверт из настоящей плотной бумаги. Большая редкость в здешних краях, где до сих пор зачастую используют пергамент, да и тем не злоупотребляют, уж слишком дорого выходит.

– А ещё Стефан обещал отправить гонца в монастырь, чтобы тот оповестил одну монахиню. Она вам поможет и побудет проводником, – продолжал учитель. – Вот с ней можете вести себя почти открыто. Она будет знать, кто вы. Только учитывай, пожалуйста, что общаться ты будешь с человеком здешних земель и обычаев.

– Хоть что-то, – улыбнулся я с облегчением.

Местных – не местных, обычаев – не обычаев, а всё свой человек.

– Не переживай, – мягко произнёс учитель, коснувшись моего плеча. – Я постараюсь не задерживаться. Восемь дней, и я заберу вас оттуда. А сейчас ложись, поспи ещё немного. На рассвете Стефан вас разбудит и опишет дорогу, расскажет про ту монахиню.

Я кивнул и спохватился, вспомнив про длину предстоящего пути:

– Если я правильно помню, то до того монастыря вёрст пятьдесят.

– Да, всё верно. Где-то чуть больше десяти вестарийских лиг⁵ или полста наших вёрст, – согласился учитель. – На хороших лошадях вы бы преодолели этот путь за пол дня. Но извини, лошадей мы уже не достанем. Так что придётся вам ножками, ножками идти.

Посмеиваясь, он изобразил пальцами идущего человечка.

Я шмыгнул носом, прикидывая, что на дорогу уйдёт дня два. Может оно и к лучшему. Потому что меньше времени придётся провести в самом монастыре. Правда, вот топать пешком по местным дорогам такое расстояние – удовольствие сомнительное. Я бы лучше по лесу вдвое больше отмахал, чем по этому, с позволения сказать, тракту, где под ногами месиво из невесть чего после недавних дождей.

– Вам без лошадей удобнее будет, – продолжил наставник, не подозревая о моих мыслях. – Всё-таки в монашеских одеяниях верхом, мягко говоря, ездить неудобно. Да и не принято это у них. Главное, запомни, отныне в глазах людей ты патер. А, значит, лицо особое, авторитетное и старшее в вашей группе.

Учитель многозначительно подмигнул мне.

– Я запомню, – ответил я, вспоминая про свою непоседливую сестрёнку, которой что мой авторитет, что патерский – не захочет, не послушает.

– Вот и добро, – хлопнув меня по плечу, улыбнулся мастер, и добавил. – Тем более что тебе ещё девочкам всё рассказывать поутру.

Представив себе эту картину во всех красках, мне захотелось спрятаться под кровать и занавеситься одеялом. А вот наставник просто-таки лучился довольством.

– Я не сомневался, что вы меня очень любите, учитель.

– А-то! – рассмеялся Арка. – Самую почётную работу тебе отдал!

Состроив благоговейное лицо, он встал со стула, молитвенно сложил перед собой руки и отвесил мне поясной поклон.

– Ладно, подслащу пилюлю, – сбросив притворную благоговейность, улыбнулся Учитель. – Вёрст сорок вы в дилижансе проедите, да не одни. Стефан с вами отправится. Но дилижанс другой дорогой поедет, так что на одной из остановок вы сойдёте. До самого монастыря придётся уже пешком вёрст десять топать. Но к вечеру должны поспеть. Ночевать уже в его стенах будете.

Новость про дилижанс и Стефана меня порадовала. И я вздохнул с облегчением.

– И за то благодарю.

– Добро, – мягко произнёс учитель, внимательно глядя на меня. – Ну, а мне уже пора. Пойду я. А ты ложись, поспи. До рассвета ещё есть время. Всего тебе доброго, Сиян, и успехов.

Учитель потрепал меня по волосам и вышел из комнаты.

Настроение у меня было уже не таким мрачным, как в начале разговора. Вспыхнувшая тревога ослабла. Ещё пока, будем честными, есть. Но и спокойствие тоже есть. Не может не быть, потому что внутри каждого есть всё. Вот и оно…

Я перевёл внимание с дрожащего чувства тревожности на ощущение спокойной глубины, обволакивающей со всех сторон доброжелательной и приятной атмосферой. Улыбнувшись, я позволил этому ощущению расшириться до предела, выбирая и принимая именно его, как основу своей реальности. Новый день, и все дальнейшие события, я выбираю создавать для себя именно из этого ощущения.

Любое ощущение, любое качество, любое событие есть в каждом моменте внутри каждого из нас. Вопрос лишь в том, чего мы для себя выбираем. Арнаю учат осознавать этот выбор и управлять собственным вниманием. Не реальностью, а именно вниманием, потому что куда направлено внимание, то и становится реальностью. Таков закон Мироздания – реально только то, что наблюдается. Сосредотачиваешь внимание на тревоге – события начнут складываться так, чтобы подтвердить, обосновать твою тревогу. Сосредотачиваешься на спокойствии и уюте – сможешь получить и их. В здесь и сейчас доступно всё.

Я зевнул, лёг, натянул на себя одеяло и почти тут же уснул, зная, что новый день будет наполнен хорошими событиями и наверняка принесёт мне что-то интересное.

Глава 2

Утром меня разбудил Стефан, и мы с ним совместными усилиями втолковали свежие новости Дае и Злате. К перспективе отправиться в монастырь, они отнеслись спокойнее, чем я ожидал. Даже на миловидном личике сестрёнки промелькнула лишь лёгкая тень недовольства, когда ей сказали про роль послушницы. Но громов и молний не последовало, и это меня очень порадовало.

Позавтракав, принялись подбирать одежду и собирать небольшие походные мешки с минимумом личных вещей. Основную их часть решено было оставить в доме вицероя, но на всякий случай упаковать в чересседельные сумки.

Я покрутил в руках простую тёмно-коричневую сутану рядового фидеосианского патера. Сие творение больше напоминало свободное платье до пят с застёжкой на груди, и обладало на редкость неудобными рукавами, чересчур уж длинными и широкими. В таких только ножи прятать или кистени. Накинув сутану, застегнул скрытые пуговицы и затянул на талии специальный пояс. Хоть до этого додумались. Иначе такой балахон вообще невозможно было бы носить, на ветру раздувало бы не хуже паруса. Хорошо ещё патерам никто не лез под саму сутану – поддевай что хочешь. А то у некоторых чинов и это регламентировалось.

Поправив складки, я взял со стола довольно увесистый бронзовый медальон, подбросил на ладони. Толстая круглая бляха вершка⁶ полтора диаметром. С задней стороны виднеются грубо прочерченные в металле мелкие буковки, складывающиеся в какую-то молитву, а спереди, уже гораздо пристойнее отчеканен символ фидеосианской веры – круг, в который был вписан так называемый напрестольный крест, верхняя и боковые перекладины которого рисовались небольшими кругами, а вниз уходила ножка или опорный столб. Подбросив на ладони этот отличительный знак, я повесил медальон на шею, заправил шнурок под стоячий воротничок сутаны и шагнул к небольшому зеркалу. Оно давало мутноватое изображение, но всё же разглядеть себя было возможно во всех деталях.

Из зеркала на меня смотрел высокий и совсем молодой патер, на вид которому с трудом можно было дать лет семнадцать-восемнадцать. Ну, не виноват я в том, что местные предпочитают стареть чуть ли ни сразу с пелёнок, а не взрослеть. Так что я тут выглядел лет на шесть-семь моложе своих двадцати четырёх. Да и понятия о возрасте у арнаю совсем другие… Крепкую фигуру, больше свойственную какому-нибудь оруженосцу, скрывало просторное одеяние. Лицо с тонкими, мягкими чертами здесь назвали бы породистым и, почему-то, аристократическим. Уж не знаю, с чего вдруг. Видел я их аристократов – рожи кирпича просят, на него же, кирпич, и походят. Впрочем, бывают и исключения, это я тоже видел. Нахмурив брови и сжав губы, я попытался придать своему лицу нарочито высокомерный вид. Попадались мне тут такие – только-только облачившиеся в сутану патеры. Получилось смешно, и я невольно улыбнулся. Ладно, будем действовать по обстоятельствам. Повертев головой, пригладил чуть волнистые тёмно-русые волосы, успевшие отрасти после короткой стрижки. Свой любимый хвост пришлось отрезать ещё по прибытии. В Вестарии мужчины крайне редко носили такие причёски. Взлохматив чёлку, я поморщился. Вот чего точно не люблю, так это лезущие в глаза волосы. Взяв со столика бритву, которую здесь называли опасной (наверное, нападает на кого-то, у меня в руке лежала смирно) аккуратно укоротил чёлку. Вот теперь хорошо. Взгляд встретился с жизнерадостными, чуточку иронически прищуренными карими глазами.

Многие люди, особенно вестарийцы, опасаются смотреть самому себе в глаза, дескать, можно затеряться в глубинах собственной души. Наверное. Не могу сказать наверняка. Но для творца такой опасности точно не существовало. Нас учат предельной честности с собой и пониманию собственных чувств, побуждений, реакций и мотивов поступков. Глубины своей души хорошо знакомы любому мало-мальски опытному арнаю.

