Татьяна Березикова
Дорога – это вернуться после

© Татьяна Березикова, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

* * *

Биография

Меня зовут Березикова Татьяна Александровна. Я родилась в 1986 году в Приморском крае, и там же прошли первые годы моей жизни, близ мыса Безымянного и песчаных отмелей Тростниковой бухты, где высокое небо и колючий ветер, солёная вода и крикливые, прожорливые чайки. Позже моя семья переехала в Челябинск, где я живу и сейчас.

Меня всегда занимала таинственная связь между собой, миром вокруг и людьми, что обитают в нём. То, как эти люди совершают свой выбор, и отчего никогда не остаются им довольны, почему так мало счастливых и так много несчастных.

Такое любопытство никого ещё не доводило до добра. А меня привело на кафедру клинической психологии, где многомудрые профессора, оперируя известными сентенциями и теоретическими воззрениями известных психологов прошлого, почерпнутыми из старых толстенных книг, пытались объяснить мне хитрое устройство человеческой души.

Но постигать его всё равно пришлось на практике, совершив множество удивительно-простых, но сокровенно-таинственных открытий. Главным из них стало то, что никаких взрослых не существует, а все мы, по сути, дети. Кто-то больше, а кто-то меньше, но все одинаково верящие в чудо и ждущие любви. А как известно, все дети любят сказки, пусть даже и совсем не детские.

Мой путь как писателя начался со сказкотерапии, где сказки сочинялись о простом и сложном, а ещё о том, о чём словами не говорят. Сначала они писались для себя, а после и для клиентов. Но, однажды начав, так трудно остановиться! И сказочные истории разрастались сами собой, день ото дня, тихо и незаметно, как разрастается зачарованный лес.

В них психология перемежалась с волшебством, а правда – с надеждой, ветер – с огнём, грохот конских копыт – с шёпотом морских волн, а ещё – с развевающимися флагами, бесконечными дорогами и таинственно полуприкрытыми дверями.

Удивительная любовь к творчеству помогла мне сохранить в себе нерушимую частичку детства, а вместе с ней веру в то, что возможно почти всё, о чём смеешь мечтать. А как известно, мы сотканы из того, чего хотим сами.

Я думаю, что сказка – это всего лишь волшебный фонарь, освещающий человеческую душу. Но то, что человек способен разглядеть в этом свете, – вот это будет про него. Истории продолжают жить и видоизменяться вместе с теми, кто их читает. Теперь они ваши.

Посвящается Моне,

самому крошечному, но бесстрашному и преданному сердцу, бившемуся у моих ног

Предисловие

Говорят, древний лес есть почти в любой сказке или легенде. А может, это место, откуда эти сказки приходят? Сколько историй начинается там, сколько героев входят в лес совсем не теми, какими выходят оттуда!

Но, чтобы попасть в тёмный лес, нужно сначала переступить порог дома и выйти на дорогу. А дорога бежит вперёд и уводит за околицу детей, королей и рыцарей. И на ней случаются встречи и расставания, приключения и судьбоносные события, встречаются радость и горе, верность и предательство, друзья и враги, любовь и ненависть. А иногда там пересекаются Жизнь и Смерть, сходятся, как старые добрые друзья, которые знают друг друга не одну тысячу лет.

Всё, что когда-нибудь случится, такое настоящее, хрупкое и живое, останется с тобой на память. И то, что ты оставил там, откуда ушёл, и то, кем ты вернёшься обратно после того, как дойдёшь. Говорят, что путь и встречи на нём – это метафора инициации и взросления, а другие говорят, что это – дорога к себе и тот, кто пройдёт по ней, сможет узнать чуть больше.

А лес и его тайны, магия и сила – это всегда очень интересно, ведь этот лес берёт начало в душе человека. Это метафора подсознания, и ходить туда нужно с осторожностью, поскольку можно заблудиться, очароваться волшебной красотой и чудесами или встретиться со своими внутренними демонами и чудовищами, прячущимися в тени мрачных ельников и деревьев. Поэтому обязательно нужно брать с собой проводника и следовать его напутствиям.

«Где же его взять, этого проводника?» – спросите вы.

Здесь всё просто – сказка. Она и есть этот проводник: доброе напутствие и мудрым советчик, строгое предостережение и утешение в печали, подсказка в беде и разгадка тайны, ответ на вопрос и верный путь. Иногда только сказочным языком возможно описать тонкие и незримые противоречия, что волнуют душу человека.

Сказка – это особый язык и тайна, которая общается с душой человека, врачует её, незаметно и незримо. На этом языке говорят наши чувства, мысли, воспоминания, желания, то живое, творческое и настоящее в нас из далёкого детства, когда всё казалось и простым, и понятным. И на этом языке можно поговорить со своей душой обо всём на свете. О добре, зле, любви, утратах, смерти и жизни, прощении и верном выборе, мечтах и желаниях.

Читайте добрые сказки и пишите свои, сочиняйте волшебные истории, ищите свою дорогу, открывайте истину, меняйте свою жизнь и чужие, разжигайте маяки и освещайте путь для тех, кому это сейчас нужней, будьте ярче, сильней и светлей! Пусть ваша сказка и ваши слова сделают мир лучше и добрей!

Первый сказочник

У каждой принцессы есть фрейлина, у каждой фрейлины есть принцесса. Хотя нет, не так!

Принцессами рождаются, а фрейлинами становятся – значит, фрейлин должно быть больше, чем принцесс. А может, это как с ворами: как только на площади вешают одного, так сразу же где-то рождается другой, и на свете их число остаётся неизменным. И как только где-то рождается принцесса, то и в огромном мире на одну фрейлину становится больше.

Интересно, а откуда берутся фрейлины? Детей вот находят в капусте, хотя мальчишки-пажи говорят, что детей приносят драконы. Но даже и младенцу ясно, что никакие драконы детей не приносят. Может, они их и утаскивают, и едят, но точно не приносят. Ничего эти мальчишки не знают! Хотя каждый из них уже мнит себя великим героем далёкой страны и победителем в каждой войне, прошлой или грядущей. А вот откуда берутся фрейлины, совсем не ясно.

Так или примерно так рассуждала маленькая принцесса одним летним погожим днём. Облокотившись о перила балкона и подперев кулаком щёку, она то задумчиво глядела в синее, без единого облачка небо, где с визгом носились ласточки, то опускала взгляд во двор, где двое мальчишек-оруженосцев в поводу отшагивали коней своих господ и вели бесконечные мальчишеские споры. А лучи жаркого августовского солнца мозаикой просвечивали сквозь листву розовых шипастых лоз, густо оплетавших камень стен и колонны, и бликами плясали на задумчивом личике малышки. А задуматься было о чём.

Жизнь состоит из мелочей и условностей, традиций и правил, и если задуматься, то чем выше твоё положение, тем их больше. И как только принцесса становится выше, чем крышка письменного стола, тут же рядом с ней появляется фрейлина-наставница. Как собственная тень – на шаг позади, но всегда рядом, – учит и воспитывает, шепчет и подсказывает – так нельзя, а так не принято, – следит за одеждой и манерами, а ещё рассказывает сказки.

Потому-то, как только листья на деревьях в седьмой раз из зелёных стали медными и осыпались на землю, с хрустом превращаясь в крошку и пыль под ногами, из далёкой северной страны привезли фрейлину.

Фрейлина и принцесса отличались, как ночь и день, свет и тень. Маленькая принцесса была похожа на оленёнка, наивного и любопытного, неловкого и большеглазого. А фрейлина была похожа на сову, серую неясыть. Большие серые глаза были как небо, готовое просыпаться снегом, волосы чёрными, как глухая полночь, кожа бледной, как пурга. Пожалуй, если бы в зимний день она встала посреди заснеженного сада, то растворилась бы в нём, слилась с небом, землёй, деревьями.

Её голос, да и она сама, казалось, напоминали тёмный зимний бесконечный вечер, вой ветра, стужу, которая, кажется, заползает в самую душу, и бескрайние поля, занесённые снегом, а на мили вокруг – ни души. Рядом с ней сердце само собой сжималось, и его сковывал страх навсегда остаться среди льда и мрака.

Принцесса много говорила, а фрейлина много молчала, но всё это время внимательно слушала и была настороже, как натянутая тетива, и даже её движения были резкими, и ничего не могло укрыться от неё или остаться незамеченным. А ещё по вечерам она рассказывала сказки, страшные и мрачные, жестокие и суровые, как и та страна, из которой она приехала. В них были тоска и непроглядная тьма зимней ночи, голодный вой волков в ледяном лесу, плач метели и холод. И принцесса боялась вечеров и её сказок.

А ещё фрейлина увещевала и напутствовала: не забредать далеко в лес, потому что в чаще, под его тёмным пологом, живут василиски, их взгляд смертелен, а кто пойдёт туда, обратно уже не вернётся; что высоко на скальных выступах и в горных пещерах гнездятся драконы, дыхание которых обращает человека в пепел в одно мгновение; что тролли ждут путников под мостом; что если в лунную ночь коснёшься сон-травы, то уже не проснёшься; что старуха в плаще может оказаться ведьмой, и если встретишься с ней взглядом или примешь что-то из её рук, то на тринадцатую ночь ноги сами принесут тебя к её дому и она заберёт твою жизнь. И ещё много, много всякого.