Почесав гладкий подбородок, тут я был солидарен с местными порядками для патеров, поправил воротничок и потренировался в махании рукой…, прошу прощения, в навыке осенять себя или кого-то священным символом. И не надо так хихикать. Сами сперва попробуйте, а уже потом хи-хи.

Действие сие, скажу по секрету, мудрёнее лоцманских карт южных архипелагов, которые лежат чуть ниже ноостарийского континента. Островов там целая тьма, а маршруты, ну, вот точь-в-точь как фидеосиане руками машут.

Начнём с того, что махать надо по-разному, смотря кого собираешься благодатью осенить, себя или кого-то другого. Если кого-то, то движешься справа налево. А вот когда осеняешь знаком сам себя, то движешься уже наоборот. Сперва от живота рисуешь большой круг слева направо, помещая в него туловище и голову. Когда круг замыкается, рука идёт наверх до центра груди, откуда уже по тому же правилу рисуется круг перед левым плечом, затем перед правым и дальше кругом очерчивается лицо и верх груди. В самом конце рука на миг замирает у сердца.

О как!

На мой взгляд, слишком замысловато. И я до сих пор делаю это медленно, всё ещё опасаясь запутаться в мудрёных пассах. Местные же машут руками с ловкостью профессиональных жонглёров, по-моему, вовсе не задумываясь, в какую сторону крутить вытянутыми вперёд пальцами.

Несколько раз повторив символ, то осеняя сам себя, то благословляя собственное отражение в зеркале, я удовлетворённо кивнул. Отошёл от зеркала, взял со стола небольшой холщёвый мешок, закинул на плечо и вышел из комнаты.

***

В десять утра из Нантера в сторону столицы отправлялся дилижанс⁷. Именно он нам и был нужен. В сопровождении Стефана мы дошли до площади, где стояло несколько больших карет, каждая из которых была запряжена шестёркой лошадей. Вицерой уверенно подошёл к одной из этих карет, переговорил с кучером. Тот, кланяясь перед высокопоставленным жрецом, распахнул дверцу дилижанса и опустил специальную подножку, приглашая устраиваться поудобнее. Как оказалось, проезд уже был оплачен, и дожидались только нас. Стоило Стефану осенить лебезящего кучера священным символом веры и благосклонно кивнуть, как дверца мгновенно закрылась, а сам кучер оббежал повозку, пинками подгоняя нерасторопных пассажиров из числа простолюдинов. Те и сами спешили забраться на крышу, где располагались дешёвые места. Не прошло и минуты, как дилижанс тронулся, набирая ход.

– Интересно, мы всю дорогу одни ехать будем или кто-то подсядет? – осматривая довольно скромное внутреннее убранство этой пассажирской кареты, поинтересовалась Злата.

Я покосился на потолок. Он был, как и стены, обтянут светло-бежевой тканью. На крыше сейчас тряслось человек пять, но внутри кроме нас никого не было. Мы с вицероем расположились на одном диване, а девочки устроились напротив. В салоне пустовало ещё два места. Формально. На деле же вшестером тут было бы откровенно тесновато.

Стефан ответил моей сестрёнке:

– По моему распоряжению, все места внутри дилижанса были выкуплены до самой столицы. Я решил, что так будет спокойнее и удобнее. Тем более, люди моего сана часто так делают, если не пользуются своей или наёмной каретой.

– А как же скромность? – ехидно спросила Злата, прищурив свои глаза, золотисто-карие с янтарным отливом.

Я не сдержался и хмыкнул. Малая в своём репертуаре – ехида та ещё. Но вицерой уже успел познакомиться со Златой и с её характером. Он обезоруживающе улыбнулся и развёл руками, всем своим видом демонстрируя – мол, грешны, а что же делать.

– Сутана на мне тоже не медяк стоит, а пара полновесных золотых, – совершенно спокойно заметил он, проводя пальцем по оранжевому одеянию из отличной ткани, затем демонстративно взвесил на ладони серебряный медальон на серебряной же цепочке. – Среди моих братьев много такого несоответствия, и отсутствие скромности – меньший из грехов.

В этом был весь Стефан. Создавалось впечатление, что он никогда ни с кем не спорит и смиренно принимает любые чужие замечания, но делает это так, что оставляет за собой сильную позицию. Полезное качество в его ремесле и на его должности, если подумать.

Возможно, это было одной из причин того, что в свои тридцать восемь, Стефан уже несколько лет возглавлял одно из богатейших наместничеств в стране. Да и вообще входил в число самых влиятельных вицероев, почти не уступавших архонтам – высшим иерархам фидеосианского святого престола всеотца.

Этот слегка полноватый, невысокий и добродушный человек производил на всех благостное впечатление, вполне умело и разумно этим пользуясь. Прихожане его любили, младшие патеры – уважали, а коллеги и старшие по иерархии святого престола – ценили и отмечали отличные деловые качества. В моих ощущениях Стефан виделся живым и текучим, словно подвижное и пышное облако, но была в нём ненавязчивая нота, смешанная с хорошим чувством меры.

Мои размышления прервал тихий, мягкий голос Даи:

– За такое несоответствие слов поступкам, у нас у виска бы покрутили и послали долгим, затейливым маршрутом разума поискать.

Вицерой вновь обезоруживающе улыбнулся и развёл руками, правда, этим и ограничился.

Злата в очередной раз обвела внутреннее убранство дилижанса взглядом. Светло-бежевая простенькая ткань, прикрывавшая гладкие доски, никак не изменилась за последние пару минут, и нового интереса у малой не вызвала. Подумав, она решила, что в ближайшее время нас всё равно никто посторонний не увидит, так что маскироваться не обязательно. Стянула с головы чёрный платок, который, вместе с долгополым, просторным платьем того же чёрного цвета, подчёркивал статус послушницы. Тёмно-русые, чуточку светлее моих, волнистые и густые волосы рассыпались тяжёлыми прядями по плечам и груди. Свою роскошную косу ниже талии, сестрёнка решительно отмахнула перед тем, как отправиться в Вестарию, заявив, что не желает запаршиветь в диких краях. Но за три с лишним месяца странствий её пряди уже заметно подросли, на ладонь опустившись ниже плеч. Достав тяжёлый деревянный гребень, малая принялась расчёсывать своё богатство, жмурясь от бившего в окно утреннего солнышка. Сейчас она выглядела даже моложе своих пятнадцати лет. Впрочем, в сравнении с местными жителями, Злата вообще тянула от силы на тринадцать, а то и вовсе двенадцать.

Дая посмотрела на свою младшую подругу, подумала и тоже скинула с головы тёмно-серую, в цвет монашеского платья, плотную накидку, развязала белый платок, роняя на колени оба отличительных знака рядовой, но уже посвящённой святой сестры. Её золотистые локоны оставались собранными в длинный хвост, но несколько непослушных прядок выбились из чёлки. Девушка не обратила на них внимания, задумчиво глядя в окно на грязноватые улицы Нантера. В тёмно-синих глазах отчётливо читалась грусть. И я её отлично понимал.

Ни один из виденных нами вестарийских городов не шёл ни в какое сравнение с просторными городами родной ноостарии, утопающих в зелени, с красивыми домами, непохожими друг на друга, и тёплой атмосферой, в которой хотелось дышать полной грудью и радоваться жизни. Вестария же была совершенно другой: чуждой, суетливой, нервной, подозрительной и серой. Даже яркие, как у южных попугаев, расцветки в интерьерах богатых домов, в восприятии творца всё равно словно бы оставались подёрнутыми пепельным налётом. Это угнетало и вызывало недоумение: – «Как так можно?! Зачем они все выбирают выживать, вместо того, чтобы жить и радоваться жизни?!» – эти слова обе девушки повторяли в первый месяц нашего путешествия. Потом перестали. Нет смысла. Тут саму систему менять надо, всё мировоззрение.

Я подался вперёд и взял Даю за руку, ободряюще сжав узкую ладонь. Ощущение устойчивости, покоя, уюта и безусловного принятия внутри расширилось ещё больше, приглашающе касаясь девушки. Она посмотрела на меня и благодарно улыбнулась, принимая мою безмолвную поддержку. Злата покосилась на нас, и я почувствовал, что сестрёнка влилась в общее поле, от чего стало почти как дома. Стефан с интересом наблюдал за происходящим, но деликатно не вмешивался с вопросами. Хотя я заметил, что поза и выражение лица вицероя тоже расслабились, став ещё благодушнее обычного. Трое арнаю, пусть и учеников – это вам не шутки. Наверняка и все остальные в дилижансе сейчас расслабились, вспоминая о чём-нибудь приятном. Но лично мне до них не было никакого дела. Куда больше меня интересовали свои чувства и чувства моих спутниц, которые определяли настрой всего нашего маленького круга. Ведь от этого настроя напрямую зависит, как будут складываться дальнейшие события для нас.

А тем временем улицы Нантера закончились. Дилижанс выехал за городские стены в предместье. Ещё минут через десять карета покатила по дороге, окружённой полями. Людей заметно поубавилось, зато чистой природы стало больше.