А ещё, когда принцесса не могла выучить урок или слишком много шалила, фрейлина говорила, что королевой ей никогда не стать, что королевство ей не доверят, что это будет великий позор всего рода, что её отправят в монастырь, а королевой станет её старшая сводная сестра, бастардка по рождению. Маленькая принцесса горько плакала от таких обидных и несправедливых слов, и ей уже вовсе не хотелось становиться королевой.

Зачем и кому вообще это нужно? Столько скучных правил и невыносимых запретов, неинтересных, бесконечных занятий и дел. А когда же просто жить? Ведь так славно лазить по деревьям в саду и бегать наперегонки с мальчишками, а после заглядывать в кузню и смотреть, как из-под молота рассыпаются красные и золотые искры, а раскалённый добела металл превращается в завитушки и лепестки, забегать на псарню и чувствовать, как в твои ладони тычутся десятки мокрых носов, и видеть множество доверчивых карих глаз. Одним словом, делать всё то, что есть жизнь.

«А королевы так не делают», – с досадой думала принцесса.

Уж лучше бы ей родится мальчишкой, тогда она, пожалуй, когда-нибудь стала бы рыцарем и, наверно, отправилась бы на какую-нибудь войну. А так с тоски же можно умереть: издавать указы да сидеть на официальных приёмах, ещё слушать послов разных королевств. Ну разве это жизнь? Да так от скуки скоро облысеешь!

Правда, в монастырь тоже не хотелось, к злобным монашкам и не менее злым детям: подкидышам и найдёнышам. А ещё было страшно, что от неё отвернутся или отрекутся родные – ведь позор – и она останется одна.

Сколько было правды в словах фрейлины, а сколько – лжи, сказать не взялась бы, пожалуй, и она сама, но, кажется, наставница искренне верила в то, что говорила. А вера и уверенность – начало всех начал, и умножают любое усилие вдесятеро, хотя и не идут ни в какое сравнение с доверием.

Однажды маленькая принцесса спросила:

– Фрейлина, фрейлина, ты знаешь так много сказок, но откуда появились все сказки? Кто их придумал? И почему они так не похожи одна на другую? Вот твои сказки страшные, а в библиотеке у нас много сказок добрых, со счастливым концом. – И девочка замерла в ожидании её слов.

Уж очень ей хотелось узнать эту тайну, а фрейлина отчего-то знала много всякого и на всё находила ответ.

Наставница задумалась, посмотрела на принцессу своими совиными глазами и сказала так:

– Сказки сочиняют сказочники, есть у них такой особый дар, может, даже волшебный, – она неопределённо пожала плечами. – Они знают и видят больше, чем обычные люди, а сердца их чувствуют всё намного острее. Оттого живут они вдали ото всех и, написав свои сказки, отправляют их в мир с перелётными птицами и вольным ветром.

– И что же, всё, что они пишут, чистая правда? – удивлённо ахнула принцесса.

– Всё, да не всё, – уклончиво отвечала фрейлина.

Но видя, что любопытную малышку ответ не устроил и дальше вопросов будет только больше, наставница добавила:

– Давай-ка я лучше расскажу тебе старую легенду о самом первом сказочнике.

Рассказчицей она была хорошей, и голос её звучал тихо, но завораживающе:

– Всё это случилось очень и очень давно. Так давно, что люди тогда были всё равно что дети и знали очень мало о мире, а мир был велик. И уж не знаю, кем был тот сказочник, может, и впрямь волшебником; и откуда пришёл, тоже никто не ведал. Но поселился он в лесу, где шумели вековые дубы, в высокой башне.

Дубы, большие и сильные, не достигали верхушками её окон, и сказочник мог видеть под собой целое море листьев, зелёных весной и летом, золотых осенью, а зимой – сплетённые кружевами заиндевевшие ветки.

А вот его самого никто никогда не видел, лишь в тёмно-синих сумерках ярко горел огонёк, в самом верхнем окошке башенки, словно маяк. Говорят, что по ночам сказки слетались ночевать под её острую крышу. Так это или нет, никто не знал, но оттуда они разлетались по свету.

Сказочник писал, сочинял и сплетал свои истории, и каждая из них была честной и правдивой, и были в них все ответы на любые вопросы и разгадки любой загадки, а ещё тайны и мудрые наставления. Но не для всех, а только для тех, кто умеет видеть не только то, что написано. Каждую сказку он записывал на специальной золотой бумаге и свиток этот отправлял с большим чёрным вороном. Ворон летел в самый большой город, в главную библиотеку, где мудрецы и книгочеи переписывали сей труд в книги, а глашатаи зачитывали да пересказывали его сказки на городских площадях. Так мудрость людей росла.

Но был и ещё один дар у нашего сказочника: слова его волшебным образом исполнялись, что бы он ни написал и ни придумал. Долгие годы писал он свои сказки, принося их из-за грани снов. Всё-всё, что увидел за ночь, он записывал верно и точно, все секреты, что открывала ему судьба. Но время шло, и захотелось сказочнику взглянуть на мир и на людей в нём. Тогда он переоделся в простой наряд бродяги и отправился в путь.

Много где он побывал, и много что повидал, но сказки его были правдивыми, а вовсе не добрыми, потому как быть добрым и быть честным – разные вещи. Он так долго жил вдали от людей, созерцая небо, и лес, и волшебные сны, что совсем не знал, как же живётся людям на свете и как им непросто приходится.

Сердце у него, как у всех сказочников, было добрым и мягким, и захотелось ему сделать этот мир хоть немного добрее.

Сказочник вернулся в свою башню, и сказки его изменились. Что бы он ни увидел во сне, как бы ни сложилась история, но только он брал перо и записывал так, как велело ему его чуткое сердце. Изменяя задуманный вселенной сюжет, придумывая счастливое завершение, чтоб не плакали ночью дети, чтобы на свете стало чуточку светлее.

Его чудеса и впрямь изменяли мир и дарили надежду людям, но боги судьбы знали, как всё должно было быть на самом деле, и лишили его слова магической силы. Говорят, что старый сказочник не умер, потому как был он не простой человек, а до сих пор ходит по свету и делится мудростью с теми, кто просит и кому нужней.

Фрейлина закончила говорить и, наконец, взглянула на юную принцессу. Личико той светилось воодушевлением, а это всегда сулило беспокойство.

– А как его можно узнать? – не унималось любознательное дитя.

Воображение её так разыгралось, что встреча с необычным бродягой казалась вполне возможной, нужно было только внимательно смотреть во все глаза.

– Узнать? – фрейлина задумчиво поглядела в окно. – Говорят, что узнать его невозможно, облик его изменчив и непостоянен: то явится стариком-бродягой, а то юношей перекати-поле.

– Но откуда тогда известно, что это тот самый сказочник? Может, это просто разные бродяги и совершенно обычные люди? – разочарованно фыркнула принцесса.

– Нет, дитя, всё не так просто, – осадила её наставница. – Есть одна примета: если кто у него совета спросит или в доме своём приветит, для того у него найдутся слова. Такие слова, каких никто другой ведать не может, да такие, что, коли разгадаешь их секрет, сможешь судьбу свою переменить и даже жизнь заново начать, если до того не сложилось. Так и узнают его, но только уже после того, как время пройдёт, а слова его воплотятся в жизнь.

На том разговор о сказках и сказочниках закончился.

Сказки на то и сказки, чтобы в них всё складно сказывалось, небыль обращалась в быль, несчастье – в удачу, случай – в чудо, простак – в героя, а память – в легенду. Но от этого правда не превращается в пыль, её не становится меньше. Просто разглядеть её, спрятанную в пёстрых шелках выдумок и слов, ещё надо суметь, и смотреть-то надо в самую суть, и видеть не умом, но сердцем. Вот тогда-то детская сказка станет мудрым советчиком и добрым напутствием, строгим предостережением, утешением, опорой в печали да подсказкой в беде.

И сказка, рассказанная фрейлиной, была правдой. Был такой сказочник, и жил в башне, и сказки сочинял, и придуманные им истории разгоняли мрак. Но кое-что фрейлине было неведомо, она просто не могла этого знать. Пересказанное сто раз, некогда правдивое предание изменилось, обросло деталями и подробностями в угоду словоохотливому рассказчику, украшающему его на свой вкус, и неприглядная истина за нагромождением красивых слов потерялась и потускнела, стёрлись и выцвели краски прошлых событий.

А правда была такой. Сказочник этот сначала сказочником не был, а был обыкновенным юношей, каких много. Не глупым, но и не слишком умным, не красавцем, но и не уродом, не воином и не пахарем, да и удачливым его, пожалуй, никто бы не назвал, и судьбу его счастливой – тоже. Робкий и молчаливый, одним словом, мечтатель, не от мира сего. И было-то в нём примечательным лишь то, что приходился он родным сыном ведьме, могущественной и лютой. Многое ей было подвластно и ведомо, а сила и величие склонялись перед ней.

Только вот беда его в том и заключалась, что сыном-то он был нелюбимым и колдовского дара не принявшим, слабым отголоском звучал в нём материнский талант. Разве что подвластна ему была сила оживлять слова и истории, и то с оговоркой: если только той истории хоть кто-то поверит, если её пересказывать станут, и чем больше людей услышит, тем вернее она оживёт и в быль превратится, а до тех пор останется только призраком, эхом, пустым звуком и ветром.

Мать его род свой вела от великих колдунов прошлого. Из трёх сестёр она была младшей. У каждой был свой талант и свой дар, да свои способности, и, повзрослев, каждая получила в наследство по зеркалу. Старшая, самая мудрая, получила то зеркало, где отражалось грядущее, и ведала она, что случится и что ждёт впереди. Средняя, хитрая и изворотливая, получила то зеркало, о котором известно более прочих, – говорящее и ведающее всё обо всём. А знание – сила поистине великая. Третья, самая младшая, но зато и самая злая, получила зеркало, в котором отражались человеческие беды и страдания.

И каждая была подарком довольна, разумеется, кроме самой младшей. Что проку от такого наследства?

Какая безделица, ни для чего не сгодится, а смотреть в него – и вовсе с ума сойдёшь от уныния и тоски. Так и стояло это зеркало занавешенным в пыльном чулане.

Младшая ведьма считала себя удачей обделённой: и наследство-то досталось плохое, и сын-то бездарь и позор рода.

– Ведь за всю историю не случалось, чтоб уродился такой бездарный урод, – часто сетовала она, когда бывала в плохом настроении.

И едва сравнялось её сыну семнадцать вёсен, выставила она его за порог и в придачу всучила ему это треклятое зеркало. Так в раз и избавилась от двух вещей в своей жизни, что почитала она самыми никчёмными. И пошёл несчастный юноша куда глаза глядят, таща за плечами жуткий подарочек.

Надо сказать, с самого детства пугало его это зеркало, а дети ведь очень любопытны, и пролезут, и заглянут туда, куда нельзя и не следует. А страшное, оно и отталкивает, и притягивает, и нет-нет, да откинет, бывало, он покрывало и поглядит, а там такое, что и страшно, и тоскливо, и горе, и печаль. И чем чаще он туда глядел, тем задумчивее и тревожнее становился. И оттого осторожен и пуглив сделался он сверх всякой меры, и потому к людям не пошёл, чтобы беды и лиха избежать.

А шёл он кромкой леса, и сам не заметил, как забрёл в самую чащу. Дубы и ясени обступили его со всех сторон. Куда бы он ни шёл, не мог найти обратной дороги и, наверное, плутал бы долго, но, по счастью, вышел к заброшенной лесной хижине. Не бог весть что, и крыша местами прогнила, и стонут и скрипят половицы от единого шага, и ветер свистит в щелях, но и это сгодится.

Кто жил в этой хижине раньше, юноше было неизвестно, но вот чудеса – лепилась сбоку к неказистому домишке бревенчатая, словно сколоченная наспех, деревянная башенка, и поднималась она высоко над самыми кронами деревьев. Может, прошлый жилец был звездочёт, а может, предсказатель, может, просто боялся диких зверей, а может, лесной темноты. Несмотря на свою кособокость, была она уютнее и целее, чем хижина, в ней-то и поселился юноша вместе со своим зловещим зеркалом.

По счастью, в лесной лачуге имелась кое-какая утварь и даже какой-никакой инструмент, будто прошлый хозяин ушёл на время и однажды снова мог вернуться. Незадачливый юноша, может, и был невесть какой мастер и плотник, но сумел и крышу в хижине починить, и полы залатать, и дверь укрепить. Так, занимая нехитрыми насущными заботами свои дни, он обжился там, и стала лесная хижина ему родным домом, а лес – убежищем, дававшим пропитания вдоволь для непритязательного обитателя.

И всё бы хорошо, жить да радоваться, но единый взгляд, брошенный им на занавешенное зеркало, заставлял его содрогаться, а сердце – болезненно сжиматься. Всё, что он видел там, приводило разум и душу его в смятение, отчаяние, ужас и неизбывную печаль. А хуже всего было то, что ничем он не мог помочь и ничем не мог облегчить страдания тех несчастных, кого он там видел. Может, будь он великий маг, как его мать, он бы и придумал что-нибудь, а так… Ну что за глупый дар – оживлять слова!

Несчастный юноша так затосковал, что всё казалось ему лишённым радости и смысла. Мысли, одна мрачнее другой, роились в его голове, и, пожалуй, тоска съела бы его целиком, но однажды, размышляя о тщетности бытия, вконец измученный тягостными мыслями, он неожиданно подумал: «А что, если бы всё могло быть иначе, а не так?»

Эта мысль была как глоток воздуха для утопающего. И вот, чтобы не сойти с ума, стал он придумывать славный финал и доброе разрешение для тех событий, что видел в мрачном зеркале. А то, что получилось, записывал на бумагу, словно добрые сказки.

Герои их удачно избегали опасностей и козней врагов, ловко выходили живыми из огня и сухими поднимались с морского дна, не унывали в беде и всегда, всегда возвращались туда, где их ждут. А добрый сказочник думал, как было бы хорошо, если бы от его придуманных сказок людям там, в далёком непонятном мире, легче жилось и радостней дышалось.

Сказки его были странными на первый взгляд, но какая жизнь, такие и сказки, что видел, о том и писал. По ночам он сочинял да записывал свои выдумки и небылицы, а на рассвете отпускал их в мир в виде белых голубей. Они улетали и жили своей собственной жизнью, пели на разные голоса свои песни, и люди их подхватывали, пересказывали, учились мудрости и превращали их в быль.

Сказки его, как и всё живое, изменялись от времени и так же, как все события на свете, повторялись заново и звучали снова и снова, на новый лад. Дробясь отзвуками серебра и золота, света и искр, как ладно натянутые струны небес под рукой судьбы.

Но сколько бы он ни сочинил сказок, как бы ни старался, выводя букву за буквой, слово за словом, до судороги в пальцах, до рези в глазах, всю ночь напролёт, а боли и печали в мире всё не убывало. Зеркало, стоило лишь поднять скрывавшее его полотно, показывало ему истории одну печальней другой, и сердце доброго, но незадачливого сказочника разрывалось на части.

Спрятавшись от мира в густом лесу, запершись добровольно в своей башне, убегая от жестокости и печали, он совсем позабыл, что мир полнится и радостью и любовью. А ведь где-то там жили его добрые сказки, преображая мир, о котором он ничего не знал. Колдовское зеркало не могло, просто не способно было ему это показать, зеркалу была открыта лишь мрачная сторона жизни.

И ничего другого не осталось сказочнику, как пойти да и самому посмотреть, что творится да делается в неведомом ему мире, как и чем живут те, для кого он ночи напролёт сочинял свои истории и оживлял слова.

Сказочник взял в дорогу всего ничего, и всё его имущество поместилось в небольшой заплечный мешок. Он оставил в лесной хижине всё, что было в ней, когда он пришёл, и то, что успел скопить и прижить за годы, проведённые там, и страшное колдовское зеркало тоже осталось стоять в той деревянной ветхой башенке. Ни в чём он не нуждался, ведь всё, что ему потребовалось бы, уже было с ним, куда бы он ни отправился.

Может, и прошлый здешний обитатель вот точно так же бросил всё да и ушёл? Может, эта хижина для того и нужна – чтобы переждать грозу, отдохнуть, набраться сил, смелости и решимости и снова идти дальше? С этими мыслями он покинул своё убежище и больше уж туда не вернулся, а так и шагал только вперёд и никогда не оглядывался, встречал новый день улыбкой и для каждого, кто попросит, находил нужные слова, а дальше уж дело за тем, кто их услышал.

И так же, как и всегда, день за днём сочинял свои сказки и рассказывал их на постоялых дворах, в придорожных кабаках, у очагов в гостеприимных домах, на стоянках у костров. Сказки эти оседали в памяти и горели в сердцах тех, кто их слушал, и доброго волшебства не становилось меньше. От искр брошенных им слов разгорались новые всполохи и звучали серебром так же звонко и чисто.

Так чудо, пришедшее вместе с ним и через него, прижилось да и стало странствовать по свету, жить само по себе в чужих словах и голосах. Вот так всё и было на самом деле, а что когда-то было, снова может быть.

Но так или иначе, а все знания о мире человек усваивает в детстве в виде сказок, легенд и песен. А мир в тех преданиях, что рассказывала маленькой принцессе фрейлина-наставница, был полон угроз, опасности, беды и мрака. И принцесса не заметила, как любопытство и доверчивость сменились настороженностью и страхом, как беззаботность превратилась в тревогу, а когда-то широко открытые глаза теперь смотрели подозрительно и опасливо. Маленькая принцесса день ото дня и год от году становилась старше и однажды стала настоящей королевой, но навсегда сохранила знание, что мир велик и полон неизвестности.