***

Дилижанс катил шустро. Часов через шесть он остановился для второй смены лошадей. Здесь же всем желающим предлагалось не только оправиться, но и перекусить в трактире. И здесь же была конечная остановка для нас. Дальше экипаж поедет дорогой на столицу Фрайчира, а нам надо было чуть севернее. Два-три часа пешего хода по грунтовой дороге, и будет тот самый монастырь святой Клары.

Стефан пообедал с нами. И, если мы с вицероем на аппетит не жаловались, Злата тоже хлебала свою похлёбку бодро, то Дая ковырялась в тарелке вяло. Девушку немного укачало в карете. Подвеска из кожаных ремней давала мягкость хода, но нещадно раскачивала кузов на поворотах и колдобинах. Ощущения порой напоминали корабельную качку на волнующемся море, а Дая плохо переносила подобное. Вот Злате такая люлька даже понравилась. Я принимал такой механизм спокойно, но всё же решил, что рессоры лучше.

Стефан ел чинно, явно никуда не торопясь. Дилижанс не посмеет тронуться без него. Кучер с охранником, вон они, двумя столами левее, уже всё доели и допили, поглядывают на наместника святого престола, но вслух ничего говорить не решаются, с вицероями и архонтами связываться ещё опаснее, чем с титулованными дворянами. Я перехватил несчастный взгляд кучера и слегка улыбнулся. Мужик осмелел и проделал несколько робких жестов, намекая на то, что пора и честь знать.

– Вам уже, судя по знакам этого человека, пора в дилижанс, – заметил я, обращаясь к Стефану. – Не переживайте. Мы справимся дальше сами.

Вицерой перевёл взгляд с меня на кучера. Тот поспешил спрятать лицо за кружкой, делая вид, что он пьёт и всё вообще великолепно.

– Ты прав, Себастьян, – согласился Стефан, обращаясь ко мне по имени, выбранном для этих мест. – Что ж, благословляю вас на дальнейший путь и да пребудет с вами милость божья.

Он встал, осенил каждого из нашей троицы кругом с напрестольным крестом, по очереди коснулся ладонью склонённых голов и вышел из трактира. Кучер с облегчением отставил давно уже опустевшую кружку, дёрнул придремавшего охранника и поспешил к дилижансу, по пути кивком благодаря меня за участие.

Ещё немного посидев в трактире и дождавшись, пока Дая придёт в себя после переезда, мы тоже покинули это на удивление опрятное заведение. Хозяин, видимо, любил не только монеты, но и своё дело всей душой, заботясь и о качестве еды, и о чистоте помещения с посудой.

Во дворе нам пришлось обходить рослого мерина, перегородившего выход. Хозяина коня поблизости не было, а животное явно нервничало, переступая с ноги на ногу и прихрамывая. Злата не смогла пройти мимо. Животных моя сестрёнка любила самозабвенно, и те отвечали ей взаимностью. Быстрый осмотр выявил почти отвалившуюся подкову, под которую набился сор и острые камушки, уже успевшие повредить копыто. Малая как раз закончила вычищать ранящий мусор, когда на подозрительную возню возле его коня, подоспел уже слегка захмелевший хозяин. Но мужик успел лишь раскрыть рот, чтобы обругать конокрадов, после чего выпал из реальности.

Злата выпрямилась во весь свой небольшой рост, не доставая высокому и грузному мужчине не то что до плеча, а даже до подмышки, дыша куда-то в живот. Но это ничуть её не смутило. Малая окинула уничижительным взглядом живодёра, а таких нерадивых хозяев она только к живодёрам и приравнивала, после чего высказала всё, что о нём думает. В речи моей сестрёнки не было ни единого бранного слова, зато завывала арктическая вьюга, которую только на северных островах лютыми зимами и встретишь. Я аж заслушался и залюбовался, на миг тоже забывая обо всём. Но Дая незаметно дёрнула меня за рукав, возвращая к реальности.

– Перехватывай инициативу. Замести её собой, пока он ошеломлён и растерян, – шепнула она мне. – Тебе такое поведение простят.

Я поспешно кивнул, выбирая подходящий момент. Но из цепких лапок Златы так просто ещё никто не уходил. Что ей там какой-то тупой дурень? Боюсь, она и вестарийского Всеотца бы по матушке обложила бы до тринадцатого колена, а потом и по батюшкиной стороне бы прошлась мельничным жерновом, чтобы тот уж точно понял, какое он навозное изделие и как всем станет хорошо, если он сам закопается в землю.

Здоровенный детина – сажень вверх и косая сажень в плечах – съёжился так, что был готов убежать хоть через мышиную нору. Он явно был столь поражён таким натиском, что даже не заметил внешнего вида той, кто его прилюдно распекал. Ум мужика просто отказался видеть мелкую девчонку в монашеских одеждах. Для него на такие речи способна лишь высокородная госпожа, из-за чего бедняга даже пару раз порывался бухнуться на колени, клятвенно заверяя мою сестру в том, что отныне будет водить своих лошадей лишь к лучшим кузнецам и коновалам, да хоть к герцогскому лекарю, коли те начнут хворать.

Вот на этом проникновенном месте я и оттёр сестрёнку в сторону. Дая перехватила Злату, а я упёр обвиняющий перст в широченную грудь детины. Я на рост не жаловался – два аршина с половинкой, по местным меркам так даже высокий, но мужик возвышался и надо мной почти на голову. Он непонимающе моргнул, пытаясь сообразить, что видит. Воспользовавшись этим, я чуть отступил, чтобы его опущенный взгляд, пару мгновений назад смотревший в лицо миниатюрной девушки, упал на мой медальон патера. Детина снова моргнул и зачаровано уставился на отлично знакомый знак. Это стало последней каплей для его перепуганного сознания, и мужик всё же рухнул на колени, бормоча что-то невнятное.

– Животное – тоже живое существо, и ухаживать за ним надлежит, как за собственным неразумным ребёнком, со всем тщанием и заботой, – заговорил я властным голосом. – Посмеешь ещё так издеваться над конём, и накопишь греха столько же, как и за скотоложство. Но отмолить грех сей не сможешь, потому что на исповеди, ни один мой брат такое отпускать не будет. Ступай и помни, что отныне единственным путём к спасению души для тебя является искренняя забота о близких, и той неразумной скотине, что с твоей руки кормится.

Осенив вконец обалдевшего мужика священным символом, я развернулся и вышел со двора. К этому моменту Дая уже успела увести отсюда Злату. Мы встретились в соседнем переулке. Я коротко пересказал свою душеспасительную речь, за что получил милостивое прощение сестрёнки, которой помешали на самом интересном месте.

– Кстати, по моему, мужик так и подумал, что это я его всё время распекал за нерадивость, – поделился я своими наблюдениями.

– Вот и хорошо. Лучше запомнит урок, – вклинилась Дая, справедливо опасаясь нового негодования со стороны Златы.

Но та лишь широко улыбнулась. Малая вовсе не была кровожадной. Ей просто хотелось, чтобы конь смог дальше жить спокойно, в сытости, получая достойный уход и заботу. А до мужика сестрёнке не было никакого дела. Я тоже невольно улыбнулся в ответ и миролюбиво сказал:

– Ладно, остальных нуждающихся тут спасать сегодня не будем. Отложим это на другой день. Пошли к монастырю.

Глава 3

Солнце уже начало клониться к закату, стеля под ноги длинные тени. Дневной зной первого июльского дня постепенно стихал. Воздух чуть посвежел, наполняясь густыми ароматами земли, трав и вечерних цветов.

Впереди показался монастырь – цель нашего пути.

На небольшом холме высилась мощная каменная цитадель с тремя башнями, одна из которых являлась колокольней. Из-за стен, опоясывавших просторный двор обители, даже с такого расстояния хорошо была видна верхушка внушительного храма. В сотне саженей от монастыря притулилось большое село дворов на сто пятьдесят. Вокруг распростёрлись пахотные угодья, как крестьянские, так и, собственно, монастырские.

– Да уж, а сёстры богато живут, как я погляжу, – ехидно пробормотала Злата, вместе со мной оценивающе осматривая поля и прочие угодья.

Перед каменными стенами версты на две раскинулось золотистое море высоких колосьев. Светлая пшеница, то тут, то там пересекалась более тёмными полосами ржи и ячменя, от чего по огромному полю словно бы гуляли волны жидкого золота, от светло-пшеничного, до тёмно-коричневого оттенка. Тяжёлые колоски уже дышали зрелостью.

Ближе к монастырю виднелись виноградники и прочие фруктовые деревья, образовывавшие огромный сад. Если оценивать его площадь, то, по всей видимости, сад тоже был общим, возделываемым не только силами сестёр из обители, но и крестьянами.

Позади громады монастыря, почти на версту вдаль, простирались разнотравные луга. А за ними вилась неширокая лента реки, блестевшая в лучах заходящего солнца.