Оттого-то на городских стенах и днём и ночью дежурили дозорные и лучники, оттого мост почти всегда был поднят, а городские ворота открывались лишь по большим праздникам. Королевство, укрытое за высокими каменными стенами, защищённое ими, словно панцирем, щетинилось сталью и железом копий, стрел и алебард, дышало сквозь бойницы стен и жерла пушек и жило в тревожном ожидании, затаив дыхание под удушливым бременем абсолютной безопасности.

Однажды в день празднования середины лета пришёл в город мудрый бродячий оракул, сказочник и предсказатель. Он шёл через весь город, держа путь прямо к замку. Не многие смогли бы узнать его, но были и те, кто умудрялся разгадать мудреца под неприметной личиной бедного странника. Нестриженная седая борода, серый плащ с капюшоном, стёртые сапоги да большая сумка за плечом, а в ней всё, что он имел в этом мире, и больше ничего ему не было нужно. О таких, как он, говорят «перекати-поле».

Иногда кто-нибудь обращался к нему с вопросом или просил совета и наставления. Бродяга не отказывал во внимании никому, но говорил он немного и почти всегда загадками. Полдела было получить его совет, его ещё нужно было разгадать, оттого задавать ему вопросы спешили не многие. Но тот, кто раскроет секрет слов, получит ключ к новой жизни.

Нищий путник подошёл к дворцовым воротам. Сегодня они были широко открыты. Два стражника, в блестящих на солнце латах, охраняли проход.

Странник поклонился им и сказал:

– Я всего лишь бродяга, иду по дорогам и не имею своего угла, но весь мир как дом мне, поскольку повсюду я гость. И коли уж сегодня я в гостях у вашей королевы, не будет ли ей угодно накормить меня похлёбкой.

Стражники слушали молча. Когда старик договорил, тот из воинов, что был совсем ещё юн, возмущённо ответил:

– Ах ты нищий попрошайка! Сколько в тебе дерзости, поди-ка ты…

Он не успел договорить, когда второй воин, по возрасту годившийся ему в отцы, не громко, но строго приказал:

– Замолчи! Разве не видишь, это мудрый человек. Проводи его на кухню и распорядись накормить его.

После чего посмотрел на странника и добавил, как будто извиняясь:

– Не сердись на него, отец, он ещё молод и многого не понимает.

– Молодость тороплива и слепа, – добродушно согласился мудрец.

Молодой стражник был явно обижен, но ослушаться приказа старшего не мог.

– Пойдём, – бросил он бродяге.

Они прошли сквозь ворота, а оттуда через сад – к калитке, густо заросшей плющом. За калиткой начинался двор, выходивший на зады замка с той стороны, где располагались хозяйственные помещения, кухня, конюшня, кузня и псарня. Стражник толкнул дверцу, и та легко поддалась. На заднем дворе было оживлённо: работа кипела, прачки развешивали бельё, в кузне ковали лошадь и звонко стучали молотки, а вокруг весело бегали и играли дети прислуги. Юный воин остановился посреди двора, заметив кухарку в белом чепце, он поманил её, и та подошла.

– Нэн, накорми его похлёбкой, – кивнул он на старика, – да пусть проваливает.

На этом воин посчитал свои обязанности выполненными и более не желал тратить время на никчёмного бродягу. Он развернулся и ушёл.

Кухарка провела нищего старика на кухню, весело щебеча о том да этом. Прошло совсем немного времени, а весть о том, что на кухне сидит бродячий оракул, облетела весь дворец. Туда сбежалась вся дворцовая прислуга. Если не спросить, так хоть послушать да и посмотреть, чтоб было о чём рассказать.

– Отчего во дворце так тихо? – спросила королева у камердинера.

Тот вытянулся в струнку.

– Всё дело в бродячем оракуле.

– В ком?! – переспросила королева недоумённо.

– В оракуле, – округлил глаза камердинер, не зная, как ещё объяснить.

Тут он увидел одну из горничных.

– Лэтти, Лэтти, расскажи королеве про того бродягу.

– Ой, а что рассказывать-то? – спохватилась Лэтти.

Она была не слишком-то умна.

– Рассказывай, кто он? Откуда взялся? И почему из-за него такой переполох? – строго потребовала королева.

– Ой, – совсем растерялась Лэтти, – ну, просто бродяга. Пришёл к воротам и попросил еды, а после-то оказалось, что он не простой бродяга, а известный мудрец-оракул.

Она то и дело взволновано всплескивала руками.

– И что? Что-то дельное он говорит? – надменно и пренебрежительно поинтересовалась правительница.

– Ох, такое говорит – заслушаешься! А ещё…

Камердинер забеспокоился, что Лэтти не на шутку разошлась и, пожалуй, сболтнёт чего лишнего.

– Лэтти, всё уже, иди, иди, – замахал он на неё руками. И она, недоумевая, поспешила прочь.

– Постой, Лэтти! Как всё закончится, проведи его ко мне. Хочу с ним потолковать, – распорядилась королева.

В зал для аудиенций бродяга поднялся, только когда часы на башне пробили три раза.

– Экая честь выпала мне! – весело дивился мудрец. – Принимают меня, человека рода безвестного да незнатного, там, где владычица изволит дорогих да важных гостей встречать. Но за долгую жизнь чего только не случится.

Зал, в котором он очутился, был едва ли не лицом дворца. Здесь королева встречала заморских гостей и послов из других государств и вела свои переговоры, а значит, должен он был поражать богатством и изысканностью. Так и было: массивные резные дубовые двери и арочные проёмы в прихотливой лепнине; высокие, расписанные золотом своды потолков, широким куполом уходящие вверх; мраморный пол, сетью разделённый чёрными полосами и белыми квадратами. С потолка на золочёных цепях свисали тяжелые люстры о ста свечах каждая, увешанные множеством переливающихся кристалликов, блестящих и чистых, словно слёзы. Зал украшала резная золочённая мебель, а в центре его, на возвышении в три ступени, стоял величественный трон в золоте и бархате.

Там-то он и увидел её. Она сидела чрезмерно прямо, высоко подняв голову, слишком хрупкая и нежная среди всей этой давящей роскоши. Казалось, что золотой венец и богато украшенное платье были неподъёмно тяжелы для неё, что великий труд был уже в том, чтобы просто дышать под этим грузом, а чего стоило держать величественную осанку и не опускать головы, да ещё и двигаться с необходимой грацией и изяществом…

– Бедная девочка, – пожалел её про себя добрый старик. – Полбеды, если человека держат в оковах силой дурные люди, и совсем беда, если те оковы человек выковал для себя сам.

Он ступал по гладкому начищенному мрамору пыльными разбитыми сапогами, подходя ближе, чтобы предстать перед светлыми очами правительницы. Остановившись на подобающем расстоянии, бродячий оракул низко склонился в приветственном поклоне:

– Ясных дней и долгой жизни тебе, королева.

Королева же едва качнула головой в ответ.

– И тебе светлого неба, мудрый человек. Хорошо ли тебя накормили? – участливо поинтересовалась она.

– Благодарю тебя, госпожа, славный обед, – смиренно ответил мудрец.

– Что ж, скажи хоть, как зовут тебя?

– Кто как зовёт, но я люблю имя Эреман, – мягко улыбнулся старик.

– Нравится ли тебе моё королевство, Эреман?

Она спросила это, просто чтобы потешить душу.

– Я бывал в разных краях и видел много всякого, – начал странник. – И взгляд мой искушён диковинным и удивительным. Но твоё королевство поистине впечатляет своей военной мощью и строгим порядком, и всё бы хорошо, – вздохнул он, – но ты взгляни кругом: лето на дворе, а у тебя в королевстве будто зимней стужей веет. Толстые стены хранят от напасти, но они же не впустят весну, а без весны мир не пробудится ото сна, не зацветут деревья, не запоют птицы, не родится новая жизнь.

– Ты глуп! – королева не ожидала подобного ответа и оттого разозлилась. – Оглянись вокруг! Нет места надёжнее, чем моё королевство. Лучшие лучники и дозорные стерегут его покой. Кому нужны цветы и птицы, когда есть безопасность и защита от бед?

– От бед?! – рассмеялся бродяга. – Мир велик и прекрасен, а это всего лишь страшные сказки для маленьких детей. От настоящей беды не спрячешься за высокими стенами, не сбежишь, а вот от жизни – да. Но к чему прятаться от неё, ведь она и дана-то только на время и годится разве что для радости.

Сказочнику было жаль её, и он хотел помочь ей снять с плеч неподъёмную ношу.

– Протяни руку, королева, – смиренно попросил он.

Королева недоверчиво взглянула на нищего старика, но протянула руку открытой ладонью вверх, и старик положил пёстрое перо ей на ладонь. Перо переливалось и горело синим, красным и золотым, так что она невольно залюбовалась, покачивая его на ладони.

– Гляди, – говорил странник, – мир, как это пёрышко, весь лежит на твоей ладони и весь принадлежит тебе: и радость, и печаль, и удача, и невзгоды – что хочешь выбирай. Представь, простым пером ты можешь свободно вершить свою судьбу.