Любуясь всем этим живописным великолепием, мы и дошли до широких ворот женской обители. Массивные арочные створки из потемневшего дерева были полуоткрыты. Народ, преимущественно крестьяне, активно сновал туда-сюда, что-то принося или унося. Я как раз посторонился, пропуская двух женщин с пустой тележкой. Те окинули незнакомцев настороженным взглядом. Монашеские одеяния моих спутниц не вызвали у них никаких эмоций, а вот сутана заставила остановиться. Признав во мне патера, женщины поздоровались и низко склонили головы. Я, на мгновение замешкавшись, поздоровался с ними в ответ и осенил каждую священным символом, после чего милостиво улыбнулся и показал жестом, что те могут продолжать свой путь. Они торопливо подхватили тележку, которую толкали вдвоём, и покатили дальше, поминутно оглядываясь и что-то обсуждая в полголоса. Я проводил крестьянок взглядом.

– Что, с волками жить – по-волчьи выть? – лукаво прищурилась моя сестрёнка, приблизившись ко мне почти вплотную.

Я непонимающе посмотрел на неё, затем молча пожал плечами. Отвечать не хотелось.

Лебезение местных мне и самому было не по сердцу. И за три прошедших месяца я так и не смог привыкнуть к униженному положению женщин в Вестарии и к непонятному выпячиванию мужского старшинства. Мимолётной тоской в памяти пронеслись картины гордых и статных ноостариек, никогда и ни перед кем не гнувших спины и прекрасно осознающих силу своего женского начала, такого же равного и важного, как и мужского. Мой взгляд встретился с мягким покоем синих глаз Даи, и я невольно улыбнулся, вспоминая, что рядом не только вестарийки. Вторая мелочь мгновенно напомнила мне, что их тут даже две. Дая едва успела цапнуть ринувшуюся вперёд Злату за край платья, придерживая ту и быстро шепча на ухо. До меня донеслось лишь что-то про недопустимость на людях входить куда-то прежде патера. На мордашке малой промелькнуло раздражение, быстро сменившееся кроткой маской послушницы.

«А горящие глаза всё равно выдают бунт», – подумал я, но промолчал, переключив внимание на ворота, находившиеся всего в десятке шагов от нас.

Высокий арочный свод был обильно покрыт резьбой. В орнаменте, в основном, присутствовали изображения трёхлистного клевера, крыльев и лоз. А вот створки украшались особым вариантом символа фидеосианской веры. Сразу на обеих створках одновременно, прямо посередине, был изображён большой круг, в который вписывался не напрестольный крест, а трёхлистный его вариант. В нём круги верхней и боковых перекладин заменялись листьями клевера. Это был особый символ фидеосианских посвящённых монахинь. Никто, кроме них, не имел право носить его в качестве личного знака.

Ещё одним своеобразным украшением створок ворот, были массивные кольца из потемневшей бронзы и блестевшие от смазки металлические скобы, в которые задвигался засов. Я постучал костяшками пальцев по толстому дереву. Дуб, и старый. Толстым створкам лет двести, и провисят они тут ещё не меньше. Кивнув своим мыслям, я шагнул дальше.

Монастырский двор был огромен, вмещая в себя и огород с дополнительным садом, и скотный двор, и множество различных построек, некоторые из камня, а некоторые из дерева. Солнца здесь было вдоволь даже в эти предзакатные часы, и это немного оживляло общую мрачноватую картину.

На фоне остальных строений выделялся храм. Шестиугольной формы, из светло-серого, хорошо отшлифованного камня, на высоком цоколе, украшенный несколькими белыми арками, с огромными витражными окнами. Кверху строение плавно загибалось, образуя что-то вроде купола, увенчанного башенкой с пирамидальной крышей и пронзающим небо острым шпилем.

Монументальное строение подавляло своей тяжестью, лично мне напоминая чью-то усыпальницу. Хотя, стоит признать, храм не был лишен некоторой красоты, но гнетущая нота портила впечатление. А вот местных, как я видел, такие архитектурные сооружения приводили порой в настоящий экстаз. Они начинали бормотать про ощущение благости и покоя, который на них нисходит. Сила самовнушения – огромная мощь. Впрочем, тут не только самовнушение, но и правило, вбитое в головы с детства, и родовые программы, закреплённые уже десятками поколений, и общественная лояльность. Кхм, и ещё кое-что, о чём местные жрецы предпочитают не распространяться. Да и сами-то далеко не все знают…

Я позволил себе откровенно поморщиться от омерзения, разглядывая видимую только магам структуру. Сборник энергии высасывающей воронкой закручивается над каждым вестарийским храмом, в неведомом, для меня, направлении перекачивая уйму силы. В этом я уже не раз успел убедиться за время странствий. Но здесь такая штуковина была особенно лихо закручена, больше напоминая склизкую медузу, сплетённую из множества жгутов коричневато-багряного оттенка. Обожравшуюся медузу, к слову. Хотя, словно бы скованную какими-то путами. Но их природу я с ходу разобрать не смог. Понял только, что эти путы заставляют щупальца вяло трепыхаться, а не жадно бросаться к каждому встречному. Странное поведение… Но монастыри до этого дня я ещё не видел, так что выкинул эту мысль из головы, возвращая лицу спокойно-отстранённое выражение и отыскивая взглядом кого-нибудь из местных обитателей.

У входа стояли две монахини, судя по тёмно-серым одеяниям, простые сёстры первой ступени посвящения. Правда, заметили гостей они не сразу. Мне пришлось демонстративно откашляться, привлекая их внимание. Но этого им хватило. Опознав в путниках лиц незнакомых, но явно относящихся к служителям святого престола, монахини сразу же подошли к нам и поздоровались. Поздоровавшись в ответ и осенив склонённые головы священным знаком, я представился, коротко излагая цель нашего визита в здешнюю обитель. Переглянувшись, женщины обменялись быстрыми и едва заметными знаками, после чего одна из них поспешно направилась в сторону храма. Вторая сестра представилась Хелен и пояснила:

– Ваш визит неожидан для нас. Сестра Натали сейчас позовёт аббатису, и она встретит вас как подобает. А пока не соизволите ли вы подождать её тут?

– Разумеется, – благосклонно кивнул я, слегка улыбаясь в ответ.

Через минут десять к нам соизволила выйти настоятельница этого монастыря.

Матушка Адель оказалась дамой лет пятидесяти. Невысокая, толстая, с холодным, цепким взглядом блёклых глаз. Нет, цвет там какой-то был. Но он постоянно ускользал от меня, словно не имел значения. Расплывшуюся фигуру скрывало просторное монашеское платье тёмно-зелёного цвета – отличительный знак аббатис, аббаты в мужских монастырях облачались в тёмно-синие одежды. Голову, кроме белого платка, покрывала тёмно-зелёная накидка, ниспадавшая на плечи и спину, поверх которой был одет тонкий серебряный венец – ещё один знак настоятельницы. Массивное и некрасивое лицо аббатисы имело такое выражение, словно она вынуждена общаться с тараканами. Да не просто с тараканами, а с теми, которые воруют её драгоценный хлеб. Окинув быстрым взглядом, мягко говоря, далёкую от стройности фигуру, я мысленно добавил к сворованному хлебу и изрядный шмат сала.

Процедура представления вновь повторилась. Только на сей раз я передал аббатисе ещё и письмо, которое мне дал учитель.

– Что ж, мы рады будем принять вас в стенах нашей обители, – без выражения улыбнулась настоятельница. – Только погляжу я, что-то молоды вы для патера.

Подозрительные глазки аббатисы впились в меня цепким, липким взглядом.

– Мне говорили о том, что я молодо выгляжу, – с улыбкой ответил я, стараясь, чтобы улыбка не переросла в едкую ухмылку. – Хотя я старше, чем выгляжу. По воле Господа нашего мне довелось рано вступить на путь служения и не единожды быть отмеченным похвалами наставников за усердие и заслуги перед святым престолом Всеотца. Вицерой нантерский, Стефан, отдельно отмечал мои успехи во время моего недолгого пребывания в Нантере.

Как я и рассчитывал, ссылка на местные авторитеты и определённая постановка слов, подействовало подобно магическому заклинанию от нечисти. Хе! Так кто же тогда аббатиса?…

После моих слов, мысли я благоразумно оставил при себе, настоятельница умерила дерзость.

– Похвально, дитя моё, – сухо улыбнулась она в ответ на мои слова.

«Какое счастье, что я не твоё дитя!! – мысленно вознёс я хвалу всему Мирозданию. Если бы у меня была такая матушка, я б повесился. Душа этой женщины тускло светилась матовым и каким-то неживым светом, рождая ощущение сухого и шершавого, как крупный наждак, льда, лишённого каких-либо красок, словно их вымарали едкой кислотой. Мерзкое ощущение.

Хорошо перстень целовать не надо. Иначе ещё и рвотные позывы пришлось бы сдерживать. Не по сану ей такие почести, пусть и целая аббатиса. Вот будь на её месте аббат, точно пришлось бы слюнявить подозрительного вида камушек. К слову, довольно безвкусный и тусклый – под стать хозяйке.

– Проводи гостей в странноприимный дом, и размести их там, – чуть благосклоннее обратилась настоятельница к стоявшей рядом монахине, после чего добавила, лишь слегка повернувшись в нашу сторону. – Так как вы в нашем монастыре проездом, то я не могу разместить вас в общих кельях. Особенно вас, патер, – лёгкий кивок в мой адрес и насмешливая улыбка. – Поэтому сестра Натали проводит вас троих в странноприимный дом.

Сказав это, аббатиса кинула ещё один короткий взгляд на монахиню и удалилась.

Я был готов последовать местному обычаю и осенить себя священным символом. Уж очень неприятный осадок вызвало общение с этой особой. Её замечание в мой адрес, вернее, то, что за ним лежало, мне тоже не понравилось. Взор ядовитой гадюки, честное слово, и то доброжелательнее. Но, вместо бесплотных маханий руками, я на миг прикрыл глаза и мысленно спросил сам себя, вкладывая в вопрос ощущение расширения:

«Чем я сотворяю эту женщину и эту ситуацию в своей жизни? И что ценного я могу получить из всего происходящего?»

Ответ вовсе не всегда приходит мгновенно. Вот и сейчас он не поспешил тут же озарить меня своим сиянием. Так что я переключил внимание на нашу провожатую, окидывая её взглядом.

Ничего особого женщина собой не представляла. Средних лет, средней внешности, совершенно невзрачная, какая-то совсем никакая, бледная, почти не живая и отрешённая. Ах да, у местных это святостью зовётся – отказ от мирского, от страстей и от собственного тела. Про то, что тело является продолжением души и её творением, местные забывают. Откажись от тела, и ты откажешься от жизни, от инструмента познания, набора опыта и роста. Это всё равно, что медленное и особо извращённое самоубийство. А ведь вроде как самоубийцы в фидеосианстве считаются страшными грешниками…

– Пойдёмте, я вас провожу, – чуть улыбнувшись, обратилась к нам Натали, невольно прерывая мои размышления о противоречиях местной религии. – Вам понадобиться две или три комнаты?

– Две, – вступила в разговор Дая. – Я несу ответственность за свою послушницу, а потому лучше она пусть устроиться рядом со мной, – девушка доверительно улыбнулась. – Характер у неё, знаете ли, не приведи Господи, да и любопытна без меры. Вот не далее сегодняшнего обеда, эта юная послушница решила ноги у чужого коня посмотреть. Показалось ей, видите ли, что лошадка хромает. Так конь чуть не втоптал глупую в солому, – Дая испугано осенила себя священным знаком. – Хорошо хозяин коня подоспел и успокоил животное.

Девушка строго посмотрела на нахмурившуюся Злату и вновь улыбнулась монахине. Та словно растаяла и улыбнулась в ответ гораздо дружелюбнее прежнего.

– Я вас прекрасно понимаю. Юные послушницы порой такое чудят, – женщина со смущением отвела взгляд, украдкой тоже осеняя себя символом своей веры. – Да и, что греха таить, сама такой была… Пойдёмте.

Я мысленно покачал головой. Дая не только творец, но и прирождённый целитель душ с явными задатками будущего учителя. Даже такая окоченевшая душа начала таять от простого, почти не заметного прикосновения. Впрочем, наше со Златой присутствие тоже усиливало эффект. Оказаться в перекрестье сразу трёх арнаю – это вам не шутки. Правда, эффект временный. Для настоящей трансформации нужен истинный запрос самого человека – его собственное желание, идущее от души. А у этой женщины такого запроса нет. Её всё устраивает. Она считает, что страдания и лишения являются нормальным состоянием. Таким не смогут помочь и опытные целители душ, даже если бы захотели. А они бы не захотели, это я со всей ответственностью заявляю.

Я прервал очередные размышления и посмотрел на Злату. В ярких, озорных глазах малой плясали смешинки и янтарные отблески, но вид всем говорил, что она обиделась и надулась. Версия Даи, о недавних событиях с конём и его хозяином, явно веселила мою сестрёнку. Я тоже припомнил детину, усмехнулся, но поспешно убрал улыбку.

– За странноприимным домом я, да ещё помощница моя пока присматриваем, – продолжала, тем временем, монахиня, провожая нас к обшарпанному зданию, сложенному из плохо обработанного камня. – Там сейчас ремонт идёт. А потому большая часть помещений к жилью непригодно. Оставшиеся же пустуют. Меня, да Изабель вполне хватает, что б прибираться, да за ремонтом приглядывать. Хотя ремонт уж, почитай, как неделю не ведётся. Чего-то там нету. За тем не я глядеть поставлена.

Под продолжавшийся монотонный монолог Натали мы и дошли до странноприимного дома. Оставив нас в маленькой прихожей, монахиня удалилась куда-то вглубь здания, объяснив это надобностью разыскать ту самую Изабель, с которой они тут пригляд ведут.

– Задолбала, коза унылая, – едва слышно пробормотала Злата вслед уходящей тётке.

Дая сдавлено хрюкнула, явно сдерживая смех. Я же, состроив неопределённую гримасу, дёрнул сестру за монашеский балахон.

– Чего?! Не так, что ли? Бубнит и бубнит, даже не нуждаясь в ответах, – буркнула малая.

Я снова молча дёрнул её за полы балахона.

Злата окинула меня с ног до головы долгим изучающим взглядом, после чего дёрнула мою сутану в ответ и, показав мне язык, с довольным видом спряталась за Даю.

Дая, в свою очередь, прикрыла рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу смех. Не в силах говорить, девушка сделала большие и страшные глаза, погрозив мне пальцем, мол, хватит.

Я демонстративно шмыгнул носом и принялся невозмутимо рассматривать живописные паутинные узоры под потолком. А авангардно смотрится. Специально они её тут разводят, что ли, такую густую и затейливую? В сочетании с потемневшими деревянными балками, это впечатляло.

Вскоре женщина вернулась в сопровождении девушки лет двадцати на вид. Её внешность, как и имя, подходила под выданное вицероем описание. Довольно высокая, примерно на полтора вершка ниже меня. Судя по паре выбившихся прядок, волосы светло-русые, длину их, правда, было не видно под накидкой и платком. Голубоглазая… Ах нет! Скорее всё же цвет серо-голубой, какой-то переливчатый, глубокий и словно бы многослойный, с почти осязаемой, для меня, фактурой нежного крыла бабочки. Овальное лицо, на удивление, не худое, как у многих молоденьких послушниц и монахинь, и не оплывшее, как у сестёр в возрасте, а вполне здоровое и живое, с мягкими чертами. Фигуру скрадывал просторный балахон монахини. А жаль. Я мог поспорить, что стесняться девушке там было нечего.

Впрочем, внешность – не главное. Портретов-то мне не показывали. Зато молитвенные чётки и особенности того, как их будут держать, описали подробно. И именно на руки девушки сейчас упал мой взгляд, ловя каждую деталь.

Они были собраны из деревянных бусин, как и большинство таких чёток, но дерево далеко не всегда покрывалось тёмным лаком, потому что это заметно дороже. А ещё на чётки мало кто вешал серебряный медальон с изображением фидеосианского символа, и уж совсем редко разделял десятки бусин серебряными пластинками. Обычно эти символы тоже вырезали из дерева, а если кто и находил деньги на металл, то это была более дешёвая медь или бронза.

Внимательные глаза молодой монахини быстро осмотрели нас, и я ощутил узнавание. Но в следующее мгновение её взгляд снова обрёл прежнее кроткое спокойствие. Тонкие, девичьи пальцы продолжали размеренно перебирать бусины чёток, замирая на каждой серебряной пластинке и плавно обводя её контур – не типичное движение для вестарийцев. Те редко просто так перебирают бусины и никогда не обводят пальцем контур вставок. А вот наша проводница, по словам Стефана, должна делать именно так.

– Проводи гостей в дальние комнаты, – обратилась сестра Натали к своей младшей помощнице. – А я пока схожу за бельём. Им две комнаты нужны.

Дав ценные указания, она удалилась, оставив нас с Изабель наедине.

– Следуйте за мной, – приветливо улыбнувшись, сказала девушка.

До наших комнат мы шли в молчании. В конце длинного коридора провожатая остановилась и указала на одну из дверей.

– Эта чуть попросторнее. Здесь лучше вы размещайтесь, – обратилась она к моим спутницам.

Все три девушки вошли в комнату. Я, помедлив мгновение, последовал за ними. Изабель вновь окинула нас внимательным взглядом и прижала палец к губам. Выглянув наружу, она быстро огляделась, после чего прикрыла дверь.

– Сдаётся мне, что вы не те, за кого себя выдаёте, – повернулась она к нам. – Но если вы правильно назовёте имя пославшего, то я клянусь молчать об этом.

Девушка уставилась куда-то в сторону, словно перестав нас замечать. Её пальцы замерли, пряча от взора изображение на медальоне – круг со вписанным в него трёхлистным крестом – символом посвящённой монахини.

– Стефан – вицерой нантерский. Мы здесь по его слову, – спокойно ответил я, отлично зная, что монахиня задаст этот вопрос для проверки.

Изабель продолжала отстранённо смотреть в сторону. И этого я тоже ожидал, так что закончил устное послание:

– И по поручению Арки – арнаю из Ноостарии.