Мудрый странник убеждал и рассказывал, вдохновенно и красноречиво, а королева слушала с сомнением и настороженностью.

– Всем на свете правят слова. Ты можешь сочинить и придумать всё что пожелаешь, любую историю и любой финал, задать какой хочешь сюжет, можешь переписать и исправить то, что вздумается, и всё будет так, как велит твоя рука, в которой ты держишь перо. Сделай это, королева, или перо возьмут чужие руки, и тогда жить придётся в чужой легенде и играть по чужим правилам.

Мудрец призывал и просил, и в его лучистых глазах разгорался горячий, неравнодушный огонь.

– Мир – это сказка, придумай светлую и лёгкую, как свежее раннее утро, – он вложил всё красноречие, отпущенное ему, в свои слова и хотел верить, что девочка на троне его услышала.

Пожалуй, всё, что говорили о мудром скитальце, его таланте и знаниях, и то, о чём даже не догадывались, было правдой. Его слова затронули что-то в душе королевы, и ей отчаянно захотелось ему поверить, чтобы всё было именно так: просто и легко. Но королева не была бы собой, если бы верила каждому встречному.

«Этот словоплёт всего лишь хочет обмануть и запутать меня», – мысль эта встряхнула королеву, как удар грома. Ярость поднялась в её душе, и королева оттолкнула его руку. Перо взмыло вверх и упало на белый мраморный пол.

– Быть сказочником – значит быть лжецом! – бросила она ему в лицо. – И ты один из них, обманщик!

Обвиняя его, она поднялась со своего трона, яростная и грозная, и хрупкая девочка исчезла, скрылась, спряталась за праведным гневом.

– Сказочники не лгут ни единым словом, – тихо отвечал старик, ничуть не смутившись и не сходя с места ни на шаг.

– Но как же так? В сказках со счастливым концом нет правды.

Она сжала руки в кулаки, и лицо её побелело, а нос стал острее.

– От столетнего сна не просыпаются, мёртвые не воскресают, добрые и честные не побеждают хитрых и изворотливых, вечной любви не существует!

Королева сердилась уже по-настоящему, и слова её сочились и злостью, и обидой на таких пустопорожних болтунов, как он.

– Но никто, никто из словоплётов не скажет, как всё было на самом деле. Ведь так! – она требовала ответа у него, за всё, что казалось ей неправильным и несправедливым.

– Всё так, твоя правда, королева, – согласился с ней бродячий мудрец. – В мире достаточно боли и зла, но в противовес ему есть и добро, и свет, и счастье, и любовь, и даже место чуду.

Это простое признание правоты остудило её гнев, отрезвило, как ушат ледяной воды, обезоружило, и грозная правительница, прерывисто дыша, растеряно слушала его.

– Сказочники вкладывают свои слова в нити судьбы, которые плетутся где-то на небесах, – мягко увещевал тот.

– Да, столетний сон нельзя разрушить, и мёртвые не возвращаются в мир живых, но любовь способна прогнать смерть, ведь пока ты кого-то любишь и помнишь, он не умирает по-настоящему, он продолжает жить в твоих мыслях и твоём сердце, – наставительно и утешающее говорил мудрец.

– Добрых и честных хранит судьба, а хитрых и изворотливых настигает неотвратимый рок.

– Да, любовь не может быть вечной, как нет ничего вечного. Всему однажды суждено обратиться в прах и исчезнуть, но она стоит того, чтобы бороться за неё и, возможно, однажды потерять, чем не иметь вовсе, – и глаза старика вновь лучились отголосками радости ушедших дней.

– Не страшно потерять всё, что имеешь: казну, титул и королевство. Страшно потерять себя или даже так и не встретиться с собой, – грустно улыбнулся он.

– Королева, пусть твоя сказка сделает мир лучше и светлее, – голос сказочника звенел под сводами зала, отдаваясь эхом и повторяясь вновь, всё тише, пока не смолк последний отзвук.

А королева так и стояла, не говоря ни слова, хрупкая и потерянная, изумленно глядя в пространство широко открытыми глазами, трогательная и по-детски доверчивая.

– Прощай, госпожа, – тихо сказал сказочник, чтобы не помешать встрече королевы и её души, и незаметно ушёл. А перо осталось лежать на полу, невозможно яркое, нежное, пушистое и невесомое, но – самое обыкновенное перо золотого фазана.

А королева ещё долго думала о том, что сказал ей мудрец, и ещё долго звучали в её памяти его слова. Сумела ли она понять его, разглядеть истину в мозаике его слов, увы неизвестно.

Что было дальше – неясно, с тех пор минуло немало лет, давно стёрлись краски тех дней. Говорят, что королевство стало цветущим и весёлым, но это совсем другая сказка. Сказка старая, а слова – слова новые.

Цербер

История наша начнётся в старом-старом лесу, таком древнем, что и не вспомнить, так ли он стар, как сама земля, или нет. Среди могучих вековечных дубов, чьи некогда стройные ветви и стволы скручены временем в узловатые коряги, потемневшие, покрытые зелёными бархатными мхами и лишайниками; над кривыми корнями, что взрывают землю, пересекая и испещряя тропинки и просеки переплетениями, буграми и ухабами, превращая их в путь, полный препятствий; под кронами, такими высокими и смыкающимися столь плотно, что свет, проникающий сквозь них, становится зелёным.

Хранит этот лес мудрость веков и немало тайн, а разгадает их тот, кто даст себе возможность внимательно присмотреться и прислушаться, а потом подумать об увиденном и услышанном. И, пожалуй, он однажды станет настоящим мудрецом, как и тот, что жил на поляне, окружённой семью камнями.

Поляна так и называлась – Круг Семи Камней, а мудрец был друидом, и никто не называл его иначе. Хотя когда-то давно, тогда, когда жил он ещё среди людей, звали его Финген, но имя это уже многие годы никто не произносил вслух, и оно забылось. Так его и звали – Друид из Круга Семи Камней.

Друид был стар, трудно сказать насколько, ведь друидам подвластна магия, что кроется в природных стихиях, и жить они могут сколь угодно долго. Но этот был стар настолько, что успел прослыть самым мудрым среди всех прочих, а друиды в ту пору не были редкостью. Говорили, что узнал он тайны и земли, и звёзд, и ветра, что летает по миру, и дождевой воды, что приходит с дальних берегов и снежных гор, знал он, о чём молчат рыбы и что думают камни. Не было того, чего он не знал, говорили даже, что он знает ответы на все вопросы и может решить любую задачу.

И те, чью душу терзали неразрешимые проблемы и ужасные сомнения, тревожили неразгаданные загадки, не давали высыпаться по ночам страшные нераскрытые тайны, устремлялись к мудрецу из Круга Семи Камней со своими вопросами, надеждами и чаяниями. Презрев тяготы путешествия, сложности поисков, опасности, поджидающие путников на столь долгой и далёкой дороге, в дремучей, непроходимой чаще леса, и его пугающих обитателей. И никто из пришедших не уходил обиженным, каждый получал то, о чём спрашивал, становился богат мудростью, крылат откровением и силён надеждой. И слава о мудреце-друиде в лесной чаще всё росла и ширилась, долетая до самых дальних уголков мира земного, небесного и даже подземного.

Слава всегда бежит далеко впереди героя, поскольку то, о чём рассказывает один и что слышит другой, может видоизменяться, обрастать неслыханными и небывалыми подробностями, в меру впечатлительности и воображения того, кто слушает. Вот тогда может случиться всякое.

Так и вышло, что однажды, с шумом продираясь сквозь заросли дурманных трав и кусты можжевельника, путаясь в цепком плюще, густо оплетавшем стволы деревьев, с хрустом ломая ветки и сучья огромными лапами, на поляну Семи Камней, поросшую цветами и залитую солнечным светом, затерянную в заколдованной роще, вышел совсем неожиданный гость. Один лишь его вид был способен вселить в сколь угодно смелую душу трепет и суеверный ужас – столь страшен и грозен он был.

Но Друид, вышедший навстречу, ничуть не убоялся странного гостя. Вовсе не потому, что был силён и смел, а лишь потому, что был очень мудр и научился принимать превратности судьбы с благодарностью и смирением. А ещё знал, что тот, кто пришел просить помощи и совета, не причинит ему зла, сколь бы страшен он ни был.

Мудрый старец знал всё обо всём и гостя узнал сразу. А был это не кто иной, как Цербер. Да-да, тот самый Цербер. Огромный, свирепый, трёхголовый страж, что охраняет врата в Царство мёртвых, чтобы его обитатели не могли его покинуть, а живые – войти.

Цербер жил довольно долго на свете, и жизнь его была поистине бесконечной, многое он успел увидеть и узнать, был на свой лад умён и мудр, ибо имел три головы вместо одной. Но место, что он стерёг, было юдолью скорби, прибежищем мрака и печали, где души ушедших тоскуют об утраченном и былом и не имеют надежды вернуться назад. Глядел он на это день ото дня и всегда оставался безучастным и равнодушным к чужому горю, печали и беде, оттого сердце его стало твёрдым, как камень, и не ведал он жалости и сострадания. Часто он поступал согласно желаниям своего каменного сердца, жестоко, эгоистично и нехорошо, но сам не замечал этого.