Девушка склонила голову. Чётки исчезли из её рук, скрываясь в недрах просторного монашеского балахона. Чуть слышно она сказала:

– Всё верно. Клянусь хранить вашу тайну и помогать по мере своих сил и возможностей.

– Принимаю, – ответил я, присаживаясь на кровать. – Я рад, что письмо вицероя всё же дошло раньше нас. Признаться, этот момент меня немного беспокоил.

– О да! Послание я получила ещё до обеда. Дядюшка имеет много причуд, но уж весточки всегда передаёт вовремя, – тепло улыбнулась Изабель.

Я хмыкнул и пристальнее вгляделся в симпатичное личико девушки. Правда, фамильного сходства так и не обнаружил. Ну да всякое бывает.

– Так он твой дядя? – удивилась Злата.

– Да, – кивнула монахиня.

– А нам он об этом ничего не сказал, – нахмурилась моя сестрёнка.

– Он не любит это афишировать, – пожала плечами девушка. – Но подробнее, с вашего позволения, мы поговорим позже. Сейчас вернётся сестра Натали. Так что слушайте внимательно.

Мы все согласно кивнули, и Изабель торопливо заговорила:

– С тонкостями местной жизни и обычаев, я познакомлю вас позже. На повечерие можете не ходить. Ночные молитвы, которые после заката и до восхода, у нас почти все проводят уединённо. Но в другие дни старайтесь как можно меньше пропускать дневных молитв. Посещайте хотя бы утреннюю мессу и вечерню. Вы пришлые. Вам простят. Но причиной поинтересуются. А вам, – монахиня взглянула на меня. – Вам надо обязательно познакомиться с отцом Григорием. Иначе будет слишком подозрительно, если вы начнёте избегать пресвитера. Подобные ему старцы стоят наособицу в иерархии святого престола, мало чем уступая архонтам. К тому же, отец Григорий отвечает здесь за обряды и таинства.

– Разумеется, – кивнул я. – Надеюсь, он приятнее вашей аббатисы.

– Что вы! Гораздо приятнее, – отмахнулась девушка. – Очень добродушный и открытый человек. Только не обманитесь его кажущейся простотой, – Изабель лукаво подмигнула. – Ум его на редкость проницателен, а внимание ничуть не пострадало от преклонного возраста.

Я снова кивнул. Искренне рассчитываю на то, что пресвитер воздержится от диспутов с цитатами из либрихона и прочих трудов. К службе, вроде как, меня и так здесь привлекать не должны. Ну, а проповедь… Я могу, конечно. Но вряд ли моя проповедь порадует здешних обитателей.

– Срочно надо подмочить все дрова в окрестностях, – иронично пробормотал я.

Злата ехидно протянула в ответ на это моё намерение:

– Так их и подмачивают перед тем, как кого-нибудь поджарить, чтобы подольше горело.

Монахиня тихонько рассмеялась и ободряюще мне улыбнулась:

– Не переживайте. Думаю, вы сможете найти с ним общий язык. Пресвитер проницателен, умён, но зла на моей памяти ещё никому не сделал. Почти все сёстры его искренне любят, почитая за отца. Да и чужие тайны он хранить умеет. Ладно, пойдёмте, я вашу комнату покажу, пока сестра Натали не вернулась.

Но посмотреть вторую комнату мы не успели. В коридоре нам как раз и попалась эта самая сестра Натали, толкавшая перед собой небольшую тележку, гружённую бельём, тюфяками и подушками.

– О, вижу, вы уже закончили располагаться, – обрадовалась женщина. – Ну, вот вам бельё. Изабель вам поможет дальше. А я вынуждена удалиться по делам, чтобы успеть к повечерие.

Монахиня оставила в коридоре тележку, зачем-то осенила себя священным знаком и быстрым шагом покинула нас.

– Держите ваше, а я помогу девушкам. Времени действительно мало.

Изабель передала мне бельё со спальными принадлежностями и подтолкнула в сторону двери напротив, а сама скрылась в комнате девчонок, затащив туда же и тачку.

Я с интересом пошарил в груде. Простыня выглядела так, словно льняную ткань долго и упорно жевала корова, тонюсенькое одеяло служило, наверное, ещё основательнице, тюфяк с подушкой страдали явным недоеданием. Ну, хоть ткань чистая и добротная, одеяло довольно мягкое и целое, а от тюфяка и подушки приятно пахло совсем свежим сеном. И на том спасибо. Такое в здешних краях редкость – настоящее благо, которым одаривают не везде и не всех. Открыв дверь в комнату напротив, я принялся обустраиваться.

Найдя под кроватью не очень свежий, но вполне пригодный второй тюфяк, я и вовсе обрадовался, заботливо расправляя его на узкой кровати в качестве подложки и накрывая его сверху свежим тюфяком. Получилось мягко и даже удобно. Подушку тоже удалось свернуть в компактный, но более пышный и вполне сносный валик. Тонкого шерстяного одеяла должно хватить… Я с сомнением поёжился от прохлады, царившей в этих толстых каменных стенах.

– Должно хватить, – сам себе вслух сказал я.

Осмотрев лежанку, я остался вполне доволен получившимся результатом. Покосившись в сторону небольшого окна, всё же решил его открыть. Воздух в комнате был спёртым и сырым. Белёные деревянные створки распахнулись легко, лишь самую малость скрипнув петлями.

– Железо, и смазанное, хоть смазку и обновить бы не мешало, – пробормотал я, с интересом ковыряя пальцем добротные петли, лишь малость уступавшие размером дверным.

Под конец я щёлкнул ногтем по стеклу, отозвавшемуся глухим звоном. Стекло в Вестарии не то чтобы редкость, скорее – признак достатка и состоятельности. Вдохнув полной грудью свежий воздух, я повернулся спиной к окну и окинул небольшую комнатку изучающим взглядом. Сажень в ширину и полторы – в глубину. Не княжеские…, простите, герцогские хоромы, но для того, чтобы переночевать одному человеку, этого вполне достаточно. У девочек, вон, комнатка меньше чем на аршин пошире, чтобы две кровати влезло. По-сути, те же кельи, только окошки, вроде, чуть побольше. Стены из голого камня. Пол из оструганных, свежих досок. Я втянул носом воздух. И впрямь, от пола ещё вполне ощутимо пахло недавно распиленным деревом. Теперь, когда воздух в комнате стал свежее и свободнее от сырой, каменной затхлости, это ощущалось намного сильнее. Из мебели в комнате, кроме узкой кровати, стоял только маленький квадратный и довольно низкий столик, или такой табурет… Напоминало сие столярное чудо и то, и другое. Я задумчиво задвинул ногой под него свой походный мешок, после чего махнул рукой на это чудо и выкинул столо-табурет из головы.

– Ладно, комнатка маленькая, но добротная, – вслух постановил я, и добавил: – Пора и девочек проведать.

К тому времени, когда я закончил обустраиваться, Изабель уже ушла на службу, после которой монастырь будет отходить ко сну. Так что мы не торопясь перекусили своими запасами, затем кое-как умылись, воспользовавшись услугами бочки с дождевой водой при входе. Её содержимое оказалось на диво приличным. За этим занятием нас и застала Изабель. Местные уже расходились по кельям, поэтому она торопливо рассказала об основных правилах, после чего мы все отправились спать.

Глава 4

Наступил первый рассвет, встреченный нами в монастырских стенах. И лично я встретил его со смешанными чувствами: то ли радость от того, что беспокойная ночь закончилась, то ли сожаление от недосыпа, густо приправленного желанием послать всех куда подальше, укрыться одеялом с головой и ещё поспать часочков пять.

Если вы никогда не спали в монастыре, тогда вам несказанно повезло. Хуже только постоялые дворы рядом с портом, в которых к шуму пьяной матросни добавляются ещё и насекомые. Здесь пастельной живности не было. Матросов – тоже. Пьяницы, если таковые и были, спали тихо и не отличались от благочестивых монахинь или обслуги из мирян. Хотя последние в монастыре не ночевали. На ночь они уходили в своё село под монастырскими стенами.

«Так что же стало причиной моего недовольства?» – спросите вы.

Огромная любовь местных к молитвам. Когда вас каждые два-три часа будят ударом в колокол, поневоле задумаешься о грешном, бренном и вечном. То есть – о грешном звонаре, который очень даже бренен и явно мечтает обрести вечный покой, в чём очень ему хочется помочь. Но звонарю, уж не знаю, кто тут им подрабатывал, повезло. Я не встречал его ни этой ночью, ни во все последующие дни. Звонарь искусно маскировался, и я его не вычислил. Да и не особо-то и хотел. Тем более что вскоре даже привык, начав отмерять время по этим сигналам, как и все местные. Где-то к третьей ночи, колокольные удары уже перестали мешать мне дрыхнуть…, прошу прощения, усердно молиться, тревожно всхрапывая на особо важных мыслях о несправедливости и бренности бытия.

Сему благому делу разве что мешал вездесущий холод. Толстенным каменным стенам было всё равно, что на дворе стоял уже июль. Двух жарких месяцев, да и апрель в этих вполне уже южных широтах выдался тёплым, оказалось недостаточно для того, чтобы согреть это выстуженное место. Кое-как ситуацию спасали только настежь распахнутые створки окна, впускавшие тёплый воздух с улицы. Но я с содроганием представлял себе, каково здесь зимой. Зимы на юге Фрайчира, конечно, мягкие. Однако всё же и тут бывало поутру прихватывал ледок. Сам этого я ещё не видел, но слышал от учителя и местных.

Перед утренней мессой к нам забежала Изабель. Она постаралась коротко объяснить трём идиотам их действия на предстоящей общей молитве. Честно постаралась – свидетельствую в том. Это мы таращились на монахиню непонимающими глазами, в которых читалось только одно: – «Нахрена?!». Но в итоге мы с Даей, как более сговорчивые…, прошу прощения, смиренные, запомнили основные действия, пообещав проконтролировать надувшуюся малую, вознамерившуюся устроить какую-то пакость. Лучше бы я и в другие разы был внимательнее… Но об этом позже.

Когда Изабель всё же в достаточной мере убедилась, что мы хоть чего-то поняли, она сама повела нас в местный храм. Там мы, не без интереса, наблюдали за священнодействиями фидеосианской мессы.

– Если наблюдать за этим, как за спектаклем, то вполне даже терпимо, – сказал я девочкам после благого мероприятия, когда мы уже отправились в трапезную.

– Театр абсурда, – согласилась Дая, слегка улыбнувшись.

– Ага, обхохочешься. Прям животики надорвёшь, – буркнула всё ещё дующаяся Злата.

Я придержал сестрёнку за балахон, наклонился к самому уху и шепнул:

– Не будь такой букой. Лучше скажи, чем ты сейчас творишь их в своей реальности и что через них ты, как творец, хочешь себе показать?

Злата замерла с открытым ртом, удивлённо хлопая глазами. Я широко улыбнулся, подмигнул ей и последовал дальше, к заветному порогу храма чревоугодия…, прошу прощения, монастырской трапезной. Дая вряд ли слышала мои слова, но всё поняла по виду подруги и сдавленно захихикала. Злата нагнала нас уже тогда, когда мы выбирали свободное место. Вид её стал ещё мрачнее.

После скудной, по моим меркам, но неожиданно вкусной трапезы мы задумались о том, что же делать дальше. Посовещавшись, девчонки пошли осматривать монастырь, а я, вздохнув, отправился искать пресвитера, который, по слухам, в свободное время любил возиться на монастырском огороде. На мессе мы, конечно, поздоровались с отцом Григорием, и даже перекинулись несколькими словами, но стоило всё же пообщаться с местным старцем поближе.

***

Огород на поверку оказался весьма обширным, с ухоженным садом, грядками и даже с целым цветочным уголком. Тут было как-то очень уютно, что не шло ни в какое сравнение с подавляющей атмосферой самого монастыря. Казалось, будто здесь хозяйствует совершенно другой человек, создавший некий оазис для души. Но особенно ярко выделялся цветник. В этом благоухающем месте цветы росли не только на аккуратных клумбах, но и в небольшой оранжерее для теплолюбивых растений. Их завозили сюда откуда-то из южной вестарии, где климат жарче местного – мягкого приморского.

Обширное внутреннее море разделяло континент на две неровные части, напоминая чей-то продолговатый глаз. На востоке и на западе полоски суши заметно сужались, прерываясь в итоге небольшими, но судоходными проливами. Их называли Восточными и Западными воротами. Через них море Спокойствия соединялось с океаном. Но, если вдоль океанского побережья вестарийцы могли совершать лишь каботажные плавания, держась от берега в прямой видимости, то вот во внутреннем море, тёплом, спокойном и усыпанном несчётными островами, судоходство кипело вовсю. Его берега лежали в субтропической области, и климат здесь был наиболее благодатным. Северная же Вестария, напоминавшая слегка кривоватый перевёрнутый полумесяц, верхней своей частью лежала в умеренных широтах, хоть и тоже относительно мягких. А вот вся центральная часть южной Вестарии, по форме больше походившая на треугольник, вытянутый к экватору, была испещрена горами, пустынями и полупустынями. Хотя, своих оазисов там тоже хватало. И лишь на самой южной оконечности царили влажные тропические леса, откуда и развозили по континенту диковинные растения и пёстрых птиц.

Впрочем, я отвлёкся.

Среди всего здешнего великолепия цветов, я и обнаружил невысокого, полного, даже какого-то кругленького старичка в сутане более светлого серого оттенка – знак посвящённого второй, глубокой монашеской ступени. Отсутствующую талию стягивал жёлтый пояс, свидетельствующий о статусе жреца посвящённого круга, куда входили архонты из основной жреческой иерархии и пресвитеры из иерархии монахов – те же жрецы, только редко покидающие монастыри и не претендующие на властную вертикаль святого престола с должностью омпатера во главе. Голову старца, а таких монахов ещё называли именно так, венчала не по возрасту пышная шапка коротких, почти белых волос. Он заботливо, с улыбкой на устах, что-то подправлял на роскошном кусте незнакомых мне крупных цветов.

– Ещё раз доброго дня, патер, – поздоровался я, используя общее для всех фидеосианских жрецов обращение.

Такое дозволялось в отношении всех, кроме омпатера, которого все именуют просто и со вкусом – «всеотец».

Отец Григорий оторвался от своих цветов и взглянул на меня. Через мгновение его круглое лицо просияло вполне дружелюбной и тёплой улыбкой.

– О! Юноша, здравствуй! – протягивая руки, поприветствовал меня пресвитер. – Себастьян, если моя стариковская память меня ещё не подводит?

– Да, – слегка склоняя голову для принятия благословения, подтвердил я. – Вы абсолютно правы.

Старик коснулся моей головы, задержал ладони на пару мгновений, после чего уже без церемоний дружески обнял. Его руки оказались не по-стариковски крепкими, а объятия – весьма искренними. Этот человек вообще производил очень приятное впечатление. Жизнерадостный, добродушный, с лукавыми смешинками, притаившимися в уголках ясных, тёмно-зелёных глаз. В моём расширенном восприятии, он представал искрящимся золотистым фонтаном, исполненным тепла нагретого воздуха, чья сила уносит вверх, даруя ощущение лёгкости и какой-то взбитой пенки с медовым оттенком. Любопытно ещё и то, что, если в храме поверх этого искристого, воздушно-медово-пенного фонтана была наброшена строгая вуаль, то здесь, в саду, в окружении цветов, он оживал ещё больше.

Меня вдруг осенило, что во время мимолётного знакомства в храме, имени своего я ему не называл. Конечно, пресвитер мог его выяснить у той же аббатисы. Но надо же на чём-то строить беседу. Почему бы и не на этом?

– Поражён вашей осведомлённости, – вновь слегка поклонился я. – Моего ведь имени тут ещё почти никто не знает.

– Да какая тут осведомлённость, – отмахнулся старик. – Тут редко что происходит. А уж если происходит, то моментально разносится по всем уголкам. Нужно лишь уметь слушать.

Пресвитер хитро подмигнул мне, и шутливо приложил руку к уху.

– Я тоже люблю слушать, – честно признался я.

– В нашем деле это очень важное качество, – согласился отец Григорий – Слушать, слышать, понимать и говорить. Всё это обязан уметь хороший патер, дабы, подобно пастырю, вести свою паству, – он тяжело вздохнул и добавил: – Но, увы, большинство умеет лишь говорить, некоторые – слушать, и лишь единицы – слышать, дабы понимать, что к чему в этом мире.

– И что же нужно, чтобы научиться слышать и понимать? – с неподдельным интересом спросил я старика.

– Впустить Бога в сердце, – плавно, как-то даже нараспев ответил пресвитер, и улыбнулся. – Вот смотри, – его рука заботливо коснулась крупного цветка. – Красиво, правда?

Я взглянул на указанный цветок, и охотно согласился.

Цветок и впрямь был восхитителен. Множество лепестков нежно-персикового оттенка раскрывались слой за слоем, словно заманивая в глубину, таящую в себе нечто неведомое, но притягательное и волшебное.

Тихий голос старца вновь зазвучал плавной музыкой.

– Сердце отражает душу. А она похожа на этот цветок. В ней тоже много слоёв. Каждый из них по-своему прекрасен. Но отражает лишь часть целого, лишь часть гармонии. И только в самой сердцевине спрятана истина. Прекрасная, манящая и неуловимая, как божественная суть, но всё же столь желанная…

В голосе отца Григория послышалась лёгкая грусть.

Я молчал. Было интересно, что дальше скажет этот человек.

– Ты спрашивал, как научиться не просто слушать, но слышать и понимать. Вот тут и сокрыт ответ.

Его ладонь плавно описала круг вокруг цветка, потом снова круг поменьше вокруг внутренних лепестков, и далее по спирали дошла до самого центра.

– Любое дело должно выполнять с душой. Таким образом ты вдыхаешь жизнь в него.

Старик снова обвёл цветок рукой, после чего сжал её в кулак, поднёс к губам и резко дунул, раскрывая при этом ладонь, словно что-то выпуская на свободу. Или позволяя ему расшириться в бесконечность – вдруг осенило меня.