Старая мудрость учит, что одна голова хорошо, а две лучше. Значит, три головы должно быть совсем замечательно. Но частенько головы Цербера не ладили между собой, и в его душе не было покоя и гармонии.

Одна его голова, та, что была слева, любила философские размышления, латынь и пыльную мудрость веков и знание ставила превыше всего прочего.

Вторая голова, та, что росла справа, любила всё самое прекрасное, любовалась всем необычным и изысканным и красоту почитала главным мерилом всего в мире.

А третья голова, та, что была посередине и имела самую крепкую связь с каменным жестоким сердцем, ведала злыми замыслами и планами, считала лишь грубую силу решением всего, а также была уверенна, что, кто сильный, тот и прав, а благими намерениями вымощена дорога в ад.

И всё бы ничего, но что бы ни происходило, тут же у каждой головы возникало мнение на этот счёт, и, конечно, оно не совпадало ни с одним из предложенных. Головы его всё время между собой спорили, и оттого стоял такой шум, гвалт и тарарам, что Цербер свирепел ещё больше и сильней. Ни в чём у его голов не было единства, а вот Цербер был одним целым, хоть и с тремя головами. Тяжело было ладить ему самому с собой. И так он намаялся и извёлся, не зная, что делать и как поступить, что, едва прослышав от шептавшихся меж собой душ о Друиде, способном дать нужный ответ, со всех ног поспешил в старый лес. Конечно, сначала выведав угрозами и хитростью, где этого мудреца искать.

И вот, стоя перед старцем, седым, как серебряный лунный свет, с бородой столь же длинной, как и никогда не стриженные волосы, одетым в простую белую тунику из холстины до самой земли, подвязанную столь же простой пеньковой верёвкой, Цербер с последней надеждой взмолился:

– Послушай, Друид, пришёл я издалека, ибо прослышал о твоей мудрости. Ты живёшь немало лет в этом лесу и ведаешь о столь многом, что слава о тебе по всему миру идёт. Может, и мне помочь сумеешь. Дай мне ответ, как мне примирить свои головы промеж собой, обрести мир в душе, а душу свою примирить с миром?

Разумеется, это говорила та голова, что была умнее прочих, поскольку знала она немало умных слов и ловко складывала их в красивые фразы. И все три головы с надеждой уставились на мудреца.

Внимательно посмотрел на них старец, покачал седой головой и сказал:

– Всё знаю я и всё ведаю, но нет у меня для тебя нужного ответа. Не знаю я, чем тебе помочь, потому что каждый сам куёт своё счастье и свои цепи, а значит, и сам должен ведать, как их разбить, – развёл Друид руками.

И был прав: признаться в своём незнании поистине великая мудрость.

Помрачнел Цербер, глухо зарычала средняя голова, оскаливая огромные, белые клыки:

– Кроме тебя, некого мне более спросить, негде помощи искать. Неужто судьба моя такая – вечно мучиться и не ведать покоя? – И все три головы разочарованно поникли.

Друид любил все живые творения, и от этого зрелища душу его печаль разрывала так, что в лучистых серых глазах искрами разбегались непролитые слёзы.

Пожалел он Цербера и сказал так:

– Дам я тебе один совет, глядишь, может, что и получится.

Все три головы разом навострили шесть пушистых ушей.

– Ты сторожишь врата Царства мёртвых, вот и спроси у тех, кто жизнь уже свою прожил, может, они ответ на твой вопрос ведают.

На том они и расстались. Цербер отправился в обратный путь, а Друид скрылся в лесу, думая о том, что ведать всё на свете воистину нельзя.

Спустился Цербер в Царство мёртвых и день за днём задавал он всем встречным душам лишь один вопрос. Но кого бы он ни спрашивал и как бы вопрос свой ни ставил, не было у мёртвых ответа. Совсем было отчаялся Цербер, и всё чаще находила на него ярость. В такие минуты никто бы не захотел оказаться рядом с ним, и все прятались или бежали прочь.

Но была среди них одна неугомонная душа – душа погибшего искателя приключений, – которая и после смерти, похоже, не могла обрести покой. Излазила эта душа Царство мёртвых из конца в конец, знала его, как свои пять пальцев, и бывала там, где не бывал даже сам Цербер. И вот что эта душа поведала удручённому привратнику:

– На самом-самом краю Царства мёртвых, так далеко, что любому, кто в тот путь отправится, покажется он бесконечным, есть источник, который берёт своё начало так глубоко под землёй, что вода его холодна, как лёд. Там лежит разбитое сердце бога, и тот, кто выпьет воды из этого источника, обретёт то, что ему более всего необходимо.

Только напиться той воды может не каждый. Источник этот стережёт большущая старая жаба. Такая старая, что некогда её зелёная кожа потемнела до черноты, а кваканье стало похоже на раскаты грома, а сама она приросла к тому камню, на котором сидит. Загадывает она всем, кто приходит просить воды, свои загадки. Кто разгадает, получит, о чём просит.

Поблагодарил Цербер любопытную душу и обрадовался.

– Это будет проще простого, – сказала мудрая голова. – Я вмиг разгадаю любую загадку.

– Никто не устоит перед очарованием красивых слов, – сказала голова – ценительница прекрасного.

– Ха, – сказала средняя, злая голова, – пусть только посмеет мне отказать! Я в тот же миг раздавлю её. Ха-ха, как жабу! – и весело рассмеялась.

– Постой! – остановил его голос неугомонной души. – Если убьёшь жабу, в тот же миг обернёшься камнем и останешься стоять у источника, так и не получив, что хотел. Будешь рядом стоять, да напиться не сможешь.

Заворчал, зарычал Цербер недовольно, но делать нечего – и стал он собираться в дальний путь. А дорога-то была и впрямь не близкой, такой, что ни за день, ни за два назад не обернуться. И не мог Цербер самовольно, без высочайшего дозволения Аида пост свой так надолго без присмотра оставить. Тогда склонил он все три свои головы перед хозяином и попросил о милости. И, верно, велика она, мудрость богов, глядящих далеко за обозримые пределы дней, лет и судеб, но отпустил Аид ему столько дней, за сколько старая луна помолодеет. И Цербер отправился в дорогу.

А вам, наверно, интересно знать, от чего разбиваются сердца богов. А дело всё в том, что каждый бог творит мир и созданий в нём, мерилом всего используя своё сердце. Какой бог, такой и мир. И тогда можно сказать, что мир рождается из сердца бога, но созданный мир живёт своей собственной волей. Бывает и так, что мир, задуманный и разумно, и хорошо, изменяется, полнится жестокостью и мраком, и воцаряются в нём хаос и страдания. Тогда хороший бог начинает и сам страдать от этого и иногда не находит ничего лучше, чтобы прекратить мучения, чем вырвать своё сердце из груди да и разбить его на части. Но от этого творящей силы в нём меньше не становится, и вот тогда-то на месте, где останется лежать такое разбитое сердце, может случиться всякое.

Долго шёл Цербер через леса, пустыни, ущелья, по растрескавшейся от жара земле, мимо огненных гор, по замёрзшим от холода озёрам, истоптал и натёр лапы, но всё-таки пришёл к источнику, укрытому в зарослях огромного зелёного сада, ярким живым пятном выделявшегося среди чёрной потрескавшейся земли вокруг.

Источник и впрямь брал своё начало прямо в огромном разбитом сердце, что лежало среди россыпи камней, и все как один камни эти были сплошь драгоценные и самоцветные, от самых больших до самых маленьких. А на самом большом валуне, зелёном и пятнистом, сидела огромная чёрная Жаба. Была она действительно старой, кожа её задубела и покрылась морщинами, а глаза помутнели, но видела она, похоже, столь же зорко, как и прежде.

Не успел Цербер ничего спросить, даже рта открыть, как Жаба закашлялась и скрипуче проквакала:

– Есть у меня загадка для тебя, Цербер, страж Царства мёртвых. Скажи мне, какая сила самая великая на свете?

Задумался Цербер, и хоть был не глуп, но с ответом поспешил. Первая голова сказала:

– Мудрость – вот самая большая сила.

– Нет, – ответила Жаба, – мудрость подобна пыли: сколько ни собери, а время всё одно развеет её по ветру.

– Самая большая сила – это красота, всё склоняется пред ней, – откликнулась другая голова.

– Эта сила велика, но это не тот ответ, – проскрипела Жаба.

– Гнев и ярость! – прорычала третья голова. – Нет ничего сильнее их.

Жаба засмеялась.

– А уж этот ответ самый неправильный. Ты не ответил на загадку и не можешь напиться из источника, но нужда твоя велика, и для тебя ещё не всё потеряно. Есть время у тебя, ровно три дня. Если успеешь загадку разгадать до третьего заката, получишь то, о чём просишь.

– Где же мне разгадку сыскать? – спросила умная голова.