– Вот так! – лучезарно улыбнулся он, и хитро взглянул на меня. – Коли душа твоя открыта Богу и делу, то Бог в тебе, а ты в Боге, и вместе вы едины. И всё тогда в тебе гармонично. Сможешь не только слушать, но и слышать, понимать и даже говорить иначе, не так, как пустобрёхи, гордецы или льстецы. А понимаешь, почему?

– Из-за единства с божественной сутью, – предположил я, подпуская в голос чуточку неуверенности.

– Верно, – кивнул пресвитер. – Вот тут сокрыта истина, в самом сердце, – его пухлый палец указал в сердцевину цветка. – Если сравнить этот цветок с нашим сердцем, то тут будут Врата, ведущие в Царствие Небесное. И через них можно и нужно пройти ещё при жизни, обретя Бога в душе, слившись с ним. А найдя и обретя Бога в душе, ты сможешь стать его истинным орудием на земле. Разве не это является настоящим предназначением патера, а? Как ты считаешь, мой юный друг?

– Да, вы правы, – согласно кивнул я, замешкавшись в раздумье.

Интересный взгляд. Это ведь похоже на нашу практику расширения. Вернее, практикуют её не только арнаю, а все маги в Ноостарии. В этом приёме внимание опускается в центр истинного Сердца – в центр груди, где встречаешься с внутренним огнём собственной души, по сути – с самим собой, и в этом сиянии, у арнаю оно белое, у других может быть любого другого цвета, расширяешься в бесконечность, сливаешься с Мирозданием. Можно сказать, что таким образом мы встречаемся с Богом внутри себя, осознавая, что Бог – это мы сами. Тот, у кого это получается глубже и чище всего, становится арнаю – творцом, потому что осознаёт, что всё вокруг творится им постоянно, и принимает эту ответственность вместе с силой и властью.

Закончив обдумывать мысль, я с лёгкой неуверенностью неофита спросил:

– Только вот как пройти весь этот сложный путь от верхних слоёв, – моя рука легко коснулась внешних лепестков того же цветка, – до сердцевины, – пальцы плавно сдвинулись к озвученной области, – и там суметь открыть Врата в Царствие Небесное и посмотреть в глаза Богу?

Отец Григорий взглянул на цветок, помолчал немного и тихо сказал:

– Нужно набраться смелости и решимости заглянуть в самого себя, чтобы встретиться там со всем, что попадётся на этом пути. И с добродетелью, принимая её с искренней радостью, как богатство, и с бесовской злобой, которая ядовитыми каплями собственных помыслов и действий разъедает людскую душу. Пройти, разворачивая каждый из грехов, отказываясь быть в этом месте бесом, и выбирая быть там Богом. Только так можно очиститься и стать ещё богаче благом, капля которого есть даже в самой тёмной душе.

Старик задумался, словно что-то припоминая, но затем встрепенулся и добавил:

– Самому это сделать очень трудно. Слишком велико число прелестей, страхов и гордыни, скрытой в глубинах нашей души. Но коли рядом есть мудрый наставник, то путь этот осилить намного легче.

Проницательный взгляд пресвитера перешёл с цветка на меня, заглядывая в мои глаза и дальше, как мне показалось, в саму душу.

– Впрочем, в конечном итоге всё в руках Господа и того, кто идёт по выбранному пути, от твёрдости его решения и истинности его желаний, – продолжил он спустя короткую паузу.

Я помедлил, ответно глядя в ясные глаза старца. У меня было отчётливое ощущение того, что за мной пристально наблюдают и изучают мельчайшие мои реакции. Хотя, ощущения опасности отсутствовало, а схожесть этого человека со Стефаном, признаться, подкупало. Даже не схожесть. Мне почему-то показалось, что отец Григорий мог бы быть наставником Стефана во времена послушничества тогда ещё далеко не вицероя, а совсем юного подростка. Но спрашивать прямо я не решился.

Осторожно кивнув, я оставил голову чуть опущенной в знак принятого здесь обычая выражать признание и смирение. В слух же сказал:

– Благодарю вас за интересный и необычный рассказ. Ваш ум поистине проницателен, раз способен увидеть Бога и истину в цветке, найти в нём ответ на вопрос, к цветам отношения не имеющему. Я, право, восхищён. С вами очень интересно беседовать.

Подумав ещё, я добавил:

– Я обязательно запомню ваши слова.

– Пожалуйста, друг мой, – коснулся меня рукой пресвитер. – Вижу, тебя тронули мои сравнения.

– Да, – согласился я.

– А ум мой не столь проницателен, как ты его хвалишь, – усмехнулся старик, словно не слыша моего последнего согласия. – Бывало, я встречал тех, кто куда мудрее меня.

Помолчав немного, он словно спохватился и продолжил:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Верста – старорусская мера длины, активно использовавшаяся в Российской империи вплоть до начала XX века, пока декретом временного правительства не была введена метрическая система, как обязательная. Значений версты на Руси было множество, и разброс порой составлял от полукилометра до более чем двух. Вместе с прочими старорусскими мерами, версту в последний раз стандартизировали императорским указом 1835 года, привязав все меры к английским. Согласно нему, одна верста равнялась 500 саженям, что составляло 1066,8 м (1,06 км). В настоящей книге автор использует именно это значение версты, а так как оно практически равно 1 км, то читатель смело может приравнивать версту к километру.

Вернуться

2

Закон причинно-следственных связей – другое название закона Кармы, которое полнее отражает его смысл. В западной культуре понятие кармы преломилось сквозь привычные представления о грехах и добродетелях, возмездии и воздаянии. Однако в изначальном своём смысле этот закон призван не наказывать грешников и награждать праведников, а учить душу пониманию причин своих порывов, мыслей, поступков, и видеть их последствия, чтобы душа могла осознанно выбирать, какой жизнью ей жить и что делать, чтобы получить желаемое. Страдание само по себе для закона кармы значения не имеет. И душа мучителя животных, согласно этим представлениям, может переродиться в собаку не в наказание, не ради очищения через страдания, а ради лучшего понимания животных в целом и собак в частности, чтобы в душе выработалось внутреннее инстинктивное понимание ценности любой жизни. Карма не определяет только лишь форму следующего перерождения. Она работает в режиме реального времени, учитывая все связи, включая родовые.

Вернуться

3

Сажень – старорусская мера длины, так же, как и верста, использовалась вплоть до начала XX века, пока метрическая система не стала обязательной. История сажени ещё сложнее и извилистее, чем история версты, и видов её на Руси ходило великое множество: маховая сажень, косая сажень, церковная, ручная, мерная, сажень с четью, казённая сажень и это не считая менее известных саженей типа египетской. Большинство из них использовались одновременно и замерялись по-разному. В настоящей книге автор использует значение так называемой казённой сажени, которую впервые ввёл Иван Грозный, приравняв её к 3 аршинам. Позднее этот вид сажени стал основным и был приравнен к 7 футам или 2,1336 м. Именно это значение – 2,13 м – использовано в настоящей книге.

Вернуться

4

Аршин – старорусская мера длины, ставшая со временем одной из основных мер наряду с саженью и верстой. Точно также активно использовалась до перехода на метрическую систему в начале XX века. На протяжении столетий её замеряли по-разному. Считалось, что 1 аршин – это 1 шаг. Далее начинается весьма ощутимый разброс в сантиметрах. В настоящей книге автор использует значение, впервые введённое Петром I. В метрическом пересчёте такой аршин равнялся 71,12 см.

Вернуться

5

Лига – мера длины в странах Европы, Южной и Северной Америки. В настоящее время практически не используется даже в Великобритании и США, будучи вытесненной более мелкой единицей измерения расстояний – милей. Изначально лига возникла ещё в Галлии, откуда была заимствована Римом, и вместе с римскими легионами разошлась по Европе. Эта лига была самой маленькой, составляя всего 2,3 км. В разных странах она долгое время имела разные значения. Но в итоге лигу стандартизировали и приравняли к трём милям. В связи с этим существовала сухопутная и морская лига, последняя была почти на целый километр больше. В настоящей книге автор взял за основу стандартизированную английскую сухопутную лигу, равную 4,82 км.

Вернуться

6

Вершок – старорусская мера длины, активно использовавшаяся в мелких измерениях вплоть до перехода на метрическую систему. В отличие от других мер длины, вершок со временем не менялся. Его приравнивали к верху перста, то есть к основной фаланге указательного пальца. В метрическом выражении он равен 4,445 см. В настоящей книге автор округляет вершок до 4,5 см.

Вернуться

7

Дилижанс – почтово-пассажирская карета, передвигающаяся по установленному маршруту с относительно высокой скоростью, до 120 км в сутки, благодаря частой смене лошадей на специально организованных подставах. Многие полагают дилижансы неотъемлемой частью средневековой Европы. Но это не так. Первые дилижансы появились только во второй половине XVII века, то есть уже в новом времени. Ввиду того, что настоящая книга является не историческим, а фэнтезийным романом, и на его страницах описывается не средневековая Европа, а вымышленная Вестария, автор счёл допустимым расхождения вроде дилижансов, печатных станков и так далее.

Вернуться