– Дам я тебе совет, как её разрешить и у кого помощи спросить, – наставительно проквакала Жаба. – Далеко-далеко за огромной пустыней, там, где песок раскалён добела, растянулись непреступные хребты Синих гор. На самой высокой из вершин, той, что, кажется, касается самих небес, на рубеже между миром этим и высшим, в самом дивном месте из всех, что зовётся Небесным пределом, обитает существо, прекрасное, как рассвет, мудрое, как сама жизнь, и сильное, как смерть. И коли сумеешь с ним договориться, то даст оно тебе подсказку.

И поспешил Цербер туда, куда указала Жаба. Долго шёл он через обжигающую пустыню, взбирался вверх по горным тропам, цеплялся когтистыми лапами за отвесные скалы, ночевал в холодных пещерах, но добрался до Небесного предела.

Место это и впрямь было самым восхитительным из тех, что Цербер когда-либо видел. Вершина горы, плоская и широкая, поросла цветущими кустами, цветы их серебристо поблёскивали, а аромат казался очень приятным и до странного знакомым, да и сам воздух здесь переливался искрящейся снежной пылью, блестевшей в ярком солнечном свете. То тут, то там торчали из-под земли, словно бьющие фонтаны, кристаллы драгоценных камней, раскидывавшие вокруг цветные солнечные зайчики. Казалось, что вокруг звучит музыка, тихая, как перезвон хрустальных колокольчиков, но заставляющая что-то в душе переворачиваться и ликовать, и Цербер зачарованно озирался вокруг. А правая его голова восхищённо вздыхала.

Как бы далеко он ни шёл и как бы внимательно ни смотрел, никого вокруг не находил, место это казалось пустым и необитаемым. Но вот лапы вывели его к необычной пещере, вход которой густо оплетал плющ, а цветы и стебли его свисали, как занавесь над входом. Но удивительным было не это, а то, что сама пещера вся целиком была из горного хрусталя, и из-за яркого света, отражённого множеством граней, на неё больно было смотреть. Цербер поспешно нырнул под её своды сквозь зелёную завесу. Здесь свет не казался нестерпимо ярким, а был мягким и умиротворяющим. Пещера была не слишком мала, но и не слишком велика, и не успел Цербер пройти и половины, как наткнулся на существо причудливое и неприятное с виду.

Существо сидело на камне, страшненькое, тощее и нелепое, какое-то ободранное и кутавшееся в рваную холстину. То тут, то там торчали грязно-белые, мятые то ли перья, то ли пух. Они украшали и голову существа, топорщась и свисая на лицо и отчасти закрывая огромные, серые, как вода в луже, слезящиеся глаза. Оно было белое и бледное, как мышь, и столь же несимпатичное.

Все три головы Цербера, уставившись на диковинное создание, ощутили сложную гамму чувств и эмоций – от полного отвращения до праздного любопытства, – неприкрыто сквозивших в выражении морд. Существо глядело в ответ этими своими болезненными глазами и молчало.

Все три головы непонимающе переглянулись.

Голова – ценительница прекрасного фыркнула, сморщила нос и с отвращением отвернулась.

– Это что ещё такое?! Шуточки шутить вздумали со мной? – зарычала, загромыхала злая голова.

– Это, наверно, Эфемера Вульгарис, – тут же высокопарно и со знанием дела откликнулась мудрая голова. – Точно-точно, вон она какая пучеглазая.

– Чего ты обзываешься? – неожиданно обиженно и тихо заговорила эта пучеглазая Эфемера, выпучив глаза как будто ещё немного сильнее.

– Я вовсе не обзываюсь! – возмущённо задохнулась мудрая голова. – Это латынь, стыдно не знать, – заключила она более мягко и снисходительно.

– Послушай, кем бы ты ни был, – с кислой гримасой обратилась к существу красивая голова, – нам тут сказали, что в самом прекрасном месте на земле – а по всему выходит, что это здесь, – обитает самое красивое существо, мудрее любых мудрецов и сильнее любых силачей. Может, ты его где-то тут видел? – говорила она медленно, сильно сомневаясь, что её правильно понимают и понимают вообще.

И все три головы снова уставились выжидающе.

Под этим пристальным взглядом трёх пар жёлтых, круглых и больших, как плошки, глаз странное создание совсем смутилось, робко опустило свои невозможные зенки в пол и очень тихо, словно извиняясь, произнесло:

– Всё сказанное верно. И место то, и, похоже, я тот, кто вам нужен.

– Ты?! – удивлённо и шумно выдохнули все три огромные зубастые пасти Цербера, едва не сдув диковинную тварь с её камня, и разразились хохотом.

Смеялись они долго, так, что сотрясались кусты вокруг пещеры, как от сильной бури, а сам огромный зверь едва мог устоять на лапах.

Когда они, наконец, успокоились, всё ещё тяжело дыша, как от долгого бега, голова – поклонница силы сказала:

– Ха, нашёлся силач! Я пришибу тебя одним мизинцем на задней левой лапе.

– Любая облезлая крыса или мокрая курица – и та красивее тебя! – фыркнула голова – поборница красоты.

– Тем более что ты не знаешь латыни, а туда же – мудрец! – возмущалась голова – хранительница мудрости.

Существо так и сидело, не поднимая глаз и глядя на гладкий и блестящий, как зеркало, пол пещеры, где всё происходящее отражалось в ещё более неприглядном виде. Насмешки казались ещё более колкими, ухмылки куда ехиднее, а уродство несчастного создания – более явным. И, похоже, это расстроило обитателя пещеры в конец.

Печальные глаза на бледном лице, как лужицы талой воды, в обрамлении белых, как заиндевевшая трава, ресниц теперь глядели строго, а сказанные слова прозвучали бесцветно и равнодушно:

– Хотите вы или нет, а больше здесь нет никого, кроме меня.

– А красота – в глазах смотрящего.

– Великая мудрость живёт лишь в добром сердце.

– А великая сила в том, чтобы всегда поступать правильно. – И существо замолчало.

Оно будто даже стало немного выше, и весь его вид выражал праведное негодование.

Головы переглянулись, притихшие и пристыженные такой отповедью, неловко переминаясь с лапы на лапу.

– И что это значит? – спросила негромко самая мудрая.

– Понятия не имею, – отозвалась красивая.

– А ну-ка объясни! – зарычала свирепая и злая.

Создание редкого уродства и столь же редкой наглости тяжело вздохнуло и плотнее закуталось в свою драную холстину:

– А чего тут объяснять?! Самое мудрое сердце – то, которое умеет любить и сострадать. Тогда оно видит всё вокруг себя красивым, а живя в прекрасном мире, легко быть счастливым и поступать согласно велению души, – говоря так, существо уже не выглядело смертельно обиженным.

Цербер задумался, опустив все три свои головы. И стало так тихо, что слышно было, как там, снаружи, ветер прячется в листьях, как шепчутся ручьи, сбегающие вниз, и как поют свои песни птицы. Странное создание ждало, не говоря ни слова, не мешая ему думать.

– Я, кажется, всё понял, – сказал Цербер умной головой.

И когда снова посмотрел на странное и впрямь мудрое создание, то все три головы разом ахнули. Существо, сидевшее на камне, изменилось. Оно было вовсе не белым, просто светилось слабым, золотистым, как рассветные лучи солнца, трепетным светом. Глаза его были яркие, словно звёзды, и прозрачные, как вода в ручье. И вовсе оно не было ободранным, просто куталось в большие белые пушистые крылья. Там, в небольшой пещерке, всё это время сидел ангел, только каждый видел его в меру своего разумения.

Поистине, нужна великая сила и мудрость, чтобы принимать то, каким тебя видят окружающие, не переубеждать их, не сердиться и не гневаться.

– Вот и славно, – сказал ангел ласково и по-доброму. – Теперь ты знаешь ответ.

И грозный Цербер, поблагодарив за науку, пустился в обратный путь. Он и сам не заметил, как его долгая дорога к источнику подошла к концу, потому как всё время думал он о словах ангела. Слова эти, как зерно, упали в его сердце и нашли там место, хотя было оно твёрдым, как камень.

Стоило ему подойти ближе к чудесному источнику, как Жаба проквакала:

– Вижу я, ты разгадал загадку и знаешь ответ.

– Да, он мне известен, – произнесла мудрая голова.

– Нет на земле большей силы, чем та, которая делает и безобразное красивым, – отозвалась правая голова.

– Чем та, что мудрее вековой мудрости, – подсказала левая.

– И лишь она способна потушить гнев, и даже смерть отступает перед ней в бессилии, – закончила средняя.

– Что же это за сила? – проскрипела Жаба.

– Сила любви и сострадания, – отозвались разом все три головы.

– Это так, – кивнула Жаба. – Ты получишь, о чём просишь. Теперь от этого, пожалуй, будет толк.

Опустил Цербер все три свои головы и напился прозрачной, ледяной воды, обжигающей, как искреннее раскаяние и истина. Вода эта смягчила его сердце, и то доброе зерно, что упало туда, проклюнулось маленьким, слабым ростком, распустились нежные зелёные листья.

Время шло, и росток креп день ото дня, разрушая каменные оковы, оплетая их тонкими стебельками, и камень крошился и распадался. И сердце Цербера билось, укрытое зелёным нежным ковром. Так из мёртвой пустыни прорастает целый мир, если его питает созидающая сила.

И те, кто прежде знали Цербера, говорили, что он изменился в лучшую сторону.

Мудрость не казалось ему больше сухой и мёртвой, и часто он находил в ней поддержку и опору. Мир вокруг не стал идеальным, но зато умел Цербер разглядеть, что у каждой тучки хоть один бочок, да серебряный. А гнев больше не душил его так сильно, уступая место пониманию. И головы его больше не соперничали меж собой, принимая каждую точку зрения как вероятно возможную и достойную существования.

Чёрная сказка

В чёрном, чёрном лесу, имя которому Чёрный лес,
Стояла чёрная башня, как чёрный кривой перст.
Чёрные крылья над ней расправлял дракон,
Чёрному магу служил и был верен и предан он.

Так говорили люди, живущие за долиной теней,
У Светлых гор, в городе Белом, что не сыскать светлей.

Чёрный маг был и правда чёрен,
От чёрных волос, как вороново крыло,
До чёрных, как ночь, мысков ботинок,
Правда, на этом кончалось всё чёрное колдовство.

Всего лишь простой мальчишка, веривший в чудеса,
Видели мир цветным только его глаза.

Синие небеса, алый восход в горах,
Рыжей листвы пожар, трава зеленеет в холмах,
Красные черепицы на маленьких белых домах.
Правда только, никто не верил и не был этому рад.

Вечно ему твердили: мир поделён пополам
Чёрным и белым цветом. Смотри, убедишься сам!
Белый прекрасный город, Чёрный ужасный лес,
И если считаешь иначе, значит, нет тебе места здесь.

Как-то сбежав от скучных и правильных серых людей,
Мальчишка забрёл в Чёрный лес.

В жизни его до того не было дня светлей.
Лес изумрудно-зелёный, синие небеса,
Алыми каплями крови ягоды на кустах.
Вязью тропинок шёл он, и не было им конца,

Но день клонился к закату, и ночь уж была близка.
Ночь незаметно и тихо чёрным накрыла плащом,
Вышитые созвездия светились на нём серебром.
В темноте полуночных странствий они озаряли путь,

К подножью высокой башни вывели отдохнуть.
Окна светились жёлтым, факелы по стенам,
Дверь под его рукою легко поддалась сама,
Лестница винтовая круто взбиралась вверх.

В башне этой высокой было полно чудес.
В круглом огромном зале богато накрытый стол,
Комната с зеркалами – в каждом свой мир расцвёл,
Зал с десятью дверями – любую открой и иди,

Книги на сотне полок, чёрные сундуки,
Золота сколько хочешь и драгоценных камней,
Один зал увешан картинами от окон и до дверей,
Кисти, холсты и краски – сам выбирай цвета.

Он забирался всё выше и думал, что нет конца.
Только под самой крышей ждал немалый сюрприз юнца.

Верхняя зала башни, открытая всем ветрам,
Четыре сквозных пролёта по четырем сторонам,
Острый шпиль крыши сверху вершину башни венчал,
Чёрный, как ночь, дракон, укрывшись крылом, там спал.

От шороха он проснулся и поднялся во весь рост,
Огромный и страшный монстр,
                              мальчишка не верил всерьёз.

Большие чёрные лапы, гребень, огромный хвост,
В пасти клыки – каждый с сажень,
                              глаза как осколки звёзд.
Драконов никто не любит, нигде для них места нет,
Он жил здесь всегда одиноко добрую сотню лет.

Парнишка не испугался, руку к нему протянул,
И древний, ужасный монстр мордою к ней прильнул.

Драконы почти что собаки, только, пожалуй, крупней,
Ну а ещё мудрее и во сто крат верней.
Мальчишка остался в башне вместе с драконом своим.
Он рисовал картины, только всегда цветным,

Дракон рассказывал сказки и верить учил в чудеса.
Мир вокруг такой, как ты хочешь, иди, полюбуйся сам!
Но никого не слушай, верным останься себе,
Никто ведь не знает лучше, как жизнь прожить тебе.

Сказку я здесь закончу. Главное, что с тех пор
В страшной и чёрной башне жил чёрный маг и его дракон.

Октябрьские сумерки

Ветер. Ветер. Ветер в синих бархатных октябрьских сумерках свистит, кружит, завывает, играет и шумит, как живое существо, как расшалившийся ребёнок. Бросает сухие опавшие листья, закручивая их вихрем, будто давая им возможность полететь снова, в последний раз. Стучит в окна, скрипит ставнями, гремит цепью сторожевого пса, бьётся в запертые ворота и калитки, как путник, просящийся на постой. Но никто не желает пустить ветер к очагу погреться, вот и стучит, и скрипит, и гремит он.

С наступлением октября, в такое время да в такой вечер, и в больших городах, и на их окраине, и в глухих деревнях во всех домах – и в больших каменных, и в маленьких деревянных бревенчатых домишках с соломенными крышами – горят медовым светом окна. Тепло и уютно за теми окнами, жарко пылает очаг, ярко горят свечи. В такую пору дома не покидают. Сидят люди близко друг к другу, и бьются людские сердца, передавая тепло от одного к другому.

А в последнюю ночь, на самом исходе октября, и вовсе не гасят огня, и горит он до самого рассвета, и говорят так:

– Свет, свет, защити от бед, кто в октябре без огня – тому беда.

Так эта ночь и называется – Ночь негасимых огней. В эту ночь не сиди без огня.

Октябрьские сумерки – пора не простая, время раздавать долги и собирать камни. Время, когда мир замирает и сверяет да выравнивает свои весы, на чашах которых злые да добрые дела и мысли человеческие, накопленные за год, отмерены. Мир затихает, и только ветер дует и свистит, и, как от сквозняка, открываются все двери между мирами, сначала понемногу, совсем по чуть-чуть, но с каждым днём всё сильнее. А закрываются они с первым лучом ноябрьского солнца, когда мир приходит в равновесие и колесо года может катиться дальше.

С наступлением темноты случайному путнику ворот не открывают, да на порог не пускают, а говорят так:

– В октябрьских сумерках разные лихости бродят, да в человеческое обличие рядятся, да не войти им, коли не будут приглашены. Смотри, кого в дом зовёшь. С заходом солнца и до самого рассвета дверей не отворяй, никого не пускай.

Так гласит первое правило.

Так, сидя у жарко растопленного очага, поучала бабушка Хельга маленькую девочку, с волосами цвета тёмного янтаря. Девочка глядела на неё заворожённо, широко распахнутыми глазами цвета гречишного мёда. Таинственные и страшные, эти истории вызывали трепет в её душе, но здесь, в окружении близких, света и тепла, легко было чувствовать себя в безопасности.

С кухни доносился шум: там мама, прислушиваясь и вспоминая своё детство, готовила вкусные угощения. Исход октября. Сегодня не лягут спать, не погасят свет, будут всю ночь рассказывать истории, а с первым лучом солнца, коснувшимся земли, накроют стол, отмечая благополучное завершение года, завершение тёмной поры.

«Жаль только, что отец не успел вернуться с большой осенней ярмарки затемно», – думала девочка. Солнце уже село, а значит, он остановился на постоялом дворе, потому что недоброе это дело – ехать через лес в такую пору.

Каждый год её отец увозил на продажу почти весь урожай мёда, который за лето успевали собрать трудолюбивые пчёлы, жужжащие в лесах и на лугах. Он любил свою пасеку и пчёл, и они отвечали ему тем же. Его мёд славился душистостью и качеством далеко за пределами деревни, а соседи шутили, что его единственная дочь Лотта такая же золотисто-рыжая, как и мёд разных сортов: волосы – луговое разнотравье, глаза – как гречишный, а кожа светлая, как мёд акаций.

Редко случалось так, чтобы не поспел отец к последней ночи октября, редко ждали они рассвета порознь, но нарушить простые правила октябрьских сумерек значило навлечь беду.

– А второе правило, – приговаривала бабушка, – на перекрестках не задерживайся, а коли кто с тобой заговорит, не отвечай. Если в сумерках окликнут тебя по имени, не оборачивайся. А коли обернёшься, домой не вернёшься: заморочат, уведут тебя путаники, оборотники да неприкаянные души.

Лотта подобрала ноги ближе и обняла колени. В её воображении легко оживали бабушкины слова: и сумрачные дороги, и бестелесные голоса, зовущие по имени, и страшные оборотники, и призраки, тянущие к ней свои руки.

В октябрьских сумерках грань между мирами становится совсем тонкой, незримой, неразличимой – пересечёшь и не заметишь. Болотницы и кикиморы веселятся на топях и болотах, клубится и стелется туман, расползаясь в разные стороны. Кто заплутает в тумане да пойдёт за огоньками, того проглотит трясина. На берега озёр выходят русалки да утопленники, водят хороводы, расчёсывают серебряные волосы да зовут и кличут человеческими голосами задержавшихся путников. Кто откликнется, из лесу не выйдет.